Kitabı oxu: «Loco Blade. Пепел забытых имён»
LOCO BLADE
Пепел забытых имён
Содержание
ЧАСТЬ I — МЕЧ
Глава 1. Пепельное поле
Глава 2. Водопад
Глава 3. Первый удар
Глава 4. Дорога на запад
Глава 5. Пепельная деревня
Глава 6. Человек без лица
Глава 7. Синие цветы
Глава 8. Девушка из архива
Глава 9. Кузница
Глава 10. След Первого
Глава 11. Имя Эйдана
Глава 12. Письмо из прошлого
Глава 13. Первая ночь с мечом
Глава 14. Раненый Падший
Глава 15. Чужая память
Глава 16. Граница Синецвета
ЧАСТЬ II — ВОЙНА
Глава 17. Рейвенор до войны
Глава 18. Город, который трижды сдавался
Глава 19. Ильвар
Глава 20. Грибные земли
Глава 21. Эрен
Глава 22. Цена лечения
Глава 23. Предательство Сэйры
Глава 24. Врата гор
Глава 25. Дарген
Глава 26. Нерр
Глава 27. Чёрная броня
Глава 28. Первая большая победа
Глава 29. После победы
Глава 30. Каллен
Глава 31. Ошибка Первого Рыцаря
Глава 32. Совет Синецвета
Глава 33. Падение Синецвета
Глава 34. Рай
Глава 35. Белые деревья
Глава 36. Ледяной север
Глава 37. Армия Рейвенора
Глава 38. Серан
Глава 39. Дочь
Глава 40. Последний договор
ЧАСТЬ III — РЕЙВЕНОР
Глава 41. Земли Падших
Глава 42. Ильвар говорит правду
Глава 43. Мара и Эрен
Глава 44. Каллен признаётся
Глава 45. Арден теряет грань
Глава 46. Последняя крепость
Глава 47. Первый Рыцарь
Глава 48. Молния
Глава 49. Чёрный Меч
Глава 50. Пепел и имена
ЧАСТЬ I — МЕЧ
Глава 1. Пепельное поле
Сначала Арден услышал колокол.
Он не видел его. Дым шёл низко, стелясь над полем, и в нём то возникали, то исчезали спины людей из первой шеренги. Где-то горела солома. Мокрая, должно быть: пахло едко, кисло, как от костра, который всю ночь пытались поддерживать негодным хворостом. К этому запаху уже примешалось другое, знакомое. Арден старался дышать ртом.
Колокол ударил один раз.
Пауза.
Ещё один.
Между ударами слышалось, как слева ругаются у застрявшей повозки. Её следовало убрать ещё до того, как люди заняли поле. Теперь колесо сидело в канаве по ступицу, и двое обозных погоняли лошадь, а она упиралась, раздувая ноздри. Отступать, если придётся, нужно было мимо этой повозки. Арден уже дважды посмотрел туда и оба раза велел себе перестать.
Он проверил ремень щита. Подтянул. Кожа была мокрая и тянулась, сколько ни затягивай. Правая ладонь скользила по рукояти меча.
Утром Бронн обещал раздобыть ему другой ремень.
Они сидели на опрокинутом корыте за поварской палаткой и делили луковицу. В котле оставалась жидкость, на которую повар сердился всякий раз, когда кто-нибудь называл её водой. Бронн выловил ложкой серую полоску и долго рассматривал.
— Мясо, — сказал он наконец.
— Капуста.
— Не мешай. Я счастлив.
Арден забрал у него нож, срезал с луковицы мягкий бок. Сухая земля набилась под ноготь. Он сунул половину Бронну, вторую надкусил сам; сок обжёг потрескавшуюся губу. Над палатками занималось бледное летнее утро. Кто-то сушил обмотки на стойке для копий. У коновязи ругались из-за пропавшего ведра. В такие часы война была похожа на любую другую дурно устроенную работу: всё время чего-нибудь не хватало, начальство обещало разобраться после обеда, и единственным человеком, действительно знавшим, что происходит, оказывался тот, кто чистил котёл.
Бронн заметил ремень, когда Арден потянулся за кружкой.
— Опять ползёт.
— Держит.
— Сейчас держит. Вчера ты точно так же хвалил сапог.
На правом сапоге Ардена разошёлся шов. Он зашил его вощёной ниткой, но игла была слишком толстой, и вода всё равно просачивалась внутрь. Бронн весь вечер советовал не ходить по лужам. Закончив советы, отдал ему кусок мягкой кожи для подкладки.
— У обозного был ремешок, — сказал он теперь. — Рыжий такой. Хороший.
— Обозный или ремешок?
— Обоих видел издали. Приведут — выберешь.
Бронн ел медленно, придерживая миску всей ладонью. У него не хватало половины ногтя на большом пальце. Он сорвал его месяц назад, когда помогал поднимать колесо, и с тех пор показывал палец повару всякий раз, когда хотел получить добавку. Повар говорил, что за такие увечья положена только капуста. Бронн говорил, что в таком случае пусть повар найдёт её в котле.
Арден знал его четыре года. В первую осень они подрались из-за места под навесом. Бронн утверждал, что первым принёс туда одеяло; Арден — что под этим одеялом лежит его мешок. Оба были правы и потому уступать не собирались. Их растащили, а ночью ливень обрушил навес. До рассвета они стояли по колено в воде и держали жердь, пока остальные переносили вещи.
После этого Бронн называл его домовладельцем.
— Когда кончится, — сказал он утром, вытирая миску хлебной коркой, — ты себе что купишь?
— Сухие сапоги.
— Вот из-за таких, как ты, никто не хочет прекращать войну. Никакого размаха. Я куплю печь.
— А дом?
— Вокруг печи построю. Если останется.
— Печь у тебя уведут, пока будешь деньги на стены собирать.
Бронн подумал.
— Тогда ты сядешь на ней. С мечом. Будешь охранять.
Он сказал это легко, как говорил о завтрашнем наряде или об ужине, который непременно должен был оказаться лучше завтрака. Арден кивнул. Он любил, когда Бронн говорил о том, что будет после. Не потому, что верил: просто рядом с таким разговором собственный страх становился менее постыдным.
Перед построением Бронн всё-таки нашёл ремешок. Не рыжий — тёмный, грубо обрезанный, с двумя лишними отверстиями. Продел его в скобу щита и дёрнул.
— Теперь не потеряешь.
— Если руку отрубят.
— Тогда я заберу. Хороший щит.
И тут же, не меняя голоса, добавил:
— Если положат, за ворот тащи. Снизу пряжка режет шею. Помнишь, как в прошлый раз?
Арден помнил. У Бронна тогда вытаскивали из бедра наконечник, и он ругался не столько из-за раны, сколько из-за раздавленного горла. Арден тащил его за перевязь, не сообразив, что затягивает ремень.
— За ворот, — сказал он.
Теперь новый ремешок держал. Дым впереди уплотнился; люди первой шеренги придвинулись друг к другу. Арден видел только затылок солдата перед собой и складку кожи над воротником. На ней сидела муха. Солдат мотнул головой, но муха осталась.
Колокол замолчал.
— Щиты!
Арден поднял щит раньше, чем понял, откуда кричат.
Удар пришёлся в дерево. Не особенно сильный — словно по доскам швырнули камень. Щит дёрнулся в руке, и между двумя планками, выше железной полосы, застрял чёрный осколок. Арден сперва решил, что это обломок стрелы. Потом увидел пористый излом.
Кость.
Чья она была и откуда прилетела, он не понял. Справа кто-то выронил копьё. Передняя шеренга качнулась назад, толкнув его плечом, и тут же распалась: один человек упал, другой повернулся боком, пропуская раненого. Через этот просвет Арден увидел Падшего.
Тот шёл, слегка наклонив голову, словно слушал что-то под ногами. На нём был длинный кожаный нагрудник с лопнувшей завязкой. Из-под него выглядывала рубаха, когда-то белая; у ворота её старательно заштопали тёмной нитью. Арден почему-то заметил эти стежки раньше лица.
Кожа у Падшего была серая, как зола, смоченная водой. От челюсти вниз, за ворот, уходили тёмные линии. Нижняя губа дрожала. По грязной щеке бежала слеза, прочерчивая более светлую дорожку.
Он плакал.
Арден видел Падших издали, видел тела после сражений. Один раз их отряд двое суток сторожил сарай, в котором заперли троих: по ночам оттуда доносились удары, а под утро — негромкое, настойчивое бормотание. Ему сказали не слушать. Это оказалось самым лёгким из всех приказов за ту зиму.
Сейчас не слушать было нельзя. Падший втянул воздух носом, совсем по-человечески, и поднял меч.
Арден выставил щит.
Клинок ударил сверху, соскользнул по железной кромке и сорвал щепу. Левую руку обожгло от локтя до плеча. Арден отступил на шаг, упёрся пяткой в чью-то голень и едва не сел. Человек за ним выругался. Падший уже заносил оружие снова.
Нужно было ткнуть под руку, пока тот раскрыт. Арден знал это. Делал на учениях столько раз, что плечо само начинало поворачиваться при взгляде на такую стойку. Но ступня застряла в липкой земле, а впереди было мокрое человеческое лицо, и нужное движение опоздало.
— Арден!
Бронн.
Он стоял справа, широко расставив ноги. На щеке у него была грязь. Щит висел на предплечье низко, топор он держал ближе к голове, как всегда в тесноте.
— Не отвлекайся!
— Сам не отвлекайся!
— Я? Никогда.
Бронн улыбался. Не широко, не весело — тем краем рта, которым улыбался повару, когда собирался соврать про полученную пайку. Арден шагнул к нему. Рядом они могли держать просвет. За их спинами кто-то пытался собрать людей вокруг надорванного знамени, и если продержаться ещё немного, строй, может быть, восстановился бы.
Падший повернулся на голос Бронна.
Он двигался неправильно. Не так, как раненый, и не так, как человек в ярости. До пояса тело оставалось почти неподвижным, ноги переставлялись коротко и быстро, а рука с мечом шла свободно, будто вес клинка ничего не значил. Арден видел поворот, видел открытый бок. Бросился вперёд, целясь под край нагрудника.
Не достал.
Топор Бронна встретил меч. Звон получился коротким, глухим: лезвия сошлись слишком близко к рукоятям. Бронн надавил, оттесняя чужую руку наружу.
— Видишь? Всё нормально.
Он даже засмеялся.
Арден потом не раз возвращался к этому мгновению и всякий раз находил место, в котором ещё можно было что-то сделать. Подставить плечо. Ударить раньше. Крикнуть. Схватить Бронна и оттащить, как оттаскивают пьяного от края колодца. В самом мгновении ничего этого не было. Только движение меча вниз, вдоль древка топора, резкий обратный поворот кисти — и Бронн, вдруг подавшийся вперёд.
Клинок вошёл под рёбра, ниже края нагрудника.
Слишком легко.
Бронн посмотрел вниз. Топор у него всё ещё был в руке, и он попытался приподнять его, словно собирался спросить, почему тот не помог. Потом пальцы разжались. Топор упал плашмя в грязь.
— Арден…
Падший выдернул меч.
Арден успел увидеть, как рот друга ищет ещё одно слово. Бронн сделал маленький, почти вежливый шаг в сторону, освобождая кому-то дорогу, и рухнул на колено. Вторая нога подломилась следом.
Шум никуда не исчез, но Арден перестал различать его части. Колокол, крики, удары — всё слилось в ровное давление на уши. Он смотрел на Бронна и ждал движения. Бронн лежал неудобно, щекой на загнутом воротнике. Следовало поправить. И потянуть за ворот. Не за перевязь — за ворот, они же только утром это обсудили.
Кто-то схватил Ардена за плечо.
— Роу! Назад!
Арден не двинулся.
Лежавшая поверх грязи ладонь Бронна была раскрыта. Не хватало половины ногтя на большом пальце. Под рёбрами, где разошлись пластины нагрудника, ткань быстро чернела; вода из разбитой колеи затекала под локоть. Арден хотел сказать другу, чтобы тот убрал руку, не мокнул.
Падший шагнул к нему.
Он всё ещё плакал. На нижней губе висела капля слюны. Глаза были мутные, но следили за Арденом, и от этой способности следить становилось хуже, чем от пустого взгляда.
— Почему?.. — прошептал Арден.
Падший ударил сбоку.
Арден успел поднять щит, но не поставить его под нужным углом. Клинок зацепился за кромку, вывернул доски наружу. Новый ремешок выдержал; вырвалась скоба из старого дерева. Щит ушёл вместе с ударом, рванув пальцы. Арден упал навзничь.
Земля была холодной. Слишком холодной для лета.
Он ударился затылком, и перед глазами на миг посветлело. Чей-то сапог наступил ему на край плаща. Арден дёрнулся, застёжка врезалась в горло. Он вывернул плечо, освободился и пополз, не зная куда, только подальше от ног.
Меч, обычный его меч с потёртой рукоятью, остался в правой руке. Он обнаружил это с удивлением. Левой ладонью опёрся о камень; боль заставила согнуть пальцы. Из разбитой костяшки выступила кровь.
Впереди кто-то просил мать. Не кричал даже, а звал её деловито и сердито, как зовут человека, который слишком долго не идёт на помощь. У застрявшей повозки лошадь наконец сорвалась с места, но оглобля удержала её. Повозка развернулась поперёк прохода. Над ней мелькнул человек с поднятыми руками и исчез.
На горизонте вспыхнула синяя молния.
Она ударила далеко слева, за низким дымом, туда, где утром стояли конные. Свет задержался перед глазами узкими синими полосами. Звук пришёл позже — не раскат, а тяжёлый треск, от которого внутри щёк заболели зубы.
Вторая молния была ближе.
Третья рассекла дым над дорогой.
Люди побежали ещё до того, как погас её след. Бежали по одному, затем сразу многие. Знамя качнулось вниз. Никто не поднял его снова.
Арден стоял на четвереньках и смотрел туда, где должна была находиться дорога к лагерю. Ему не понадобился приказ. Он служил достаточно долго, чтобы знать, как выглядит часть, ещё способная отступать, и как — толпа, в которой каждый уже выбрал себе путь.
Они проиграли.
Не могли проиграть, если не подойдут подкрепления. Не проигрывали сейчас, пока оставалась возможность выправить фланг. Всё уже произошло. Просто в разных концах поля люди узнавали об этом не одновременно.
Он поднялся.
Бронн лежал в нескольких шагах. Теперь между ними никого не было. Виднелась спина, плечо, край тёмного нагрудника. Арден мог добраться. Присесть, схватить за ворот, поставить ноги шире. Оттащить хотя бы до канавы. Нельзя было оставить его там, лицом в грязи, среди чужих подошв.
Арден сделал шаг.
Потом ещё один.
За телом Бронна из дыма вышли Падшие. Не тот один — другие. Первый с копьём, за ним женщина в железном шлеме без подбородного ремня, ещё двое почти вплотную. Дальше двигались силуэты. Десятки.
Падший с копьём повернул голову. Увидел Ардена.
Арден услышал собственное дыхание: короткое, свистящее, совершенно чужое. Под воротом стало тесно. Он попытался рассчитать расстояние до Бронна, сколько потребуется времени, чтобы наклониться, сколько — чтобы поднять человека тяжелее себя в мокрой броне. Он знал ответ раньше, чем закончил считать.
Можно было остаться.
Это было единственное, чего расчёт не отнимал.
Арден развернулся.
И побежал.
Он бежал не к лагерю: там синел дым после молнии и теснились люди у повозки. Он выбрал край поля, где рваный кустарник спускался к лесу. Перепрыгнул канаву, не долетел, ударился коленом о противоположный берег. Поднялся. Кто-то позади крикнул ему вслед — имя или что-то похожее. Арден не обернулся.
Лес встретил его дождём.
В поле дождь потерялся среди дыма и поднятой ногами сырости; здесь крупные капли падали с листьев прямо за ворот. Ветки хлестали по лицу. Меч цеплялся за кусты, и Арден, не останавливаясь, кое-как загнал его в ножны. Один раз остриё ткнулось мимо, распороло край плаща. Он выругался вслух и побежал дальше.
Первые деревья росли редко, под ними лежали сломанные сучья и обглоданные зверями кости. Потом начался орешник. Пришлось закрыть лицо рукой и проталкиваться плечом. Воздуха не хватало. Каждый вдох скрёб горло изнутри, левое колено подгибалось, а он всё ещё ждал, что рядом затрещат ветки и кто-нибудь закричит: стой.
Никто не кричал.
За спиной то глухо грохотало, то наступала тишина. Он перестал понимать, далеко ли ушёл. Несколько раз под ногами попадались следы — сапоги, размытые дождём, раздвоенные копыта, глубокая борозда от того, что волокли. Он выбирал землю без следов. Это было решение, и позже он ненавидел себя за то, насколько легко его принял: не искать своих, не идти за людьми, а стать одним человеком среди деревьев, которого труднее найти.
Наконец ноги перестали слушаться.
Арден упал на колени возле поваленного ствола. Его вырвало. Лук, хлеб, кислая вода — всё вышло сразу, потом живот ещё несколько раз свело пустой судорогой. Он держался за мокрую кору, не в силах отнять руку.
— Я не мог…
Он сказал это в землю.
Слова прозвучали жалко. Он попытался повторить их иначе, с тем смыслом, который знал: там шли десятки, там никого нельзя было вытащить, Бронн уже не двигался, он был мёртв. Но получались всё те же три слова.
Арден вытер рот рукавом. На ткани остался красноватый след. Он ощупал губу и обнаружил, что прокусил её изнутри. Это почему-то испугало его: пока бежал, он не заметил.
Потом он попробовал вспомнить, закрыл ли Бронн глаза.
Не смог.
Лицо друга он видел совсем недавно. Слышал голос. Мог восстановить форму обломанного ногтя, пятно на щеке, то, как упал топор. Глаза — нет. Открыты они были или закрыты? Смотрел ли Бронн на него, когда он отступал?
Арден сел на пятки и с силой прижал ладони к лицу. Повреждённые костяшки тут же отозвались болью. Хорошо. По крайней мере, это было понятно.
Где-то впереди шумела вода.
Он услышал её, когда перестал пытаться разобрать дальние удары. Ровный, тяжёлый шум, не похожий на дождь в листве. Поднялся не сразу. Сперва встал на одно колено, проверил, держит ли нога; затем подтянул пояс и пошёл, прижимая правую руку к боку. Там тянуло при каждом вдохе. Рёбра, должно быть, ушибло при падении.
Лес редел. Земля под ногами стала каменистой, между корней побежали тонкие ручейки. Через несколько минут деревья расступились.
Перед Арденом был водопад.
Белая вода падала с тёмного уступа в озеро, маленькое и глубокое на вид. Над поверхностью стояла мелкая водяная пыль. Дальняя сторона терялась под нависшей скалой; у ближнего берега течение втягивало листья в узкую щель между валунами и уносило дальше, в лес.
Арден опустился у воды. Набрал её в ладони, сполоснул рот, выплюнул. Потом выпил. Вода ломила зубы. Хотелось пить ещё, но желудок дёрнулся, и он заставил себя остановиться.
За водопадом виднелась пещера.
Не большая чёрная пасть, которую замечаешь сразу, а низкий провал в скале, наполовину прикрытый падающей водой. К нему вёл мокрый уступ. По уступу можно было пройти боком, придерживаясь за камень. Снаружи пещеру почти не видно; внутри, возможно, нашлось бы место без дождя.
Арден посмотрел на лес за спиной.
Он не знал, преследует ли его кто-нибудь. Не видел никого с тех пор, как миновал орешник. Но мысль о том, что можно убрать себя с открытого места, оказалась сильнее страха перед провалом в камне.
У самой воды подошва скользнула. Арден ударился локтем о стену, выругался и переждал боль, вцепившись в выступ. Потом протиснулся под низким козырьком и оказался за водопадом.
Внутри пахло влажным камнем, старой кровью и металлом.
Последние два запаха могли исходить от него самого. На рукаве темнела кровь, под нагрудником мокла рубаха, из ножен тянуло железом и прелой кожей. Но от каменной глубины шёл ещё какой-то сухой, залежалый дух — так пахло в заброшенных кладовых, когда снимали доску с двери.
Арден выпрямился не до конца. Потолок у входа был низким, дальше уходил вверх. Из-за спины лился рассеянный свет. Вода заслоняла лес и поле, делала их недосягаемыми; здесь слышался только её непрерывный грохот.
Он пошёл глубже.
И остановился.
У стены лежал человек.
Арден сперва увидел сапоги и железо на голенях. Потом рёбра. Потом череп, опущенный набок, словно лежавший прислушивался к собственному плечу. Между костями задержалась земля или тёмная труха. Остатки брони покрывала неровная корка; часть пластин ещё держалась друг за друга, часть лежала отдельно.
Это был старый скелет.
Арден не двинулся. Рука сама нашла рукоять меча на поясе. Он ждал движения, хотя понимал, насколько это нелепо: в пещере перед ним были кости, неподвижные в том слабом свете, который пропускал водопад. Ничего не изменилось, пока он стоял и считал собственные вдохи.
Из-под рёбер выступала другая рукоять.
Чёрный меч проходил между ними наискось. Его остриё терялось в тёмной щели у пола. Клинок почти не ловил свет. На открытом участке, между обломком нагрудника и костями, виднелись мелкие символы. Не выбоины от ударов: линии были слишком ровные, повторялись через равные промежутки.
Арден присел.
Ему не нужен был ещё один меч. У него оставался свой. Не хороший, не плохой — армейский, выданный взамен сломанного два года назад. В зазубринах на лезвии можно было узнать несколько походов. Пока он бежал, оружие било по бедру и цеплялось за ветки. Ещё одна полоса железа означала лишний вес.
Но этот клинок не заржавел.
В сырой пещере, среди распавшихся ремней и истлевшей одежды, он оставался цел. Арден разглядел гладкую кромку. С таким мечом можно было дойти до дороги. Продать его. Поменять на еду, на место в телеге, на одежду без знаков части.
Он не думал о том, кто лежит перед ним. Вернее, старательно думал о другом.
Протянул руку к рукояти.
Пальцы легли удобно. Обмотка оказалась сухой на ощупь — или просто менее мокрой, чем его ладонь. Арден потянул.
Меч не двигался.
Он остановился, посмотрел на череп. Пустые глазницы были обращены куда-то мимо него, к стене. Можно было оставить всё как есть. Выйти, найти сухой корень, заночевать под деревом. Он уже пережил сегодняшний день с обычным оружием.
Арден упёрся другой рукой в камень и потянул сильнее.
Скелет рассыпался.
Звук почти утонул в водопаде: сухой треск, несколько лёгких щелчков по камню. Рёбра подались, обломок нагрудника перевернулся. Череп скатился к локтевой кости и остановился. Клинок вышел сразу, так легко, что Арден качнулся назад.
В предплечье прошла дрожь.
Не боль. Короткое сокращение глубоко под кожей, словно он схватился за туго натянутую верёвку, которую дёрнули с другого конца. Пальцы сжались на рукояти сами.
Арден бросил меч.
Тот ударился о камень. Лезвие лежало у его сапога. На чёрной поверхности дрожала одна прозрачная капля.
Он отступил к свету.
Никакого голоса.
Никакого лица.
Только металл на полу и кости, которые он потревожил.
Арден раскрыл ладонь. Сжал. Повреждённые пальцы слушались, хотя сгибать их было больно. Поднёс запястье к лицу, будто мог увидеть, что произошло внутри руки. Ничего: грязь, царапины, мокрая шерсть рукава.
Долго стоять он не мог. Начинало трясти от холода. Дождь, ручей, мокрая скала — весь день вода добиралась до него, пока не осталось ни одной сухой складки. Арден нагнулся, поднял меч снова.
Дрожь не повторилась.
Он подождал, держа клинок остриём от себя. Попытался оценить вес. Тяжелее своего, но не настолько, как ожидалось по ширине лезвия. Рукоять сидела в ладони плотно. Никакого тепла, никакого света на символах. Меч не обещал ему ничего.
И всё же впервые за весь этот день стало немного легче дышать.
Боль в боку осталась. Колено ныло. Он помнил Бронна в грязи и знал, что стоит с чужим оружием над человеком, чьего имени никогда не слышал. Ничто из этого не исчезло. Только воздух перестал застревать на половине вдоха.
Арден нашёл у себя на поясе короткую хозяйственную петлю, которой прежде привязывал котелок. Котелок остался в лагере. Он закрепил в петле свой старый меч вместе с ножнами, а чёрный оставил в руке: подходящих ножен для него не было. Пришлось придерживать свободной ладонью плащ, чтобы не путался под ногами.
У входа он оглянулся.
Кости лежали иначе, чем прежде. Рассыпавшиеся, беззащитные; бессмысленно было думать так о костях, но иной мысли не нашлось. Арден отвернулся. Сейчас он не мог заниматься ещё одним мёртвым человеком.
Когда он вышел из пещеры, далеко за лесом снова ударила молния.
Водяная пыль холодила лицо. Тропы на другом берегу не было видно. Нужно было выбрать сторону, найти место для ночлега, что-нибудь съесть. Он спустился с уступа, проверил ногой шаткий камень и пошёл вдоль воды.
Шёл вперёд, не зная, что взял на себя чужую ошибку.
И пока ещё не знал её имени.
Глава 2. Водопад
Берег кончился за поворотом.
Ещё несколько шагов назад между водой и скалой помещались две ступни. Теперь камень уходил отвесно вниз, в чёрную рябь, а сверху нависали корни. Можно было взобраться по ним — здоровому человеку, при свете, без мокрого железа на груди. Арден поднял голову, выбрал толстый корень и потянул. Из щели посыпалась земля. Корень подался вместе с куском дёрна.
Арден отпустил его.
Возвращаться значило снова пройти мимо пещеры, опять увидеть белую воду. Ему почему-то казалось, что, если он обойдёт озеро, всё случившееся останется на другом берегу. Никакого смысла в этом не было. Он провёл ладонью по лицу, стирая водяную пыль, и повернул назад.
У истока узкого ручья нашлось место, где можно было перейти по камням. Арден постоял, наблюдая за водой: один из валунов качался при каждом сильном напоре. Переставил ногу через него, опёрся ладонью о другой. Чёрный меч мешал. Приходилось держать его далеко от колена, чтобы не задеть себя кромкой, и он уже устал от вещи, которую меньше часа назад так хотел унести.
На противоположной стороне стояла вывороченная ель. Корни подняли стену земли выше человеческого роста, а под стволом оставался суховатый карман. Дождь попадал туда только сбоку. Если натянуть плащ, получится укрытие.
Он снял с пояса старый меч и положил оба клинка на еловые ветки. Ножны обычного меча были раздуты водой, но целы. Чёрное лезвие оказалось шире у основания. Арден даже не стал пробовать, войдёт ли оно: если застрянет, вытаскивать придётся вместе с кожей.
Под стволом пахло смолой и мышами. Он выгреб рукой труху, послушал, не побежит ли кто-нибудь из глубины. Никто не побежал. Сломал несколько нижних веток у соседнего дерева, настелил их поверх сырой земли. Потом отстегнул плащ.
Сразу стало холоднее.
Плащ весил так, будто его наполнили песком. Арден выжал край, перекинул через корень и привязал углы полосками, оторванными от уже распоротого подола. На узлы ушло больше времени, чем следовало: пальцы левой руки сгибались плохо. Когда навес был готов, он сел под ним и некоторое время просто смотрел на носки своих сапог.
Бронн сказал бы, что этот дом лучше прежнего.
Арден отогнал мысль раньше, чем она успела превратиться в голос. Он не хотел сейчас придумывать за Бронна шутки. Тот сказал утром всё, что сказал. Больше не скажет.
Нужно было снять броню.
Одна боковая пряжка не поддавалась. Её сплющило, когда он упал, или ещё раньше, на поле; ремень разбух и встал намертво. Арден ковырял его ногтем, потом вытащил из маленьких ножен у пояса хозяйственный нож и осторожно поддел тупой стороной. Снял нагрудник, положил рядом. Под ним рубаха прилипла к боку. Крови там не было, только широкая красная полоса, уже начинавшая темнеть.
Он осторожно вдохнул. Боль тянула, но воздух проходил. В прошлую осень у человека из соседнего десятка сломались рёбра, и тот дышал иначе — часто, как собака после бега. Сравнение не особенно успокоило. Арден знал слишком мало, чтобы лечить себя по воспоминанию о чужой боли.
Левое колено распухло. Кожа была содрана через разрыв на штанине, под ней сидели песчинки. Он хотел оставить их до утра. Посмотрел ещё раз и заставил себя встать.
Ручей был в нескольких шагах от укрытия. Арден промыл колено и руку, зубами выдернул из-под ногтя еловую занозу, потом прополоскал полоску, отрезанную от нижнего края рубахи. Ткань осталась серой. Другой не было. Он обвязал колено без особой веры в пользу перевязки и вернулся под ствол.
Из всех вещей, оставшихся при нём, сухим оказался только трут.
Маленький кожаный мешочек лежал внутри другого, в складке у пояса. Огниво, кремень, свёрнутый кусок обугленной ткани — всё уцелело. Рядом обнаружились две твёрдые хлебные корки и щепоть соли, превратившейся в комок. Арден некоторое время смотрел на корки. Утром он сунул их за пояс машинально, пока Бронн разговаривал с поваром. Съел бы у котла — и сейчас не осталось бы ничего.
Он убрал одну корку обратно.
Вторая не сразу размокла во рту. Приходилось держать её за щекой и ждать, глядя на ладонь, в которой белели крупинки соли. Желудок болел от пустоты. Арден не доел хлеб, пока не собрал растопку: боялся, что после еды уже не сможет заставить себя подняться.
У стоящей ели нашлись тонкие сухие веточки вплотную к стволу. Нож снял с них мокрую кору. Внутри древесина была светлее. Арден настрогал мелких завитков, прикрыл ладонями трут и ударил огнивом.
Первая искра погасла.
Вторая тоже.
На четвёртой он выругался, потому что попал кремнем по повреждённой костяшке. Положил руки на колени, переждал. Он умел разжигать костёр. Делал это в худшую погоду, на ветру, после переходов, когда дрожали ноги. Здесь не было ничего трудного, кроме того, что он никак не мог удержать в голове порядок простых действий.
Сначала огонёк на труте. Потом мелкая стружка. Не вся сразу.
Он попробовал снова.
Красная точка появилась у края обугленной ткани. Арден прикрыл её щепкой от капель и начал дуть, медленно, не прижимая лицо слишком близко. Дым попал в глаза. Точка разрослась, обняла светлый завиток, и на миг поднялся маленький прозрачный язычок.
Арден замер.
Огонь почти погас под следующей щепкой, потом выбрался сбоку. Ещё через минуту горели две веточки. Через пять — их стало достаточно, чтобы можно было отнять руки.
Дым стлался под корнями. Арден раздвинул край плаща, давая ему выйти, и переложил влажные ветки подальше от жара. Большого костра не получилось. Он и не хотел большого: между деревьев уже сгущались сумерки, а рыжий свет виден дальше, чем кажется тому, кто возле него сидит.
Он держал над огнём руки, пока кожа не начала болеть от тепла. Потом разулся.
Правый сапог отходил неохотно. Размокшая подкладка прилипла к пятке, таща за собой кожу с лопнувшего волдыря. Арден зажмурился и всё-таки стянул его. Вода вылилась на землю. Левая ступня выглядела лучше; он развесил обмотки на ветке и поставил сапоги набок, не придвигая слишком близко к огню. Кожаная подошва могла скукожиться, и тогда утром было бы не в чем идти.
Всё это занимало время. Хорошо, что занимало.
Пока он держал в руках вещи, каждая требовала отдельного движения. Нельзя одновременно поправлять узел и лежать на поле рядом с Бронном. Но стоило остановиться — поле возвращалось. Не целиком. То ладонь в грязи, то край нагрудника, то топор, который друг пытался поднять уже после удара.
Арден начал складывать сухие веточки по толщине.
Потом пересчитал.
Двадцать семь.
Ему самому было двадцать семь. Он вспомнил это без всякой причины и рассердился так резко, что швырнул одну ветку в огонь. Пять лет назад двадцать семь казалось возрастом, в котором уже знаешь, как следует жить. Сейчас он сидел босой под вывороченной елью, ел мокрый хлеб и не мог перестать бояться человека, лежавшего за много деревьев отсюда.
Не Падшего.
Бронна.
Того мгновения, в котором Бронн смотрел на него и ещё ожидал, что сейчас что-нибудь произойдёт.
Арден поднял нагрудник, поставил перед собой. На металле потёками высыхала грязь. Обычное тусклое железо, рыжая ржавчина у нижней заклёпки. Он провёл пальцем по полосе там, где утром лежала рука друга, поправлявшего щитовой ремень.
Потом убрал броню с глаз.
Чёрный меч лежал у корней, куда не доставал огонь. Арден не трогал его. Ему хватало вещей, назначение которых было понятно.
Когда дождь ослаб, лес стал громче. За ручьём треснула ветка. Потом ещё одна, дальше. Арден дотянулся до старого меча, вытащил его до половины и замер. Сердце билось так сильно, что хотелось прижать к нему ладонь, заставить утихнуть.
Между стволами ничего не двигалось.
Он долго сидел с недовынутым мечом, пока не заболела рука. Вернул оружие в ножны. Натянул на ноги влажные обмотки — ткань уже не стекала водой — и прижался спиной к корням. Спать лёжа не позволяли бок и теснота.
Он собирался только закрыть глаза.
Бронн говорил с другой стороны костра. Не о смерти, не о поле. Он просил подать соль. Арден никак не мог найти мешочек, хотя тот лежал у него в руке. Бронн терпеливо ждал, глядя на ложку. В миске было пусто.
Потом он сказал:
— За ворот.
Арден проснулся, пытаясь встать.
Ударился головой о ствол, сел обратно. Вокруг было темно. От костра осталось несколько углей, покрытых серой плёнкой. За навесом шумел водопад. Никто не говорил.
Сон не сразу отпустил. Ещё несколько вдохов Арден ждал, что друг пошевелится там, за огнём, подвинет колено, чтобы дать ему пройти. Потом понял, что оставил напротив место. Не нарочно. Просто сложил ветки и вещи вдоль одной стороны, как привык делать во время общей стоянки.
Он подтянул к себе сапоги.
Ладони дрожали. Хотелось взять чёрный меч — не для боя, а потому, что в пещере с ним стало легче. Арден посмотрел на тёмную полосу среди корней. В лесу не было ни шагов, ни голосов. Брать оружие было незачем.
Он достал огниво.
К рассвету запас сухих веток кончился. Угли ещё теплились, но толстый еловый сучок только шипел на них. Арден сидел в сером холоде и ждал, пока сможет различать землю. Дождь перестал. Свет прибавлялся медленно, просачивался сквозь туман у ручья.
В пещере у входа лежало дерево.
Он вспомнил его неожиданно: длинный обломок, зажатый между стеной и камнем, светлый на изломе. Вчера Арден переступил через него, не подумав. Водяная пыль не доставала до той части пещеры. Если древесина не сгнила насквозь, из неё можно вырезать сухую сердцевину.
Он обулся, тихо проклиная правую пятку. Надел нагрудник; возиться со сплющенной пряжкой сейчас не стал, закрепил ремень на соседнем отверстии. Обычный меч оставил под плащом: нож был нужен для дерева, а не длинное лезвие. Чёрный он тоже хотел оставить, но, уже встав, вернулся за ним. Под навесом всё было видно с ручья. Если придут люди, пропадёт то единственное, за что можно получить еду.
Так он объяснил себе, почему берёт его.
У водопада света оказалось больше. Белая вода сбегала в озеро, одинаковая вчера и сегодня. Арден переходил по камням осторожнее, чем накануне. На одном лежала мокрая щепка, принесённая сверху. Он следил, как её крутит возле уступа, и вдруг понял, что до сих пор прислушивается к молниям.
Небо за деревьями было бледное. Грома не слышалось.
В пещеру он вошёл боком, придерживая меч за середину обмотанной рукояти, чтобы не задеть стену. Дерево было там, где запомнилось. Снаружи мягкое, внутри твёрже. Арден присел, поддел ножом слой гнили. Под ним открылась узкая сухая полоса.
Он уже отломил подходящий кусок, когда увидел череп.
Вчера тот остановился возле длинной кости. Теперь лежал так же. Ничего не изменилось за ночь, просто Арден смотрел при другом свете и уже не мог сделать вид, будто не заметил.
Одна половина нижней челюсти была утрачена. В другой сохранилось несколько зубов. Череп не напоминал человека, которым его владелец мог быть при жизни. Скорее вещь, плохо сделанную для хранения чего-то важного: слишком тонкие стенки, слишком много отверстий.
Арден положил дерево у входа.
— Я не знал, что ты развалишься, — сказал он.
Водопад заглушил слова. Он не повторил.
Руки уже были грязными, но он всё равно вытер их о штаны, прежде чем прикоснуться к костям. Это движение он видел у женщин, обмывавших умершего старика в деревне, где отряд стоял на постое. Воду им принесли в корыте с треснувшим дном, и все были заняты тем, как бы не залить пол. Никакого особенного благоговения тогда не чувствовалось. Только тщательность. Арден запомнил, что одна из женщин рассердилась, когда кто-то положил рядом с телом грязную тряпку.
Он собрал сначала то, что лежало отдельно и могло попасть под ноги. Короткие кости, обломки рёбер. Не пытался угадать, чему какое место. У стены был небольшой выступ, а за ним щель без текущей воды; туда он осторожно переложил останки, насколько мог, сохранив их вместе.
Самой тяжёлой оказалась не кость, а кусок брони. Под ним сохранилась широкая застёжка с почти истлевшим ремнём. Арден перевернул её и увидел знак: три короткие поперечные черты под полукругом. Не письмо на мече — что-то гораздо грубее, выбитое снаружи, чтобы заметили.
Он провёл большим пальцем по выемкам.
Знак ничего ему не сказал. Такие ставили на складских вещах, на товарах, на военном снаряжении; они могли обозначать мастерскую, отряд, имя хозяина. Арден знал клеймо своего арсенала и ещё два, чаще всего попадавшихся на чужих ножнах. Это было не одно из них.
Он положил застёжку возле остальных вещей.
С собой не взял.
Кости удалось прикрыть широкой пластиной, не нажимая на них. Для настоящего погребения нужна была земля, а здесь под тонким слоем трухи лежал камень. Арден оглянулся на выход. Вынести останки наружу, искать мягкое место, копать ножом… На это ушёл бы день, а возможно, и больше. Он сидел на корточках, с больным коленом, голодный, и чувствовал, как опять начинает торговаться с мёртвым.
Он не стал давать обещания, что вернётся с лопатой.
Поправил пластину. Пододвинул к стене обломок, который иначе могли задеть ногой. Череп уложил так, чтобы тот не скатился.
— Имени твоего не знаю.
Это оказалось единственным, что можно сказать, не соврав.
Арден забрал сухой кусок дерева. У входа задержался, поднял чёрный меч и вышел на уступ. Он оставил после себя не могилу и не порядок. Всего лишь чуть меньше беспорядка, чем вчера.
Утренний огонь занялся легче. Из сухой сердцевины нож снимал длинные тонкие ленты, и они ловили пламя почти без дыма. Арден согрел руки, доел оставленную корку и стал думать о ножнах.
Носить обнажённый клинок весь день было нельзя. Он выбрал две широкие пластины коры с поваленной ели, срезал рыхлые края, проверил, чтобы внутри не осталось камешков. Обернул меч полосой плаща, взятой с распоротого подола, приложил кору с двух сторон и стянул ещё несколькими полосками. Получился длинный неуклюжий футляр. Вынуть оружие быстро из него не удалось бы, но по крайней мере лезвие не резало всё, чего касалось.
Из-за корней послышался шорох.
Арден вскинул голову. Нож остался в правой руке. Он видел только край ручья и тонкие стволы за ним, а звук пришёл сбоку, с той стороны, откуда он вчера подошёл к ели.
— Не подходите, — сказал он.
Шорох прекратился.
Потом детский голос спросил:
— Мам?
Арден опустил нож, не убирая его.
За стволами стояла женщина. Он сперва различил серую юбку, потом узел на спине, придерживаемый обеими руками. Рядом с ней был мальчик в слишком длинной куртке. Один рукав свисал ниже ладони. Другой был подвёрнут и прихвачен ниткой.
Женщина посмотрела на его нагрудник, потом на вещи у ног. Ножны. Второй меч в футляре из коры, стянутом полосками ткани.
— Воды, — сказала она. — Мы к воде.
— Идите.
Она не сдвинулась.
Арден посмотрел на нож в собственной руке и убрал его. Потом отошёл от прохода между корнями. Женщина осторожно спустилась к ручью, не поворачиваясь к нему спиной. Мальчика держала за ворот. Тот наклонился слишком резко и едва не упал лицом в воду; она подхватила его и что-то сказала сквозь зубы.
У женщины была глиняная фляга в плетёной сетке. Горлышко откололось с одной стороны. Она набрала воду, дала ребёнку пить, потом выпила сама. Несколько капель стекли с подбородка за ворот.
— Есть дорога? — спросила она.
— Здесь не видел.
— Мы с дороги ушли.
На этом разговор остановился. Арден понимал, что женщина ждёт от него чего-то — вопроса, приказа, платы за воду. Он не знал, как убедить её, что ничего не хочет. Сказать об этом прямо казалось подозрительнее молчания.
Мальчик заметил огонь.
Смотрел он на него так же, как Арден недавно смотрел на хлеб. Женщина проследила за взглядом, крепче взяла сына за ворот и начала поднимать свой узел.
— Можно погреться, — сказал Арден.
— Мы недолго.
— Я тоже.
Она опять посмотрела на мечи.
Арден сел дальше от огня, у входа под корни, оставив свободным место напротив. Мальчик вырвался из-под руки матери и шагнул к теплу. Она поймала его уже за плечо, но удерживать не стала.
Его звали Мик.
Женщина произнесла имя, когда он попытался сунуть мокрый сапожок почти в угли. Её саму звали Тесса; Арден узнал это позже, когда спросил. На вид она была немного старше него или просто устала сильнее. Над бровью темнел синяк, по краям уже желтоватый.
Мик сел на корточки и выставил руки. Тесса опустила узел, достала из него деревянную колодку и начала соскребать с неё грязь ножом с коротким лезвием.
Арден не сразу понял, что это башмак.
— Порвалось? — спросил он.
Она показала ремешок. Кожаный верх разошёлся у отверстия, и колодка не держалась на детской ноге.
— Найду шило, зашью.
— Есть нож.
— Нож я вижу.
Она сказала это резко и тут же уставилась на башмак, будто пожалела. Арден не стал объяснять, что имел в виду свой нож. Взял с земли один из оставшихся обрезков плаща, скрутил в шнур.
— Можно через подъём. До дороги хватит.
Тесса посмотрела на полоску, потом позволила ему взять колодку.
Нужно было прорезать в сохранившейся коже две щели, подальше от разрыва. Арден работал медленно. Мик наблюдал за его пальцами, пока не спросил:
— У тебя тоже болит?
— Тоже.
— У меня вот здесь.
Он показал на пятку. Кожа была натёрта до мокрого блеска. Арден кивнул, словно мальчик сообщил ему что-то важное по службе.
— Тогда не затягивай сильно. Будет тереть.
Тесса отрезала от своей нижней юбки маленький квадратик ткани. Положила между ремнём и кожей. Мик попытался подтянуть ногу к груди, чтобы посмотреть, и чуть не наступил второй ногой в золу.
— Сиди, — сказала мать.
— Я сижу.
— Вижу.
В её голосе на миг появилась такая обыкновенная усталость от детской непоседливости, что Ардену стало легче смотреть на них. Не на беглецов и не на свидетелей того, что делали люди с оружием. Просто на женщину, у которой ребёнок никак не мог посидеть спокойно, пока ему чинят обувь.
Мик заявил, что ему семь лет и он умеет ходить босиком.
— По печи ты умеешь, — ответила Тесса. — А здесь будешь в башмаке.
Арден опустил взгляд на завязку. Слово задело неожиданно. Он туго скрутил конец ткани, продел в щель, потом ослабил: получилось слишком крепко.
Тесса приняла исправленный башмак и впервые посмотрела ему прямо в лицо.
— Ты откуда?
Он мог назвать деревню, где родился. Мог сказать: с поля. Мог указать назад, в сторону дыма, которого отсюда уже не было видно.
— Из армии.
— Это видно.
— Часть разбили.
Она кивнула без удивления. Для неё, вероятно, это было объяснением того, почему на дороге стало ещё больше вооружённых людей, которым никто не приказывал.
— К своим идёшь?
Арден раздавил пальцем комок земли на ножнах.
— Не знаю, где они.
Тесса ничего не сказала. Мик пробовал шевелить ступнёй в починенном башмаке.
За огнём оставалось немного свободного места, там, куда во сне сел Бронн. Теперь рядом стояла детская колодка. Арден отодвинул запас веток, чтобы мальчик мог вытянуть ноги.
Они рассказали мало. От хутора шли к большой дороге; там мужчины с оружием стали останавливать повозки. Тесса услышала крик, увидела, как кто-то погнал лошадь на людей, и увела сына в лес. Ночью пыталась вернуться к тропе, но вышла к заболоченной низине. Дым маленького костра заметила, когда уже рассвело.
Кто были вооружённые люди, она не знала. На вопрос о знаках только покачала головой.
— У одного рукав красный. У другого шапка. Что я там разберу?
Арден понимал. Солдаты верили, что их цвета многое объясняют. Человеку под копытом было не до цветов.
— Вам на запад? — спросил он.
Тесса подтянула мокрый рукав Мика.
— К дороге. Там, говорят, подводы с ранеными идут. И лекарь. Сын кашляет.
Мик немедленно закашлялся, будто обязан был подтвердить сказанное. Кашель был неглубоким, но долгим. Тесса придержала его за спину.
— Со вчерашнего? — спросил Арден.
— До этого. Ещё дома.
Он хотел сказать, что от холода бывает хуже, и промолчал. Она это знала без него.
Солнце показалось между ветками, слабое, без тепла. Арден посмотрел на направление теней, припомнил, с какой стороны обошёл озеро. Запад должен был лежать за ручьём, там, где земля медленно поднималась. Наверху вода собиралась бы в меньших количествах. Возможно, там нашлась бы тропа или старая лесная вырубка.
— Попробуем подняться, — сказал он. — В низине дорогу не найти.
— Ты знаешь, куда?
— Нет. Знаю, куда не надо.
Тесса долго завязывала узел. Потом кивнула.
Перед уходом она достала маленькую лепёшку, сложенную вдвое в чистом лоскуте. Разломила. Большую часть дала Мику, оставшуюся разделила ещё раз и протянула Ардену.
— За башмак.
— Не нужно.
Тесса не убрала руку.
— Тогда за огонь.
Он взял. Лепёшка была плотная, пахла прогорклым маслом и чем-то сладким, едва заметным. Арден откусывал маленькими кусками. Тесса ела быстрее, чтобы успеть убрать ткань, прежде чем сын попросит ещё. Мик не попросил. Собрал с ладони крошки и слизнул их.
Арден залил угли водой. Разворошил палкой, проверил, не осталось ли жара под золой. Плащ отвязал от корней и надел: укороченный край теперь едва прикрывал колени. Старый меч вернулся на обычное место у бедра. Чёрный в грубом футляре пришлось нести под левой рукой, прижимая к боку выше ушиба. Это было неудобно, но лучше открытого лезвия.
Тесса подняла узел раньше, чем он успел предложить помощь.
— Можешь взять часть, — сказал Арден.
Она посмотрела на него непонимающе, и он сам услышал, что сказал не то.
— Я могу. Часть вещей.
— Пока донесу.
Он не настаивал.
Через ручей Мик переправлялся по тем же камням. На середине остановился, глядя на белую струю между валунами. Арден протянул руку. Мальчик не взял её: обернулся к матери, дождался её кивка и только тогда вложил пальцы в его ладонь.
Арден почувствовал, насколько они маленькие.
Он держал без усилия, просто не давая поскользнуться. Больная рука дёрнулась, когда Мик прыгнул на берег; Арден стиснул зубы и отпустил его сразу, как только ноги оказались на земле.
Они пошли вверх, между елями. Тропа не появилась сразу. Сначала попадались только старые пни. Затем борозда, почти затянутая листьями. На одном поваленном стволе сохранился плоский сруб, сделанный топором. Здесь работали люди. Арден остановился, смахнул мокрую листву с углубления в земле. Под ней оказалась колея, уходившая поперёк склона.
— Сюда.
Колено болело на подъёме. Он мог идти быстрее, если бы выпрямлял ногу и переносил вес коротким движением, как после прежних ушибов. Но тогда Мик отставал. Арден сбавил шаг и обнаружил, что медленно идти иногда труднее, чем торопиться.
Через некоторое время водопад перестал быть отдельным звуком. Остался далёкий шум, который можно было принять за ветер в верхушках.
Мик споткнулся о корень. Арден придержал его за плечо.
— Смотри под ноги.
— Смотрю.
— А корень?
— Он тоже под ногами.
Тесса коротко засмеялась. Сама удивилась этому звуку и посмотрела на сына, будто он сделал что-то непозволительное. Потом покачала головой.
Они добрались до старого углежогного места, когда солнце поднялось над верхушками. Круглая площадка почернела под мхом; с краю стоял навес без одной опоры. Здесь сходились две лесные колеи. На той, что уходила вниз и на запад, были свежие следы тележных колёс.
Тесса поставила узел на камень и поправила Мику ворот.
— Дальше нам по ней.
Это не было вопросом. Она нашла дорогу и больше не нуждалась в том, чтобы за неё выбирали направление.
Арден посмотрел на колею. Раздавленные листья ещё не расправились. Где-то впереди трещала ось, и чей-то голос сердито понукал животное.
Люди.
Он не знал, хорошие или плохие. Голодные почти наверняка.
Тесса подхватила узел. Мик потянулся к её руке и пошёл рядом, чуть прихрамывая в починенном башмаке. На выходе с площадки женщина остановилась.
— Ты идёшь?
Арден поправил под мышкой тяжёлый свёрток.
— Иду.
На этот раз он сказал это человеку, который мог услышать ответ.
Глава 3. Первый удар
В телеге везли дверь.
Она торчала выше бортов, закреплённая верёвкой между мешками и перевёрнутым табуретом. На двери оставались петли, железное кольцо и тёмный прямоугольник там, где когда-то висела дощечка. При каждом рывке колеса кольцо стукалось о дерево.
Арден услышал этот стук ещё на спуске.
Тесса остановилась за его плечом. Мик хотел протиснуться вперёд, посмотреть, но она прижала его ладонью к юбке. Ниже колея расширялась и выходила к поперечной дороге. Между ними, в самом узком месте, лежала молодая сосна. Её срубили недавно: хвоя ещё не пожелтела, под комлем белела щепа.
По одну сторону дороги поднималась осыпь. По другую склон спускался в овраг, густо заросший ольхой. Перебраться человеку можно, провести нагруженную телегу — нет. Сосну положили именно там, где она могла остановить всё, что имело колёса.
Возле телеги стоял мужчина с копьём.
На нём были сапоги с широкими голенищами, короткий кожаный нагрудник и шерстяная повязка на шее. Из-под неё выглядывал край старого шрама. Он держал копьё под мышкой, а свободной рукой пытался развязать мешок. Узел не поддавался. Мужчина рассердился и ткнул мешок остриём.
На землю посыпалось зерно.
— Подстели, — сказал он.
С другой стороны телеги появился второй — молодой, без шлема, с красной нашивкой на рукаве. Он нёс арбалет. Тетива была натянута, болт лежал в желобе. Молодой посмотрел на зерно, затем на своё оружие, словно прикидывая, как выполнить приказ, не выпуская его.
— Шапку свою, — сказал старший.
— Она мокрая.
— А земля сухая? Шапку давай.
Арден отошёл за ствол.
— Эти? — тихо спросил он.
Тесса посмотрела вниз.
— Не знаю.
Он ждал, что узнает красный рукав, но женщина уже качала головой.
— Таких много.
Возчик стоял у переднего колеса. Невысокий, седоватый, в рубахе с заштопанным плечом. У него были широкие кисти, как у человека, привыкшего работать с деревом. Он не пытался спасти зерно; смотрел на нож, висевший у пояса старшего.
Ещё двое ждали позади телеги. Женщина с тряпичным свёртком и парень, опиравшийся на длинную палку. Из штанов парня, перехваченных ниже колена, торчала грязная повязка. Лошадь щипала листья, не доставая до них из-за короткого повода.
Арден посмотрел на склон справа. Там можно было пройти поверх осыпи, обогнуть поваленную сосну и спуститься за ней. Взрослому человеку без вещей. С Миком пришлось бы ползти по мокрой земле, прижимаясь к камню. А внизу стоял арбалетчик.
— Подождите здесь, — сказал Арден.
— Ты куда?
— Спрошу про дорогу.
Тесса схватила его за край плаща.
— Не надо за нас.
Она говорила почти беззвучно. Арден посмотрел на её пальцы.
— Я и за себя спрошу.
Он хотел, чтобы это прозвучало спокойно. Получилось устало. Может быть, так было лучше.
На открытое место он вышел медленно, не касаясь рукояти меча у бедра. Свёрток с чёрным клинком нёс поперёк груди, поддерживая снизу. Кора царапала ладонь.
Арбалетчик увидел его первым.
— Ещё один.
Старший завязал прорванный мешок ниже дыры. На землю просыпалось меньше горсти зерна, но оно уже вдавилось в грязь под сапогом.
— Из какой части?
Арден остановился на расстоянии нескольких шагов.
— С поля.
— Все с поля. Часть какая?
Он мог соврать. Назвать другой десяток, другой полк. Но на воротнике ещё держалась нашивка, а человек с копьём смотрел как раз туда.
Арден назвал свою сотню.
Старший прищурился.
— Разбежались?
— Разбили.
— У вас всегда разбили. А у нас потом собирай по лесу.
Он сказал это без особой злости, скорее с раздражением человека, которому досталась лишняя работа.
Арден оглядел дорогу. По ту сторону сосны виднелись два забранных мешка, пара хороших сапог, связка подков и котёл без крышки. Никакого отряда за сборщиками не стояло, по крайней мере здесь. Но два человека, один из которых мог выстрелить, и без отряда делали дорогу своей.
— Куда идут подводы с ранеными? — спросил Арден.
— На запад.
— Далеко?
— Смотря как идёшь.
Старший протянул руку к свёртку.
— Что несёшь?
— Железо.
— Вижу, не редьку.
Арден чуть отодвинул свёрток. Не подумав, тем же движением, каким прятал бы за спину остаток хлеба от лагерной собаки. Старший заметил.
— Дорожный сбор, — сказал он. — Припас, обувь, лишнее оружие. У тебя вон два.
— Бумага есть?
Арбалетчик усмехнулся. Старший снял с пояса свёрнутый лист, но в руку Ардену не дал. Развернул перед собой. Внизу висел серый комок воска с отбитым краем.
Арден читал медленно, а отсюда смог разобрать только несколько крупных слов: «снабжение», «переправы», «передавать». Даты он не увидел.
— Подходи, читай, — сказал старший.
Копьё при этом осталось под его мышкой, остриём к Ардену. Арден не подошёл.
— Кто сбор принимает?
— Примут. Не переживай.
Возчик шевельнулся.
— А нам до чего доехать? Вы третье берёте.
— Третье не я брал.
— Так зерно одно и то же.
Старший повернул копьё и концом древка упёр его в колесо, возле руки возчика.
— Ты сюда добровольно приехал?
— Дорога здесь.
— Вот и плати за дорогу.
Женщина со свёртком опустила глаза. Раненый парень переставил палку. Никто не сделал движения к лесу. Ардену стало ясно, что им не просто не разрешают ехать: они ещё и не уверены, имеют ли право уйти.
Он знал эту неподвижность. Сам стоял так перед обозным писарем, когда выяснялось, что в списке на выдачу нет его имени. Только у писаря было перо, и самое страшное, что тот мог отнять за несколько минут, — ужин.
— Возьми мой, — сказал Арден.
Он повернулся боком, медленно расстегнул перевязь обычного меча.
Арбалетчик поднял оружие.
— Спокойно, — сказал старший. — В ножнах даёт.
Арден положил меч вместе с ножнами на задний край телеги. Кожа была потёрта, но железные накладки целы. Старший вытащил клинок на ладонь, проверил кромку большим пальцем, при этом копьё держал локтем.
— Зазубренный.
— Рабочий.
— Рабочий каждый приносит. Новый куда деваете?
— Своим выдай новые — принесут новые.
Это было лишнее. Арден понял по тому, как у молодого изменилось лицо: тот перестал ухмыляться и посмотрел на старшего, ожидая ответа.
Человек с копьём убрал меч в ножны.
— За себя внёс.
— За проезд этой телеги.
— Я тебе что сказал?
Арден сглотнул. Во рту стало сухо, как перед первым столкновением на поле.
— Здесь раненый. И ребёнок ждёт.
— Пусть ждёт. Ребёнка не беру.
Тесса стояла теперь у края колеи, выше поворота. Мик прятался за её юбкой, но один башмак торчал наружу. Починенный. Арден увидел полоску своего плаща и вдруг очень ясно представил, как сборщик заставляет мальчика разуться. Не потому, что башмак нужен, а потому, что может.
— Людей пропусти, — сказал он.
— Пропущу. Второе железо покажи.
Старший положил армейский меч на телегу за табуретом. Оттуда Арден не смог бы забрать его одним движением. Нужно было потянуться через борт и нагнуться. Арбалетчик стоял слева, возле головы лошади, шагах в шести. Старший — между Арденом и хвостом телеги. За ним оставался узкий проход к сосне.
Арден понимал, что делает, когда запоминал эти расстояния. Так начиналось то, чего ещё можно было избежать.
Он мог отдать чёрный меч.
Незнакомое оружие, вытащенное из костей. Тяжесть под рукой, неудобные полосы ткани. Отдать, попросить пропуск, увести Тессу и Мика. Либо отдать и всё равно не получить разрешения. Но попробовать было можно.
— Что застрял? — спросил старший.
Арден опустил свёрток на землю.
Первый узел не развязался. За утро мокрая ткань затянулась и стала похожа на узкий корень. Арден вытащил хозяйственный нож. Арбалетчик опять повёл оружием; старший коротко махнул ему, разрешая.
Лезвие разрезало одну полоску, потом другую. Кора разошлась. Арден положил нож на землю возле правой ноги, отогнул ткань и взялся за рукоять.
Никакого толчка в руку не было.
Только тяжесть, занявшая ладонь.
Он выпрямился с мечом, опущенным вдоль бедра. Лезвие было обращено наружу. Старший наклонил голову, рассматривая поверхность.
— Откуда?
Арден не ответил.
Сборщик протянул руку, но остановился, не дотронувшись до клинка. Заметил символы. Выражение лица стало другим — не испуганным, скорее внимательным, как у торговца, которому вместо обычной монеты показали редкую.
— Это тоже оставляешь.
— Нет.
Слово оказалось коротким и не таким трудным, как ожидал Арден.
Он не произнёс его ради всех людей на дороге. В эту секунду он хотел оставить меч себе.
Старший выругался и поднял копьё из-под мышки, перехватывая двумя руками.
— Ты мне здесь ещё торг устроишь.
За его спиной возчик потянулся к мешку с зерном. Наверное, решил, что за уплаченный меч теперь можно вернуть хотя бы часть. Или просто хотел перевязать дыру, из которой продолжало сыпаться. Арден не успел понять.
Сборщик заметил движение, резко повернул древко и ударил возчика тупым концом по голове.
Тот сел на землю, как будто у него разом подрезали ноги. Ладонь соскользнула по ободу колеса. На виске, у самого уха, открылась тонкая красная полоса.
Тесса вскрикнула.
Арден шагнул вперёд.
— Хватит.
Старший уже повернул копьё обратно. Длинное острие оказалось у лица Ардена, чуть ниже глаз. Он успел уйти вправо, к телеге. Больное колено подломилось, и вместо правильного шага получился неловкий полуприсед.
Молодой выстрелил.
Болт ударил в дверь на телеге.
Дерево треснуло над плечом Ардена. Дверное кольцо задребезжало. Лошадь дёрнулась, повозка качнулась, но колесо удержала лежащая впереди сосна. Женщина со свёртком отпрянула в канаву; раненый парень упал за ней.
Арден ударил клинком по древку, отводя копьё в сторону.
Он рассчитывал только не пустить острие к себе. Древко должно было отскочить на ладонь, может быть, на две. Вместо этого оно рванулось наружу, выворачивая руки сборщику. Нижний конец стукнулся о борт телеги. Старший охнул и отступил.
Арден выпрямился.
Нога болела. Правая ступня стояла на скользкой щепе. Под нагрудником тянуло ушибленный бок. Всё осталось на месте, только усилие, которым он поднял клинок обратно, оказалось меньше, чем требовалось. Намного меньше.
Он не успел испугаться этого.
Старший бросил копьё, зажатое между бортом и землёй, выхватил короткий меч с пояса и пошёл на него вплотную. Арден попятился. За спиной был обрыв колеи, под ногой пустота; он едва удержался на краю и вынужден был снова шагнуть навстречу.
Сборщик ударил сбоку, в голову.
Арден поднял чёрный меч почти вертикально. Чужое лезвие врезалось в него выше середины. В кисти удар отозвался глухой болью, но рука не уступила. Арден надавил, освобождая себе место, и вдруг обнаружил, что оттесняет взрослого человека вместе с его оружием.
Старший пытался удержать клинок двумя руками. Одна ладонь лежала на собственной плоской стороне у кончика. Лицо перекосилось от напряжения. Он был крепче Ардена, тяжелее, стоял на двух здоровых ногах, и всё равно его отодвигало к телеге.
На миг они оказались так близко, что Арден почувствовал кислый запах повязки на его шее.
— Стой, — сказал он.
Сам не знал, кому.
Сборщик ударил его лбом.
В глазах брызнуло белым. Арден потерял нажим, отшатнулся. Тот мгновенно освободил клинок и ткнул снизу, под нагрудник. Острие скользнуло по нижней кромке и порезало Ардену левую руку выше локтя.
Арден ударил в ответ.
Не замахнулся широко, не выбрал красивого движения. Толкнул свой меч вперёд, туда, где открылась шея над кожаным воротом.
Остриё вошло ниже челюсти.
Рука Ардена прошла дальше, чем он рассчитывал. Слишком далеко; пришлось остановить её самому. Сборщик уронил короткий меч и схватился за чёрный клинок. Арден отступил, высвобождая оружие. На пальцах человека появилась кровь.
Тот стоял ещё мгновение. Взгляд скользнул мимо Ардена к лошади, к телеге, к молодому с пустым арбалетом. Он попытался вдохнуть. Воздух вышел мокрым хрипом.
Арден держал меч перед собой и ничего не делал.
Сборщик осел на колени. Ударился плечом о колесо. Потом лёг набок, подтянув ноги, как человек, которому очень холодно.
Всё заняло меньше времени, чем утренний ремонт башмака.
Арбалетчик возился с тетивой.
Он упёр ногу в стремя, зацепил крюк на поясе и тянул оружие вверх, чтобы взвести. Первый раз сорвалось. Молодой выругался, снова опустил арбалет. Арден видел его макушку, красную нашивку на рукаве, ремень крюка, уходивший за пояс. Всего несколько шагов, и он мог ударить раньше, чем тот закончит.
— Брось, — сказал Арден.
Молодой поднял голову.
Он был старше, чем показалось издали. Лет двадцать, может быть, двадцать два. На верхней губе уже росли жёсткие усы, с одной стороны короче, словно их плохо подрезали. Лицо стало белым, только на щеках проступили два пятна.
— Брось арбалет.
Тот отпустил оружие. Оно упало боком в грязь, ремень с крюком дёрнулся у его пояса.
Арден пошёл к нему.
— Не надо, — сказал молодой.
Теперь это слово прозвучало просто, без торга.
Арден остановился на расстоянии вытянутого клинка.
— Нож.
Молодой полез к бедру.
— Медленно.
Короткий нож упал рядом с арбалетом. Рука сразу поднялась, ладонью наружу. На пальцах была зерновая пыль.
Арден видел, как легко всё получается теперь. Один приказ, второй. Человек делал то, что ему говорили, потому что на чёрном мече ещё стекала чужая кровь. Тот самый человек, который несколько минут назад не мог решить, снимать ли шапку для зерна, не выпуская оружие.
Он мог поставить его на колени.
Мог спросить, скольких они ограбили. Ударить за выстрел. Заставить собирать из грязи каждое зёрнышко. Молодой выполнил бы всё, что сумел.
— Отойди от оружия, — сказал Арден.
Молодой шагнул назад.
— Ещё.
Он дошёл до ольхи у склона и остановился.
Позади застонал возчик. Арден повернул голову на звук, но сразу вернул взгляд: нельзя было выпускать второго из виду. Так учили. Сначала убедиться, что никто больше не ударит. Потом раненые.
Тесса уже присела возле колеса. Мик стоял выше, у поворота. Она приказала ему не двигаться, и мальчик впервые за утро не спорил.
— Воду, — сказала Тесса.
— У тебя…
— Дай из узла. Я держу.
Арден не сразу понял, что она обращается к женщине, ехавшей за телегой. Та выбралась из канавы и торопливо расстёгивала Тессину флягу. Арден здесь был не нужен. Здесь требовались руки, не занятые мечом.
Он повернулся к молодому.
— Уходи.
— Что?
— В лес. Не по дороге.
Тот покосился на лежащего у колеса старшего.
— А его?
Арден хотел сказать: забирай. Приказ показался справедливым, но он представил, как придётся подпускать молодого к ножу, к телеге, к раненым. И как тот будет волочить мёртвого вниз по склону. Не справедливость, а новая работа для человека, который только что стрелял в него.
— Уходи, — повторил Арден.
Молодой не побежал сразу. Сначала сделал несколько шагов спиной вперёд, потом повернулся боком, проверяя, идёт ли за ним меч. Арден стоял неподвижно. Лишь когда между ними оказалось несколько деревьев, человек споткнулся, выпрямился и исчез за ольхой.
Арден поднял арбалет. Оружие осталось невзведённым; он убрал из колеи нож, снял с земли копьё и сложил всё по другую сторону сосны, подальше от рук. Наконечник копья был погнут. Чёрный меч всё ещё держал в правой руке. Ощущение, что рука способна работать дальше, не уходило. Он ненавидел это ощущение и одновременно боялся его лишиться.
— Не стой над ним, — сказала Тесса.
Арден обернулся.
Она смотрела не на мёртвого. На него.
— Отойди с железом.
Возчик сидел, опираясь спиной о колесо. Глаза открыты, лицо серое. Тесса прижимала к его виску сложенную ткань. Арден отошёл к канаве и опустил меч.
На кромке висела тёмная нить.
Он узнал волокно шерстяной повязки. Несколько мгновений смотрел на него, не понимая, что именно должен сделать. Потом взял горсть мокрой травы и провёл вдоль плоскости клинка, от себя. Трава окрасилась.
Так он чистил обычный меч. После боя, перед осмотром. Надо было убрать грязь, вытереть насухо, проверить зазубрины. Знакомая работа. Только обычно рядом кто-нибудь разговаривал.
Сейчас на дороге было тихо.
Мик спустился к матери. Увидел человека под колесом — другого, который не двигался, — и остановился. Тесса не успела закрыть ему глаза и не стала делать этого потом, с опозданием. Просто сказала подойти с другой стороны.
Мальчик долго смотрел на Ардена.
Потом спрятался за спину женщины со свёртком.
Ни одного благодарного слова Арден пока не услышал.
Он и не ждал. Но какая-то часть его, самая мерзкая, успела на них рассчитывать.
Рука выше локтя горела. Он посмотрел: через прорезь в рукаве шла кровь, тонкая, тёплая, уже добравшаяся до сгиба. Сборщик всё-таки достал его. Арден попытался стянуть края ткани пальцами и поморщился.
— Сильно? — спросил раненый парень, выбравшийся из канавы.
— Не знаю.
Парень кивнул, будто лучшего ответа и быть не мог.
На его ноге старая повязка промокла грязью. Он доковылял до телеги и поднял с земли конец верёвки. Стал наматывать на ладонь. Работа тоже была привычной, и тоже не той, которая сейчас требовалась.
— Сосну надо убрать, — сказал Арден.
Возчик отнял руку от виска, посмотрел на кровь у себя на пальцах.
— Потом они вернутся.
— Уберём и уедем.
— Не мы. Сюда. Вернутся сюда.
Арден понял не сразу.
— Ты отпустил второго, — продолжил возчик. — Он придёт не один. Кто поедет после нас?
На такой вопрос не было ответа, который можно было бы быстро произнести с оружием в руке.
Арден посмотрел в сторону ольхи.
— Может, не придёт.
Возчик закрыл глаза.
— Может.
Тесса прижала ткань плотнее, и он зашипел от боли. Она потребовала, чтобы он перестал поворачивать голову. Мик держал флягу двумя руками. Кровь на руке Ардена капнула на землю.
Нужно было уходить до того, как кто-нибудь услышит выстрел или крик. Впрочем, выстрел был не таким громким, а кричали здесь, наверное, весь день. Арден вдруг обнаружил, что пытается вспомнить, когда именно крикнула Тесса: до удара по возчику или после. Он отчётливо видел прорванный мешок и зерно под сапогом. Слышал треск двери. Сам крик не удавалось поставить на место.
Он спросил её.
Тесса подняла голову.
— Что?
— Когда ты крикнула?
Она несколько мгновений смотрела, не понимая, зачем это нужно.
— Когда он ударил человека. А когда ещё?
— Да. Я так и думал.
Арден отвернулся. На поле тоже всё было не по порядку. В бою всегда так. Он не знал, зачем потребовалось проверять именно сейчас.
Сосна лежала тяжёлая и сырая. Комель упирался в камень со стороны осыпи, вершина свисала в овраг. Чтобы оттащить её, нужно было освободить низ и перекатить ствол вниз по склону, следя, чтобы ветви не потянули за собой человека.
Арден положил чёрный меч на пустой мешок возле телеги. Подошёл к комлю, просунул под него поднятое копьё как рычаг. Наконечник был испорчен, но древко оставалось целым. Уперся, нажал.
Боль прошла от колена к бедру.
Ствол приподнялся на палец и лёг обратно.
Раненый парень подошёл помочь. Вместе они сдвинули сосну достаточно, чтобы подсунуть камень. Потом второй. Возчик, не поднимаясь с земли, говорил, с какой стороны нажимать. Оказалось, он понимал в дереве больше их обоих.
На третьем заходе ствол перекатился.
Ветви заскребли по колее, сосна качнулась и начала медленно сползать вниз. Арден отпустил копьё и отступил, таща парня за рукав. Вершина зацепилась за ольху. Комель остановился ниже дороги, оставив на мокрой земле широкую гладкую полосу.
Проход открылся.
Арден стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Сейчас всё опять требовало труда. Левой рукой он не мог как следует ухватиться за древко, правая дрожала после нажима. Не от ужаса — от усилия.
Меч лежал в нескольких шагах.
Арден поднял его.
Усталость никуда не исчезла, но удерживать вес стало легче. Он сменил хват. Поднял клинок до уровня плеча, опустил. Ничего не произошло. Просто рука выполнила движение без того дрожания, которое было мгновение назад.
— Ты поможешь или нет? — спросил возчик.
Арден положил меч обратно на пустой мешок.
Он вернулся к тому месту, где разворачивал меч, и подобрал хозяйственный нож, лежавший среди разрезанных завязок.
Дверь пришлось отвязать и чуть сдвинуть, чтобы достать застрявший болт. Тот вошёл неглубоко, но крепко. Возчик велел не тянуть за древко — расщепится, останется железо. Арден вытащил его ножом, стараясь не испортить дверь ещё сильнее.
— Зачем она тебе? — спросил он.
Возчик посмотрел на него так, словно Арден спросил о руке или ноге.
— Дубовая.
— Я вижу.
— Видишь, а спрашиваешь.
Он провёл ладонью по месту удара. Рука у него всё ещё дрожала.
— Коробку сам делал. И это кольцо не покупное.
Арден хотел сказать, что дом остался далеко и дверь не поможет, если его больше нет. Промолчал. Человек сидел с повязкой на голове, в телеге было несколько мешков и табурет. Дверь тоже была его вещью, и он имел право считать её нужной.
Забранное зерно вернули. Чужие мешки положили рядом, на край дороги: никто не знал, кому они принадлежали. Женщина со свёртком забрала пару сапог, которые сняли с раненого парня до прихода Ардена. Он долго надевал один на здоровую ногу; второй сунул за пояс.
Короткий меч убитого и нож оставили в канаве, под ветками. Арбалет возчик отказался брать.
— Увидят с ним — скажут, мы и грабили.
Спорить не было времени. Арден снял с невзведённого оружия тетиву и бросил её отдельно, за густую ольху. Это не мешало когда-нибудь найти другую. Только не давало сразу взять арбалет с земли и выстрелить кому-нибудь в спину.
Он вернул себе старый меч. Проверил ножны, застегнул перевязь. Чёрный снова завернул в ткань между пластинами коры. Две разрезанные завязки пришлось связать концами; футляр стал короче и держался хуже. Кровь на рукаве подсохла, но при движении рана открывалась вновь.
Тесса посмотрела и сказала:
— Нужна чистая тряпка.
Арден кивнул.
— У меня больше нет, — добавила она.
Это прозвучало почти виновато. Ардену стало не по себе.
— Дойду.
Возчик заставил лошадь двинуться. Телега прошла открытое место не сразу: одно колесо соскользнуло в след от соснового ствола. Арден и раненый парень подтолкнули сзади. Дверное кольцо снова застучало о дерево.
Убитый остался возле дороги.
Прежде чем уйти, Арден подтащил его за повязку на шее и ворот нагрудника туда, где не прошли бы колёса. На полпути шерсть затянулась, голова запрокинулась, и он поспешно отпустил повязку. Перехватил ниже, за кожаный ворот.
За ворот.
Ему пришлось остановиться.
Он держал мёртвого человека, которого ещё утром не знал. Убирал его из-под колёс. Делал для него то малое, чего не сделал для Бронна, и от этого не становилось ни легче, ни справедливее.
На поясе сборщика висел мешочек. Арден открыл его, ища бумагу или знак, по которому можно назвать человека. Нашёл три мелкие монеты, обломок гребня и полоску кожи для правки ножа. Ничего, что объясняло бы, кто он. Лист с печатью был свёрнут за нагрудником. Арден вытянул его, но нижний край промок кровью, а выше стояли только должности и длинные названия, которых он не успел разобрать.
— Арден! — позвала Тесса.
Он вложил лист обратно.
Монеты не взял. Это не сделало его лучше. Просто не взял.
Мик сидел теперь на заднем краю телеги, рядом с раненым парнем. Тесса шла возле колеса. Возчик устроился спереди, привалившись к мешку, и держал повод одной рукой. Женщина со свёртком поддерживала его под локоть на неровных местах.
Арден пошёл последним.
До поворота никто не разговаривал. Потом Мик попросил воды. Тесса передала флягу, велела пить понемногу. По дороге попадались ветки, сбитые другими повозками, кучки свежего конского навоза, один обронённый деревянный башмак — взрослый, с расколотым носом.
На сухом участке возчик остановился. Достал из мешка кусок грубой ткани, отрезал длинную полосу и протянул Ардену.
— На руку.
— Это твой мешок.
— Вижу, чей.
Тесса помогла обернуть рану. Сначала пролила немного воды из фляги; Арден держал руку над травой, пока грязная вода не перестала стекать красной струйкой. Чистота получилась условной, но лучше, чем залепленная кровью шерсть. Он не был уверен, что порез неглубокий. Пальцы двигались; другого способа судить не знал.
Возчик смотрел на перевязку.
— За дорогу спасибо, — сказал он наконец.
Арден поднял глаза.
— Только рядом со мной больше так не делай.
Сказать «я не хотел» было бы неправдой. Он хотел оставить меч. Хотел остановить человека с копьём. В какой-то момент хотел, чтобы тот больше никогда не поднялся.
— Постараюсь, — сказал Арден.
Возчик отвернулся к лошади.
Они тронулись снова. Мик держался обеими руками за край телеги, следя за починенным башмаком, который болтался над землёй. Арден подошёл ближе, собираясь спросить, не жмёт ли завязка.
Мальчик убрал ногу.
Арден не стал спрашивать.
К полудню лес разошёлся, и впереди показался более широкий тракт. По нему на запад тянулись подводы. На некоторых лежали люди, закрытые до подбородка; издалека нельзя было понять, кто спит, кто мёртв. Кто-то стонал. Кто-то спорил о месте в телеге, требуя подвинуть мешок.
Тесса ускорила шаг.
Арден остался возле заднего колеса. Под левой рукой лежал тяжёлый чёрный клинок в грубом футляре. Всё, что произошло у сосны, могло бы кончиться иначе, если бы у него не было этого оружия. Мысль была простой, полезной и потому легко возвращалась.
Он ещё помнил, что был и другой момент: когда мог отдать меч.
Пока помнил оба.
Глава 4. Дорога на запад
Первое, что сказала ему Мара, было:
— Отойди. Ты на трубке стоишь.
Арден посмотрел под ноги. Между подошвой и придорожной травой лежал тонкий кожаный шланг, соединённый с мехом. Он переступил. Женщина, сидевшая на земле возле раненого, выдернула шланг к себе, проверила, идёт ли вода, и снова наклонилась.
— Держи ему руку, — сказала она другому человеку. — Не кисть. Выше.
Арден понял, что к нему больше не обращаются.
На тракте никто не командовал всем обозом. Передние повозки продолжали ехать, средние остановились, задние упёрлись в них, и каждый ругался с ближайшим человеком, который, как правило, тоже ничего не мог изменить. На обочине стоял котёл. Две женщины складывали выстиранные полосы ткани на верёвку между оглоблями; под тканью земля была мокрая. У небольшого навеса старик в жилете без рукавов повторял один и тот же вопрос:
— Как зовут? Не часть, имя.
Тесса уже вела к лекарю Мика. Возчик пытался слезть с передка, но женщина со свёртком удерживала его за плечо. Арден поставил чёрный меч в футляре у колеса и подошёл помочь.
— Не тащи, — сказал возчик. — Лестницу мне найди.
Лестницы не было. Нашёлся ящик, на который он сначала спустил здоровую ногу, потом другую. Повязка на голове потемнела. Он добрался до навеса своими ногами и сел так осторожно, словно стул под ним был единственным целым предметом на свете.
Мара закончила промывать рану лежавшему на земле солдату и поднялась. Разогнула спину не сразу. На её переднике высохли светлые разводы, рукава были закатаны неровно, один выше другого. Волосы выбились из тесного узла у затылка и прилипли к шее.
Тесса начала говорить одновременно с возчиком.
Мара подняла ладонь.
— Кто ударился головой?
Возчик посмотрел на неё.
— Меня ударили.
— Вижу. Тошнило?
Он ответил. Она задала ещё несколько вопросов, попросила посмотреть в сторону, затем прямо, осторожно ощупала голову возле разреза. Тесса стояла рядом, прижимая Мика к себе. Мальчик уткнулся в её живот и кашлял в ткань юбки.
— Сына тоже посмотрю, — сказала Мара, не поднимая головы. — Дай мне закончить здесь.
Арден вернулся к телеге. Рука под перевязкой налилась тупой тяжестью. Он попытался поправить футляр: кора расходилась, одна из связанных полосок съехала к острию. Взгляд упал на сохнувшую ткань.
— Можно немного? — спросил он у женщины возле котла.
Та посмотрела на его руку.
— У Мары спроси.
Он дождался, пока лекарь отойдёт от возчика, и показал полоску коры.
— Обвязать нужно. Лезвие выходит.
Мара посмотрела на футляр, потом на верёвку с тканью.
— Для меча?
— Немного.
— Нет.
Она уже повернулась к Тессе, но Арден не убрал руку вовремя, и взгляд лекаря задержался на крови у его локтя.
— А это что?
— Порез.
— Ткань для него дам. Для меча найдёшь другую.
Сказано было без раздражения. Она не считала, что отказ требует дальнейших объяснений.
Мику пришлось раскрыть рот, высунуть язык, глубоко вдохнуть и перестать цепляться за материнский рукав. Последнее оказалось труднее остального. Мара согрела ладони над кружкой и послушала его грудь, приложив ухо через тонкую рубашку. Мальчик уставился на её макушку.
— У тебя там палка, — сказал он.
В узле волос действительно торчала гладкая деревянная шпилька.
— Знаю.
— Зачем?
— Чтобы волосы в тебя не падали.
Мик подумал и признал объяснение достаточным.
Тесса спросила, опасен ли кашель. Мара не сказала ни «нет», ни «всё будет хорошо». Велела показать мальчика вечером, если начнёт тяжело дышать, и постараться держать в тепле. Тесса кивала с тем напряжением, с каким человек слушает приказ, для исполнения которого у него нет нужных вещей.
— На второй подводе есть свободный край под пологом, — добавила Мара. — Спросишь Руту. Скажешь, я послала.
Женщина, приехавшая с возчиком, подняла голову.
— Я Рута.
Мара закрыла глаза на мгновение.
— Другая Рута. У которой в ухе медное кольцо. Сегодня у меня уже три.
Мик посмотрел на ухо стоявшей рядом женщины, убедился, что кольца нет, и впервые за весь день немного улыбнулся.
Арден сел на освободившийся ящик только после того, как увели мальчика. Чёрный меч он положил у колеса, обычный отстегнул вместе с перевязью и оставил рядом, чтобы не мешал сесть. Мара размочила присохшую ткань водой из кружки. Вода была тёплой, из прокипячённого котла, и пахла железом.
— Кто перевязывал?
— Тесса. Женщина с мальчиком.
— Хорошо прижала.
Арден почему-то обрадовался, хотя похвалили не его.
Под тканью порез выглядел хуже, чем утром. Не глубже — Арден не умел судить о глубине, — а настоящим: края разошлись, вокруг кожа припухла, и теперь нельзя было притворяться, будто кровь на рукаве попала с чужой раны.
Мара попросила согнуть пальцы. Потом разогнуть. Дотронулась до предплечья в нескольких местах, спрашивая, чувствует ли он. Арден отвечал и смотрел мимо её головы, на колесо, обмотанное мокрой верёвкой.
— Ещё где?
— Нигде.
Она перевела взгляд на разбитые костяшки, колено и то, как он бережёт бок.
— Начнём с «нигде». Потом скажешь остальное.
Он рассказал. Про падение на поле. Про удар головой. Про правую пятку. О том, где получил порез, сказал только, что на дороге.
Мара не спросила, кто был прав на этой дороге. Она осторожно очистила рану, убрала застрявшую шерстяную нитку и оставила его прижимать чистую сложенную ткань, пока осматривала колено. Пальцы у неё были холодные и работали быстро. От неё пахло дымом и мокрым полотном, а не травами, которыми в деревнях любили увешивать лекарские двери.
— Руку не нагружай. За телеги ею не хватайся. Повязку покажешь завтра, раньше — если промокнет кровью. И это тоже покажешь.
Она кивнула на колено.
— Мне идти надо.
— Всем надо.
— Я могу.
— Я слышала. Теперь послушай ты.
Он замолчал.
Она объяснила, как устроить руку на перевязи из его собственной полосы ткани, чтобы не держать вес на свежем порезе. На нагрудник посмотрела с неодобрением, но снимать не велела: вокруг было достаточно причин носить железо. Только попросила не натирать им кожу там, где ушиб.
Когда работа закончилась, Арден сказал:
— Спасибо. Я Роу. Арден.
Мара вытерла пальцы чистым краем тряпки.
— Велл. Мара. Следующий.
Ничего похожего на начало важной встречи он тогда не почувствовал. Только боль в обработанной ране и облегчение оттого, что наконец можно встать.
* * *
До вечера обоз прошёл совсем немного.
Повозки приходилось соединять в очередь на каждом узком участке, уговаривать владельцев полупустых телег взять чужих раненых и следить, чтобы никто не забыл человека, отнесённого в тень на время ремонта. Арден подталкивал телегу возчика плечом и правой рукой, пока тот не заметил.
— Она тебе что сказала?
— Про левую.
— Умный. Дверь придержи.
Держать дверь было легче. Возчик поправил её крепление, заново затянул верёвку, затем пошарил среди инструментов под сиденьем.
— Кору эту дай.
Арден протянул футляр. Клинок пришлось вынуть; он положил его плашмя на сложенный мешок, рукоятью к себе. Возчик оглядел оружие, но трогать не стал. Его больше занимали две кривые пластины, стянутые обрывками.
— Порежешься ночью.
— Уже обмотал.
— Вижу. Как противника связал.
Он нашёл две тонкие деревянные планки, не новые — на одной оставался след от гвоздя. Подогнал ножом края, вложил внутрь прежнюю ткань, выровнял их вдоль клинка и стянул шнуром. У устья оставил петлю, которой можно было прихватить рукоять. Настоящими ножнами это не стало, но дерево больше не расходилось от первого движения.
— Вынуть как?
— Петлю снимешь. Только устье придержи. И за спину не вешай, пока руку не вылечишь.
Арден попробовал. Меч вышел с сухим шелестом ткани. Вернулся внутрь, не прорезав обмотку. Он затянул петлю.
— Как тебя зовут? — спросил он.
Возчик поднял глаза.
— Оллем.
Арден повторил имя.
— Ты мне за него ещё железку не суй, — сказал Оллем. — Просто носи так, чтобы Мик под остриё не попал.
Вечером Арден нашёл человека с книгой.
Тот сидел на перевёрнутой корзине, подложив под себя сложенное одеяло. Перед ним лежали листы, куски грубой бумаги и несколько деревянных дощечек. Молодая помощница сушила у огня промокший лист, держа его обеими руками, далеко от пламени. Бумага коробилась. Девушка меняла положение рук, ругалась вполголоса и не выпускала её.
— С этой стороны подвинь, Ора, — сказал писарь. — Чернила поплывут.
— Они вчера поплыли. Сейчас они тонут.
Он посмотрел на лист, вздохнул и уступил ей место ближе к сухому теплу.
Арден остановился у края света.
— Погибших записываешь?
— И тех, кто остался без части. Тебя как?
— Арден Роу.
Писарь назвал себя Фельтом. Фамилии не добавил. Спросил сотню, откуда пришёл, есть ли оружие. Арден ответил.
— Два меча?
— Один нашёл.
— За находки я не отвечаю, — сказал Фельт. — Нужен человек на ночной обход. Стоять можешь?
— Могу.
— Хорошо. К Сэйре подойдёшь, она расставляет. Теперь о погибших.
Арден смотрел, как перо зависло над листом.
— Бронн Харт. Двадцать девять.
— С тобой служил?
— Четыре года.
— Смерть видел?
Арден вдохнул, но воздух остановился у больного бока.
— Видел, как ударили. Он упал. Не двигался.
Фельт не стал говорить, что этого достаточно или недостаточно. Спросил куда пришёлся удар, сколько времени Арден оставался рядом, где лежал Бронн. Записал ответы коротко, без слов, которые самому Ардену казались главными.
Вместо «я хотел вернуться» — место на поле.
Вместо «я не мог» — кто свидетель.
Арден протянул руку к листу, не касаясь.
— Он со мной утром ел.
Фельт поднял голову.
— Записать?
— Нет. Я… Нет.
Ора перестала шевелить бумагой. Не смотрела на Ардена, и он был ей за это благодарен.
— Имя прочти, — сказал Фельт.
Арден нагнулся. Буквы были тесные, но ясные.
Бронн Харт.
— Верно.
Перо пошло дальше. Следующая строка оставалась пустой.
Арден вспомнил человека у сосны, его мешочек, обломок гребня. Имени не было. Он сказал и о нём: о дороге, о шраме, о серой повязке. Пришлось сказать, кто убил. Фельт остановил перо, но не отодвинул лист.
— Приказ у него видел?
— Видел бумагу. Прочитать не успел.
— Значит, так и запишем.
— Он грабил.
— Свидетели есть?
Арден назвал Тессу и Оллема. Ему внезапно стало тесно под воротом, хотя никто его не обвинял. С обычным врагом на поле всё было проще: имена и причины смерти записывали другие, потом, если вообще записывали.
Фельт вывел отдельную строку.
— Я не судья, Роу. Но «не знаю» должно отличаться от «знаю».
Ора переложила высохший лист между дощечками. На краю бумаги сохранился отпечаток чьего-то сапога.
* * *
Женщина, расставлявшая ночной обход, оказалась невысокой, с коротко срезанными волосами и тонким светлым шрамом поперёк брови. Шрам был старый; Арден заметил его лишь потому, что Сэйра стояла боком к огню.
— Роу? — спросила она, услышав шаги.
— Да.
— Мара велела тебя не ставить на нижний склон. Скользко. Будешь между крайними повозками. Услышишь что-нибудь — буди. Не выясняй один.
Арден кивнул.
— До полуночи?
— До смены. Если уснёшь, никто тебя красивее от этого не похоронит.
Она показала, где стоят другие, кому передать свисток, если потребуется отойти, и какой огонь не должен погаснуть. Свисток был один на три поста, выточенный из кости. Никакого особого знака командования у неё не было. Люди слушались, потому что она знала, где безопаснее поставить лошадей и с какой стороны на дороге раньше появятся чужие.
— Ты из разведки? — спросил Арден.
— Бывает.
— А сейчас?
— Сейчас я женщина, которой хочется поспать. Вопросы оставь на свет.
Она отошла к следующей телеге.
Ночью Арден стоял у крайнего колеса. Обычный меч висел у бедра. Чёрный лежал в новом деревянном футляре на телеге Оллема, возле его инструментов: не оставленный в чужих руках, но хотя бы не мешавший каждому шагу. Арден всё равно время от времени проверял, на месте ли он.
Из-под соседнего полога доносились голоса. Двое солдат спорили о вчерашнем бое. Один утверждал, что конные ушли прежде первого удара молнии. Другой видел, как ударило прямо в них.
— Я там был.
— И я был.
— Тогда куда ты смотрел?
Арден не вмешивался. Он знал только кусок поля, который стоял перед его глазами. Падшего. Бронна. Повозку у канавы. В чьём-то рассказе их место оказалось «удержанным до вечера», хотя к тому времени Арден уже сидел в лесу и его рвало.
За полночь сменщик пришёл сам, без напоминания. Арден отдал ему свисток, забрал оба меча и устроился под краем общего полога. На этот раз напротив лежал незнакомый раненый, который во сне скрипел зубами. Пустого места для Бронна не осталось.
Арден уснул.
* * *
На четвёртый день после сражения Мара обнаружила, что не помнит, когда последний раз ела горячее.
Это была не загадочная потеря, а обыкновенное отсутствие события. Накануне она оставила кружку возле котла, потом её позвали, а когда вернулась, кружка стояла чистая: кто-то решил, что пустую уже можно мыть. Позавчера суп был холодный. Сегодня времени ещё не нашлось.
Она сняла передник, вытряхнула из его нижней складки щепки и две засохшие горошины, неизвестно как туда попавшие. Потом взяла кружку обеими руками и села на пень за телегой, чтобы её не заметили сразу.
Нашла Ора.
— Фельт велел показать.
Мара посмотрела на лист.
— Сейчас?
— Ты говорила, сразу.
На бумаге стоял номер лазаретного обоза, из которого пришло последнее письмо Эрена. Ниже — отметка о передаче ведомостей на запад. Самого имени там не было.
Мара медленно поставила кружку на землю.
— Откуда это?
Ора рассказала: у пожилого возницы сохранилась копия сопроводительного листа. Не полный список людей, только груз, места отправления, печати. Фельт попросил посмотреть бумаги, когда сверял, сколько подвод пришло с восточного тракта. Среди названий оказалась знакомая запись.
Мара провела пальцем рядом со строкой, не касаясь чернил.
Эрен мог пройти через этот обоз. Мог уехать раньше. Мог остаться лежать там, откуда увозили только бумаги. Последняя сводка объявляла его часть погибшей, но в ней не было ни даты, ни списка тел — только итог, слишком гладкий для того, что происходило с людьми.
— Возница здесь?
— У Фельта.
Мара поднялась так быстро, что кружка опрокинулась под её сапогом. Ора поймала её, но горячее уже впиталось в землю.
— Проклятье, — сказала Мара.
Это относилось к кружке. Почти целиком.
Возница не знал Эрена. Мара показала письмо, назвала примету — брат ломал левый мизинец, и с тех пор он не разгибался до конца. Старик отрицательно покачал головой. Он не видел лиц тех, чьи мешки и ящики возил; большую часть пути шёл возле головы мула и считал подъёмы.
— А ведомости куда?
— К Синецвету. Там сушильню под записи отвели. Если не перевезли снова.
— Далеко от границы?
Он объяснил, как сумел. На третьем названии Мара сбилась. Фельт взял отдельный лист и записал ориентиры.
Ей хотелось спросить ещё что-нибудь, что заставило бы этого усталого человека внезапно вспомнить брата. Светлую рубашку, кашель, манеру крутить пальцами шнурок. Нельзя было добыть свидетельство настойчивостью, и она знала это лучше многих. Всё равно спросила напоследок ещё раз, не было ли среди служащих молодого мужчины с повреждённым пальцем.
Возница снова сказал, что не знает.
Фельт дал ей лист с дорогой.
— Это след бумаг, Мара. Пока не человека.
— Понимаю.
Она понимала. Поэтому и хотела уйти немедленно, пока понимание не начало отнимать последнюю надежду.
У перевязочной телеги её ждали четверо. Человек с опухшей щекой, женщина, у которой развязалась повязка, Роу с левым рукавом, расстёгнутым до плеча, и Рута — та, что с кольцом, — с пустой банкой мази.
— Кончилась, — сказала Рута.
Мара убрала маршрут в сухой внутренний карман.
— Вижу. Начнём с щеки.
Роу отступил, освобождая место. Он не спросил, куда она уходила. Это было кстати: ещё один вопрос она сейчас могла бы встретить грубостью.
Его рука заживала не быстро и не плохо — пока. Он честно показывал повязку каждое утро, а потом пытался работать больше, чем ему разрешали. Мара видела такое у солдат постоянно. Неподвижность пугала их сильнее пореза: стоило перестать быть полезным, и могло выясниться, что место в обозе требуется кому-то другому.
С Роу было ещё что-то. Он всё время оглядывался на телегу плотника. Мара решила, что там его вещи, и не стала придумывать более сложного объяснения.
К вечеру она спросила Сэйру Ноль о дороге к полевому архиву.
Разведчица слушала, держа губами конец ремешка, которым чинила ножны. Потом выплюнула его в ладонь.
— Туда и идём. Если через Перевоз пройдём.
— Если?
— На большом мосту появились люди. Не наши, не их — пока не посмотрю, не скажу. С телегами лучше обойти через деревню. Там был брод.
— Был?
— Мара, я могу дать тебе дорогу, а не обещание.
Мара присела рядом на обочину. Сэйра молча подала ей ремень — придержать, пока делает узел. Мара взяла. Несколько минут они работали без разговора.
— Я не уйду одна, — сказала Мара наконец.
Сэйра затянула узел.
— Я тебя не спрашивала.
Но ладонь с ремешка сняла не сразу.
* * *
На следующий день Сэйра вернулась с разведки к полудню. Принесла хлеб, купленный по цене, за которую ещё месяц назад можно было накормить полдесятка, и известие, что у моста действительно собирают людей для проверки.
— Чьей? — спросил один из солдат.
— Тех, кто там стоит.
— И сколько их?
Она назвала число, описала посты, сказала, что две телеги уже не выпустили. На вопрос, почему, ответила, что не ходила спрашивать. Обоз свернул.
Арден помогал Оллему придерживать заднее колесо на спуске. Не толкал плечом и не хватался раненой рукой: подкладывал под обод короткий брусок, пока возчик переставлял лошадь. Медленно, по одному движению. Мик подавал брусок, когда тот освобождался. Арден благодарил каждый раз, не пытаясь завести разговор.
Под вечер мальчик сам спросил:
— А зачем два?
Арден посмотрел на мечи.
— Один давно со мной.
— А другой?
— Нашёл.
Мик обдумал это.
— Если найдёшь третий, тоже понесёшь?
Оллем кашлянул — тем особенным кашлем, за которым человек прячет смех. Арден погладил большим пальцем потёртую рукоять старого меча.
— Не знаю.
Ответ оказался честнее, чем ему хотелось.
В конце шестого дня колонна поднялась на невысокий гребень. Оттуда дорога спускалась к речной долине, где должны были стоять дома Перевоза. Сэйра остановила переднюю повозку, долго смотрела вниз, потом спешилась и пошла к кустам у края склона.
Арден увидел сначала дым.
Не высокий столб пожара, а несколько тонких серых нитей, поднимавшихся над тёмными пятнами. Вечерний свет лежал на реке. По воде медленно плыло что-то плоское, похожее издали на плот; у поворота предмет зацепился за камыши и развернулся обгоревшим боком.
Позади кто-то спросил, далеко ли ещё.
Оллем молча потрогал верёвку на своей дубовой двери.
Глава 5. Пепельная деревня
Ночь провели на гребне. Сэйра спустилась к первым домам, вернулась уже в темноте и сказала, что живые в деревне есть, вооружённого поста она не видела, но вести телеги по незнакомому спуску без света не станет.
Никто не спорил долго. Люди устали настолько, что даже плохая стоянка казалась лучше ещё одной дороги.
Утром Арден увидел Перевоз целиком.
Огонь прошёл не везде. На ближней стороне стояли три дома с крышами, сарай и длинное строение, возле которого сушились сети. Дальше начинались печные трубы, обломки стен, ямы подвалов. В одном дворе белела неповреждённая печь. Вокруг неё не осталось ничего, кроме обгоревших концов балок.
У колодца женщина стирала детскую рубашку.
Она тёрла ткань о край деревянного корыта, время от времени поднимала к свету, разглядывала и тёрла снова. Когда первая повозка показалась на улице, женщина отложила рубашку и встала между людьми и колодезным срубом.
— Вёдра свои берите.
Сэйра придержала лошадь.
— Возьмём.
— И верёвку свою. Эту не дам.
За её спиной стоял мальчик постарше Мика. Держал вилы так, что Арден невольно посмотрел на зубья: не следовало бы позволять ребёнку выдвигать их настолько далеко вперёд. Зацепится — вывихнет руки. Потом Арден заставил себя отвернуться. В деревню пришёл обоз, а не новый десяток, который нужно учить держать оружие.
Оллем остановил телегу у сохранившегося сарая. Рута без кольца придержала Мика, пока тот спускался. Тесса подала ему узел, и мальчик с готовностью принял ношу, оказавшуюся почти по колено. Каждому хотелось делать что-нибудь понятное.
Из сарая вышел мужчина с забинтованной головой. Обожжённое ухо торчало из-под грязной ткани. Он посмотрел на подводы, задержал взгляд на мечах и спросил:
— Лекарь есть?
Мара уже шла к нему.
* * *
В сарае лежали семеро.
Сначала Мара увидела самого громкого. Молодой мужчина метался на мешках, пытаясь содрать с себя прилипшую к груди рубаху. Рядом женщина удерживала ему руки и повторяла, что нельзя. Каждое «нельзя» было чуть громче предыдущего, словно убедить можно было только силой голоса.
У стены сидела девочка с обожжённым предплечьем. Смотрела на свои колени. Дальше, в углу, человек дышал с шумом, который Мара услышала раньше, чем разглядела лицо.
Она подошла к нему первым.
Это оказалась женщина средних лет. Волосы у лица слиплись, губы потрескались. Она держала шею прямо, не позволяя голове опуститься. На каждый вдох уходило слишком много усилия.
— Как зовут?
— Дена, — ответила сидевшая рядом старуха. — Её Дена. Она из дома детей таскала.
Мара присела, посмотрела рот, лицо, ладони. Спросила, когда был пожар. Три дня назад, ответила старуха. Или четыре; она запуталась, потому что одну ночь просидели у реки, а утром снова вернулись.
Мара не стала добиваться точного числа сейчас.
Дена следила за её движениями. На вопрос, пьёт ли воду, кивнула. Сказать больше не могла. Мара помогла ей устроиться выше, подложила свёрнутый мешок под спину. Женщина немедленно ухватилась за её запястье.
— Ты здесь останешься? — спросила старуха.
Мара посмотрела на остальных.
— Сейчас я посмотрю всех.
У девочки ожог был меньше, чем показалось с порога. Кожа на предплечье вздулась, одежда прилипла по краю. Мара велела не тянуть ткань. Попросила принести остывшую кипячёную воду, чистую миску и что-нибудь светлое, чтобы застелить место рядом.
— Простынь есть, — сказала одна из женщин. — Только на ней лежат.
— Тогда не снимайте. Найдём другое.
Рута с медным кольцом уже раскладывала принесённые запасы. Мара видела их из-за плеча: два неполных рулона полотна, промытые лоскуты, маленькая банка, в которой мази осталось на дне. Обоз тоже привёз раненых. Кто-то ещё придёт. Сегодня, вечером, завтра.
Она назвала девочку следующей.
Старуха у Дены услышала и поднялась.
— Эта сидит. А моя не дышит.
— Я вижу.
— Так иди к ней.
Мара опустила руки. Девочка вцепилась здоровой ладонью в подол юбки и старалась не смотреть на взрослых.
— С ней я сейчас могу сделать то, что поможет, — сказала Мара негромко. — С Деной уже сделала то, что умею здесь.
— Здесь? А где умеешь?
Рута отвернулась к банке.
Мара почувствовала знакомый приступ злости. Не на старуху, хотя та стояла перед ней. На сарай, на грязную воду, на собственные пустые руки. Злость была удобнее бессилия: с ней хотелось двигаться, заставлять людей отойти, кипятить, мыть, держать. Но старуха имела право стоять здесь и спрашивать.
— Если бы я знала место, куда её можно довезти вовремя, я бы сказала.
— Значит, до тебя ей просто не повезло.
Мара не ответила.
Она обработала руку девочки. Та плакала без крика, со стиснутыми зубами, и в конце попросила прощения за то, что намочила рукав Мары. Мара сказала, что рукав всё равно нужно стирать. Вернулась к Дене, смочила ей губы, поправила опору под спиной.
Старуха не ушла. Смотрела, как на другом конце сарая расходуется чистая ткань.
* * *
Арден в это время носил воду.
Левой рукой ведро брать не следовало. Он нёс правой, останавливался через каждые несколько дворов и ставил на землю. Большую часть пути вода не проливалась; возле сарая начинала выплёскиваться, потому что руку сводило и он торопился закончить.
У колодца спорили.
Местный мужчина, невысокий, с седой щетиной на щеках, утверждал, что деревню сожгли люди Рейвенора. Он видел тёмные плащи и слышал команды. Солдат из обоза говорил, что тёмные плащи теперь носят все, а их отряд отступал через Перевоз раньше и ничего здесь не поджигал.
— Раньше чего? — спрашивал мужчина.
— Раньше вас.
— Я здесь родился, дурень.
Разговор несколько раз возвращался к началу. Кто-то видел красную перевязь. Кто-то нашёл наконечник стрелы. Рута без кольца сказала, что стрела ещё не рассказывает, кто её выпустил. На неё прикрикнули, велев не лезть, если не была здесь.
Женщина, стиравшая рубашку, поставила собственное ведро между спорщиками.
— Сначала зерно вывезли. Потом подожгли навес. Потом ветер сменился. Чьё имя мне теперь на крыше написать?
Седой мужчина отвернулся.
Арден спросил, откуда брать воду для питья. Женщина показала на колодец и велела не полоскать грязные тряпки возле сруба. Сказала, что её зовут Иста, если собирается звать её каждый раз.
Он повторил имя и понёс ведро.
В сарае Мара приняла воду, даже не посмотрев на него. Попросила оставить у двери. Арден послушался. Затем заметил, что на дальней стене есть пустые петли.
— Здесь дверь была?
Рута с кольцом кивнула.
— Сожгли. Когда вытаскивали балку, снаружи упала горящая солома. Ночью тянет прямо на лежачих.
Арден вернулся к Оллему.
Тот сидел на табурете у телеги и правил край планки. Мик придерживал подставленный под неё обрубок. Тесса раскладывала вещи в углу сохранившегося навеса. Отдельного места никто им не обещал, но здесь хотя бы была крыша.
— В сарае дверь нужна, — сказал Арден.
Оллем не поднял головы.
— Сказали уже.
— Твоя подойдёт?
— Нет.
Арден посмотрел на проём.
— На вид…
— На вид. Она шире. Петли с другой стороны. Порог перекошен. Ты спрашиваешь или назначаешь мою дверь на службу?
Арден отступил на полшага.
— Спрашиваю.
— Тогда не стой над ножом.
Он отошёл. Оллем доправил планку, провёл по ней большим пальцем. В сарае закричал мужчина с обожжённой грудью. Мик поднял голову, но Тесса сразу позвала его отнести одежду под навес.
Оллем посмотрел на свою дверь.
— Если подгонять, нижний край уйдёт. И кольцо придётся переставить. Дома потом будет щель.
Арден молчал.
Он не знал, стоит ли ещё дом Оллема. Не имел права пользоваться тем, что, возможно, нет.
Плотник положил нож на табурет.
— Неси мерку. Не снимай, пока не скажу.
Дверь ставили до вечера.
Работали четверо: Оллем, два местных мужчины и Арден, которому поручали то, что можно делать правой рукой или плечом без рывка. Новый порог собирали из обгоревшей с одной стороны балки. Оллем долго отказывался брать её, потом срезал верхний слой и согласился, что середина годится. Одна петля не совпала, пришлось перенести отверстия. Железное кольцо сняли и прикрутили ближе к середине.
Когда дверь впервые закрылась, она задела порог.
Оллем произнёс длинное ругательство, состоявшее почти целиком из названий столярного инструмента. Мик, услышав одно знакомое слово, радостно повторил его.
Тесса посмотрела на плотника.
— Этому тоже научишь?
— Этому он и без меня выучится.
Оллем всё-таки улыбнулся. Потом снял дверь, сострогал ещё немного, и со второго раза она закрылась без удара.
Узкий светлый след под кольцом показывал, что прежде оно висело в другом месте.
Мара вышла наружу уже в сумерках. Постояла, держась за косяк, затем вернулась в сарай и закрыла дверь изнутри. Потом снова открыла.
— Спасибо.
Оллем буркнул, что верхнюю щель потом нужно проложить. Никакого «не за что» он не сказал.
Арден пошёл за ещё одним ведром.
* * *
Дена умерла до рассвета следующего дня.
Мара была рядом. Держала кружку, из которой женщина уже не могла пить, и слушала, как между вдохами становится всё больше времени. Старуха сидела с другой стороны, прижимая Денины пальцы к своей щеке.
Когда всё закончилось, она ещё некоторое время продолжала качаться, будто укачивала ребёнка.
Мара накрыла лицо чистым краем полотна.
— Теперь тряпка нашлась, — сказала старуха.
Рута хотела ответить. Мара остановила её взглядом.
Потом вышла наружу и села на порог, которого вчера здесь не было.
Утро было ясное. Над рекой лежал туман. На той стороне кричала птица, настойчиво, сердито, словно только ей в долине было известно, как следовало провести этот день.
Мара сняла шпильку. Волосы больно потянули кожу. Она провела пальцами по затылку и обнаружила затвердевшую грязь за ухом.
Арден принёс воду и остановился, увидев её на пороге.
— Сюда поставить?
— Да.
Он поставил ведро, но не уходил.
Мара подняла голову.
— Что ещё?
— Руку показать.
Она обиделась на него — коротко и несправедливо — за то, что его рука продолжала требовать внимания. Потом вспомнила, что сама велела приходить утром.
— Садись.
Чистую повязку пришлось размотать осторожно. Порез оставался болезненным, но края выглядели лучше, чем два дня назад. Арден смотрел на раскрытую дверь сарая.
— Женщина?
Мара кивнула.
Он не сказал, что она сделала всё возможное. Не мог знать. Не сказал, что это война, — они оба знали, где находятся. Сидел, пока она работала, и не отдёргивал руку, хотя на одном участке было больно.
— Я оставлю воду здесь, — сказал он после. — И принесу тебе поесть, если найду.
— Не надо искать отдельно.
— И себе тоже.
На такое возражение у Мары не нашлось сил.
Он вернулся с двумя мисками каши. Иста развела огонь в уцелевшей печи, а Тесса выменяла немного крупы из общих запасов на помощь со стиркой. Каша пахла дымом и чуть горчила. Мара ела медленно, чувствуя, как болит горло при каждом глотке.
Арден поставил миску на землю между ними.
— Я на поле друга оставил.
Мара перестала жевать, но не повернулась к нему сразу.
— Знаю, Фельт говорил, что ты дал имя.
— Это не всё.
Она ждала.
Арден провёл ложкой по дну миски.
— Сейчас не могу.
— Сейчас не надо.
Они доели. В сарае позвали Мару, и она ушла, оставив свою миску на пороге. Арден вымыл обе.
* * *
Фельт начал записывать жителей возле колодца. Поставил корзину вместо стола, прикрыл книгу от золы куском полотна. Ора сидела рядом на перевёрнутом ведре и держала отдельные листы под плоским камнем.
Люди подходили неохотно. Сперва думали, что считают дворы для податей. Иста спросила прямо, кто его послал.
— Никто. Я из обоза.
— Уже слышали.
Фельт показал лист, на котором были имена солдат, потом чистую страницу.
— Кого здесь потеряли?
— Тебе военных надо?
— Людей.
Иста некоторое время смотрела на него, затем назвала Дену. После — двух соседей, мальчика, который помогал у мельницы, пожилого человека из крайнего дома. На третьем имени сбилась, вернулась к первому, стала объяснять, кто кому приходился родственником.
Ора записывала отдельно, чтобы Фельт не перечёркивал страницу слишком часто. Мимо проходил солдат, до того споривший о плащах. Он остановился и сказал, что всех не перепишешь. Лучше бы дать коням отдохнуть и уходить, пока не вернулись те, кто жёг.
— Тогда этих успеем, — ответил Фельт.
Арден стоял в стороне. Он не хотел подходить ещё раз со своей историей. Здесь были люди, которые могли назвать соседей, указать дом, объяснить, что случилось. Ему нечего было добавить.
— Ты у сарая помогал? — спросила Иста, заметив его.
Он кивнул.
— Значит, подойди потом. Балку с погреба надо сдвинуть.
Арден посмотрел на левую руку.
— Найду ещё людей.
— Найди.
Ему понравилось, что это можно сделать именно так.
У разрушенного крайнего двора сидела девочка с перевязанной рукой. Та, которую Мара осмотрела в первый день. Здоровой ладонью она разгребала золу возле порога. Рядом лежали две обгоревшие ложки и почерневшая фигурка животного, у которой отломилась голова.
Арден остановился.
— Что ищешь?
— Ничего.
Он уже знал этот ответ и потому не стал спрашивать ещё раз.
Возле порога из земли выступал плоский камень. Арден присел, чтобы поднять металлическую пуговицу, блеснувшую в пепле, и увидел на камне три короткие поперечные черты под полукругом.
Застёжка в пещере.
Он замер с пуговицей в пальцах.
Знак был крупнее, глубже, с выщербленным нижним краем. Но порядок черт тот же. Арден смёл немного золы. Внизу оказалась ещё одна линия, возможно трещина; понять не удалось.
— Не надо, — сказала девочка.
Он убрал руку.
Иста подошла за ним, увидела камень.
— Опять этот? До пожара все садились сапоги чистить, теперь мешает. Со старой межи его притащили, ещё при моём отце.
— Что на нём?
— Черты.
— Чьи?
— Ты у камня спроси. Я не знаю.
Она говорила без насмешки. Просто у неё действительно были дела важнее.
Арден показал пуговицу девочке. Та посмотрела, отрицательно покачала головой и вернулась к золе. Он положил находку рядом с ложками, не унося.
У сарая достал чёрный меч из деревянного футляра, сняв удерживающую петлю. На лезвии были другие символы: мелкие, ровные, не похожие на грубо выбитые черты. Он сравнивал их с тем, что запомнил, и чувствовал себя человеком, который пытается прочитать чужое письмо, зная только первую букву.
Мара вышла за водой и увидела клинок.
— Повязку не зацепи.
Арден опустил руку.
— Видела такой знак? Три черты под дугой.
— Где?
— На старом камне. И на железной застёжке.
— Я не разбираюсь в клеймах.
Она задержала взгляд на мече. Слишком тёмный, слишком целый для остального его снаряжения. Но ничего не спросила. Арден сам сказал:
— Этот в пещере нашёл.
Мара посмотрела ему в лицо.
— С пустыми ножнами там не было?
— Не видел.
— Жаль. Оллем говорит, твой футляр на телеге удобнее носить, чем на поясе.
Разговор кончился на этом. Арден убрал меч. Он ещё не был уверен, что у двух одинаковых знаков есть важная причина, кроме того, что люди часто повторяют чужую работу.
К вечеру с погреба сняли балку. Делали это шестеро, с рычагами и верёвкой; Арден приводил людей, держал свободный конец и подставлял опору там, где ему показывали. Под крышкой нашлись несколько целых горшков и мешочек сухого гороха. Иста долго держала его на ладонях, потом велела отнести к печи.
Из погреба никого не вытащили. На этот раз там были только вещи.
* * *
Утром девятого дня в Перевозе пахло горячим горохом и мокрой золой.
Дым над печью был тонкий, домашний. Несколько местных и люди из обоза ели из одних котлов, споря о том, кто положил слишком много соли. Мик и мальчик с вилами построили у навеса стену из обломков кирпича. Вилы теперь стояли у колодца, прислонённые зубьями к земле.
Девочка с перевязанной рукой положила безголовую фигурку внутри кирпичной ограды. Мик заявил, что это конюшня. Она ответила, что фигура вовсе не лошадь. Что именно — не сказала.
Оллем пришёл проверить дверь. Провёл ладонью по соструганному нижнему краю, подложил щепку под петлю. Потом снял с косяка верёвку, которая больше не была нужна, и свернул её для телеги.
— Оставишь? — спросил Арден.
— А я зачем подгонял?
Он потянул за кольцо. Дверь закрылась плотно.
Тесса подошла к Ардену, когда тот собирался набирать воду.
— Мы здесь останемся. Пока.
Он посмотрел на Мика.
— Лекарь уходит.
— Мара сказала, сейчас дышит лучше. Иста даст угол, если буду помогать. На телеге он всё равно мёрзнет.
Ардену хотелось назвать причины не оставаться: следы огня, неизвестных солдат, людей у моста. Но на дороге причины были те же, только крыши не было.
— Понимаю.
— Ты не должен за нас решать, — сказала Тесса мягче, чем могла бы.
— Я не решаю.
Она кивнула.
Мик подбежал, когда Арден уже отвязывал от телеги свой футляр. Протянул маленький гладкий камень с полосой поперёк.
— Это не за меч, — сказал он. — За башмак.
Арден принял камень.
— Будешь завязку проверять?
Мик посмотрел на мать.
— Будет, — ответила Тесса.
С мальчиком Арден не обнялся: тот стоял чуть поодаль и не двигался навстречу. Он только присел, посмотрел, хорошо ли держится починка, и встал.
Фельт убрал последние листы. Нескольким семьям ещё предстояло выяснить, кто погиб, а кто ушёл к реке раньше пожара. Этих людей он оставил в отдельной записи, не переводя в число мёртвых ради ровного списка.
Старуха, сидевшая возле Дены, не вышла провожать Мару.
Мара остановилась у сарая, оставила Руте без кольца чистые лоскуты и объяснила, какие повязки менять первыми. Рута решила остаться на несколько дней, помочь Исте. Другая Рута, с медным кольцом, взобралась на медицинскую подводу. Арден видел, как Мара оглянулась на новую дверь, но не постучала.
Оллем уже ждал на дороге. В телеге стало заметно свободнее. Раненый парень сидел на мешках и держал палку поперёк колен. Кольцо больше не стучало на ухабах.
Когда тронулись, Арден сунул ладонь за пояс и нащупал подарок Мика. Камень мешал, давил на кожу под ремнём. Он переложил его в маленький мешочек с огнивом, чтобы не потерять.
Над Перевозом поднимался дым.
Теперь Арден знал, от какой печи.
Глава 6. Человек без лица
За тридцать шесть лет до Пепельного поля.
Томас принёс отцу дохлого жука в закрытом кулаке.
Эйдан стоял на коленях у двери и пытался подогнать щеколду. Верхняя скоба разболталась: если потянуть посильнее, засов выходил из неё вместе с дверью. Лиора сказала об этом ещё неделю назад, но то начинался дождь, то требовалось идти к мельнице, то оказывалось, что подходящих гвоздей нет, хотя он отлично помнил два в ящике.
Один нашёлся под золой возле очага. Второй держал край старой подковы над порогом. Эйдан снял подкову и теперь думал, не поставить ли её обратно с одним гвоздём. Лиора наверняка заметит.
— Открой, — сказал Томас.
— Что открыть?
Сын протянул кулак.
Эйдан по очереди отогнул маленькие пальцы. На ладони лежал жук, зелёный, с золотым блеском на спине. Две ножки поджались, остальные смотрели в разные стороны.
— Не ходит, — сообщил Томас.
— Вижу.
— Почини.
Эйдан посмотрел на сына. Томасу было три года, и он пока не делил вещи на те, которые отец способен исправить, и все остальные. Дверь, колесо, жук — следовало найти инструмент и сделать как надо.
— Этого не могу.
— Почему?
Из дома вышла Лиора. На предплечье у неё висели мокрые нитки, расправленные после крашения. Она посмотрела на жука, затем на снятую подкову.
— Потому что он умер, — сказала она сыну. — Пойдём положим под куст.
Томас немедленно спрятал находку за спину.
— Он мой.
Лиора не стала отнимать.
— Тогда подержи. Только в хлеб не клади, как камни вчера.
Она обошла Эйдана и развесила нити между двумя шестами. Капли падали ей на рукав. Солнце уже подсушило верхнюю землю, но в тени у стены оставалась прохлада, и Эйдан почувствовал её коленями, когда поднялся.
Двадцать шесть лет. Иногда ему казалось, что всё это время он что-нибудь чинил, носил или ждал, когда разрешится очередная неприятность. Потом Томас просил подбросить его, Лиора смеялась над чем-то незначительным, и жизнь на короткое время переставала выглядеть перечнем работ.
Сейчас можно было поднять сына, посадить на плечи, пройти до изгороди. Но он держал в руке гвоздь, и у двери всё ещё не было надёжной щеколды.
— После еды, — сказал он, хотя Томас ничего не попросил.
Лиора обернулась.
— Что после еды?
— Ничего. Я ему.
Она подошла, забрала у него гвоздь, рассмотрела кривой кончик.
— Он короче прежнего.
— Наискось войдёт.
— И выйдет. Эйдан, сходи к соседу. Возьми нормальный.
— Я не хочу опять просить.
Лиора вернула гвоздь.
Это был их старый спор, который можно было не продолжать вслух. Он не любил брать в долг даже гвоздь. Она не любила обнаруживать ночью открытую дверь ради сохранения его достоинства перед соседом.
— Сходи, — повторила она. — Я пока еду поставлю.
До соседа Эйдан не дошёл.
На дороге стояли трое приезжих. Один держал лошадей, второй разминал затёкшую руку, а третий сидел за столом, вынесенным из дома старосты. Перед ним лежала книга дворов. Возле книги — свёрнутый лист с тяжёлой печатью.
Мужчины из деревни уже собирались вокруг. Эйдан увидел, что староста стоит сбоку, не за своим столом, и этого оказалось достаточно, чтобы понять: новости не о податях за мельницу.
Писарь назвал несколько дворов. Среди них их двор.
— Вейр. Здесь?
Эйдан шагнул ближе.
Ему прочли повинность: явиться к сбору с обувью, одеялом и едой на дорогу. Оружие выдадут. После окончания службы положена плата, если будет подтверждённое свидетельство от десятника. Неявка считается отказом от исполнения долга перед землёй и её защитой.
Фраза про землю была длиннее остальных. Писарь произнёс её по памяти, не глядя в бумагу.
— Надолго? — спросил кто-то.
— До окончания нужды.
— Это до жатвы?
— Я сказал, как написано.
Эйдан посмотрел на лошадей. Одна тёрлась мордой о плечо того, кто держал повод, и человек машинально отодвигал её локтем. Всё происходило среди обыкновенных движений: лошадь чесалась, у писаря засохла капля чернил на ногте, староста переступал с больной ноги на здоровую. Ничто снаружи не соответствовало тому, что у Эйдана внутри внезапно стало пусто.
Он спросил об откупе.
Писарь назвал сумму.
Эйдан пересчитал то, что было дома, долг за пряжу, деньги, которые должны принести после продажи ткани. Не хватало. Можно было продать овцу. Можно было просить у родственника Лиоры. Тогда не останется на зерно и корм, но это будет потом; сейчас нужно было только не попасть в список.
— До какого дня? — спросил он.
— До сбора.
Писарь поставил пометку, даже не подняв головы.
* * *
За ужином Лиора долго молчала.
Томас сидел между ними на низкой скамейке и старательно раздавливал ложкой горошину. Жук лежал возле стены, на маленьком кусочке ткани, который сын объявил одеялом.
Эйдан рассказал всё, включая сумму. Потом начал перечислять, что можно продать. Лиора слушала, перебирая пальцами край скатерти.
— Овцу нельзя, — сказала она.
— Потом купим.
— На что?
— Я больше у мельника возьму работы.
— Ты уже взял до первого снега.
Он это знал. Просто надеялся, что произнесённый вслух выход окажется настоящим.
Лиора отодвинула миску. Руки у неё были в пятнах красителя, с тонкими трещинами на больших пальцах. Эйдан видел их каждый день и лишь теперь подумал, сколько работы заключалось в тех деньгах, которые он уже успел мысленно отдать писарю.
— Я боюсь, — сказал он.
Томас поднял голову.
Лиора не торопилась отвечать.
— Я тоже.
От её ответа не стало легче. Он хотел, чтобы она сказала что-нибудь, что позволило бы уехать без этого чувства. Или остаться, не забрав у них последнюю овцу. Но Лиора сидела перед ним, такая же испуганная, только ей нужно было ещё убрать со стола и уложить ребёнка.
— Я могу пойти к твоему дяде, — сказал Эйдан.
— Можешь.
— Он скажет, что я не мужчина.
— Пусть скажет. Только денег у него тоже нет.
Томас потянул его за рукав.
— Ты куда?
— Работать.
Лиора посмотрела на него, но при сыне поправлять не стала.
Ночью Эйдан всё-таки вышел проверить дверь. Скоба держалась кое-как: он временно закрепил её коротким гвоздём, чтобы позже заменить. Засов заедал. Он поднял дверь снизу ладонью, протолкнул деревянный брусок и постоял в темноте, прислушиваясь к дыханию за перегородкой.
Лиора не спала.
— Иди сюда, — сказала она.
Он лёг рядом, осторожно, чтобы не качнуть тюфяк. Она нашла его руку под одеялом. Некоторое время они лежали так, не разговаривая. Тело жены было тёплым и усталым, волосы пахли дымом. Эйдан попытался представить, как станет вспоминать этот запах вдали, и сразу запретил себе: это было слишком похоже на прощание с тем, что ещё находилось рядом.
— Я вернусь, — сказал он.
Лиора сжала пальцы.
— Напиши, когда сможешь.
Она не стала просить его поклясться.
* * *
На сборе выдавали копья без ремней и щиты, с которых местами облезла краска. Эйдану достался щит с выпуклой железной серединой и двумя трещинами от края. Десятник велел не ковырять: если держит, значит, годится.
Рядом мужчина пробовал свою пряжку на прочность, нажимая на язычок ногтем.
— Этот лучше, — сказал он Эйдану, кивнув на щит.
— Чем?
— Твой уже ломали. Значит, заметили бы, если совсем негодный.
Эйдан не понял, шутка это или нет. Мужчина говорил совершенно серьёзно.
Его звали Йост Мерн. Он пришёл из деревни выше по реке. Клал камень в колодцах и был здесь потому, что брат отслужил прошлый набор, а теперь настала его очередь. Воевать ему уже приходилось. Он не рассказывал об этом охотно, зато сразу потребовал у десятника поменять верёвку на одной из вьючных телег: старая перетёрлась там, где ложилась на угол ящика.
— Порвалась бы — поймали, — сказал десятник.
— Ящик поймали бы. Человека под ним — как выйдет.
Верёвку поменяли.
Эйдан шёл рядом с Йостом до вечера. Тот оказался неразговорчивым, но не угрюмым. На привале достал из мешка вяленую рыбу, отломил хвостовую часть и протянул ему. Эйдан отказался: свою еду пока берег, а брать чужую без обмена было неловко.
Йост пожал плечами и съел всё сам, складывая кости на широкий лист.
На следующем привале Эйдан поделился сыром. Йост взял без церемоний.
В нём это почему-то понравилось.
Позже, когда пришлось переходить ручей, у Эйдана застрял сапог. Он потянул ногу сильнее, оставил обувь в иле и выругался. Люди за спиной заспорили, велели не задерживать колонну. Йост прошёл обратно, опёрся на копьё и достал сапог рукой, перепачкав рукав до локтя.
— Теперь должен, — сказал он.
Эйдан полез к мешку.
— Не за это. В следующий раз сам достанешь мой.
Сапог пришлось надевать прямо на мокрую ногу. Остаток дня Эйдан слушал, как внутри хлюпает вода. К ночи на пятке натёрло кожу, и Йост показал, как проложить ткань, чтобы хотя бы не содрать её целиком.
Никакой дружбой они это не называли. Просто после первого перехода Эйдан смотрел, куда сел Йост, прежде чем выбрать место для себя.
За две недели он выучил его лицо: широкое у переносицы, с глубокими складками, которые появлялись только при разговоре; нижний зуб чуть выступал вперёд, и поэтому Йост медленно произносил слова, где нужно было свести губы. Когда внимательно слушал, наклонял голову левым ухом — правым слышал хуже после старого удара.
Эйдан узнал, что у него нет детей, что он любит работу в сухом колодце и ненавидит класть камень в воде, что брат прислал ему с прежнего сбора новую ложку, а вернулся с чужой, потому что новую кто-то украл. Такие сведения собирались сами собой, пока они правили ремни, искали дрова и ждали, когда дадут еду.
На семнадцатый день им сказали готовиться к бою.
* * *
Они должны были удержать подход к мосту.
Так объяснил десятник. За рекой стояли чужие люди, на ближнем берегу оставались свои подводы. Пока последние не пройдут, нельзя отдать высокий участок дороги. После этого отойдут сами. Ничего сложного, если смотреть сверху или говорить о людях как о линиях.
На земле высокий участок оказался полосой между канавой и невысоким плетнём. За плетнём лежал вытоптанный огород. Мост был сбоку, ниже, и оттуда доносился непрерывный скрип колёс.
Йост ногой отодвинул камень из-под пятки Эйдана и показал, где поставить ступню, чтобы не соскользнуть в канаву.
— Щит ниже не роняй. Устанешь — обопрись краем на колено. Только когда стоят.
Эйдан кивнул.
— Смотри на руки, — добавил Йост. — Не на железо над головой. На руки.
Эйдан хотел спросить, больно ли умирать. Вопрос был детский, стыдный и всё равно единственный, который имел значение. Он уже видел мёртвых в деревне: старого соседа, женщину после зимней лихорадки. Те лежали неподвижно, и вокруг них происходило много разных дел, не позволявших долго думать о самом главном. Здесь никакой неподвижности ещё не было. Все дышали, поправляли одежду, искали место для ступни.
Он спросил вместо этого:
— Подводы скоро пройдут?
Йост посмотрел на мост.
— Если никто поперёк не встанет.
Над плетнём просвистела стрела.
Эйдан пригнулся слишком низко. Щит ушёл вместе с плечами, и Йост ударил его кулаком в спину, заставляя подняться. Потом пришли ещё стрелы. Одна застряла в плетне на уровне лица. Перо дрожало так быстро, что его края казались размытыми.
Эйдан поставил щит выше.
Первый человек ударил в него с такой силой, что локоть упёрся в рёбра. Эйдан видел край чужого шлема, открытый рот под ним, редкую щетину на подбородке. Его копьё оказалось зажато между телами. Нужно было высвободить наконечник, отступив на полшага, но сзади уже давили.
Он крикнул, чтобы дали место.
Не услышали.
Йост ударил сбоку своим копьём, и человек перед Эйданом исчез вниз. На древке осталась кровь. Эйдан почувствовал, как чужой вес цепляется за нижний край щита, и наступил на что-то мягкое, пытаясь устоять.
Следующий удар пришёл сразу.
Потом ещё один.
В какой-то момент Эйдан начал действовать. Не хорошо и не смело — просто движение должно было опередить следующее чужое движение, иначе острие оказывалось слишком близко. Он толкнул щитом, ударил копьём под поднятую руку, выдернул, даже не увидев, попал ли. Слюна собиралась в углах рта. Он сглатывал и всё равно чувствовал её на подбородке.
С мостом что-то случилось.
Эйдан узнал об этом по крикам справа. Подводы продолжали скрипеть, но теперь поверх скрипа раздавались удары и злые голоса. За спиной кто-то потребовал отойти. Десятник велел держать место. Два приказа прошли по людям одновременно, и несколько солдат повернулись, чтобы понять, чей важнее.
Просвет открылся у плетня.
Йост заметил первым. Двинулся туда вместе с ещё двумя, поднимая копьё. Эйдан хотел пойти следом, но впереди на него навалился человек с небольшим круглым щитом. У того не было шлема; на голове торчали слипшиеся волосы. Эйдан увидел лицо слишком близко, почти как домашнее лицо над столом, и на мгновение перестал понимать, почему должен в него ударить.
Чужое копьё вошло сбоку, ниже рёбер.
Он не видел того, кто держал его. Видел только древко между своим локтем и краем щита. Потом древко исчезло, выдернутое обратно.
Боли сначала было меньше, чем ожидалось.
Эйдан отступил, глядя на дырку в стёганой куртке. Хотел закрыть её ладонью, но в одной руке был щит, в другой копьё. Пришлось решить, что бросить, и почему-то это оказалось трудным. Он столько дней нёс оружие, за него ругали на построениях, его нужно было чистить и беречь. Просто разжать пальцы казалось поступком, который кто-то немедленно заметит.
Копьё выпало.
Тогда пришла боль.
Эйдан согнулся. Удар чужого тела свалил его в канаву. Он перекатился набок, остро ударившись щекой о ком земли. Над ним бежали ноги. Одна ступня задела щит и дёрнула всю руку; Эйдан кое-как вывернулся из ремня, оставив щит на склоне.
Йоста он больше не видел.
Пытался крикнуть. Из горла вышел короткий хрип. Воздуха оказалось мало, а боль при вдохе заставляла останавливаться на половине.
Эйдан прижал ладонь к боку.
Между пальцами сразу стало мокро.
* * *
Сражение ушло от него не одним движением.
Сначала шаги ещё гремели рядом. Потом переместились к мосту. Долгое время слышались отдельные крики и удары, и Эйдан пытался поднять голову на каждый человеческий голос. Ему казалось, что, если увидеть лицо, удастся объяснить, что здесь лежит именно он. Не часть поля, не ещё один свалившийся в канаву мешок с железом. Эйдан Вейр. У него жена и сын, они знают, как он выглядит, его нужно отнести к другим раненым.
Никто не подошёл.
Он начал мёрзнуть, хотя солнце светило прямо в канаву. Попробовал подтянуть к себе ноги. Левую смог, правую — только до половины; потом движение передалось боку и стало так больно, что он несколько мгновений не слышал ничего вокруг.
Над ним качался стебель с жёлтым цветком.
Эйдан подумал, что Лиора знала бы название. Она различала то, мимо чего он проходил годами, называя всё травой. Иногда это его раздражало. Теперь хотелось, чтобы она просто сказала, что перед ним, и он мог согласиться.
Он попробовал представить её лицо.
Представил сразу: одну бровь она приподнимала прежде, чем начинала спорить, а если смеялась по-настоящему, отворачивалась, будто не хотела делиться всем смехом разом. Он видел пятна на руках, шею над воротом, выбившуюся короткую прядь возле уха. Всё было близко. Именно поэтому поле казалось невозможным местом для его смерти.
Томас ждал, что он принесёт что-нибудь с работы.
Эйдан так и не сказал сыну, куда едет. За день до отъезда показал, как закрепить засов, и Томас попытался повторить, поднимаясь на цыпочки. Щеколда осталась на коротком гвозде. Эйдан вспомнил это сейчас с такой ясностью, что захотел немедленно встать: ночью дверь могла открыться от ветра, Лиора проснётся, решит, что кто-то вошёл.
Он попробовал опереться на локоть.
Из раны потекло сильнее.
Эйдан лёг обратно.
— Я не хочу, — сказал он.
Никто не ответил. Он и не знал, кому говорит.
Его учили словам, которые положено произнести перед смертью. Он слышал их над умершими в деревне и однажды помогал человеку, служившему при поминальном доме, переписывать несколько имён, потому что умел понемногу писать. Сейчас молитва распалась на начало и окончание, а середина не находилась. Это испугало сильнее, чем он ожидал. Даже здесь можно было что-то сделать неправильно.
Он оставил молитву и позвал Лиору.
Тихо. Потом громче, насколько хватило воздуха.
Над канавой показалась голова.
Человек смотрел вниз против солнца. Эйдан не различал лица, только неровный край волос и руку на траве. На нём не было шлема.
— Слышишь меня?
Эйдан попытался поднять свободную руку. Не смог оторвать её далеко от земли, но пальцы шевельнулись.
Незнакомец спустился в канаву. Одной ногой поскользнулся, коротко выругался — обыкновенно, без торжественности. Опустился рядом, отодвинул край разорванной куртки и посмотрел рану.
Эйдан следил за его ртом.
Он хотел увидеть, как там появится выражение уверенности: такое бывает у человека, который нашёл то, что умеет исправлять. Вместо этого незнакомец сжал губы и долго молчал.
— Ты лекарь? — спросил Эйдан.
— Нет.
Сказать это можно было мягче. Он не сказал.
Незнакомец достал кусок ткани, прижал к боку поверх Эйдановой ладони, затем осторожно заставил убрать пальцы, чтобы увидеть, сколько крови выходит. В сумке у него лежали свёртки, узкие железные инструменты, деревянная коробка, обтянутая ремнём. Эйдан смотрел на сумку и не понимал, зачем всё это человеку, который не лекарь.
— Как тебя зовут?
— Эйдан. Вейр.
— Где живёшь?
Он назвал деревню. Незнакомец нахмурился, кажется, не узнал. Попросил повторить имя.
Эйдан повторил.
Солнце сместилось, и лицо человека наконец вышло из тени. Не старик. Усталый, небритый, с тёмными следами под глазами. Он смотрел не только на рану: переводил взгляд на руки Эйдана, на шею, на грудь, задерживаясь, будто проверял что-то по очереди.
— Ты можешь меня вытащить?
— Один — нет. Мне нужно позвать людей.
Эйдан схватился за край его рукава.
— Не уходи.
Человек посмотрел на пальцы, оставившие кровь на ткани.
— Если останусь здесь, пользы не будет.
Эйдан уже знал, как легко люди исчезают, поднявшись над краем канавы. Один шаг, второй — и внизу снова только стебель с цветком, небо и необходимость дышать.
— Имя, — сказал он.
Незнакомец наклонился.
— Что?
— Твоё.
Пауза была короткой, но Эйдан успел испугаться, что тот не скажет. Что у него даже не останется слова, которым можно звать.
— Каллен.
Эйдан повторил имя одними губами.
Каллен убрал его ладонь со своего рукава и вернул на ткань у раны.
— Прижимай. Насколько можешь.
Он начал подниматься. Эйдан следил за ним, пока голова не скрылась за краем. Потом услышал шаги, удалявшиеся в сторону дороги.
Нужно было верить, что они вернутся.
Не в победу, не в милость небес, не в собственную особую судьбу. В то, что этот человек, назвавший своё имя, отойдёт достаточно далеко, найдёт других и всё-таки вспомнит, в какой канаве оставил раненого.
Эйдан прижимал ткань к боку.
Он хотел домой.
Глава 7. Синие цветы
Настоящее. День десятый.
Оллем первым заметил, что здесь чистят канавы.
Он придержал лошадь и показал кнутовищем на край дороги. Вода шла по узкому руслу, огибая уложенные друг на друга плоские камни. Выше кто-то недавно вынул ил; на подсохших комьях ещё лежали корни. Тележное колесо не проваливалось в грязь, а катилось по мелкому щебню, который не мог попасть сюда сам.
Арден смотрел на канаву с недоверием. После лесных колей она казалась работой, брошенной посреди войны по нелепой случайности. Но дальше обнаружился второй расчищенный сток. Потом — подпёртая изгородь, подвязанные молодые деревья и человек на лестнице, снимавший с ветки мешочек. Человек оглянулся на обоз и продолжил своё дело.
По насыпи росли синие цветы. Мелкие, на длинных стеблях, они торчали между камнями и клонились от движения телег. Арден видел такие раньше, только не в таком количестве. Здесь ими заросли обе стороны дороги, и на солнце казалось, будто вдоль колёс тянутся полосы выцветшей ткани.
— Синецвет? — спросил раненый парень из телеги.
Оллем пожал плечами.
— Цветы пока.
Парень, которого звали Таром, назвался ещё на вчерашней стоянке, когда Фельт проверял, кто ушёл из Перевоза. Ардену стало неловко: они столько времени толкались возле одного колеса, а имени он не спросил. Теперь он старался употреблять его без нужды, и Тар всякий раз поворачивал голову, ожидая поручения.
— Тар, ногу убери. Ветка.
Тот убрал. За изгородью висела груша. Совсем зелёная, с жёсткой кожицей, но Арден поймал себя на том, что смотрит на неё слишком долго.
Сэйра вернулась навстречу. Лошадь шла шагом; на коротких волосах разведчицы белела пыль. У передней подводы она спешилась и передала повод стоявшему рядом человеку.
— До заставы недалеко. Телеги отведём на нижний луг. В сады не заходить, воду из верхнего желоба не брать.
— Почему? — спросили с медицинской подводы.
— Потому что там уже стоят люди с луками и объясняют это тем, кто пришёл раньше нас.
Мара спустилась на землю. После Перевоза она перевязала себе пальцы там, где кожу разъела постоянная влага; Арден заметил маленькие полоски только сейчас.
— Лазарет есть?
— За внутренними воротами.
— Принимают?
Сэйра покачала головой.
Они помолчали. За изгородью стукнула лестница: работник переставлял её к следующему дереву.
— Тогда кто это решает? — спросила Мара.
— Сейчас узнаешь.
Застава оказалась не крепостью, а длинным белёным домом с галереей. Перед ним расходились две дороги. Одна поднималась между стен к воротам, над которыми виднелись крыши; другая шла вдоль ограды вниз, к торговому двору и лугу. На перекрёстке стояли поперечные брусья, но без кольев и вырубленного леса. Люди в светлых куртках переставляли их, пропуская нагруженные мукой повозки.
Ардену сначала показалось, что стража нарядилась для чужого праздника. Потом он увидел потёртые локти, аккуратно зашитые разрывы и тёмную полосу под воротом одного из лучников. Куртки не были новыми. Их просто стирали.
Под галереей сидели люди из другого обоза. Женщина держала у груди спящего ребёнка; возле неё стояли два пустых ведра. Человек с перевязанной головой прислонился к колонне. На ступенях лежали носилки, и стражник следил, чтобы их не задели проходящие. Никто не кричал. От этого Мара сразу пошла быстрее.
Арден оставил футляр чёрного меча на телеге Оллема и догнал её, придерживая обычные ножны, чтобы не били по больному колену.
За столом на галерее работал эльф в сером жилете. Короткая коса была перевязана тем же шнуром, что связка ключей у него на поясе. Он выслушал Мару до конца, положив перо поперёк открытой книги.
— Сколько лежачих?
Она назвала число, потом поправила себя: после вчерашнего перехода один человек уже не мог идти.
— Документы частей?
— У кого сохранились.
— Приписка к внутренним поселениям есть?
— У раненых?
— У любого из тех, кого вы хотите поместить в лазарет.
Мара не ответила сразу. Арден видел, как она разжала пальцы, прежде чем положить ладонь на стол.
— У них есть раны. Я могу показать.
— Раны я видел. Здесь с рассвета приносят.
Серый жилет был застёгнут не на все пуговицы. Сквозь прореху нижней петли выглядывала нитка. Эльф заметил взгляд Ардена и машинально заправил её ногтем.
— Внутренний лазарет принимает жителей и людей по обязательствам совета, — сказал он. — Нового разрешения нет. На нижнем лугу можно встать. Воду выдадут у торгового двора, дрова продают у весовой.
— Чем платить?
— Это не я устанавливаю.
— А кто?
Сзади прозвучал женский голос:
— За дрова — держатель склада. За воду с вас не должны брать.
Арден обернулся. По ступеням поднималась эльфийка в тёмно-синем платье поверх дорожных штанов. Подол был подвернут и закреплён у пояса; на одном сапоге засохла глина. В руках она несла свёрнутый лист и надкушенное яблоко. Яблоко убрала в карман, заметив носилки.
— Невен, я просила оставить здесь место для людей, которым нельзя сидеть на солнце.
— Я оставил. Теперь оно занято.
— Я вижу.
Она присела возле носилок, спросила лежавшего что-то негромко. Тот ответил не сразу. Мара опустилась рядом, отодвинула край покрывала. Женщины переглянулись уже без знакомства.
— Можем в тень за колонну, — сказала эльфийка.
Арден взялся за ближний конец носилок правой рукой. Стражник подхватил другой. Мара придерживала лежавшего, пока его переносили. Когда они поставили носилки, человек ухватил Ардена за рукав и не отпускал, хотя уже никуда не двигался.
— Здесь, — сказал Арден. — Всё. Поставили.
Пальцы разжались по одному.
— Элиара Син, — представилась эльфийка Маре. — Я говорю в совете за нижние сады. Не за весь Синецвет.
— Мара Велл. Мне нужен тот, кто может открыть лазарет.
— Тогда сегодня вам нужны девять человек, которые сейчас спорят в разных местах.
— Соберите.
Невен коротко выдохнул, но Элиара не обиделась.
— Пытаюсь со вчерашнего вечера. Есть ещё нижняя сушильня, приёмный двор. Крыша цела, вода рядом. Мы просим открыть её для больных.
— Просите у кого?
— У тех, кому она принадлежит. И у тех, кто потом должен будет прислать муку.
Арден посмотрел в сторону ворот. Между створками прошла телега с мешками; стража осмотрела клеймо на дощечке и подняла брус. За стеной было светло. Где-то плескалась вода, ровно, без спешки. Он подумал, сколько времени нужно, чтобы выдернуть обычный меч и поставить острие под подбородок человеку с ключами.
Мысль возникла готовой, почти деловой.
Невен проследил за его взглядом.
— За воротами не пусто, — сказал он. — Если это вас занимает.
Арден отвернулся.
— Занимает.
— Там сорок постелей в проходах между обычными постелями. И люди, которых собирались выписать позавчера. Они тоже не могут идти.
— А в домах?
— В домах живут.
Элиара поднялась с корточек.
— Невен, для воды нужно второе корыто. У ваших ворот уже очередь из людей, которым нельзя стоять.
— Корыто найдётся. Подводы нет.
Оллем, добравшийся до галереи следом за Арденом, посмотрел на них снизу.
— У меня есть. Только свою лошадь вы мне на обратном подъёме дадите. Моя тянуть полную бочку не будет.
Невен взял перо, написал несколько слов на обрезке.
— Покажешь у конюшни. Вернёшь до темноты.
Оллем принял бумагу и не сказал спасибо. Невен, кажется, не ждал.
* * *
На лугу нельзя было найти место, где больные не слышали бы соседей. Трава уже полегла под прежними стоянками, вокруг каждого свободного дерева сидели люди. Кто-то натянул полог между двумя телегами и требовал плату за угол. Сэйра поговорила с ним отдельно. После разговора человек забрал свой полог, но оставил верёвку; Арден не слышал, о чём они условились.
К вечеру привезли воду. Оллем вернул заёмную лошадь, под вечер снова привёл свою; Тар держал для неё охапку травы. Разгружали до темноты. Арден не поднимал полную бочку — подсовывал под неё чурки, пока другие скатывали груз по доскам. У корыта сразу собралась очередь, и стражник с галереи пришёл не разгонять её, а объяснять, где ставить чистые вёдра.
Рута с медным кольцом долго смотрела на него, потом сунула в руки пустую кружку.
— Раз пришёл, держи. Эта бабка прольёт, у неё пальцы не сгибаются.
Стражник посмотрел на кружку, будто с таким оружием не обучался, но взял.
Ночью Арден лежал под телегой. Чёрный меч в футляре он забрал после разгрузки и положил возле головы; обычный оставил рядом в ножнах. Он слышал, как за оградой закрывают ставни, как женщина велит кому-то вытереть ноги. Оттуда пахло печёным луком. На лугу варили жидкую кашу, и её запах не мог перебить другого, более густого.
Утром один из солдат предложил сломать боковую изгородь.
Не тайком. Он стоял посреди стоянки и показывал рукой: туда можно занести лежачих, устроить их под деревьями, а когда хозяева выйдут, объяснить. Несколько человек закивали. Сады просторные, тени хватает, никто ничего не украдёт.
— А если не захотят слушать? — спросил Оллем.
— На больных не поднимут.
Арден сидел на ступице и поправлял ремень сапога. Правая пятка подсохла, но кожа ещё сдиралась, если идти долго. Он поднял голову.
— Поднимут.
Солдат повернулся к нему.
— Ты откуда знаешь?
— Не знаю. А ты?
Разговор не кончился. Ещё двое предложили идти без оружия, женщина с опухшими ногами сказала, что готова ползти сама. Арден отложил сапог и пошёл к Маре. Ему хотелось, чтобы она запретила всем сразу, но Мара была занята человеком, у которого ночью открылось кровотечение из раны на бедре.
— Держи здесь, — сказала она, увидев его. — Правой. Не отпускай.
Он сел возле лежавшего. Человек был тяжёлый, с густой бородой и очень чистыми зубами; он скрипел ими, стараясь не стонать. Мара велела Руте принести свёрток, потом ещё один. Арден видел, сколько ткани исчезло под её руками, и не знал, должна ли кровь проступать так быстро.
Солдат подошёл к пологу, всё ещё говоря о садах.
— Мы перенесём его первым.
— Его сейчас никуда, — ответила Мара.
— Так мы осторожно.
— Ты можешь подождать?
Она не подняла голос, но солдат замолчал. Бородач открыл глаза и посмотрел не на неё, а на Ардена.
— Не несите.
— Не несём.
— Я слышал.
— Сиди здесь, — сказала Мара солдату. — Когда ему понадобится вода, дашь. Если снова начнёшь его пугать, уйдёшь.
Он сел. Через какое-то время Рута принесла миску, и солдат держал её так бережно, будто мог разбить одними пальцами.
Ближе к полудню у изгороди всё-таки собрались люди. Сэйра пришла вместе с Невеном, который привёл садовника — того самого, с лестницы. Выяснилось, что под деревьями открытые поливные борозды и нераскрытый настил над сборной ямой. Садовник повёл двух желающих посмотреть. Они вернулись с мокрыми сапогами и уже спорили не о деревьях, а о пустом амбаре дальше по склону.
Пустой амбар был полон овса. Овёс можно было вынести. Вынести было некуда. Разговор ходил по кругу, и Арден постепенно переставал в нём различать слова. У него затекла спина. Бородач наконец задремал; ткань под рукой оставалась тёплой, но больше не мокла насквозь.
К вечеру пришла Элиара с двумя помощниками. Они принесли полотно для навеса и связку жердей. Разрешения на сушильню у неё ещё не было.
— На одну ночь? — спросила Мара.
— Пока на эту.
— А завтра вы заберёте?
— Нет. Полотно моё.
Мара посмотрела на аккуратные заплаты. Только после этого кивнула.
Ставили навес медленно. Жерди не подходили одна к другой, земля под верхним слоем дёрна оказалась твёрдой. Арден стал правой рукой придерживать кол, пока Оллем бил обухом. Элиара скинула дорожный плащ и подтягивала верёвку, стоя на колесе. Когда она дотянулась до нужного узла, подол снова сполз, зацепился за обод, и она выругалась с неожиданной злостью.
Оллем придержал ткань.
— У нас есть нож.
— У меня тоже. И всего одно платье, которое можно надеть в совет.
— В штанах не пустят?
— Пустят. Но весь день будут говорить о штанах.
Рута засмеялась первой. Элиара тоже улыбнулась, освободила подол и слезла с колеса, не выпуская верёвку. Арден вдруг понял, что до этого представлял её только стоящей на галерее, с листом в руках. Как будто остальные часы она ждала за дверью, пока понадобится что-то разрешить.
* * *
На двенадцатый день Элиара привела на луг пожилую эльфийку с деревянным футляром для счётных косточек. Та не подошла к больным: осталась возле навеса и долго смотрела на балки, лежавшие в траве. Потом попросила Оллема показать, какие из них ещё можно использовать.
Арден в это время развешивал выстиранные полосы ткани. Мара разрешила сгибать левую руку, но не тянуть ею вес. Рану она осмотрела утром: края подсохли, краснота вокруг не увеличилась. До хорошей руки оставалось далеко; Арден каждый раз замечал это, пытаясь завязать что-нибудь быстрее.
Элиара позвала его к галерее вместе с Оллемом. Не на совет — занести на стол тяжёлую доску, на которой был начерчен нижний двор. Арден взял лёгкий конец и всё равно закончил путь с болью в боку.
На чертеже сушильня оказалась меньше, чем он воображал. Длинная комната, навес, помещение для печи. Отдельно — старое хранилище бумаг, отданное под полевой архив. Входы с разных сторон. Дальше тянулась внутренняя стена; верхние поселения и лазарет оставались за ней.
Невен положил возле доски связку ключей. Пожилая эльфийка села напротив.
— Двенадцать постелей, — сказала она. — Если проход оставлять свободным. Больше нельзя.
— Можно ещё под навесом, — сказала Элиара.
— Под навесом не постели. Не пиши так в договоре.
Мара стояла, не снимая сумки с плеча.
— Воды сколько?
Невен показал на чертеже отвод от торгового двора.
— С утра и вечером. Если забирать из запасного чана, не должно хватать до дна. Его чистят через день.
— Топливо?
Пожилая эльфийка открыла футляр.
— До конца этой недели — мой склад. Потом ответ совета или новая плата.
— Плату я внесу, — сказала Элиара.
— Ты уже внесла обещание. Я спрашиваю про зерно.
— Из моей доли нижних садов. Разрешение на обмен у тебя.
— Оно не на весь урожай.
— Я знаю.
Мара положила сумку на пол. Арден видел, как ей хочется перебить их; хотел и сам. Но пожилая эльфийка вынула из футляра две дощечки, сложила вместе, проверяя насечки. На одной насечки доходили до края.
— В прошлый раз нам оставили расписки, — сказала она. — За муку, за телеги, за волов. Я ещё две зимы отдавала людям зерно вместо платы. Из своего амбара, не из того, что нарисован у тебя на листе.
— Тогда были военные поставки, — ответила Элиара.
— Люди ели такие же. Это я к тому, что мешок не станет полнее от другого названия.
Невен развернул ещё один лист.
— Здесь подпись от тех, кто принимает больных. Здесь — от тебя. Не Синецвет обязуется содержать весь обоз. Нижний двор открывается на оговорённый срок. Вооружённый отряд внутри размещать нельзя.
— Это не отряд, — сказала Мара.
— Я потому и оставляю эту строку. Чтобы завтра кто-нибудь не назвал его отрядом и не потребовал выставить ваших людей.
Она прочитала. Водила ногтем под строками и дважды вернулась к началу. Потом спросила про тех, кому не хватит места.
— Луг, — ответил Невен. — Ваши навесы остаются. Воду даём туда же.
— Когда пойдёт дождь?
— Я не знаю.
На этот раз в его голосе не было служебной гладкости. Он смотрел на чертёж, где двенадцать постелей умещались в комнате, и не пытался нарисовать тринадцатую.
Оллем наклонился над доской.
— У нижнего навеса стена цела?
— Цела.
— Тогда подветренную сторону можно зашить старым тёсом. Не дом, но дождь сбоку не зальёт. Только мне нужен ещё кто-нибудь с руками.
Арден начал открывать рот.
— С двумя, — добавил Оллем, не глядя.
Мара впервые за всё утро улыбнулась.
Они подписали. Арден не подписывал ничего; стоял у стены, придерживая доску, пока под неё подсовывали край договора. Ему было неприятно собственное облегчение. Он уже почти решил, что эти люди не пустят никого, потому что им всё равно. Теперь приходилось запоминать другой, менее удобный разговор.
Элиара вышла следом за ним и остановилась на нижней ступени.
— Ты в день приезда смотрел на ворота, — сказала она.
— Многие смотрели.
— Знаю.
Он ждал вопроса про меч, угрозы, наставления. Элиара вынула из кармана яблоко, уже побуревшее на срезе, посмотрела на него и снова убрала.
— Я тоже ошиблась со сроком. Думала, сушильню откроем вчера. Не стоило говорить людям, что она есть, прежде чем договорились.
Арден посмотрел на нижний луг.
— Они хотя бы знали, чего ждать.
— Они ждали вчера.
Она пошла к носилкам. Арден остался на ступени, пока Оллем не окликнул его: доску нужно было вернуть.
* * *
Переносили больных на следующий день, после того как двор вымели, вымыли чан и проверили печную тягу.
Мара выбрала тех, кому больше всего мешали холод и сырость. Человек с вновь открывавшейся раной на бедре получил место у внутренней стены. Его жена тоже собиралась лечь рядом: она уже свернула покрывало в общий узел, когда Рута объяснила, что отдельной постели не будет.
— Я под ним на полу.
— Там проход.
— Я уберусь, когда надо.
Мара посмотрела на женщину, потом на план комнаты.
— Под навесом, возле двери. Ночью сможете заходить.
— Он без меня не проснётся, если кровь пойдёт. Он спит, как мешок.
Арден не знал, шутка ли это. Женщина держала узел обеими руками; за два дня, что он её видел, она ни разу не оставила его на земле.
Рута подвинула свою подстилку.
— У меня край будет. Только если храпите, скажите сейчас.
— Я не знаю.
— Тогда потом не отпирайтесь.
Женщина села на край подстилки и вдруг закрыла лицо узлом. Никто не стал вытягивать его у неё из рук.
Тар места внутри не получил. Его нога позволяла пройти несколько десятков шагов, потом требовался отдых. Он выслушал Мару, кивнул, но когда Арден помогал ему устроиться под новым навесом, сказал:
— Надо было не вставать по утрам. Лежал бы — поверили.
Арден поправил доску под его пяткой.
— Она тебя осматривала.
— Я знаю.
Больше они об этом не говорили. Тар не обвинял Мару при ней и помогал передавать Оллему гвозди, однако весь день избегал смотреть в открытую дверь сушильни.
Чёрный меч Арден перенёс с телеги в угол навеса, где лежали его вещи, обычный снял с пояса перед работой и положил там же. Никто не требовал сдать оружие: нижний двор стоял снаружи внутренней стены, на торговой дороге. Но Невен велел не оставлять клинки в проходах. Арден отодвинул оба глубже и обнаружил, что мысленно снова считает расстояние до них.
В тот день не было ни одного человека, которого он мог бы ударить и тем самым устроить остальных под крышей.
После полудня он понёс пустую бадью к торговому двору. Полную они должны были принести вдвоём; второй человек ещё задержался у печи, и Арден сел возле весовой, поставив бадью на бок. Здесь пахло солью, конской шерстью и чем-то кислым из открытого бочонка. Люди торговались о цене верёвки. Возчик ругался, потому что ему взвесили мешки вместе с мокрой рогожей.
Сэйра стояла у небольшой повозки с соляными корзинами. Её лошадь была привязана у соседнего столба. Разведчица говорила с человеком в выгоревшей шапке; он слушал, наклонив голову так, чтобы не смотреть ей в лицо. На виду это не было похоже на ссору или тайную встречу. Арден сперва решил, что она спрашивает дорогу.
Потом Сэйра вынула сложенную вчетверо бумажку.
Не большой путевой лист, какие выдавал Невен, а узкую записку, умещавшуюся между двумя пальцами. Человек взял её и сунул под клапан кожаной сумки. Она что-то сказала; он покачал головой. Сэйра не потянулась за бумагой обратно. Уперлась ладонью в борт и произнесла ещё несколько слов, после которых человек наконец кивнул.
К Ардену подошёл помощник с печи. Они взялись за бадью, и он уже не видел, как закончился разговор. Когда вернулись от водоразбора, соляная повозка отъезжала по восточной дороге.
Сэйра отвязывала лошадь. Заметив Ардена, спросила:
— С водой справились?
— Донесём.
— У нижнего поворота ступенька, не торопитесь.
Он хотел спросить, кто уехал с запиской. Не спросил: у него самого мог быть человек, которому следовало написать, и это ещё не давало всякому встречному права читать. Только у него такого человека сейчас не было. От этой мысли стало неприятнее, чем от разговора Сэйры.
Они принесли воду. Левую руку пришлось держать ближе к телу; бадью большей частью нёс второй человек. Мара увидела, как Арден ставит её на землю, и молча показала на скамью. Он сел, прежде чем она успела сказать что-нибудь вслух.
У дальней стены Фельт сушил один из своих листов. Ора удерживала угол, чтобы его не подхватил ветер из открытого прохода. Бумага покрылась мелкими волнами; разгладить её не удавалось.
— Здесь архив? — спросил Арден.
Фельт показал на закрытую дверь за печной пристройкой.
— Там. Хранитель вернётся утром.
Мара перестала перебирать перевязки.
— Утром точно?
— Невен сказал: завтра принимает принесённые списки. Значит, должен быть.
Она достала из сумки сложенный лист. Подержала на коленях, не разворачивая, и убрала обратно. Арден видел это движение уже не первый раз, но прежде думал, что она проверяет лекарские записи.
— Тебе тоже туда? — спросил он.
— Да.
Мара поднялась, потому что внутри позвали. Арден не удерживал её вопросами. Он посмотрел на дверь архива: обыкновенные доски, новая скоба на старом месте, щель у порога. За ней могли лежать бумаги, которых кто-то ждал, пока на лугу шёл ещё один день.
Под вечер он прошёл вдоль навеса, помог Тару поправить подстилку и пересчитал кружки перед раздачей. Одной не хватало. Нашли её у женщины с узлом — под покрывалом мужа; она спрятала кружку, чтобы ночью не искать.
Арден оставил ей эту, сходил к Оллему за запасной и только потом сел есть.
За внутренней стеной ударил небольшой колокол. Не тот тяжёлый звук, от которого сводило живот, а несколько быстрых ударов, созывавших работников с садов. Люди на лугу всё равно подняли головы.
В щели между камнями у навеса рос синий цветок. Когда ставили бадью, стебель согнулся и лёг в пыль. Арден хотел его выпрямить, но край бадьи зажал корень. Чтобы сдвинуть её, пришлось бы вылить принесённую воду.
Он оставил всё как было.
Глава 8. Девушка из архива
Мара проснулась раньше, чем женщина у двери позвала её к мужу.
Некоторое время лежала и слушала. За стеной дышали, кашляли, кто-то скрёб ногтем по дереву. Она уже различала эти звуки и знала, какой из них должен заставить встать. Скрипел Тар: искал удобное положение для ноги. Человек у печи кашлял без прежнего свиста. Бородач молчал, но его жена не спала — Мара слышала, как она передвигает кружку.
Когда её всё-таки позвали, оказалось, что жена боится посмотреть под повязку сама.
Мара зажгла лучину, осмотрела ткань, потрогала пальцы больного. Кровь не проступила. Она осталась возле него ещё немного, не потому, что это требовалось, а потому, что женщина продолжала смотреть на её руки.
— Утром я буду рядом, за пристройкой, — сказала Мара. — Если понадобится, Рута позовёт.
Женщина кивнула. Потом спросила:
— Надолго?
— Не знаю.
Мара вернулась под навес и больше не легла. Проверила сумку, хотя нужный лист лежал отдельно со вчерашнего вечера. Он был сложен по старым сгибам; в одном месте бумага истончилась почти до отверстия. Сопроводительная запись, принесённая Орой, путь, нацарапанный Фельтом. Между ними — последнее письмо Эрена.
В письме брат жаловался на дурной хлеб. Не на холод, не на начальство, даже не на нехватку повозок. На то, что пекарь каждый день уверяет: завтрашний будет лучше, и каждый день это оказывается неправдой. В конце стояло: «Если встретишь честного пекаря, держи при себе. Нужнее любого полководца».
Мара знала эти строки наизусть. Всё равно развернула лист и прочла, придерживая угол, который стремился скрутиться обратно.
Сведения о гибели части пришли позже. Сначала устно, от человека, не видевшего самого боя. Потом появилась сводка: отряд, при котором находился лазарет, не вышел с восточной переправы. Ни списка тел, ни списка пленных. Несколько строк, где Эрена не было по имени, но для всех спрашивавших этих строк хватало.
С тех пор Мара носила письмо так, словно бумага могла удостоверить не только то, что уже произошло.
Она убрала его, вымыла лицо холодной водой и пошла к архиву.
Дверь оставалась закрыта. Мара села на перевёрнутую корзину возле стены. В щели у порога лежала пыль, примятая следом маленького зверька. Скоба была новая; доски вокруг неё потемнели от прежней. Внутри ничего не двигалось.
Ей стало стыдно, что она пришла так рано, будто хранитель мог появиться от ожидания.
Фельт подошёл с книгой под мышкой, Ора — с двумя свёртками. Они не спросили, давно ли она сидит. Поставили бумаги на сухое место и принялись развязывать наружную ткань. Мара смотрела на их пальцы. У Оры на большом пальце была чернильная точка, въевшаяся в кожу у ногтя; она тёрла её о юбку, не замечая.
Дверь открыла молодая женщина, пришедшая с торгового двора. Она несла корзину репы, свёрток хлеба и тяжёлую связку ключей. Волосы заплела торопливо, оставив длинную прядь на шее. Увидев троих, остановилась.
— Принесённые списки — после утреннего звона.
— Мы подождём, — сказал Фельт.
Мара не сказала ничего. Женщина посмотрела на её сумку, на стёртые пальцы, потом на письмо, которое Мара снова успела достать.
— Если внутрь, корзину кто-нибудь возьмите. На землю не ставить, там сыро.
Ора подхватила корзину. Женщина отперла скобу и с трудом толкнула дверь плечом.
— Я Лесса. Сразу говорю: книгу выдачи из северного хранилища привезут не раньше вечера. Что есть, то покажу.
Она произнесла это привычно, как Мара сообщала, что не может вернуть движение разрубленным пальцам.
Внутри пахло старым дымом и влажной бумагой. От прежней сушильни остались высокие жерди под потолком и закопчённая заслонка. Вдоль стен стояли полки разной глубины; на нижних лежали не книги, а свёртки, обвязанные кожаными ремешками. Одно окно затянули промасленной тканью. Свет проходил через неё мутными пятнами, и Лесса, поставив хлеб на верхнюю полку, сняла раму целиком.
— Только не прислоняйтесь к этому столу, — сказала она. — Ножка расходится. Вчера починили, стало хуже.
Фельт подложил под ножку сложенный лист.
Лесса посмотрела на него с таким выражением, что он сразу вынул бумагу и заменил деревянным клинышком из кармана.
— Вот теперь можно, — сказала она.
Мара положила перед ней сопроводительную запись.
* * *
Первые два часа они нашли всё, кроме Эрена.
Нашли лошадь, возвращённую без подковы. Два мешка соли, выданные в долг. Возницу, который получил плату дважды, потому что в одной записи его имя кончалось на другую букву. Нашли тот самый лазаретный обоз: его ведомости прибыли сюда, мокрые и неполные, в третьем тюке с бумагами восточных частей.
Имени брата в описи тюка не было.
— Здесь не людей перечисляют, — сказала Лесса, когда Мара в третий раз провела пальцем по строке. — Здесь то, что приняли на хранение.
— Я понимаю.
— Тогда эту пока отложим.
Мара не отложила. Внизу стояло число, которое она хотела сравнить с датой сводки. Лесса подождала, потом мягко вытянула лист из-под её руки и положила рядом с письмом.
На столе появились книги переходов, выдачи довольствия, больничных перевозок. В одной половина страниц была вырезана. В другой записи шли с конца: писарь перевернул книгу, когда исписал чистые листы, и продолжил между старыми строками. Ора сперва решила, что даты перепутаны. Фельт показал ей следы прежнего корешка.
— Здесь переверни. Теперь читай вниз.
— Кто так делает?
— Когда нет другой бумаги — почти все.
Лесса забрала у неё книгу и развернула на ткани, чтобы край не осыпался. У нижнего угла слиплись три страницы. На верхней можно было прочесть только окончания фамилий.
Мара потянулась к краю.
— Не надо, — сказала Лесса.
— Там может быть номер.
— Может. Если разорвёшь, уже не будет.
Мара убрала руку слишком резко и задела чашку. Лесса успела поймать её до того, как вода пролилась на стол. Несколько капель упали на пол. Никто не заговорил, пока Лесса не отнесла чашку к двери.
В лазарете Мара знала, когда отступить на полшага, куда поставить колено, чтобы не мешать. Здесь её руки только портили работу. Она сжала их между коленями и стала ждать, пока Лесса подведёт тонкую гладкую пластинку под свободный участок листа.
Из-за стены позвали Руту. Потом Мару.
Она поднялась раньше, чем поняла, что в голосе нет тревоги.
У Тара разошлась наружная повязка, когда он попытался сам поднять ведро. Рута уже уложила его ногу. Мара посмотрела, попросила принести чистую полосу, перевязала. Тар избегал её взгляда.
— Я не хотел вас отрывать.
— Тогда не тяни ведро.
— Оно пустое было.
— Значит, от пустого тоже пока откажись.
Он тихо засмеялся, но ей было не смешно. Она закончила узел, проверила, не давит ли, и только тогда заметила, что говорит с ним сердито.
— Ты меня не оторвал, — добавила она. — Я рядом.
За её спиной Арден переставлял кружки. Он дождался, пока она встанет, и протянул ломоть хлеба.
— Рута сказала, ты с утра не ела.
— Рута много говорит.
— Она и мне так сказала.
Мара взяла хлеб. Хотела вернуться сразу, но Арден не отходил.
— Кого ищешь?
Вопрос был простой. Он не смотрел на письмо, не пытался заглянуть в сумку. Мара откусила, долго жевала, чтобы ответить без той поспешности, которая уже испортила ей утро.
— Брата. Эрена.
Арден кивнул.
— Он служил?
— При лазарете. Сказали, его часть погибла. Здесь могут быть другие записи.
— Про него?
— Пока не нашли.
Она ожидала обычного: наверняка найдётся, не все пропали, у кого-то ведь получилось. Арден ничего этого не сказал. Забрал пустую кружку с края лавки и спросил:
— Поесть тебе потом принести туда?
— Возле двери. Внутрь с водой лучше не надо.
— Хорошо.
Она вернулась в архив, держа хлеб так, чтобы не накрошить на бумаги.
* * *
К вечеру нашли Эрена Велла.
Так было написано в ведомости перевода хозяйственных служащих. Рядом — служебный номер: 6–417. Мара знала его по письму, по прежним запросам, по собственным бессмысленным повторениям перед сном.
На соседней странице был Эрен с номером 6417, но без фамилии.
— Один? — спросила Ора.
— Не знаем, — ответил Фельт.
Мара посмотрела на него почти со злостью.
— Имя и цифры те же.
— А порядок учёта может быть другой. Нужно посмотреть, как писали остальных.
Они посмотрели. На трёх листах первая цифра была отделена чертой, на четвёртом шла вплотную к остальным. Лесса нашла заголовок: первая цифра обозначала лазаретную группу, следующие — человека в ней. Внизу стояла общая ссылка на прежний список. Среди пяти соседних фамилий три совпали, две были сокращены, но их номера сохранились.
Мара перестала сердиться раньше, чем смогла сказать об этом.
Однако оба списка были переписаны после событий. Ни один не доказывал, что брат в тот день ещё был жив: пропавших тоже могли перенести из старой книги, пока не пришло известие. Лесса объяснила это коротко. Потом перевернула лист и показала графу полученных бумаг.
— Здесь он должен был расписаться при передаче. Если оригинал сохранился.
— Где он?
— В той книге, которую ещё не привезли.
Мара вышла во двор. На галерее зажигали фонарь. Люди складывали пустые корзины, тянули ткань на прилавки. Где-то стучал молоток — Оллем всё ещё закрывал щели у навеса.
Она стояла перед архивом, пока Рута не попросила помочь повернуть больного.
Книгу привезли уже после закрытия двора. Лесса вышла за ней с фонарём, сверила бирку, но развязывать не стала.
— Утром.
Мара почувствовала, как у неё начинает дрожать нижняя челюсть.
— Я могу сама.
— В темноте?
— Есть свет.
— Масло кончается. Страницы мокрые. Ты весь день едва сидишь.
— Это мой брат.
Лесса прижала книгу к груди. Она не выглядела равнодушной; от этого отказ было тяжелее вынести.
— Я знаю. Приходи на рассвете. Я буду здесь.
Мара хотела сказать что-нибудь жестокое. Что для Лессы это бумага. Что завтра кому-то уже не понадобится ни книга, ни её аккуратные руки. Она успела подумать всё это и услышала за стеной кашель человека, которому сама велела ждать до утра, потому что сейчас помочь было нечем.
— Хорошо, — сказала она.
Лесса не ответила «вот и хорошо». Только кивнула и отнесла книгу внутрь.
В ту ночь Мара дважды вставала к бородачу. Между обходами ей снился брат: сидел у стола, держал перо неловкой левой рукой, хотя никогда ею не писал. Она пыталась объяснить, что не нужно торопиться. Он сердился, потому что она мешала.
Утром, пятнадцатого дня, Лесса действительно ждала у открытой двери.
* * *
Подпись оказалась маленькой.
Мара почему-то представляла, что узнает её сразу, едва откроют нужную страницу. Что имя займёт всё поле, будет отличаться от остальных. Но расписка лежала вчетверо сложенной между ведомостью подвод и счётом за сушёную репу; снизу от сырости расплылась клякса. Несколько строк о полученных перевязочных материалах, числе свёртков и людях, принявших их в следующем пункте.
Эрен расписался на обороте, где места почти не осталось.
Мара узнала длинный нижний штрих, привычку приподнимать середину фамилии, последнюю букву, похожую на сломанный крючок. Достала письмо и положила рядом. Лесса отвернула от бумаги край окна, чтобы свет падал сбоку.
— Это его, — сказала Мара.
Фельт наклонился над датой.
— Сводка у тебя какого числа?
Она назвала.
Он пересчитал по листку с выпиской. Потом ещё раз, не доверяя первому движению губ.
Девять дней.
Брат принял повязки и поставил подпись через девять дней после той даты, которой отряд объявили погибшим у переправы. Не чужая переписка имени. Не повтор старого списка. Его собственная рука, сжатый штрих там, где он обычно торопился закончить.
Мара села.
Стул скрипнул под ней, ножка поехала, и она ухватилась за край стола. Лесса придержала книгу. Фельт сказал Оре принести клинышек, хотя стол был устойчив и шатался именно стул.
Ора поняла сама. Подсунула деревяшку, выпрямилась и остановилась возле Мары, не зная, что теперь делать с руками.
— Значит, жив? — спросила она.
Мара смотрела на подпись.
— Тогда был жив.
Сказать больше она не позволила себе. От этого не стало меньше радости. Она пришла так внезапно, что Мара не сумела удержать лицо: рот растянулся, глаза заслезились, и пришлось отвернуться от листа, чтобы на него не упало.
Лесса подала чистый лоскут. Не медицинский, из тряпицы, которой обёртывала хлеб. Мара приняла его, прижала к глазам и засмеялась один раз, коротко, почти сердито.
Брат ругал хлеб. Получал повязки. Ставил подпись. Делал что-то после того, как ей уже сказали перестать спрашивать.
— А куда потом? — спросила она.
Фельт развернул ведомость.
В переводе значился восточный распределительный лазарет. Не населённый пункт: номер службы, наименование пути, фамилия принявшего. Лесса сказала, что такие лазареты передвигались, сохраняя номер, а после смены власти документы часто продолжали вести в прежних книгах. По одной строке нельзя было назвать ни нынешнее место, ни того, кому оно теперь подчинялось.
Мара повторила название службы, чтобы запомнить. Потом попросила бумагу.
Переписывала сама. Дату, номер, фамилию, все сокращения точно, не раскрывая их по догадке. Фельт проверил каждую строку; Лесса заверила копию своим знаком и отметила книгу, страницу, место хранения. Оригинал остался в архиве.
— Можно ещё подпись? — спросила Мара.
— Перерисовать?
— Да.
Лесса пододвинула лист ближе к окну.
Мара обвела глазами каждый изгиб и попыталась повторить. Не вышло: её рука привыкла к другому нажиму. Она зачеркнула неудачную копию одним лёгким движением и подписала рядом: «Подпись узнала сама».
Эту строку Фельт не исправлял.
* * *
После полудня Мара вернулась к больным. Ей казалось, что все должны заметить перемену, но женщина с узлом спросила только, можно ли дать мужу ещё воды. Рута показала красное пятно на чужой повязке. Тар пожаловался, что доска давит под пяткой, и попросил другую.
Мара осмотрела, разрешила, заменила. На середине привычной работы её вдруг охватило такое облегчение, что пришлось сесть возле Тара, будто она проверяла положение ноги.
— Нашли? — спросил он.
Она посмотрела на него.
— Немного.
— Это уже не ничего.
— Да.
Он не спросил больше. Подвинул мешок, чтобы ей было куда поставить локоть.
Арден принёс еду к двери архива, как обещал, но её там уже не было. Когда Мара вернулась за копией, он сидел у стены с двумя мисками. Одну держал под полотенцем, защищая от пыли. Она взяла её и села рядом, на низкую каменную ступень.
Солнце освещало только их сапоги. Верх двора уже лежал в тени, и над навесом шумели сохнувшие полосы ткани.
— Он был жив после переправы, — сказала Мара.
Арден медленно кивнул.
— Хорошо.
— Не знаю, где сейчас.
— Но тогда был.
Она отломила корку, обмакнула в миску. Похлёбка успела остыть, жир собрался тонкими островками.
— У него мизинец не разгибается, — сказала она неожиданно для себя. — Левый. В детстве полез на крышу, я держала лестницу. Он велел не смотреть вверх, чтобы на меня сор не сыпался. А потом сам и свалился.
— Ты удержала лестницу?
— Лестницу — да. Она отлично стояла.
Арден улыбнулся. Мара тоже. Ей стало приятно, что можно рассказать о брате что-то, не относящееся к пропаже.
— Он потом говорил, что я слишком хорошо послушалась, — добавила она. — Надо было всё-таки посмотреть.
Некоторое время они ели. Арден отставил миску раньше неё, но не уходил. Ладонь правой руки лежала на колене, левая — осторожно вдоль бедра. На щеке заживал след от удара; кожа возле него шелушилась.
— Про Бронна, — сказал он.
Мара остановила ложку.
— Ты не должен в обмен.
— Я не в обмен.
Он смотрел на свои сапоги. Она поставила миску между ними, чтобы ничего не держать в руках.
— Я сделал два шага обратно, — сказал Арден. — После того, как упал. Видел, где он лежит. Мог идти дальше. То есть не знаю, мог ли дойти. Но идти мог.
Мара молчала.
— Там уже шли. Много. Я посмотрел на них и побежал. Не раненых выводить, не кого-то предупреждать. Просто побежал.
Она заметила, что он перестал дышать, ожидая ответа.
— Что ты хочешь, чтобы я сказала?
Арден повёл плечом.
— Не знаю. Что не мог иначе.
Мара опустила глаза.
В сарае Перевоза старуха держала Дену за руку. Мара могла подойти к ним раньше, сесть дольше, остаться после смерти ещё на час. Ни одно из этих действий не вернуло бы дыхание, и всё же она не могла сказать, что сделала всё возможное: от этой фразы у неё всегда оставалось слишком много лишнего места.
— Я не была там, — сказала она.
— Да.
— Не знаю, мог ли ты его вынести.
Он кивнул. Похоже, это было тяжелее желаемого ответа, но легче того, которого он боялся.
— Он утром щит мне чинил. Ремень менял. Я потом думал: хоть бы ремень порвался. Тогда можно было бы на него злиться. А вырвало скобу.
Мара посмотрела на его левую кисть, на заживающие костяшки.
— Он хорошо сделал.
— Хорошо.
На галерее упала пустая корзина. Оба вздрогнули; за стеной кто-то выругался и поднял её. Мара снова взяла миску. Арден сидел, пока она доедала, и больше не пытался объяснить, почему сбежал.
Когда они поднялись, он сказал:
— В пещере был человек. То, что осталось. Я тебе не всё сказал.
Мара повернулась к нему.
— Скелет. В броне. Меч между рёбрами. Я вытащил.
Она не сразу нашлась, что ответить.
— Кто?
— Не знаю. На застёжке знак, я потом такой же на камне видел. Кости утром собрал, прикрыл. Застёжку там оставил.
Теперь его вопросы в Перевозе перестали казаться случайным любопытством к старому клейму.
— Ты решил спросить здесь?
— Фельт сказал, что могут быть рисунки печатей. Только я не умею нарисовать как надо.
— Покажи как помнишь.
* * *
Ора принесла обрезок бумаги. Арден провёл три короткие черты, сверху дугу, посмотрел и зачеркнул: дуга вышла слишком острой. На второй попытке задержался.
— Вот так. Или ближе к краю.
Лесса поставила рядом деревянный футляр, в котором держала образцы старых отметок. Не печати самих владельцев, а оттиски и перерисованные знаки с пояснениями. Большинство Мара не могла отличить друг от друга. Башни, зубцы, ветви; перечёркнутая линия оказывалась то рекой, то воротами, то условием освобождения от пошлины.
— С камня или с застёжки? — спросила Лесса.
— С обоих.
— На камне могло остаться не всё.
— Он треснул снизу.
— Вот.
Она не стала объявлять знак найденным, даже когда Ора показала похожую дугу. У той под дугой было пять черт, а сбоку маленький круг. Арден посмотрел долго и покачал головой.
— Не такой.
Мара видела, что ему хочется согласиться. Ей самой вчера хотелось поверить первому совпадению цифр.
Они перебрали ещё несколько листов. Фельт нашёл в старой описи раздел имущества пограничных застав. Дуга с тремя чертами была нарисована на полях, но рядом сохранилось только начало подписи; ниже лист обгорел. В примечании отсылали к походным реестрам войска Первого Рыцаря.
Арден поднял голову.
— Того самого?
Лесса перевернула лист.
— Здесь написано только это.
Мара слышала о Первом Рыцаре с детства. В разных рассказах он спасал то мост, то город, то короля, имя которого рассказчик не помнил. На дешёвой картинке у соседа рыцарь стоял на груде копий; лицо скрывал шлем, а конь почему-то имел человеческие глаза. По этой картинке Мара когда-то решила, что вся история выдумана.
— Значит, ему принадлежало? — спросила Ора, глядя на рисунок Ардена.
— Нет, — ответил Фельт. — Значит, запись нужно искать в другом месте. В войске вещей много.
Реестров в сушильне не было. Лесса проверила опись дважды, нашла отметку о частичной передаче гражданских книг, но военные списки оставались за старой заставой на северной дороге. Была ли там сама книга, никто из присутствующих не знал. Лесса бывала у нового дорожного поста, до старого не поднималась.
Она дала Фельту переписать указание пути и номер связки. Арден стоял рядом, пока тот писал, потом попросил оставить на листе оба рисунка — свой и архивный. Чтобы позднее не принять один за другой.
За окном пошёл дождь.
Не сильный, несколько крупных капель по подоконнику. Лесса подняла раму с промасленной тканью, но не успела закрепить: порыв ветра ударил в неё, и вода плеснула на край скамьи, где лежали принесённые утром свёртки.
Ора подхватила верхний, нижний уже намок. Мара помогла перенести его на свободный стол, Арден правой рукой придержал раму. Лесса вставила штифт. Сразу стало темнее.
— Эти разложить, — сказала она. — Не друг на друга.
Они развязали свёрток. Там были короткие записи, сделанные разными руками, с именами тех, кого видели на дорогах. Несколько строк расплывались прямо у Мары на глазах. Ора схватила сухую ткань, но Лесса удержала её за запястье.
— Не три. Промокни край. Вот так.
Ора сделала, как ей показали. На ткани остался серый след, на листе — часть фамилии. Фельт тут же переписал различимые буквы отдельно, оставив пропуск там, где не мог прочесть.
Мара посмотрела на свою копию. Она успела убрать её в сумку, между письмом брата и сухой обёрткой. Чужие имена лежали открытыми.
Она сняла со скамьи свой плащ, расстелила на сухом полу, и они начали раскладывать на нём листы. Ора вставала на колени возле каждого, проверяла, не завернулся ли угол. До этого она берегла бумаги потому, что Фельт просил. Сейчас Мара видела, как девушка смотрит на растекающиеся чернила, и узнавала собственный страх утреннего ожидания.
— Тут кто-то был, — сказала Ора, показывая на почти пустую строку.
— Было имя, — ответил Фельт. — Вот эти две буквы ещё видны. Запишем их.
Они оставались в архиве, пока дождь не перешёл в ровный шум. Потом Рута позвала Мару: у печи снова стало тяжело дышать человеку, которого осматривали вчера.
Мара поднялась. Лесса помогла ей собрать сумку, не трогая разложенные листы.
— Плащ потом заберу, — сказала Мара.
— Высушим.
У двери она обернулась. Арден всё ещё придерживал раму, пока Лесса искала второй штифт; Ора и Фельт сидели над именами на полу. Между ними лежал маленький рисунок дуги и трёх черт. Они не нашли человека из пещеры. Не нашли нынешнего места Эрена. Зато две разные неизвестности теперь имели адреса, по которым можно было спрашивать дальше.
Мара вышла под навес и укрыла сумку от дождя рукой.
Внутри ждали. Она повесила её на сухой гвоздь у двери, вымыла руки и подошла к постели.
Глава 9. Кузница
За тридцать шесть лет до Пепельного поля. После боя у моста.
Каллен вернулся с двумя людьми и дверью.
Не целой: верхняя доска отломилась, из поперечины торчали два гвоздя. Один из пришедших спустился к Эйдану, выдернул гвозди клещами и сунул в карман. Другой закрепил верёвку наверху и тоже спустился. Они спорили о том, как повернуть дверь в канаве, чтобы край не зацепился за корень.
Эйдан попытался помочь, приподняв плечо, и сразу пожалел. Из глаз потекло. Человек с клещами придержал его голову, другой потянул снизу разорванную куртку.
— Не за это, — сказал Каллен. — Разойдётся.
Под него подвели полотно. Дверь оказалась у самого уха; от старой краски пахло пылью. Когда подняли, небо качнулось. Эйдан увидел в канаве тёмное место, где лежал, и обрывок ткани, прилипший к траве. Ему хотелось попросить забрать всё, чтобы там ничего от него не осталось.
Наверху один из носильщиков оступился. Эйдан закричал и больше не пытался молчать. Каллен шёл сбоку, прижимая повязку, неловко переставляя ноги вслед за дверью.
У дороги стояли две подводы. Рядом лежали другие раненые. Женщина с коротко обрезанными волосами поднялась навстречу, отодвинула Каллена и сама посмотрела под ткань. На её переднике засохли пятна разных оттенков.
— Этого в тень, — сказала она. — И воду не из нижней бочки.
Каллен что-то спросил. Она ответила слишком тихо; Эйдан разобрал только последнее слово:
— …дотянет.
Он не понял, стояло ли перед ним «не».
Дальше были руки, мокрая ткань на губах, лязг колеса, запах железа. Иногда дверь снова оказывалась под ним, иногда он лежал на чём-то мягком. Каллен исчезал и возвращался. Женщина приказывала не двигаться, и Эйдан думал, что это самый лёгкий приказ из всех, которые ему когда-либо давали.
Один раз он спросил о Йосте. Никто рядом не знал этого имени.
* * *
Кузницу он услышал раньше, чем увидел.
Удары шли неровно: несколько быстрых, пауза, тяжёлый одиночный. В промежутках кто-то кашлял. Эйдан лежал на узкой постели за дощатой перегородкой; сверху доски не сходились с потолком, и над ними ходил свет. Жар проникал даже сюда, но его продолжало знобить.
Женщина с обрезанными волосами сидела возле постели и вытягивала нитку из рукава своей куртки. Увидев, что он смотрит, спрятала иглу.
— Воды?
Он едва заметно кивнул. Она приподняла ему голову, дала немного и вытерла подбородок.
— Где я?
— В мастерской у переправной дороги. Я Хедда.
— Лазарет?
— Не совсем.
Она не стала объяснять. Проверила повязку, прикоснулась к его лбу, затем вышла за перегородку. Эйдан услышал своё имя и голос Каллена. Тот говорил быстро; Хедда перебивала одним и тем же коротким словом.
Потом Каллен вошёл.
Теперь Эйдан мог рассмотреть его при ровном свете. На рукаве остался отпечаток кровавой ладони. На пальцах были мелкие порезы, один ноготь почернел, а у виска застряла светлая соринка. Каллен не замечал её. Подвинул табурет к постели, но не сел.
— Мы очистили рану, — сказал он. — Хедда остановила то, что смогла. Ты потерял много крови.
Эйдан ждал продолжения. Он и сам чувствовал, что после этих слов не должно следовать ничего хорошего.
— Есть вещь, которую я делаю. Она может помочь тебе пережить это.
Хедда стояла в проходе. Каллен оглянулся на неё, потом всё-таки сел.
— Может, — повторил он. — Я не знаю, поможет ли.
Эйдан хотел спросить, сколько стоит, но язык еле двигался. Получилось только:
— Какая?
Каллен помолчал.
— Меч.
Эйдан закрыл глаза. Он думал о Хедде: почему она не уводит этого человека, почему позволяет ему сидеть здесь и говорить про оружие, когда внутри всё ещё мокро и холодно.
— Мне не… — начал он.
— Не нужно сражаться. Нужно держать рукоять.
Хедда подошла с другой стороны постели.
— Послушай, — сказала она. — Я сделала всё, что умею здесь. Не всё, что умеют на свете. Но я другого сейчас достать не могу.
Эйдан открыл глаза. Она не улыбалась и не прятала руки за спину. На запястье белела полоска кожи там, где раньше носили браслет.
— Я умру?
— Можешь.
— А с этим?
Она посмотрела на Каллена.
— Тоже можешь.
Он резко втянул воздух, словно её слова помешали закончить приготовленное объяснение. Потом наклонился ближе.
— В клинке соединены знаки и металл. Не благословение. Работа. Я пытался сделать так, чтобы тело выдерживало нагрузку, которую само уже не держит. Чтобы человек не падал прежде, чем его успеют вынести.
Эйдан не понимал. Каллен видел это и подыскивал другие слова, от чего говорил всё больше.
— Это не залатает рану. Но, если удастся поддержать тебя сейчас, будет время…
— Ты уже так делал? — спросила Хедда.
Каллен остановился.
— С такой раной — нет.
— С человеком?
Он посмотрел на Эйдана.
— Нет.
За перегородкой упало что-то тяжёлое. Выругались, начали передвигать железо. Эйдан слушал шум с почти обидным вниманием: там у людей ещё были вещи, которые можно поднять, поставить иначе, попробовать снова.
— Домой смогу? — спросил он.
Каллен открыл рот, но Хедда опередила:
— Сейчас никто не скажет.
Эйдан представил Лиору у двери. Она слышит шаги и не выходит сразу, потому что кто-то уже приходил, говорил что-то, просил расписаться. Томас стоит за её ногами. В этой мысли не было даже его самого — только возможность, что дверь однажды откроется не тому человеку.
— Пробуй, — сказал он.
Каллен поднялся слишком быстро.
Эйдан удержал его взглядом, потому что рука уже не слушалась.
— Им скажи. Если не…
— Кому?
— Лиоре. Томасу.
Хедда взяла с полки маленькую дощечку и огрызок угля.
— Как дойти до дома?
Он стал объяснять. Где свернуть, у кого спросить, какой двор. На третьем повороте сбился. Хедда вернула его к реке и дождалась, пока он договорит.
Только после этого Каллен вышел за мечом.
* * *
Вещь внесли вдвоём, хотя сам клинок не был настолько тяжёлым.
Кузнец держал его за рукоять, Каллен поддерживал деревянную раму, к которой крепились тонкие полосы металла и керамические вкладыши. Рама была нужна, пока они что-то соединяли у гарды. Кузнец поставил её на стол и сразу отнял руку.
— Этот вкладыш треснул, — сказал он.
— Я вижу.
— Нет. Снизу тоже.
Каллен наклонился. Эйдан не видел самого повреждения, только то, как менялись их лица. Кузнец был широкий, с выпуклым животом и обожжённым ухом. Пока Каллен молчал, он вытащил из-под стола ящик, порылся и положил рядом другую деталь.
— Эта не в размер, — сказал Каллен.
— Тогда подгони. Новую до утра не обожжём.
Каллен начал работать маленьким напильником. Пыль падала на тёмный клинок. Эйдан ждал и старался не смотреть на Хедду: боялся увидеть, что она перестала следить за ними.
Меч лежал без всякой торжественности, поверх замасленной тряпки. Длинный, почти чёрный. Свет оставался на кромке узкой полосой, а середина казалась матовой. На обеих сторонах повторялись мелкие знаки. Одни были заполнены металлом другого оттенка, другие уходили в глубину тонкими разрезами. Возле гарды оставался незакрытый участок.
Ни один знак не напоминал Эйдану письмо, которое он мог бы прочесть.
Кузнец вышел. Вернулся с горстью мелкого угля, высыпал в очаг и принялся раздувать жар. Кто-то снаружи спросил, почему не берут топливо из большого ящика. Кузнец ответил, что в большом ящике мокрая труха и на ней уже испортили утреннюю работу.
Эйдан не хотел знать этого. Ему нужен был готовый меч, готовый человек с уверенным лицом. Вместо них за перегородкой спорили об угле, а Каллен подносил деталь к глазам, проверял, откладывал и снова брал.
Потом Каллен сел у постели.
Меч освободили из рабочей рамы. Под лезвие подложили две деревянные опоры, чтобы оно никого не задело. Хедда подняла правую ладонь Эйдана и положила на рукоять.
— Сам можешь сжать?
Он попытался. Пальцы легли неровно. Большой палец Каллен осторожно передвинул, остальные Эйдан всё-таки согнул сам.
Сначала ничего не случилось.
Он слышал собственное дыхание, частое и бесполезное. В горле мешало, хотелось сглотнуть, но на это тоже не хватало сил. Каллен смотрел на его грудь. Хедда держала запястье свободной руки.
Дрожь пошла от ладони к локтю. Слабая, похожая на то, что бывает, если долго нести тяжесть, а потом поставить. Только тяжесть никто не снимал. Наоборот, Эйдан почувствовал её всю сразу: собственный вес, простыню на ногах, боль под рёбрами.
Он глубже вдохнул и вскрикнул.
Хедда наклонилась к повязке.
— Не двигайся.
Боль не ушла. Но воздух дошёл дальше, чем прежде, и на следующем вдохе Эйдан уже мог различить запахи: уголь, мокрую кожу, кислое полотно у щеки. Всё это было неприятно до тошноты. Он испугался, что его сейчас вырвет, и одновременно обрадовался этому страху — раньше даже на него не хватало сил.
Каллен спросил, чувствует ли он руку.
— Да.
Голос вышел громче.
Кузнец стоял в дверях, держа в пальцах снятый вкладыш. Хедда не отнимала руки от запястья. Прошло ещё немного времени, и Каллен начал улыбаться.
— Подожди, — сказала она.
Он перестал.
* * *
В первую ночь Эйдан не умер. Во вторую ему стало хуже.
Жар поднимался и спадал; он просыпался от собственного стона, просил воды, снова проваливался в сон. Хедда меняла повязку. В дверях сменялись люди, от которых оставались только рукава и голоса. Каллен проверял клинок, возвращал рукоять ему в ладонь, иногда убирал меч и долго ждал, сидя рядом.
Без него Эйдан не переставал дышать. С ним легче переносил время между приступами слабости. Рана оставалась раной; Хедда сердилась, когда он принимал облегчение за разрешение повернуться самостоятельно.
Однажды он проснулся от спора.
— Он должен есть, — говорила она.
— Я этого не отрицаю.
— Ты забыл попросить, чтобы ему принесли.
Каллен встал и сам пошёл за миской. Вернулся с кашей, слишком горячей для человека, которому трудно глотать. Хедда остудила её водой. Эйдан хотел сказать, что не нужно ссориться из-за него, но вместо этого попросил ещё.
Дни он начал различать, когда окно стало открываться по утрам, а не возникать светлым пятном посреди сна. Тогда узнал, что кузнеца зовут Урс. Что мастерская работала задолго до его ранения, чинила оси и оковы для переправы, а Каллен занимал у Урса заднюю комнату и всё больше места в общем помещении. Что два помощника ушли после боя искать родных, оставив незаконченные заказы.
Каллен не выковал меч за те часы, пока Эйдан лежал в канаве. Он делал его давно. На полке лежали куски прежних клинков, лопнувших у гарды, и пластины с незавершёнными рядами знаков. Одни были испорчены жаром, другие сам Каллен перечеркнул глубоким резом.
Эйдан спросил, почему именно меч.
Каллен сидел на полу и раскладывал детали, которые Урс велел наконец убрать с прохода.
— Потому что его держат тогда, когда нужна сила. Потому что длинный металл позволяет соединить больше знаков. И потому что оружие мне согласились оплатить.
Последнее он произнёс тише.
— Кто?
— Люди, которым нужно выигрывать сражения.
— А ты?
Каллен перевернул одну из пластин. На обратной стороне ничего не было.
— Я видел, как умирают те, кого успели принести. Не на поле. Уже здесь. Хотел, чтобы времени было больше.
Эйдан некоторое время смотрел на него. Ему хотелось сказать спасибо за то, что он всё ещё мог смотреть. Не хотелось становиться частью объяснения, в котором всё было сделано правильно.
— А если бы я отказался?
Каллен поднял голову.
— Хедда осталась бы с тобой.
Это был хороший ответ. Эйдану стало страшно от того, как мало в нём оставалось надежды.
* * *
На девятый день после ранения его посадили на край постели.
Меч лежал поперёк колен в грубом чехле, сшитом Урсом из обрезка кожи. Эйдан держался за рукоять правой рукой, другой цеплялся за край матраса. Пол показался слишком далёким. Когда пятки наконец коснулись досок, в голове зашумело.
Хедда поддерживала за плечи. Каллен стоял впереди, готовый подхватить, и всё время спрашивал, не темнеет ли в глазах.
— Темнеет, — ответил Эйдан.
— Сильно?
— Я мерить не умею.
Урс фыркнул из-за перегородки. Каллен посмотрел туда раздражённо, потом принёс табурет под ноги.
На этом испытание кончилось. Эйдан сидел недолго, но к вечеру ощущал себя так, словно снова прошёл весь путь до моста. Хедда убрала меч на соседнюю скамью и велела спать. Он испугался, попросил оставить ближе. Она подвинула скамью, но в ладонь рукоять не вложила.
Утром он проснулся без неё.
Позднее этот маленький промежуток — сон, в котором он ничего не держал и всё равно продолжал жить, — стал для него важнее первых проб силы. Пока же он только долго смотрел на собственную пустую ладонь.
Ещё через несколько дней смог дойти до двери.
Кузница оказалась меньше, чем представлялась по звукам. Горн, наковальня, полки, ящики у стен. На потолке висели подковы, под верстаком лежала сломанная ось. Дым не всегда уходил в трубу; при перемене ветра Урс открывал дверь и ругался, потому что остывала работа.
Эйдану дали стул у порога. Он сидел, пока один из помощников обедал, и смотрел на дорогу. Проходили подводы, люди несли доски к мосту. Бой успел стать препятствием, которое нужно убрать, чтобы снова возить товар. На поле ещё оставались тела; ветер иногда приносил запах, и тогда дверь закрывали независимо от дыма.
Йост не приходил.
Хедда спросила о нём у тех, кто собирал раненых. Нашли двух людей с похожим именем, оба оказались не теми. Эйдан попросил записать приметы: выступающий нижний зуб, старый удар по правому уху, работа на колодцах. Каллен записал на свободной стороне счёта и положил туда, где не должно было потеряться.
Эйдан следил, в какую щель между книгами он убрал лист.
* * *
Письмо Лиоре он написал на третьей неделе.
До этого Хедда уже отправила с торговой подводой известие: жив, ранен, оставлен при мастерской. Теперь Эйдан хотел сообщить сам, что может сидеть и что рука больше не дрожит от каждого слова. Начал с «Не бойся», посмотрел на написанное и зачеркнул.
Каллен принёс другой лист.
— Этот ещё годится, — сказал Эйдан.
Он писал медленно, оставляя большие промежутки. О мече долго не мог придумать, как объяснить. «Один мастер помог» было правдой, но не всей. «Мне дали силу» звучало так, словно он сам не понял, что произошло.
В конце написал: «Здесь есть вещь, с которой мне легче вставать. Без неё тоже могу. Рана ещё болит. Хедда говорит, заживает».
О щеколде спросил уже на обороте. Потом попросил поцеловать Томаса, но вычеркнул «за меня»: боялся, что это похоже на последние слова.
Лист ушёл с другим возницей. Эйдан долго смотрел на дорогу, хотя подвода уже скрылась за поворотом.
В тот же день Каллен предложил пройти до противоположной стены без меча. Хедда позволила, если он не станет проверять что-то ещё.
Эйдан дошёл. Остановился, отдышался, вернулся. На обратном пути пришлось держаться за край верстака. Вечером он повторил с мечом и заметил разницу так ясно, что испугался: боль оставалась, а усталость словно отставала от движения, не успевая остановить его вовремя.
— Ещё раз? — спросил Каллен.
— Нет, — сказала Хедда.
Эйдан тоже хотел ещё раз. Ему было стыдно этого желания: только что научился ходить, а уже не желал останавливаться там, где велели. Но разница давала обещание дома. Не громкое, не сказанное никем вслух. Если сегодня пройти дважды, завтра, может быть, получится выйти на дорогу.
Он сам попросил новое испытание через несколько дней.
Каллен поставил у стены весы и принёс железные бруски. Эйдан сначала поднимал их свободной рукой, пока меч лежал рядом, потом — держа рукоять. Урс следил, чтобы бруски не упали на ногу, и заставлял Каллена убирать всё, что не требовалось прямо сейчас.
С мечом Эйдан удерживал тяжесть дольше. Поднимал то, от чего без него рука сразу начинала дрожать. Внутри возникала пугающая лёгкость, не похожая на прежнюю силу здорового тела: он не мог понять, сколько ещё можно и где будет предел.
Когда попытался взять следующий брусок, рану потянуло так, что он выронил груз.
Железо ударило по доскам. Урс успел отдёрнуть сапог.
Хедда пришла на шум и закончила испытания на три дня.
Каллен записал поднятые веса. Про боль записал после того, как она вернулась и спросила, почему этого нет на листе.
Эйдан лежал за перегородкой и слышал скрип пера.
* * *
Он уже начал поправляться, когда понял, что возвращение домой не зависит только от раны.
Пришёл человек с военной печатью. У него были чистые руки и привычка сначала оглядывать помещение, а потом смотреть на собеседника. Он принёс бумаги о мастерской, о выданном металле и о солдате Эйдане Вейре, который всё ещё числился в наборе своего двора.
Эйдан сидел возле окна и чинил порванный край рубахи. Нитка не хотела проходить в иглу. Он так и остался с ней в пальцах, пока Каллен читал документы.
— Домой можно на срок, — сказал пришедший. — После осмотра. Окончательного освобождения здесь нет.
— Мне говорили, тяжелораненых отпускают.
— Если негоден к службе.
Человек посмотрел на меч, лежавший у скамьи. Каллен свернул лист так резко, что угол надорвался.
— Он ещё лечится.
— Я вижу. Поэтому не сегодня.
Пришедший не угрожал. Говорил о сроках доставки зерна, о кузнечных заказах, о необходимости знать, где находятся люди и вещи, за которые уплачено. В какой-то момент Эйдан перестал понимать, к чему из этого списка относят его.
— Меч остаётся при мне, — сказал Каллен.
— Об этом решат отдельно.
Они ещё долго спорили в общей комнате. Урс велел обоим выйти от наковальни, потому что ему было нужно работать. Человек с печатью ушёл недовольный, но не забрал ни клинка, ни Эйдана.
Позже Каллен принёс разрешение на короткую поездку. Получил его не сразу, ходил дважды. Эйдан видел засохшую грязь на сапогах, слышал, как он ругается за дверью, и понимал, что благодарность снова придётся чувствовать рядом со злостью.
— Ты знал? — спросил он.
— Что тебя не освободили от набора — да. Что захотят так быстро…
— Ты знал.
Каллен сел на табурет. На этот раз не стал искать другую формулировку.
— Да.
Эйдан опустил голову. С ниткой он наконец справился, но зашитый край получился жёстким и тёр шею.
— Я всё равно сказал бы пробовать, — произнёс он. — Там, на постели. Всё равно.
Каллен посмотрел на него с облегчением.
— Только это не значит, что остальное мне подходит, — добавил Эйдан.
Облегчение исчезло. Они некоторое время сидели рядом, слушая, как Урс отчитывает помощника за плохо сложенный уголь.
* * *
Через шесть недель после боя Эйдан увидел свой дом.
До деревни ехал на подводе с Калленом, который настоял на сопровождении. Чёрный меч лежал в новых простых ножнах; их сделал знакомый Урса, потому что грубый чехол всё время сползал. Железный нагрудник, подобранный для дальнейших испытаний и подогнанный по плечам, ехал отдельно в соломе. Эйдан не хотел являться в нём к сыну.
У крайнего двора попросил остановиться. Последний отрезок прошёл пешком, без меча в руке. Клинок нёс за плечом Каллен, держа за перевязь ножен. Эйдан слышал его шаги сзади и не оборачивался.
У калитки стояло новое корыто. Старое, треснувшее, лежало возле поленницы, приготовленное на растопку. На верёвке сохла пряжа другого цвета. Всё это успело случиться без него, и он остановился, не зная, почему больно смотреть на корыто.
Лиора вышла с пустым ведром.
Не бросила его. Поставила на землю, поправила зацепившийся рукав и только потом пошла навстречу. Эйдан успел подумать, что она не обнимет. Затем её руки оказались у него на плечах, лицо — совсем близко, и пришлось сказать про бок, потому что стало больно.
Она отступила сразу.
— Где?
Он показал.
Лиора посмотрела на него снизу вверх. Приподняла бровь, словно он принёс домой что-то непонятное и сейчас должен объяснить, куда это девать. Потом прижалась лбом к его ключице, очень осторожно.
Он держал её, пока она не отошла сама.
Томас стоял в дверях. За время отсутствия отца он не вырос вдруг до большого мальчика; был всё тем же маленьким человеком в короткой рубахе, но смотрел настороженно. Эйдан присел и едва не потерял равновесие. Лиора придержала под локоть.
— Иди сюда, — сказал он.
Томас не пошёл.
— Это я.
— Знаю.
У сына в руке была деревянная ложка. Он держал её за широкую часть, как молоток, и постукивал по косяку.
— Ты принёс?
Эйдан вспомнил обещание слишком поздно.
С работы полагалось что-нибудь принести. В кармане были только разрешение, платок Хедды и короткий шнур. Он поискал, хотя заранее знал, что ничего другого нет.
Каллен остановился за калиткой, не вмешиваясь.
— Не принёс, — сказал Эйдан.
Томас посмотрел на мать.
— Он болел, — сказала она.
Сын снова ударил ложкой по косяку. Потом подошёл к отцу и показал трещину на ручке.
— Это можешь?
Эйдан взял ложку. Трещина шла вдоль, чинить было почти нечего — проще вырезать новую. Но он не стал объяснять этого сразу.
— Посмотрю.
Томас разрешил взять себя за руку. До дома они дошли так; поднять сына Эйдан не попробовал.
* * *
Каллен ел с ними за одним столом.
Лиора положила ему кашу, долила молока, спросила имя ещё раз. Потом попросила рассказать, что именно произошло. Не только как нашли мужа. Всё, что было после.
Эйдан смотрел, как Каллен выбирает слова, и впервые слышал его объяснение со стороны человека, который может встать и уйти из комнаты. Он говорил о поддержке, о выносливости, о незавершённых испытаниях. Лиора слушала, пока Томас не начал мазать кашей по столу. Вытерла, дала ему корку и вернулась к разговору с того же места.
— Если меч убрать, он умрёт?
— Нет. Сейчас нет, — сказал Каллен. — Рана заживает сама. Он уже ходит без него.
— Потом?
— Я не знаю всего, что будет потом.
Лиора положила ложку.
— А чего вы знаете?
Каллен вытер ладонью край миски, хотя ничего не пролил.
— Сколько может поднять. Как долго идёт. Когда начинает задыхаться. Что с клинком эти пределы меняются. Что рана от этого не закрылась за день. И что он здесь.
Последние слова прозвучали сильнее остальных. Эйдан увидел, как Лиора выпрямилась.
— За то, что принесли, спасибо, — сказала она. — Я спрашиваю не про это.
Каллен кивнул.
После еды он ушёл устраиваться на ночлег к соседу. Меч оставил Эйдану, велев не поднимать тяжёлого даже с рукоятью в ладони. Эйдан поставил ножны на скамью за сундуком, где Томас не мог их достать.
Они с Лиорой остались вдвоём только поздно вечером.
Она развернула его письмо. Лист был весь в мягких сгибах. Известие Хедды тоже сохранилось — Лиора положила его рядом.
— Я сперва решила, что за тебя написали, — сказала она. — У тебя обычно буквы теснее.
— Рука уставала.
— Теперь вижу.
Она провела пальцем по зачёркнутому «Не бойся».
Эйдан опустил глаза.
— Я боялся.
— Я тоже.
Лиора не стала рассказывать всё сразу. Сказала о зерне, которое пришлось купить дороже. О Томасе, который несколько дней спрашивал, когда отец закончит работу, а потом перестал. О соседке, приходившей проверить дверь по вечерам, хотя Лиора об этом не просила и сперва сердилась.
Эйдан спросил про щеколду.
— Сделала.
Он подошёл к двери. На месте короткого гвоздя стоял новый, длинный, конец загнут с обратной стороны доски. Железная планка не двигалась под пальцем.
— Где взяла?
— У мельника.
— Он дал?
Лиора посмотрела на него.
— Я попросила.
Эйдан кивнул. Постоял ещё немного у исправной двери, потом вернулся к ней.
Ночью они лежали осторожно, оставив его больной бок свободным. Лиора не касалась повязки. Он слышал, как она старается дышать ровно, и понимал, что она тоже не спит.
На скамье за сундуком стояли ножны. До них было несколько шагов. Он знал это даже в темноте, хотя не собирался вставать.
* * *
На третий день Каллен пришёл за ним после полудня.
Томас сидел во дворе и скоблил песок новой ложкой. Эйдан вырезал её понемногу, за два вечера, испортив первый кусок дерева. Второй получился слишком толстым, зато не трескался. Сын объявил его лопатой и нашёл применение, которого отец не предусмотрел.
Лиора собрала еду в дорогу. Не спорила при Каллене. Они уже поговорили утром: Эйдану нужно было вернуться на осмотр, потом добиваться решения о службе. Разрешение не оставляло лишних дней. Нельзя было просто забыть о нём, потому что дом был указан в той же бумаге.
Перед выходом она остановила мужа возле двери.
— Пиши, даже если ничего не изменится.
— Напишу.
— Не только когда станет лучше.
Он кивнул.
— И про меч пиши как есть. Не как он говорит.
Лиора посмотрела через его плечо на Каллена, который ждал у калитки. Эйдан понял, что она не просит выбрать между ними. Просит не отдавать другому человеку право сообщать ей, что происходит с её мужем.
Он поцеловал её и долго не мог разжать руку.
До подводы дошёл сам. Каллен положил меч рядом, проверил, не давят ли ремни нагрудника на свёрток с едой. Обратно броню тоже повезли, а не надели на незаживший бок.
— За эти дни хуже не стало? — спросил он, когда тронулись.
— Нет.
— Голова не кружилась?
— Один раз. Когда встал быстро.
Каллен записал. Потом ещё несколько вопросов: сон, еда, боль. Эйдан отвечал, оглядываясь на дорогу. Дом уже скрыли деревья, но на калитке ещё можно было различить светлую планку.
Каллен перечитал сделанные записи, перевернул страницу и начал переносить цифры на новый лист. Эйдан видел, как постепенно разглаживается его лоб. Поездка прошла. Боль не усилилась. Человек вернулся домой, узнал близких и теперь ехал обратно живым.
Для Каллена это складывалось в удачу.
Эйдан положил ладонь на завязанный Лиорой узел с едой и отвернулся к обочине. Томас даже не спросил, когда он вернётся. Был занят песком, новой ложкой, делом, которое не требовало обещаний взрослых.
Меч покачивался между мешками при каждом повороте колеса.
Глава 10. След Первого
Настоящее. День шестнадцатый.
Мара вытряхнула плащ над пустой скамьёй. Из складки выпал обрезок бумаги.
Она подняла его, посмотрела с обеих сторон и отдала Лессе. Плащ высох за ночь не до конца; на плече осталось пятно от чернил. Лесса предложила отмыть, но Мара уже надевала его.
— Всё равно в нём работать.
Арден ждал у двери архива. На левую руку он наконец мог натянуть рукав без чужой помощи, если не спешил. Мара велела расстегнуть его снова, осмотрела рану, провела пальцами вокруг подсохшего края. Он смотрел в сторону, делая вид, что его занимает двор.
— До старой заставы сколько идти?
— Сэйра говорит, к вечеру будем у подъёма. Утром наверх.
— Обратно?
— Послезавтра. Если дорога такая, как на листе.
— А если нет?
— Вернёмся раньше.
Мара застегнула рукав. Арден понял, что отвечал слишком старательно, будто сдавал смотр перед отпуском.
— Давай не будешь доказывать, что можешь больше, чем можешь, — сказала она. — Отдохнул — иди. Заболело сильнее — остановись.
— Знаю.
— Ты обычно говоришь это после.
Он хотел возразить, но вспомнил бадью и промолчал.
Мара осталась во дворе. Двенадцать постелей не сделали больных легче, а под навесами было ещё больше людей. Ора тоже оставалась: принесённые списки требовалось разобрать до того, как Лесса примет новые. Фельт показал ей, где кончаются подтверждённые записи; Ора выслушала, потом велела ему не терять сумку, которую сама заново обернула сухой тканью.
— Я её и раньше не терял.
— Теперь особенно не теряй.
Он уступил и проверил узел при ней.
Шли втроём: Арден, Фельт и Сэйра. Разведчица договорилась о дозоре с людьми, оставшимися на нижнем лугу, прежде чем выводить лошадь. Уходить незаметно никто не пытался. Невен знал, по какой дороге они пойдут; Лесса дала им выписку из описи, не разрешение распоряжаться чужими книгами.
Арден взял оба меча. Обычный повесил у бедра. Чёрный в деревянном футляре привязал к седлу Сэйры, чтобы не нести весь путь в одной руке. Она проверила, не задевает ли конец лошадь, и переложила свёрток выше.
— Если отвяжешь, потом сам так же закрепи. Не просто шнуром вокруг.
— Понял.
— Здесь петля. Смотри.
Она показала. Он посмотрел, хотя ему не понравилось, что это нужно объяснять. Сэйра заметила выражение его лица.
— Мне лошадь тоже живая нужна.
После этого спорить было не с чем.
Северная дорога сначала шла вдоль внешней стены, затем повернула от садов к невысоким каменистым холмам. За спиной остались водяные желоба, побеленные строения, ровный шум нижнего двора. Арден несколько раз оглянулся. Издали весь лагерь умещался под одной полосой полотна; не было видно, кто лежит внутри, кто ждёт снаружи и кто не может заснуть от боли.
Ему стало стыдно собственного облегчения от того, что на несколько дней можно уйти.
Фельт шёл медленнее, чем обещал, но не жаловался. На подъёмах брал лошадь за край вьючной верёвки, позволяя ей немного тянуть. Сэйра велела обоим перестать состязаться в молчании и объявлять привалы до того, как они начнут спотыкаться.
Первым попросил Фельт.
Они сели возле придорожного камня, съели по куску хлеба с сыром. Арден развернул свёрток, приготовленный Рутой, и нашёл внутри половину луковицы. Некоторое время держал её на ладони, потом разрезал ножом на три части. Самую маленькую отдал Сэйре.
— А почему мне эту?
— Ты на лошади едешь.
— Лошадь едет на мне с тех пор, как вы решили нести библиотеку и оружейную.
Фельт засмеялся с набитым ртом и закашлялся. Сэйра отломила кусочек от своей доли и протянула ему, но он замахал рукой: хватало и прежней.
Арден доел лук. Вкус был острый, обыкновенный. Впервые за долгое время воспоминание о Бронне не помешало проглотить еду.
* * *
Старую заставу увидели на следующее утро.
До неё вела дорога, которая давно перестала быть дорогой для телег. В одном месте дождь вынес щебень, обнажив каменные рёбра; в другом корень поднял край настила. Лошадь оставили внизу, у двора человека, присматривавшего за пустующими строениями. Сэйра сама выбрала место привязи, дала животному воды. Арден снял свой футляр с седла и понёс дальше правой рукой.
Смотритель пошёл с ними. У него не хватало двух пальцев на левой кисти; он держал связку ключей сразу всей ладонью. Увидев выписку Лессы, долго разбирал строки, затем спросил Фельта, не собираются ли они вывозить то, что осталось.
— Сначала посмотреть.
— Все сначала смотрят.
Он не был враждебен. Просто ждал ответа на вопрос, на который Фельт пока не мог ответить.
За поворотом показалась башня без верхней площадки. Рядом тянулось низкое здание, половина крыши которого обвалилась внутрь. Кусты росли в старом рву, у ворот стоял водосборный жёлоб из выдолбленного бревна. Ворота исчезли, но железные петли сохранились. Один из шарниров кто-то смазал недавно: в разрушенном месте всё ещё оставались вещи, нужные живому человеку.
На стене над проходом был изображён всадник.
Арден остановился, подняв голову. Шлем с длинным гребнем, щит, поднятый меч. Конь опирался на задние ноги, хотя под ним не было достаточно места даже для человека. Каменщик уложил сцену в узкую плиту и ради этого уменьшил тех, над кем всадник одерживал победу. Под копытами теснились маленькие фигуры с одинаковыми лицами.
— Первый, — сказал смотритель.
— Откуда знаешь?
Тот показал на нижний край.
Под слоем сухого лишайника сохранились буквы. Фельт прочитал не всё, но прозвание было различимо. Остальная надпись называла победы, не сообщая, кто именно победил и кого.
Арден посмотрел на собственный меч у бедра. На камне оружие было длиннее всадника и удивительно лёгким на вид.
В караульной комнате сохранился другой Первый Рыцарь.
Его нарисовали на доске, когда крыша ещё не протекала. Здесь он стоял пешим, с непокрытой головой, светлыми волосами и раздвоенной бородой. За плечами поднимались знамёна. На груди художник вывел золотой знак, уже почти осыпавшийся, а клинок сделал широким у самого конца, как рабочий тесак.
Сэйра сравнила доску с прорисовкой всадника, которую Фельт успел сделать углём.
— Этот хотя бы поместился.
— Лицо есть, — сказал Арден.
Смотритель пожал плечами.
— Может, художник своё взял. Кому теперь знать.
Арден подошёл ближе. Он хотел, чтобы лицо показалось знакомым. Не мог объяснить почему: человек из пещеры был скелетом, никаких черт он там не видел. И всё же смотрел на бороду, на светлые брови, будто под ними должно было найтись что-то, что снимет необходимость спрашивать дальше.
Ничего не нашлось.
Фельт попросил посмотреть книги.
Смотритель отпер боковую комнату. Воздух внутри был сухим и тяжёлым, пах мышами. Полки стояли только вдоль одной стены, остальные сняли на ремонт кровли. Свёртки лежали на досках, поднятых над полом кирпичами. На каждом — номер, но часть бирок заменили, а новые писали другим способом.
Они искали связку из выписки почти до полудня.
Фельт читал бирки, Сэйра отодвигала ящики, Арден держал лампу. Её принёс смотритель; стекла не было, и пламя приходилось прикрывать ладонью от сквозняка. Арден держал руку далеко от бумаги. Он уже видел, как легко исчезают буквы от воды; думать о том, что с ними сделает огонь, не хотелось.
Нужная связка сохранилась не целиком.
Снаружи лежала ведомость подков. Под ней — выдача железа, список работников, несколько листов с разорванными краями. Книгу походных записей, на которую отсылала опись, когда-то разделили. Часть переплели отдельно, часть отправили вниз с другими старыми документами. На оставшемся корешке ещё висели нитки.
Фельт не выругался. Сел на ящик, положил ведомость на колени и попросил переставить лампу.
— Вот это похоже, — сказал он через некоторое время.
Знак из трёх черт под дугой стоял возле отметки о выдаче пряжек и застёжек для постов. Не в начале книги, не рядом с именем героя. На полях, возле числа одинаковых предметов.
— В пещере такой? — спросил он.
Арден сравнил с рисунком, который сделал у Лессы. Дуга, три черты. Слишком просто, чтобы уверенно отличить от похожего.
— Очень близко.
— Тогда можем сказать, что похожими метили имущество здесь. Не что это был его нагрудник.
Арден кивнул, но Фельт продолжал смотреть на него, пока не услышал ответ.
— Понимаю.
Сэйра стояла у двери. На стене за её плечом отслаивалась штукатурка, обнажая старый ряд камней. Арден представил, сколько людей носило застёжки из этой книги. Сколько снимало броню, бросало, продавало, чинило чужими деталями. След не исчез. Он стал шире, чем хотелось.
— А про самого Рыцаря?
Фельт перебрал оставшиеся листы. Боевых приказов не было. Нашлась запись о замене лошади, но без имени получателя; нашёлся счёт за починку оружейного воза. В конце, между двумя хозяйственными строками, стояла ссылка на выдачи для семьи Первого Рыцаря. Ссылалась она на гражданскую книгу содержания, переданную в нижний пошлинный дом.
Ни жену, ни детей здесь не называли.
— У него была семья? — спросил Арден.
— По крайней мере, для кого-то выдавали содержание как для его семьи.
— Ты когда-нибудь можешь сказать просто «да»?
Фельт поднял глаза.
— Могу. Когда знаю.
Ардену стало стыдно. Он отвернулся к двери, подождал, пока раздражение пройдёт.
Смотритель принёс ещё одну дощечку. На ней Первый Рыцарь принимал знамя от стоящего на коленях человека. Здесь бороды не было, волосы скрывал шлем, а на щите сидела птица, которой не было ни на камне, ни на доске в караульной.
— Эту хотели на дрова, — сказал смотритель. — Я забрал. Толстая, полку можно сделать.
Он поставил её изображением к стене. Арден перевернул обратно и провёл взглядом от нарисованного лица к строке о семейном содержании.
Оказалось, что больше всего он хотел узнать не о сражениях.
Кому тот писал. Был ли у него дом. Кто мог посмотреть на такую картинку и сказать, что художник всё сделал неправильно.
* * *
На обратном пути пришлось остановиться раньше.
Сэйра спустилась к лошади, затем вернулась к ним на тропу. Фельт нёс только свою сумку, Арден — мечи. После долгого стояния в комнате колено плохо сгибалось, и он ставил ногу боком, выбирая место на каждом спуске. Сэйра протянула руку за футляром.
— Давай.
— До двора донесу.
— До двора я тоже донесу.
Он отдал. Сразу стало легче, что почему-то рассердило ещё больше.
Внизу смотритель предложил ночлег под навесом. За плату; Фельт отсчитал немного монет из общего дорожного запаса. Сэйра договорилась об утренней воде и пошла проверить дорогу дальше, пока не стемнело. Арден снял сапог, увидел на пятке содранный край новой кожи и сел так, чтобы Фельт не заметил.
Фельт заметил.
— Я тоже не молодец, — сказал он. — Свою ногу еле согнул.
— Ты старше.
— Очень полезное наблюдение.
Он достал выписку и начал переписывать её начисто при вечернем свете. Арден поставил рядом миску с водой, прежде чем вспомнил Лессу и отодвинул её подальше.
За навесом стучало железо. Смотритель правил скобу для жёлоба; от ударов с балки сыпалась пыль. Арден спросил, есть ли поблизости человек, который может осмотреть оружие не как солдат.
— На нижнем торговом дворе. Койр. Весы чинит, замки. Старую вещь сначала долго ругает, потом берётся.
— А мечи?
— Сталь есть сталь.
Арден посмотрел на футляр. Ему хотелось, чтобы это оказалось правдой.
Ночью он проснулся от боли в руке. Повернулся неудачно, придавил свежую рану. Чёрный меч лежал у стены, и первая мысль была взять его. Не отбиться, не помочь кому-нибудь — просто перестать чувствовать себя таким тяжёлым.
Он сел и дотянулся до удерживающей петли.
Потом услышал, как Фельт заворочался рядом, и убрал руку. Не потому, что решил не пользоваться. Потому, что не хотел объяснять. Он лёг на другой бок и долго слушал собственное дыхание, пока снова не заснул.
Утром, восемнадцатого дня, Сэйра повезла Фельтову сумку и оба меча на лошади. Обычный Арден сам отстегнул от пояса. На открытой дороге оружие можно было взять быстро, а идти без него оказалось заметно легче.
К нижнему двору вернулись до темноты.
Ора встретила их у водоразбора и первым делом спросила про сумку. Фельт показал целую обёртку. Тогда она обняла его одной рукой, быстро, почти сердито, и забрала бумаги.
Мара осмотрела ногу Ардена, промыла содранную пятку и заменила повязку на руке. Про дорогу спросила только после.
Он рассказал о картинах, о пряжках и семейной книге. О ночной попытке снять петлю не рассказал.
— Значит, опять искать, — сказала она.
— Да.
— У Лессы есть к кому обратиться в пошлинном доме. Я спрошу утром, когда закончу здесь.
Он кивнул. Чужая помощь стала настолько привычной, что приходилось специально напоминать себе отвечать.
— Спасибо.
Мара убрала использованную ткань.
— Ты не обязан был идти сразу на три дня. Бумаги бы не убежали.
Арден посмотрел на свой футляр, уже отвязанный от седла и принесённый под навес.
— Не в бумагах дело.
Она не спросила в чём. Ему показалось, что это было не согласие, а обещание вернуться к разговору, когда он сам сможет сказать больше.
* * *
Койр работал в узкой мастерской возле весовой.
На вывеске висели весы с одной чашей. Вторая лежала на верстаке под горой деталей, и Арден не понял, сломана ли сама вывеска или это была шутка мастера. Койр оказался невысоким человеком с длинными руками и редкой седой бородой. Он выслушал просьбу, не поднимаясь с табурета.
Арден пришёл после утреннего осмотра. Мара задержалась у Лессы и подошла чуть позже, когда он уже положил деревянный футляр на свободный край верстака. Мастер хотел сперва заняться обычным мечом, но Арден покачал головой.
— Этот.
Койр проверил завязку, посмотрел на дерево.
— Кто сделал?
— Возчик. Оллем.
— Руку не пожалел. Не для пояса, правда.
Арден снял петлю, раскрыл футляр и отодвинул прежнюю ткань. Мастер вытер ладони. Только потом взял клинок, поддерживая под спинкой обмотанной тряпицей рукой.
Он не вскрикнул, не изменился в лице. Повернул металл к окну, приблизил один из знаков к свету. Достал из ящика маленькую линзу на короткой ручке.
Мара прислонилась к дверному косяку.
— Послали запрос? — спросил Арден.
— Лесса передаст сегодня. Ответ не раньше завтра.
Койр поднял голову.
— Это не клейма.
— Что?
— Знаки. Не отметки, кто сделал. Здесь прорези заполнены, видишь? И уходят дальше под оправу. По краю можно править. Вот здесь — нельзя.
Он указал деревянной щепкой, не касаясь металла инструментом.
— Почему?
— Не знаю, что соединено внутри.
— Значит, узнать.
Койр положил линзу.
— Тогда надо разбирать. Я не буду.
Арден почувствовал, как сжимаются зубы. Он три дня ходил за старыми листами, вернулся с новой выпиской, а теперь ещё один человек объяснял, что чего-то не знает.
— Можешь хотя бы снять вот это место? Оно цепляет ткань.
— Там линия проходит.
— Мешает убирать.
— Замени ткань.
Арден посмотрел на него. Койр вернул клинок на дерево, осторожно, обеими руками.
— У меня нет ученика, который сделает вид, что умеет, лишь бы ты перестал сердиться. Я один. Ответ будет тот же.
Мара отвернулась к весам, но Арден успел заметить движение её рта.
— Ты смеёшься?
— Немного.
Он тоже едва не улыбнулся, однако ещё не хотел прощаться со злостью.
Койр достал кусок промасленного полотна, провёл им по краю оправы и показал зацепившуюся нить.
— Здесь шероховато. Не настолько, чтобы резать всё подряд. Оборачивай другой стороной. И не тяни футляр с клинка, пока эта петля на месте.
— Я снимаю.
— Вот и снимай дальше.
Мастер осмотрел обычный меч. Там ругать было легче: мелкая щербина, следы плохой чистки у гарды, разболтавшаяся обмотка. Арден договорился принести его отдельно, когда найдёт чем заплатить.
— Есть люди, которые понимают такие знаки? — спросил он, уже убирая чёрный.
Койр помолчал.
— У дворфов спрашивают. Но не у всякого, кто с гор спустился. Нужен тот, кто с подобным работал.
— Где найти?
— Нерр Кожекус знает, кто продаёт хорошее железо и кто врёт, что хорошее. Через него можно выйти на мастера. Если сам не соврёт.
— Кузнец?
— Торговец. Гоблин. Считает, что это важнее.
Койр записал имя на обороте обрезка с расчётами и отдал Ардену.
— Сейчас где — не знаю. Раньше ходил по горным ярмаркам, привозил сюда товар через посредников. Спрашивай у тех, кто возит металл, не у каждого на дороге. И не показывай меч всем, пока ищешь.
Арден спрятал записку. Нерр пока был только чужим именем, которое нужно добавить к другим чужим именам. От этого он устал сильнее, чем от подъёма на заставу.
У двери Мара спросила:
— Ты знал, что он делает?
Арден придержал футляр.
— Кто?
— Меч.
Вопрос прозвучал без насмешки. Койр уже отвернулся к весам, предоставляя им возможность выйти из мастерской.
— Не знаю, — сказал Арден.
— Но что-то заметил.
Он медленно кивнул.
* * *
Они отошли от торговых рядов к пустому навесу, где хранили доски. До нижнего двора оставалось недалеко. Мара поставила свою сумку на сухой столбик, подождала, пока Арден присядет.
— На дороге, у сборщиков, — сказал он. — Я ударил сильнее, чем должен был. Не так, как умею. Сильнее.
Она выслушала весь короткий рассказ: отданный старый меч, сосна, арбалет, рука. О том, как освободили дорогу, она уже знала от Оллема. Теперь Арден рассказал другое, то, для чего у него не было ни свидетеля, ни удобных слов.
Мара не назвала его лжецом. Не сказала и того, что он мог ошибиться.
— Сейчас можешь показать?
Он потянулся к футляру, но остановился.
— Что показать?
— Не бой. Как ты держишь. Встань сначала без него.
Он встал. Колено тянуло после дороги, пятка саднила, но вчера было хуже. Мара посмотрела на его лицо, предложила пройти до края навеса и вернуться. На обратном пути он придержался за столб, скорее по привычке, чем по необходимости.
Тогда она попросила достать меч.
Арден снова снял петлю, открыл футляр. Обычный меч остался в ножнах у бедра. Чёрный он держал правой рукой, остриём к земле, и первые несколько мгновений ничего особенного не чувствовал.
Потом стало легче удерживать плечи.
Не ушла боль в ноге, не исчезло место, где ткань тёрла рану. Но необходимость немедленно сесть отодвинулась. Он выпрямился. Мара смотрела внимательно, и ему вдруг захотелось пройти дальше, до двора, принести что-нибудь тяжёлое, сделать разницу настолько явной, чтобы больше не приходилось объяснять.
— Положи, — сказала она.
— Я могу ещё.
— Я не спрашиваю сколько.
Он положил клинок на раскрытый футляр. Постоял без него. Лёгкость не исчезла вся сразу, и Арден почти обрадовался: может быть, теперь Мара не сможет заключить ничего определённого. Потом пришлось снова опереться о столб.
Она пододвинула ему низкий ящик.
— Садись.
— Ты видела?
— Видела, что ты держался иначе. Не знаю почему.
Мара присела напротив, не касаясь меча.
— Рана та же. Нога та же. С этим ты меньше останавливаешься, хотя остановиться тебе всё ещё нужно.
Арден посмотрел на потемневшее дерево футляра.
— Зато я могу.
— Я слышу.
Она не сказала «не можешь». Это было хуже запрета: ему нечему было возразить.
Некоторое время они сидели в тишине. За стеной навеса перекатывали бочки, один обруч скрежетал по камню. Арден провёл пальцем по щепке, торчавшей из ящика, и обломил её.
— Я боюсь без него, — сказал он.
Мара кивнула, словно этого ответа давно не хватало между остальными.
— Когда рядом люди с оружием?
Он посмотрел в сторону дороги.
— Не только.
Она не стала просить обещания больше никогда не брать меч. Подняла сумку, дождалась, пока он закроет деревянные пластины и закрепит петлю, затем пошла рядом к приёмному двору.
Арден нёс клинок сам. Остаток пути был коротким; у водоразбора всё равно пришлось остановиться. Мара не поторопила.
Под навесом Фельт и Ора переписывали запрос в нижний пошлинный дом. Копия Лессы уже ушла с посыльным, вторую оставляли у себя. Арден попросил прочитать, что именно они ищут.
Фельт прочитал строку о содержании семьи Первого Рыцаря.
Ни имени, ни обещания ответа.
Арден сел рядом и положил записку Койра отдельно от старых выписок, чтобы не потерять имя торговца. Потом отодвинул футляр за спину, освобождая место для Фельтовой книги.
Глава 11. Имя Эйдана
За тридцать пять лет до Пепельного поля.
Йост нашёл его у котла.
Эйдан сначала увидел руку, опустившуюся на край скамьи, потом знакомый нижний зуб, чуть выступающий вперёд. Йост держал в другой руке пустую миску и смотрел так, словно они расстались утром, а не потеряли друг друга после боя у моста.
— Место занято?
Эйдан встал слишком быстро, ударился коленом о стол и опрокинул ложку. Йост отодвинул миску подальше от его локтя.
— Сядь. Я сейчас наберу.
— Где ты был?
— Есть дай.
Он сходил к котлу, вернулся, сел справа, чтобы лучше слышать. Эйдан всё ещё стоял. Йост посмотрел снизу вверх и повторил:
— Сядь уже.
Оказалось, его вынесли за плетень с перебитой ногой. Не туда, где лежал Эйдан, а к дороге на мельницу. Потом были подводы, чужой лазарет, долгое возвращение в строй. Письмо до деревни дошло, но не до Каллена, о котором Йост тогда ничего не знал. Он услышал о солдате с тёмным мечом и знакомой фамилией лишь несколько недель назад.
— Думал, не ты, — сказал он. — Ты вроде копьё носил.
Эйдан засмеялся, потом вдруг перестал. Йост спокойно продолжал есть, давая ему время прийти в себя.
Нога у него срослась неровно. Он вытягивал её под скамьёй, садился осторожно, но от службы это не освободило: мог идти, держать оружие и строить полевые укрепления. Эйдан спросил, почему он не остался у своих колодцев.
— Там война кончилась? — ответил Йост.
— Нет.
— Вот и я не кончился.
После еды они отнесли миски вместе. Эйдан хотел показать меч, рассказать про Хедду, Урса, дорогу домой. Йост сперва попросил помочь натянуть верёвку над местом для ночлега. Ночью обещали дождь; всё остальное могло подождать, пока их вещи окажутся под крышей.
* * *
На рассвете десятница Иска собрала людей возле соляных сараев.
Эйдан стоял в обычном железном нагруднике, потёртом за месяцы учений. Бок давно закрылся неровным рубцом; при резком повороте он тянул, но уже не мешал носить броню. Чёрный меч лежал в ножнах у бедра. До этого дня Эйдан показывал его на смотрах, рубил подставленное дерево, удерживал тяжесть перед людьми, которым нравились числа. В бой с ним ещё не ходил.
Иска расстелила на бочке короткую схему. Нарисованы были сараи, насыпь, дорога и сухая водоотводная канава. За насыпью стояли противники; сколько, было видно плохо. Они перехватили подъезд к складам и не давали вывезти припасы. Над верхним краем торчали копья, под ними белела свежая плетёная стенка, засыпанная землёй.
— Здесь подходить нельзя, — сказала Иска, указав на открытый склон. — Дойдёте до середины, и вас снимут сверху. Йост поведёт по стоку. Подойдём ниже бокового края, разберём крепление. Пока они разворачиваются, люди справа займут дорогу.
— А он? — спросил кто-то, глядя на Эйдана.
Иска посмотрела на меч, потом ему в лицо.
— Он будет рядом со мной.
Эйдану понравилось, что она сказала это без особого выражения. С тех пор как о клинке узнали, люди часто говорили о нём в его присутствии, словно он сам лежал на верстаке среди деталей Каллена.
— Я могу пойти первым, — сказал он.
— Можешь. Когда скажу.
Йост принёс два деревянных клина и тяжёлый молоток. Копьё у него уже было; дополнительный инструмент приходилось нести другому человеку. Эйдан протянул руку, но Йост отдал молоток молодому солдату с веснушками.
— У тебя рука занята будет.
Это было первое напоминание за утро, что сила не даёт ему второй правой руки.
По стоку шли пригнувшись. На дне лежал мокрый песок, хотя сверху земля успела высохнуть. Иногда приходилось перешагивать упавшие ветки; один человек зацепился щитом и задержал следующих. Иска вернулась, молча сняла ремень с сучка и пустила его дальше.
Эйдан слышал, как где-то над ними кричат. Слова были неразличимы. В щели между краями канавы виднелось светлое небо и кончик колышущегося знамени. Он вытащил меч, стараясь не звякнуть о камень.
Рука перестала дрожать почти сразу.
Это ещё не было храбростью. Живот оставался пустым и холодным, а рот — сухим. Но плечи выпрямились сами, и он слишком резко поднял голову. Иска прижала его за ворот обратно.
— Ниже.
Она не стала спрашивать, что он почувствовал.
У боковой стенки сток кончался завалом. За плетением удерживали землю поперечные брусья, внизу торчали опорные колья. Йост потрогал один, послушал, как осыпается песок, и показал, куда ставить клин.
Молодой солдат поднял молоток. Первый удар прозвучал так громко, что Эйдан невольно зажмурился. Наверху сразу закричали. Второй удар успели нанести, третий уже пришёлся мимо: в канаву упало копьё.
Оно ударило веснушчатого по щиту и соскользнуло ему на ногу. Тот вскрикнул, отпустил молоток. Йост подхватил инструмент, Иска подняла щит над их головами.
— Ещё два раза!
Эйдан смотрел вверх. Между прутьями показалось лицо. Противник оттягивал копьё обратно, стараясь освободить застрявшее остриё. Эйдан ударил, не сумев размахнуться как следует. Клинок попал в древко; дерево раскололось, и верхняя часть ушла из рук державшего.
Йост ударил по клину.
Плетение дрогнуло, но не упало. Земля давила на него изнутри; верхний брус держался. Эйдан протянул свободную руку, ухватил выступ и потянул.
Под ногами съехал песок.
Он ударился подбородком о край щита Иски, увидел перед глазами белые точки. Сила никуда не делась, но опоры не было. От того, что он тянул сильнее, земля уходила быстрее.
— Не сюда! — крикнул Йост.
Он подвинул под ногу Эйдана плоский обломок, сам прижал ногой конец нижнего бруса. Иска велела людям сзади держать края завала, чтобы не засыпало раненого.
— Теперь вниз. Не на себя. Вниз!
Эйдан потянул по-другому.
На этот раз дерево треснуло. Плетение накренилось внутрь канавы, часть земли высыпалась между прутьями. Он отскочил, заслонив лицо локтем. Иска и ещё двое щитами отвели падающую секцию в сторону. Сверху покатились камни.
Появился проход — узкий, косой, заполненный рыхлой землёй.
— За мной, — сказала Иска.
Она полезла первой. Эйдан полез за ней, хотя ещё минуту назад хотел сам встать впереди всех.
Наверху пахло разрытой почвой и лошадьми. Противники поворачивались от открытого склона к пролому. Их было больше, чем Эйдан видел из канавы. Несколько человек стояли в тесном проходе между насыпью и телегой, не успевая развернуть длинное оружие.
Иска встретила ближайшего щитом. Эйдан ударил поверх края, попал по плечу, почувствовал, как металл проваливается сквозь сопротивление, к которому привык на учениях. Человек упал на колесо. Другой тут же оказался на его месте.
Эйдан перестал различать крики позади.
Движение стало коротким и простым: удержать, отвести, ударить. Меч был тяжёлым, но рука не просила опустить его. Там, где раньше он стал бы отступать, теперь оставался ещё один шаг вперёд. Он сделал его. Потом второй.
Иска окликнула, но он услышал не сразу.
У телеги человек с топором ударил сбоку. Эйдан попытался встретить удар клинком, опоздал; обух скользнул по нагруднику и пришёлся в плечо. Рука онемела. Кто-то сзади толкнул его вниз, и следующее движение топора прошло над головой.
Йост ударил копьём через его плечо.
— Назад к щитам!
Эйдан отступил. От злости и стыда хотелось немедленно вернуться, доказать, что всё ещё может. Иска схватила его за край брони и развернула к пролому.
— Держать здесь. Не дальше.
Он остался.
Через проход выбрались остальные. Молодого солдата подняли вдвоём; ногу перевязали выше сапога. Двое стрелков заняли место у края телеги. С дороги пришёл крик: другая группа обошла сараи и перекрыла отход к складам.
Противники ещё сопротивлялись, но больше не могли давить в одну сторону. Одни отходили вдоль насыпи, другие пытались пробиться к дороге. Иска велела не преследовать тех, кто уходил за дальний край. Несколько её людей всё равно рванули следом; она послала за ними Йоста.
Эйдан держал пролом, пока бой не отступил от него.
Он ещё мог поднять меч. Мог ударить, пробежать до сараев, догнать человека, которого видел между кустами. Именно поэтому было трудно понять, что уже хватит.
Иска подошла и положила ладонь на плоскость клинка, заставляя опустить.
— Здесь закончили.
За её спиной веснушчатый солдат сидел на земле. Он держал сапог обеими руками, как будто боялся, что его отнимут. В канаве остался ещё один человек из их группы, которого Эйдан не видел после обвала. К нему уже спускались.
Склад удержали. Дорогу открыли. Позже Эйдан узнал, что это назвали его первой победой.
* * *
Каллен осматривал меч прежде, чем Эйдан успел снять нагрудник.
Они сидели под навесом у захваченного склада. Кругом считали мешки, спорили о повреждённых пломбах, искали воду. Хедда осталась при мастерской; здесь больных принимал другой лекарь, который велел Эйдану ждать, если он может двигать пальцами.
Пальцами он мог. Плечом — почти нет.
Каллен осмотрел кромку, проверил оправу, спросил, не менялось ли ощущение в руке. Эйдан ответил, что менялось после топора.
Каллен поднял голову.
— По металлу попали?
— По мне.
— Покажи.
Ремни снимали вдвоём с Йостом. Под тканью расползался синяк, кожа у ключицы была содрана. Каллен осторожно потрогал плечо и больше не возвращался к мечу, пока не пришёл лекарь.
Тот осмотрел, задал несколько вопросов, велел не размахивать рукой и отправился к человеку, которого вытащили из канавы. Эйдан смотрел ему вслед.
— Он жив?
Никто из сидевших под навесом не знал.
Позднее подошёл писарь. Попросил имя, имя отца, место набора, затем стал расспрашивать, как был взят пролом. Эйдан показал на Йоста и Иску. Писарь записал обоих, но перечеркнул часть объяснения, когда к нему подошёл человек с офицерской перевязью.
— Надо короче, — сказал тот. — В донесение.
— Без клина не вышло бы, — повторил Эйдан.
— Я записал.
Через несколько дней на построении зачитали другое. Солдат Эйдан Вейр прорвал укрепление, обратив неприятеля в бегство. Войску предписывалось помнить пример мужества и следовать ему.
Иска стояла с перевязанной ладонью. Йост смотрел прямо перед собой. Эйдан почувствовал, что все вокруг ждут от него удовольствия, и не сразу нашёл в себе что-нибудь ещё.
Ему было приятно.
Потом он посмотрел на людей рядом, и удовольствие не исчезло, только стало неудобным. Он хотел, чтобы его имя произнесли ещё раз. Хотел одновременно объяснить, что всё произошло не так.
После построения догнал Иску.
— Я им говорил.
Она поправила повязку.
— Знаю. Ты нам тоже говорил, что можешь первым.
Он замолчал.
— В следующий раз слушай, когда велят остановиться, — добавила она. — Это полезнее донесения.
Каллен получил новую бумагу о содержании мастерской. Эйдан — денежную награду и обещание разрешить поездку домой после завершения дороги. Часть денег он отдал раненому солдату, который больше не мог ходить в строю. Остальное отправил Лиоре.
Йост помог завернуть монеты так, чтобы не звенели в сумке возницы.
— Всё? — спросил он.
— Оставил немного.
— На сапоги оставь. Эти у тебя опять заканчиваются.
Эйдан посмотрел вниз. Он действительно об этом не подумал.
* * *
За тридцать три года до Пепельного поля.
К этому времени Первым Рыцарем его называли люди, с которыми он никогда не говорил.
Прозвание пришло не в день, когда он получил награду, и не в тот момент, когда разрешили носить рыцарскую перевязь. Сначала его так назвали в торжественной речи, поставив впереди тех, кто должен был проложить дорогу остальным. Потом слова попали в донесения. Писарь однажды попросил не подписываться только фамилией: её не все узнают.
Эйдан продолжал писать «Вейр». Прозвание было слишком длинным для писем домой.
Войны за это время не превратились в одну ровную победу. Были бои, где он успевал к нужному месту; были переходы, после которых оказывалось, что нужное место уже сгорело. За ним посылали чаще, давали лучших лошадей, оставляли больше людей для прикрытия. Всё это объясняли заботой, и часть действительно была заботой. Отказать становилось труднее.
Он привык держать клинок, когда тело требовало остановиться. Усталость догоняла позже — в палатке, за столом, посреди начатой фразы. Пока люди считали это обычной ценой долгой службы, он соглашался с ними.
Йост пришёл к нему после завершения осады небольшого города, название которого Эйдан записал на обороте письма, чтобы не перепутать дорогу для гонца.
Они давно не служили в одной группе. Йоста оставили при работах: укреплял колодцы, проверял старые водосборы, помогал прокладывать подходы. На нём была грубая куртка без знака, на сапоге — засохшая известь. Эйдан узнал его издали и обрадовался.
— Ты добрался!
Йост поднял руку.
— С лошадью быстрее бы вышло. Мне не дали.
— Нужно было сказать.
— Вот говорю.
Они сели в тени складской стены. Йост принёс еду в завязанной тряпице, Эйдан достал флягу. Разговор шёл легко: о плохой воде, о молодом солдате из боя у соляных сараев, которому всё-таки нашли работу при возницах, о сломанном молотке, за который Йост спорил с кладовщиком уже третью неделю.
Эйдан помнил канаву. Деревянный клин, камень под ногой, тяжёлую руку на плече, удержавшую от удара топором. Помнил вяленую рыбу ещё из первого похода. Помнил, с какой стороны нужно сидеть, чтобы собеседник слышал.
Когда к ним подошёл помощник Каллена и спросил, кто пришёл, Эйдан открыл рот.
Имя не появилось.
Лицо перед ним осталось знакомым. Он знал зуб, складки над переносицей, привычку отставлять миску прежде, чем отвечать. Знал, что этот человек не должен ждать представления. Но слово, которым его звали, отсутствовало так полно, словно его никогда не было.
— Это мой товарищ, — сказал Эйдан.
Помощник кивнул, ожидая продолжения.
Йост назвался сам.
Имя прозвучало правильно. Эйдан сразу понял, что оно принадлежит именно этому человеку. Хотел повторить, но не повторил — слишком явно получилось бы.
Помощник ушёл. Йост завернул остаток хлеба.
— Ночь не спал?
— Спал.
— Тогда что?
Эйдан потянул за шнур фляги.
— Устал. В голову не пришло сразу.
Йост смотрел на него дольше, чем хотелось.
— Бывает.
Он сказал это без уверенности. Эйдан воспользовался тем, что слово всё же было сказано.
Они поговорили ещё немного. Разговор уже не вернулся к прежней лёгкости: Эйдан слишком внимательно следил за собой, каждый раз заранее проверяя, как начнёт фразу. Когда Йост поднялся, он предложил проводить, хотя дорога к воротам была видна с места.
— Не надо, — ответил тот. — Ногу только зря гонять.
Эйдан остался у стены.
Вечером Каллен заметил, что он молчит за ужином. Спросил про плечо, потом про сон. Эйдан сказал, что всё в порядке. Собирался добавить про забытое имя, но Каллен уже начал рассказывать о металле для новой оправы и о задержанной плате Урсу.
Эйдан выслушал. После ужина достал письмо Лиоры и прочёл ещё раз, хотя оно было старым, принесённым до осады. Имя Йоста он вспомнил сразу. Произнёс негромко и почувствовал облегчение, похожее на стыд.
* * *
Дома Томас умел завязывать верёвку так, чтобы её нельзя было развязать.
Ему было шесть. Он показывал отцу петлю на деревянной палке и уверял, что это сделано для ловли рыбы. Лиора сказала, что пока поймали только её подол.
Эйдан взял верёвку, попытался распутать, сдался. Сын смотрел с плохо скрытым удовольствием. Когда отец попросил нож, Томас объявил, что так нельзя, и унёс своё устройство во двор.
Лиора поставила на стол миски. В руках у неё больше не было прежних красильных пятен: последние месяцы она пряла и чинила сети, потому что краску привозили редко. Эйдан заметил чистые пальцы и почувствовал неожиданную потерю, хотя не мог бы объяснить, чем плохи руки без пятен.
Он рассказал о Йосте, только не о забытом имени. О воде, о дороге, о человеке, которого отговорил преследовать бегущих слишком далеко. Лиора слушала, но временами уходила проверить огонь или ответить Томасу. Ему хотелось, чтобы она села до конца рассказа. Он устыдился этого желания и стал говорить короче.
Позднее спросил, починили ли крышу у мельницы.
— Ещё прошлой осенью, — сказала Лиора.
— Я видел, она текла.
— До починки — да.
— Когда приезжал. Мы стояли там с тобой, вода капала в корыто.
Лиора перестала убирать со стола.
— Ты тогда приехал один. Мы с Томасом были у моей тётки. Я вернулась на следующий день.
Эйдан помнил мокрый край её платка. Помнил, как она переставляла корыто, чтобы вода не разбрызгивалась на мешки. Картина была совершенно ясной. Он даже помнил раздражение: приехал ненадолго, а она всё занимается чужой крышей.
— Нет, ты была.
Лиора посмотрела ему в лицо.
— Эйдан, мы потом из-за этого поссорились. Ты приехал без письма и сердился, что нас нет.
Он хотел сказать, что не сердился. И тут вспомнил совсем другое: закрытый двор, соседа, объяснявшего, куда ушла жена, собственную усталость после дороги. Это тоже было ясно. Два воспоминания не вытесняли одно другое, оба ощущались прожитыми.
— Значит, раньше, — сказал он.
— Может быть.
Лиора не стала спорить дальше. Поставила миски друг на друга, накрыла остатки еды.
Эйдан пошёл к двери. Щеколда держалась на том самом гвозде, который она взяла у мельника. Он потрогал планку, вспомнил первое возвращение с Калленом — и теперь уже не знал, не добавляет ли что-нибудь к этой картине прямо сейчас.
Во дворе Томас поймал своей верёвкой ножку табурета и звал помочь.
Эйдан вышел. Сел на землю рядом с ним, начал распутывать узел без ножа. Это заняло долгое время. Сын нетерпеливо показывал, куда тянуть, мешал пальцами, отнимал обратно. Эйдан позволял. Ему нужно было занятие, в котором затянутая петля оставалась на месте, пока её не развяжешь.
Когда справились, Томас тут же принялся вязать снова.
* * *
Настоящее. Дни двадцатый и двадцать первый.
Ответ из пошлинного дома принесли утром.
Арден услышал голос посыльного и вышел из-под навеса раньше Фельта. Посыльный нёс деревянную дощечку с завязанным листом. Получил отметку о доставке, спросил, можно ли набрать воды для дороги, и ушёл, не дожидаясь, пока они прочтут.
Ответ был коротким. Книга имелась. Завтра можно прийти смотреть, но не забирать. Следовало принести номер записи, указанный в запросе, и назвать, кто дал ссылку.
Арден посмотрел на Фельта.
— Ещё день.
— Уже не три дороги.
Ора расправила лист и прочитала сама, проверяя, не пропустили ли условие. Мара заглянула после перевязок. Ардену хотелось, чтобы она обрадовалась сильнее, но она только сказала, что утром Рута сможет на время остаться, если состояние бородача не изменится.
День прошёл в привычных делах. Арден помогал Оллему править перекосившийся край навеса, носил пустые вёдра к воде, старался не смотреть на меч всякий раз, когда приходилось сесть. К вечеру Мара проверила повязку и сказала, что завтра идти можно, но не бежать ради открытия книги.
Пошлинный дом стоял на торговой дороге, снаружи внутренней стены. Дойти до него оказалось проще, чем выговорить себе право не ждать возле чужой двери с рассвета.
Наутро пришли в назначенное время. Мара успела осмотреть больных и оставила Руте указания; Ора осталась при архивных листах. Арден и Фельт шли рядом с ней, молчали почти всю дорогу.
Внутри считали совсем другие жизни: мешки, дворы, суммы, освобождения от пошлины. Человек, принявший запрос, долго искал нужную полку, потому что книга была записана под старым названием службы. Принёс её на подушке из сложенного полотна и велел не опираться локтями.
Фельт нашёл страницу по номеру.
Первый Рыцарь стоял в графе так же, как прочие получатели, — короткое указание чина перед фамилией. Далее шли выдачи для семьи, место получения, основание. На соседних страницах были другие люди с другими суммами; одному убавили содержание, другому вернули недоплаченное. Никто не рисовал знамён.
— Читай, — попросил Арден.
— Эйдан Вейр, — сказал Фельт.
Имя оказалось коротким.
Арден повторил про себя. Эйдан. Вейр. Не древнее заклинание и не титул, который нужно произносить стоя. Человек мог так ответить, когда его спрашивали у колодца, за кем занять очередь.
Мара наклонилась ближе.
— Здесь жена.
Лиора.
Ниже — Томас, сын. В ранней записи был указан детский возраст, в более поздних он менялся; даты разносили их по годам. Фельт сравнил две выдачи, потом третью. Ошибки в одинаково переписанном имени не было, ссылки вели к одному делу.
Арден долго смотрел на строки. Ему вдруг захотелось, чтобы мальчик вырос. Желание было бессмысленным: он не мог изменить то, что произошло задолго до его собственного рождения. Но всё равно смотрел на позднюю запись и старался понять, сколько тогда было Томасу.
— Это не конец дела, — сказал хранитель. — Дальше письма и прошения. Отдельная связка.
Фельт попросил её.
— Сегодня не достану. В заднем помещении снимают полку. Оставьте перечень, что нужно сверить.
На этот раз Арден не стал сердиться. Он видел на столе достаточно, чтобы ждать следующего утра не совсем вслепую.
Мара спросила, можно ли сделать копию записи о семье. Хранитель дал бумагу за небольшую плату. Фельт переписал имена и даты, Мара проверила по оригиналу. Арден смотрел через её плечо, пока она не подвинула лист так, чтобы ему тоже было видно.
— Значит, это он в пещере? — спросил он.
Фельт отложил перо.
— Мы нашли имя Первого Рыцаря. Про того человека пока не знаем.
Арден кивнул. Ему не понравилось, как легко он сам только что соединил два разных ответа.
Они вышли с копией и обещанием доступа к следующей связке. Мара ушла вперёд к лазарету. Фельт задержался у столба, убирая книгу в сумку, и Арден дождался его.
На листе было три имени. Он перечитал их прежде, чем отдать Фельту для хранения.
До этого у Первого Рыцаря было три лица, ни одному из которых нельзя было верить. Теперь появилась женщина, получавшая деньги на дом, и ребёнок, становившийся старше от записи к записи.
Арден пошёл рядом с Фельтом, повторяя имена, чтобы не перепутать.
Глава 12. Письмо из прошлого
За двадцать девять лет до Пепельного поля.
Лиора писала письмо три вечера.
Не потому, что не знала слов. Слова были — она перебирала их, как пряжу: этот слишком тонкий, этот рвётся, этот ляжет ровно, но потом расползётся по шву. Писать она умела немного, ровно настолько, чтобы вести счёт краске и зерну, и в первый год после отъезда Эйдана стеснялась своих кривых букв перед ним. Теперь стесняться было некогда. Томас требовал еды, коза — дойки, а крыша над пристроем опять просила латки, и каждый вечер после работы у неё оставалось сил только на то, чтобы посидеть у стола, глядя на чистый лист.
На третий вечер она обмакнула перо и начала с хозяйства, потому что о хозяйстве писать легче, чем о себе.
Коза старая умерла в позапрошлую зиму. Новая ходит за ней по пятам и даёт молока меньше, но Томас её любит, а это тоже расчёт. Огород в этом году взял картошку, но не взял лук; соседка сказала, что земля устала, и Лиора не стала спорить, потому что сама устала не меньше земли. Мельник по-прежнему берёт помол долей, а не деньгами, и доля его выросла — не от жадности, а оттого, что жернова пришлось менять, а лес на тот берег теперь возить опасно. Она написала это без жалобы. Эйдан знал мельника и знал, что тот не обманет, но и не уступит.
Сети она чинит сама. Краску опять стали привозить, но реже, чем раньше, и Лиора держит сети, потому что рыба надёжнее краски: рыбу можно съесть, а краску нужно сначала продать. Руки у неё снова в пятнах, и она написала об этом нарочно, чтобы он не подумал, будто она перестала быть той, кого он помнил.
Потом она перешла к Томасу, и перо пошло медленнее.
Ему десять. Он вырос из всех курток, что она ему сшила, и теперь носит отцовские, перешитые под себя; рукава она укоротила, но плечи всё равно широки, и он ходит так, будто примеряет чужую силу. Помогает у мельника — таскает мешки, которые раньше не мог поднять, и мельник хвалит его за хватку. Пишет ровнее, чем отец, и Лиора написала это без гордости, чтобы Эйдан не принял за упрёк, но и без скрытого упрёка, чтобы он не принял за ложь. Просто факт: мальчик взял от неё счёт и от отца упрямство и сложил их в ровные буквы.
На днях Томас поймал рыбу. Настоящую, не верёвочную, с которой он возился в шесть лет, объявляя каждую петлю уловом. Лиора вспомнила тот вечер — отец, сидящий на земле, распутывающий узел без ножа, и сын, нетерпеливо показывающий, куда тянуть, — и написала про рыбу, а про вечер не написала. Не потому, что забыла. Потому что это было бы слишком похоже на просьбу.
Пропущенную дату она поставила в середине, чтобы не начинать с неё и не кончать ею.
Ты писал, что будешь к его десятому году. Мы ждали до летнего торга. Я держала для тебя место у стола и сказала Томасу, что ты приедешь, потому что ты обещал, а я привыкла верить твоим обещаниям. Торг прошёл. Я убрала место. Томас не спросил, куда оно делось. Он вообще перестал спрашивать про тебя при людях, и это хуже вопросов.
Она перечитала абзац и не стала смягчать. Смягчить — значит соврать, а она устала врать сыну каждый праздник.
Дальше шло то, ради чего письмо вообще писалось, хотя Лиора и сама не сразу это поняла.
Ты был дома, когда Томасу было шесть. Теперь ему десять. Четыре осени, Эйдан. В последнем письме ты назвал два года и написал, что скоро будешь. Я пересчитала по помолу, по козам, по курткам, которые он износил. Четыре. Я не знаю, как ты считаешь походы, но у нас счёт другой, и он не сходится с твоим.
Она остановилась, глядя на цифру. Четыре осени — это не просто время. Это четыре раза, когда она ставила на стол лишнюю миску и убирала её. Четыре раза, когда Томас вырастал из очередной куртки, а отец не видел, как он в неё влезает. Это мельник, сменивший жернова, и коза, умершая и заменённая, и крыша, которую она латала дважды, потому что первый раз латала в спешке, ожидая его к торгу.
Последний абзац она написала быстро, пока не передумала.
Я не прошу тебя бросить войну. Я знаю, что ты не можешь, и знаю, что ты не хочешь, чтобы я просила. Я прошу другого: скажи, сколько ещё. Если не знаешь — скажи, что не знаешь. Я выдержу правду. Я не выдерживаю обещаний, которые ты не считаешь. Я больше не говорю Томасу, что ты приедешь к празднику. Не потому что не верю. Потому что он верит слишком точно и потом молчит весь вечер, а я не умею чинить это молчание так, как чиню сети.
Соседка сказала, будто ты носишь чёрный меч и тебя называют рыцарем. Я не знаю, что это значит для нас. Приезжай и скажи сам.
Она подписала «Лиора», без «твоя навеки» и без «жду». Потом подумала и добавила ниже: «Жду. Но не бесконечно. Это не одно и то же».
Переписала набело, а первый лист оставила — привычка считать всё, что уходит из дома. Утром отдала письмо вознице, который шёл к переправе, и заплатила ему не деньгами, а сетью, потому что денег не было, а сеть у неё была хорошая. Возница взял, пообещал передать в канцелярию. Лиора вернулась к козе. Томас спросил, написала ли она отцу, что он поймал рыбу. Она сказала, что написала. Он кивнул, довольный, и пошёл таскать воду, и Лиора смотрела ему в спину, думая, что четыре осени — это ещё и четыре раза, когда он становился чуть выше, а отца рядом не было.
* * *
Эйдан прочёл письмо после похода, у костра, когда остальные уже спали.
Поход был коротким по его нынешнему счёту — три недели, один переход, одна стычка у брода, где он снова успел к нужному месту раньше, чем место перестало быть нужным. Он привык считать войну неделями. Недели складывались в походы, походы — в дороги, а дороги не имели календаря, потому что календарь оставался дома, у Лиоры, вместе с козами и помолом.
Письмо принесли с обозом, три листа, исписанных ровными буквами, которые он узнал не сразу: Лиора всегда писала крупнее, чем нужно, будто боялась, что он не разберёт. Теперь буквы стали мельче и плотнее. Он прочёл про козу, про лук, про мельника, и улыбнулся — мельник не уступит, это точно. Прочёл про Томаса, про куртки и рыбу, и улыбнулся шире. Десять. Он попробовал представить сына в десять и представил шестилетнего с верёвкой, потому что шестилетнего помнил ясно, а десять было числом, а не лицом.
Потом дошёл до середины.
Четыре осени.
Он перечитал строку. Перечитал следующую, где Лиора писала, что он назвал два года. Он помнил, как писал это — сидел в палатке после смотра, торопился, потому что гонец уходил на рассвете, и написал «скоро буду, два года всего», и ему казалось, что два года — это правда. Он помнил, как ездил домой, как Томас вязал узлы, как Лиора ставила миски и уходила проверить огонь. Это было недавно. Это было два похода назад.
Он попробовал сосчитать походы.
Первый — долгий, зимний, где он чуть не замёрз, но меч держал руку тёплой, и он не понял тогда, что это не нормально. Второй — летний, через перевал, где он снова пришёл к нужному месту вовремя, и это уже не казалось ему удачей. Третий — осенний, после которого он отправил Лиоре деньги и написал, что скоро будет. Четвёртый — этот, короткий, у брода.
Четыре.
Он сидел с письмом на коленях и смотрел в огонь. Костёр был обычный, рыжий, с одной стороны подгорал, с другой сыпал искры. Эйдан знал, что нужно подбросить ветку, но не двигался. Четыре осени — это не просто цифра. Это Томас, выросший из курток, которые он не видел. Это Лиора, убравшая его место у стола. Это коза, умершая и заменённая, и крыша, залатанная дважды, пока он считал недели.
Он вспомнил, как в последний приезд Лиора сказала, что крышу починили прошлой осенью, а он помнил, как она переставляла корыто под капелями. Тогда он решил, что это было раньше. Теперь он не был уверен, что «раньше» вообще существует как место, куда можно положить воспоминание и найти его потом.
Он попытался вспомнить, как выглядел Томас в шесть. Вспомнил верёвку, табурет, нетерпеливые пальцы. Это было ясно. А сколько зим между тем двором и этим костром — не складывалось. Он знал число, потому что Лиора написала число. Без числа он бы не знал.
Эйдан поднялся, подбросил ветку в костёр. Искры взлетели и погасли. Он сел обратно, достал из сумки огарок пера и клочок бумаги — писать он умел лучше, чем раньше, но всё равно медленно, и буквы выходили крупнее, чем нужно, как у Лиоры в первый год.
Он написал: «Получил. Прости за торг. Приеду к следующему». Потом остановился. Следующий торг был через год. Он не знал, будет ли через год дорога, будет ли разрешение, будет ли он сам тем, кто сможет приехать и сесть за стол, не считая зим. Он зачеркнул «к следующему» и написал «как только смогу». Это было честнее. Это было хуже.
Он сложил письмо с остальными письмами Лиоры, которых набралось уже на палец толщиной, и убрал в сумку. Огонь трещал. Эйдан смотрел на него и думал, что нужно написать ещё — про меч, про то, что рука не устаёт, про то, что он забыл имя Йоста и потом вспомнил, но не сказал ей. Он не написал. Не потому, что скрывал. Потому что не знал, как написать так, чтобы она не поняла больше, чем он сам.
Утром Каллен пришёл проверить кромку. Эйдан отдал меч, не глядя на него, и Каллен провёл пальцем по лезвию, задержался у оправы.
— Люфтит, — сказал он. — Надо перебрать. После следующего перехода.
— Сколько походов с тех пор, как я ездил домой? — спросил Эйдан.
Каллен поднял голову.
— Четыре. Ты был дома после осады. Потом зимний, потом летний, потом осенний, потом этот. Я записывал.
— Я думал, два.
Каллен пожал плечами.
— Походы длинные. Легко сбиться. — Он снова повернул меч к свету. — Кромка держится. Это главное. Оправу я переберу, не тревожься.
Эйдан смотрел на него и хотел сказать про письмо, про четыре осени, про то, что Томас вырос без него. Каллен уже достал из сумки тонкий инструмент и начал поддевать край оправы, и Эйдан понял, что разговор окончен, хотя он его не начинал.
Он забрал меч, когда Каллен закончил, и положил рядом. Рука легла на рукоять привычно, без дрожи. Эйдан подумал, что это хорошо — рука не дрожит. Потом подумал, что четыре осени назад она дрожала постоянно, и он не знал, когда перестал замечать разницу.
Настоящее. День двадцать второй.
Полку в заднем помещении сняли, и хранитель вынес связку на руках, как выносят что-то тяжёлое не по весу, а по числу листов.
— Прошения, письма, отметки о выдачах, — сказал он, кладя связку на стол. — Всё, что относится к делу о содержании семьи Вейр. Перечень, что вы оставили, я сверил. Смотрите здесь. Не выносите.
Фельт развязал тесёмки. Арден стоял рядом, стараясь не дышать на бумаги. Мара села сбоку, чтобы видеть через плечо Фельта, и положила руки на колени — привычка лекаря, который знает, что чужие раны трогают только чистыми руками.
Связка оказалась не толстой, но плотной. Прошения о недоплаченном содержании — три штуки, с разницей в год, каждое с пометкой канцелярии: «рассмотрено», «отложено», «выдать по мере поступления». Суммы менялись, почерк просительницы — нет. Фельт читал вслух, тихо, чтобы не мешать другим посетителям, которых в этот час не было.
— Лиора Вейр, жена получателя. Просит выдать недоплаченное за два года. Прилагает копию письма мужу для подтверждения, что получатель в отъезде и дом без него.
Он поднял следующий лист.
— Это и есть письмо. Копия. Приложена к прошению.
Арден наклонился. Буквы были мелкие, плотные, исписанные человеком, который умеет считать, но не привык писать длинно. Прежних писем Лиоры он не видел и сравнить не мог, но строки ложились ровно, без пустого места между словами, будто женщине было некогда выводить буквы крупно и некогда бояться, что её не разберут.
Фельт читал. Про козу, про лук, про мельника, который не уступит. Арден слушал и видел не деревню — он не знал этой деревни, — а стол, за которым сидит женщина и перебирает слова, как пряжу. Он сам так делал, когда пытался рассказать Маре о Бронне: этот слишком тонкий, этот рвётся.
Про Томаса, про куртки, про рыбу. Арден почувствовал, как Мара рядом чуть шевельнулась, но не сказал ничего. Он сам хотел, чтобы мальчик вырос. Теперь мальчик вырос, и отец не видел, как он влезает в отцовские куртки.
Потом Фельт дошёл до середины и остановился.
— «Ты был дома, когда Томасу было шесть. Теперь ему десять. Четыре осени».
Арден смотрел на строку. Четыре осени. Он вспомнил, как вчера Фельт сверял три выдачи содержания и возраст Томаса рос от записи к записи. Тогда это были цифры в книге. Теперь это была женщина, которая считала по козам и курткам, потому что походы не имели календаря.
— Он приехал? — спросил Арден.
Фельт поднял глаза от листа.
— В этой связке нет ответа. Дальше — другие бумаги. Прошения, отметки. Мы не знаем, приехал ли он.
Арден кивнул. Он знал, что Фельт прав, и знал, что сам спросил не о бумагах. Он спросил, потому что хотел, чтобы кто-то сказал «да, приехал, и всё было хорошо». Но никто не мог сказать этого, потому что никто не знал, и потому что письмо, которое лежало перед ним, было написано человеком, который устал ждать.
Фельт читал дальше. Про обещания, которые не считаются. Про молчание сына, которое не починить, как сеть. Про чёрный меч, о котором соседка сказала, а жена не знает, что он значит для них.
Мара тихо выдохнула. Арден покосился на неё. Она смотрела на строку про меч, и он понял, что она думает о том же, о чём он: о клинке, который лежит в футляре у его вещей, и о том, что сила, которая спасает чужих, не привела этого человека домой.
— «Приезжай и скажи сам», — прочёл Фельт и перевернул лист. — Подпись: Лиора. Ниже: «Жду. Но не бесконечно. Это не одно и то же».
Хранитель, стоявший у полки, сказал:
— Прошение удовлетворили частично. Выдали за один год, второй отложили. Отметка здесь.
Фельт нашёл отметку и прочёл сумму. Арден слушал и думал, что привилегии знаменитого рыцаря тоже были предметом учёта: мешки, дворы, суммы, освобождения от пошлины. Никто не рисовал знамён. Женщина, чей муж выигрывал там, где другие погибали, просила выдать недоплаченное за два года и приложила письмо, чтобы показать, чего им стоит ждать. И ей выдали за один год, а второй отложили.
— Можно копию письма? — спросила Мара.
Хранитель кивнул, назвал плату. Фельт достал бумагу и перо. Мара подвинула лист так, чтобы Ардену было видно, и он смотрел через её плечо, пока Фельт переписывал. Буквы выходили ровные, Фельт писал быстро и точно, но Арден видел не буквы — он видел стол, козу, крышу, залатанную дважды, и мальчика в отцовской куртке с укороченными рукавами.
Когда Фельт закончил, Мара проверила копию по оригиналу, строка за строкой. Арден ждал. Ему хотелось забрать лист и уйти, но он знал, что Мара не пропустит ошибку, и был ей за это благодарен, хотя не сказал.
— Верно, — сказала она и отдала лист Фельту.
Они вышли из пошлинного дома. Солнце стояло высоко, торговая дорога пылила, кто-то гнал мешки на телеге, и мешки были важнее любого рыцаря. Арден шёл рядом с Фельтом и молчал. Мара ушла вперёд к лазарету — у неё были больные, и письмо не отменяло их.
Фельт убрал копию в сумку, рядом со своей книгой и с копией трёх имён. Арден смотрел на его руки и думал, что Фельт хранит всё: погибших, гражданских, имена, письма. Он не судит и не оправдывает. Он просто не даёт исчезнуть.
— Он выигрывал, — сказал Арден. — Там, где другие погибали. И не приехал к сыну.
Фельт не ответил сразу. Они прошли ещё несколько шагов.
— Мы не знаем, приехал ли он потом, — сказал Фельт. — Но письмо написано так, будто он не приезжал долго. Это всё, что мы знаем.
Арден кивнул. Он знал, что Фельт осторожен не из холодности. Он осторожен, потому что непроверенное не должно становиться доказанным. Но Ардену было тяжело не от того, что доказано, а от того, что письмо лежало перед ним и было написано женщиной, которая устала, и он не мог ничего сделать с этой усталостью, потому что она случилась задолго до его рождения.
Он вспомнил Бронна. Как шагал назад, дважды, и как ремень выдержал, а скоба вырвалась. Он не спас друга. Эйдан спасал целые дороги и не мог спасти свой стол. Арден не знал, было ли это одной и той же виной, но чувствовал, что они лежат рядом, как два камня в одном мешочке, и не зная, как их разделить.
Вечером Мара проверила его повязку. Рана на руке затягивалась, края были сухие, краснота не увеличилась. Она работала молча, и Арден смотрел на её руки и думал, что они тоже чинят сети — только живые.
— Ты весь день молчишь, — сказала она, не поднимая глаз.
— Думаю про письмо.
Мара закончила повязку, убрала ткань.
— Что именно?
Арден помолчал. Он хотел сказать «про силу», но это было бы слишком просто. Сила не была виновата сама по себе. Сила была вещью, как молоток или сеть. Виновато было то, что человек с этой вещью считал недели, а жена считала осени, и они не сходились.
— Он мог выдержать любой удар, — сказал Арден. — И не выдержал одного письма. Не потому, что слабый. Потому что не заметил, сколько прошло.
Мара посмотрела на него.
— Ты не он.
— Я знаю. — Арден сжал и разжал пальцы, проверяя повязку. — Но я уже боюсь без меча. И я не знаю, сколько времени я не замечаю.
Мара не ответила сразу. Она сложила ткань, убрала в сумку. Потом сказала:
— Тогда замечай. Записывай, если нужно. Фельт покажет как.
Это было не утешение. Это было указание, как работать с тем, что нельзя починить одним движением. Арден кивнул. Он знал, что она права, и знал, что это будет неприятно, и знал, что сделает.
Ночь опустилась на внешний двор. Больные дышали ровно, кто-то кашлял, Рута с кольцом обходила постели. Арден лёг под навес, футляр с мечом лежал у его вещей, на расстоянии вытянутой руки. Он смотрел на него и думал не о силе, а о женщине, которая написала «жду, но не бесконечно», и о мальчике, который перестал спрашивать про отца при людях.
Он закрыл глаза. Сон пришёл не сразу. Где-то на восточной дороге, за стеной, Сэйра проверяла следы, которых днём не было. Арден не знал об этом. Он знал только, что завтра нужно встать, носить воду, помогать Оллему, и что письмо лежит в сумке Фельта, и что четыре осени — это число, которое кто-то должен был посчитать, пока другой считал недели.
Глава 13. Первая ночь с мечом
Настоящее. Ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртое.
Сэйра вернулась до темноты и не стала есть.
Арден заметил это, потому что сам сидел у навеса с миской, которую уже остыл, и смотрел, как она проходит мимо костра к тому месту, где Оллем держал телегу. Она шла быстро, но не бегом — так ходят, когда торопишься не к еде, а к делу. Лошадь её была уже рассёдлана, и Сэйра не пошла к ней, а пошла к людям.
— Соберите старших, — сказала она Оллему. — Сейчас.
Оллем не спросил зачем. Он поставил миску на колесо и пошёл. Арден поднялся следом, не думая, и Сэйра посмотрела на него так, будто он был ещё одним человеком, которого нужно собрать, а не помощником.
— Ты тоже, — сказала она. — Только мечи оставь где лежат. Пока.
Он оставил. Футляр с чёрным клинком лежал у его вещей, старый меч был у пояса, и Сэйра посмотрела на пояс, но ничего не сказала. Арден сел на край навеса, где уже стояли Мара, Фельт, Оллем и Рута с кольцом. Больные под навесом дышали ровно; кто-то кашлял, и кашель был обычный, не тревожный.
— На восточной дороге следы, — сказала Сэйра. — Днём их не было. Четверо, может пятеро, шли пешком, одна лошадь вьючная. Обошли заставу снизу, по сухой канаве. Не торговцы. Торговцы не обходят заставу.
— Сборщики? — спросил Оллем.
— Может быть. Может, кто хуже. Я не видела лиц. — Она говорила коротко, без украшения, и Арден слушал, чувствуя, как остывшая миска на коленях становится тяжёлой. — Они знают, что здесь обоз с ранеными. Знают, что охраны мало. Придут ночью, когда смена дозора самая сонная.
Мара подняла голову.
— Больных нельзя переносить. Тар ещё не ходит ровно, бородач только встал.
— Я не говорю переносить всех, — ответила Сэйра. — Я говорю: будет нападение. Нужно решить, что мы защищаем и чем.
Фельт молчал. Он смотрел на свою сумку с книгой, и Арден понял, что Фельт думает о бумагах, которые нельзя намочить и нельзя потерять, и что это тоже надо защищать, хотя бумага не кричит.
— Вход во двор один, — сказал Оллем. — Между сушильней и навесом. Если встать там, не пройдут к больным. Но и нам не выйти.
— Выйти можно через печную пристройку, — сказала Сэйра. — Я проверила. Узко, но человек пролезет. Если придётся отходить, отходить туда. Не к дороге.
Она посмотрела на Ардена.
— Ты будешь у входа. С мечом.
Он ждал этого и всё равно почувствовал, как живот стал холодным. Не от страха — страх был привычный, он жил с ним с Пепельного поля. От того, что она сказала «с мечом», а не «с оружием», и что все посмотрели на него так, будто он уже был не человеком с оружием, а оружием с человеком.
— Каким? — спросил он, хотя знал ответ.
— Тем, который держит тебя на ногах, — сказала Сэйра. — Я видела, как ты стоишь с ним. Мне не нужно, чтобы ты бежал. Мне нужно, чтобы ты стоял в проходе и не дал им пройти, пока мы уводим больных к пристройке.
Мара не возразила. Арден посмотрел на неё, и она смотрела на Сэйру, и он понял, что она уже решила: лучше он с мечом у входа, чем без меча и мёртвый. Это было не одобрение. Это был расчёт, как всё у неё.
— Я буду рядом, — сказала Мара. — Не в проходе. Сзади, с больными. Если тебя ранят, не ползи к ним. Ползи ко мне.
Он кивнул. Рута с кольцом уже поднималась, чтобы будить тех, кто мог идти. Фельт убрал сумку за пазуху, под рубаху, и Арден подумал, что это самое разумное, что можно сделать с книгой, которая не должна исчезнуть.
Сэйра распределила дозор. Оллем должен был держать телегу поперёк дальнего края, чтобы нельзя было объехать. Двое из тех, кто шёл с обозом и мог держать копьё, встали у печной пристройки. Сэйра сама ушла наверх, на галерею внешней заставы, откуда видно было дорогу. Она не обещала, что придёт на помощь. Она обещала крикнуть, если увидит движение раньше, чем они услышат.
Арден пошёл к своим вещам. Футляр лежал там, где он его оставил, деревянный, с петлёй у рукояти, сделанный Оллемом из двух планок и прежней ткани. Он развязал петлю. Пальцы слушались плохо — не от раны, рана на руке уже затягивалась, а от того, что он делал это не по случайности, не потому что меч оказался под рукой в пещере, а потому что решил. Он вытащил клинок. Чёрный металл не блеснул на свете костра; он просто был, тяжёлый и ровный, и рука легла на рукоять без дрожи.
Он положил старый меч рядом с футляром. Не взял. Сэйра сказала «с мечом», и он знал, с каким.
Проход между сушильней и навесом был узкий, в полтора человеческих плеча. Арден встал в него, поставил ноги так, как учили на построениях, и почувствовал, как колено отозвалось болью. Пятка тоже. Бок при вдохе. Всё было на месте, всё болело, и меч не убрал ничего из этого. Он просто дал руке не уставать так быстро, как должна была бы. Арден знал разницу теперь. Знал и боялся её.
Он стоял и слушал. Больные за спиной дышали, кто-то стонал во сне, Рута шептала кому-то «тише, тише». Мара прошла мимо него к пристройке, не касаясь, и он почувствовал её рукав на своём локте — коротко, как проверяют, на месте ли человек. Потом она ушла.
Сэйра крикнула сверху.
Не слово — звук, который означал «идут». Арден услышал шаги раньше, чем увидел людей. Они шли по сухой канаве, как сказала Сэйра, и вышли к двору не от дороги, а сбоку, и их было больше, чем четверо. Он насчитал шестерых, потом перестал считать, потому что первый уже был у входа.
У того не было шлема. Арден отметил это зачем-то — как в первый раз, на Пепельном поле, когда лицо противника оказалось слишком близко и слишком домашним. Потом лицо ушло за край щита, и щит ударил в проход, и Арден встретил его мечом.
Удар был тяжёлый. Рука не онемела. Меч прошёл по краю щита, соскользнул, и Арден шагнул вперёд, не дав человеку развернуться. Он не фехтовал. Он держал проход, как держат дверь плечом, и меч был продолжением плеча, и этого хватало, потому что проход был узкий и они не могли обойти.
Кто-то крикнул сзади. Арден не разобрал слова. Он ударил ещё раз, почувствовал, как клинок вошёл во что-то мягкое, и выдернул, и человек упал, и следующий уже был на его месте. Арден не помнил, кричал ли он сам. Он помнил вес меча, помнил, как ноги врали в песок, помнил лицо без шлема, слишком близко. Потом лица сменились, и он перестал различать, кто откуда.
Сэйра крикнула снова. Он не услышал слов. Он услышал только, что крик был сверху и что он означал «держись». Он держался. Рука не просила опустить меч. Тело просило — колено, пятка, бок, — но рука не просила, и это было неправильно, и он знал, что неправильно, и всё равно держал.
Кто-то толкнул его в спину. Он едва не упал, выставил меч вперёд, удержался. Сзади была Рута — она тащила Тара, который не мог идти ровно, и ей нужно было пройти через проход к пристройке. Арден шагнул вбок, насколько мог, не уходя с места, и она протиснулась, и Тар зацепился за его локоть, и Арден удержал их обоих, не дав упасть. Потом Рута прошла. Потом ещё кто-то. Он считал их — троих, четверых, — потом перестал, потому что спереди снова давили.
Он не знал, сколько времени стоял. Время было как вода в канаве: текло, но не измерялось. Он знал только, что рука не устала, а всё остальное устало, и что это не нормально, и что он не может об этом думать, потому что спереди давили.
Потом давление кончилось.
Не сразу. Сначала крики сместились к телеге Оллема, потом дальше, к дороге. Кто-то сверху — Сэйра — крикнул что-то резкое, и те, кто давил на проход, отступили. Арден не пошёл следом. Он стоял, потому что Сэйра сказала «не беги», и потому что ноги не шли. Он смотрел, как последние фигуры уходят в темноту к канаве, и не знал, сколько их было всего и сколько ушло.
Мара была рядом. Он не видел, как она подошла. Она взяла его за запястье, повернула руку, посмотрела на клинок, потом на него.
— Опусти, — сказала она.
Он опустил. Меч ударил остриём в землю, и Арден придержал его, чтобы не упал. Рука разжалась не сразу. Пальцы были согнуты вокруг рукояти, и он смотрел на них, как на чужие, и не мог заставить выпрямить. Мара положила свою ладонь поверх его пальцев и медленно, по одному, разогнула их. Меч лёг на землю. Арден смотрел на него и чувствовал, что без меча в руке стало холоднее, хотя ночь была тёплая.
— Сколько раненых ты пропустил? — спросила Мара.
Он подумал.
— Троих. Может, четверых.
— Шестерых, — сказала Рута, подходя с другой стороны. — Я считала. Шестерых, и Тара седьмым.
Арден смотрел на неё. Он помнил Руту с Таром. Помнил, как шагнул вбок. Не помнил остальных. Он помнил проход, вес меча, лицо без шлема, и между этим были дырки, как в заборе, где доски вынули, а столбы остались.
— Я не помню, — сказал он.
Мара не ответила сразу. Она смотрела на него, и он видел, что она не удивлена и не напугана, а просто отмечает, как отмечает цвет раны или температуру кожи.
— Пойдём, — сказала она. — Сядешь. Я посмотрю.
Он пошёл. Ноги шли плохо, колено подгибалось, и он опирался на стену сушильни. Меч остался лежать в проходе. Арден оглянулся на него через три шага и остановился.
— Он там, — сказал он.
— Я вижу, — сказала Мара.
— Мне нужно его забрать.
— Зачем?
Он не ответил. Он не знал зачем. Он знал только, что меч лежит в трёх шагах, а он идёт от него, и это неправильно, и живот снова стал холодным, как перед боем. Мара смотрела на него и ждала. Потом сказала:
— Иди забери. Но неси, не волоки. И сядь потом.
Он вернулся, поднял меч, вернулся к Маре. Рука снова легла на рукоять, и холод в животе ушёл, и Арден понял, что это не хорошо. Он сел на землю у стены, меч положил на колени, и Мара опустилась рядом и начала осматривать его — руки, плечи, бок, колено. Новые ссадины, ушиб на левом плече, где толкнули, пятка снова содрана. Крови мало. Ничего, что нельзя перевязать. Она работала молча, и Арден смотрел на её руки и думал, что они чинят сети, только живые, и что он сам теперь сеть, которую нужно чинить каждый вечер.
Когда она закончила, он спросил:
— Сколько их было?
— Нападавших? — Мара убрала ткань. — Сэйра говорит, шестеро ушло, один остался у телеги. Оллем считает.
— Я насчитал шестерых в начале. Потом перестал.
— Это нормально, — сказала она. — В бою не считают.
Он хотел согласиться. Хотел сказать «да, нормально», и закрыть тему, и лечь спать. Но Мара смотрела на него, и он знал, что она не про бой.
— Перескажи мне вечер, — сказала она. — С того, как Сэйра вернулась. По порядку.
Он начал. Сэйра вернулась до темноты, не стала есть. Собрала старших. Сказала про следы. Про канаву. Про вход. Он стоял в проходе. Она крикнула сверху. Он ударил первого. Потом второго. Потом Рута с Таром. Потом давление кончилось.
— А между вторым и Рутой? — спросила Мара.
Он подумал.
— Не помню.
— Совсем?
— Помню, что давили. Помню меч. Не помню, что было между. — Он смотрел на свои руки. — Как будто доски вынули. Столбы остались, а досок нет.
Мара кивнула. Не записала — у неё не было с собой бумаги. Просто кивнула, и Арден понял, что она запомнит, и что это будет лежать в ней, как лежит всё, что она видит, и что он не сможет это забрать обратно.
— Это было и раньше? — спросила она. — До сегодняшнего вечера.
Он хотел сказать «нет». Хотел сказать, что это первый раз, что в бою все не помнят, что это усталость. Но он вспомнил, как на дороге у сосны не мог поставить на место крик Тессы — до удара по возчику или после. Тогда он решил, что это страх. Вспомнил, как сказал Маре, что не знает, сколько времени не замечает. Вспомнил, как сегодня не мог вспомнить, кричал ли он сам.
— Не знаю, — сказал он. — Может быть. Я не проверял.
Мара помолчала. Потом сказала:
— Нужно проверять.
— Как?
— Я буду осматривать тебя каждый день. Не только раны. Сон, память, то, как ты стоишь с мечом и без. Ты будешь говорить мне, когда заметишь пробел. Или когда захочешь взять меч без причины. Не скрывать.
Арден смотрел на неё.
— Ты будешь записывать, как я сплю?
— Я записываю раны, — сказала она. — Это тоже рана. Только её не видно.
— Я не больной.
— Я не говорила, что больной. Я говорю, что нужно наблюдать. Фельт заведёт листы. Он покажет, как писать, чтобы можно было сверить потом.
Ему было неприятно. Не от того, что она предлагает — от того, что это будет существовать отдельно от него, на бумаге, и он не сможет это контролировать. Он мог контролировать меч, мог контролировать проход, мог контролировать ноги, когда они врали. Он не мог контролировать то, что Фельт напишет на листе и что Мара прочтёт вслух.
— Это не вылечит, — сказал он.
— Нет, — сказала Мара. — Не вылечит. Но мы будем знать, что происходит. И ты не будешь один с этим.
Он смотрел на меч на коленях. Чёрный металл не блеснул. Рука лежала на рукояти, и он не убирал её, и знал, что не уберёт, пока не ляжет. И даже когда ляжет — не уберёт.
— Ладно, — сказал он.
Мара кивнула. Не улыбнулась, не сказала «спасибо» и не сказала «всё будет хорошо». Она встала, отряхнула колени, пошла к больным. Арден остался сидеть у стены, меч на коленях, и смотрел, как Фельт подходит к нему с огарком пера и сложенным листом.
— Она сказала, записать, — сказал Фельт. — Я запишу. Ты скажешь, что помнить.
Арден сказал. Фельт писал медленно, ровно, и Арден смотрел на буквы и думал, что это те же буквы, которыми Фельт записал Бронна, и которыми переписал письмо Лиоры, и что теперь они будут записывать его. Не погибшего. Не чужого. Его.
Фельт закончил, прочёл вслух:
— Ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртое. Нападение, шестеро или более, ушли к канаве, один у телеги. Арден держал проход с чёрным мечом. Пропустил шестерых раненых и Тара, помнит троих-четверых. Пробел в пересказе между вторым ударом и Рутой. Не помнит, кричал ли сам. После боя не мог разжать пальцы без помощи. Не мог отойти от меча. Договор: ежедневный осмотр, запись сна и памяти, сообщать о пробелах и тяге к клинку.
Арден слушал и чувствовал, как каждое слово ложится на него, как камень в мешочек. Он хотел сказать «не всё так». Хотел сказать «я помню больше». Но он не помнил больше, и Фельт написал то, что было сказано, и это было честно, и это было невыносимо.
— Верно? — спросил Фельт.
— Верно, — сказал Арден.
Фельт убрал лист в сумку, рядом с книгой и копиями. Арден смотрел на его руки и думал, что теперь он тоже хранится. Не имя — имя уже было в книге Бронна, как свидетель. Теперь хранилось то, что с ним происходит. И это было хуже, потому что имя не меняется, а это будет меняться каждый день, и он не знает, в какую сторону.
Ночь легла на двор. Больных уложили, тех, кто мог идти, перевели к пристройке, остальных оставили под навесом с Рутой. Оллем считал повреждения телеги. Сэйра вернулась с галереи, сказала, что ушедшие не возвращаются, и ушла спать первой, потому что ей нужно было встать до света. Мара обошла постели, проверила повязки, села у своего места и закрыла глаза, но Арден видел, что она не спит — она слушает, как дышат больные, и это тоже работа.
Арден лёг. Футляр лежал рядом, пустой. Меч он положил сбоку, на расстоянии вытянутой руки, не убирая в футляр. Он знал, что это неправильно. Знал, что меч должен быть в футляре, что футляр сделан для безопасности, что Оллем старался. Но он не мог убрать. Он попробовал — протянул руку к футляру, подвинул его ближе, — и рука сама вернулась к рукояти. Он сжал её и почувствовал, как холод в животе ушёл.
Он закрыл глаза. Сон не шёл. Он слушал, как дышат больные, как трещит остывающий костёр, как Сэйра ворочается на своём месте. Он думал о лице без шлема, слишком близко, о досках, вынутых из забора, о Фельтовых буквах, которые теперь хранят его. Он думал о Лиоре, которая написала «жду, но не бесконечно», и о том, что он сам теперь ждёт — чего? Утра? Ответа? Того момента, когда меч перестанет быть нужен, или того, когда он перестанет быть собой без меча?
Он не знал. Он знал только, что рука лежит на рукояти, и что без неё он не уснёт, и что это первая ночь, когда он это понял. Не первая ночь с мечом — меч был с ним с пещеры, много ночей. Первая ночь, когда он знал, что не может без него. И что выбрал его сам, не по случайности, и что выбор этот теперь выбирает его сон.
Он открыл глаза, посмотрел на чёрный клинок рядом. Тот не блеснул. Не сказал ничего. Просто лежал, тяжёлый и ровный, и ждал, когда Арден снова сожмёт рукоять.
Арден сжал. Закрыл глаза. Сон пришёл под утро, короткий и неглубокий, и во сне он снова стоял в проходе, и доски забора вынимали одну за одной, а столбы оставались, и он не мог вспомнить, кто их вынимает.
Глава 14. Раненый Падший
Настоящее. Дни двадцать пятый — двадцать седьмой.
Мара не спала два часа, и это было не так плохо, как могло бы быть.
После нападения она обошла всех дважды: тех, кто был под навесом, и тех, кого перевели к пристройке. У бородача не открылось, у Тара не открылось, у одного из раненых, принятых по договору в сушильню, — не открылось. Один из нападавших остался у телеги Оллема, мёртвый; Фельт записал его как неизвестного, без имени, с обстоятельствами, и Оллем с двумя другими оттащил тело за двор, чтобы не лежало у воды. Мара не пошла смотреть. Она видела мёртвых достаточно, чтобы знать: смотреть на них — не работа лекаря, если они уже не могут стать пациентами.
Утром дня двадцать пятого Сэйра ушла на разведку до света и вернулась, когда Мара кипятила воду.
— У ручья, — сказала Сэйра. — На северной дороге, за поворотом. Падший. Ранен. Лежит, не встаёт. Я видела из-за камней, он не шёл за мной.
Мара поставила котелок на угли.
— Один?
— Один. Других следов нет. Не из тех, кто приходил ночью — те ушли к канаве, а этот с севера. Я не подошла близко. Он двигался.
— Как двигался?
Сэйра помолчала, подбирая слово.
— Точно. Как они двигаются. Даже лёжа. Рука пошла к бедру, где рана, и остановилась ровно там, где нужно, будто он видел её насквозь. Потом лёг обратно. Я ушла.
Мара знала это движение. Она видела его на Пепельном поле, издалека, когда ещё не была лекарем при обозе, а просто шла мимо мёртвых и раненых и старалась не смотреть на тех, кто двигался слишком ровно для живого. Падшие не ковыляли. Они делали то, что делали, без лишнего, и это было страшнее крика.
— Я пойду посмотрю, — сказала она.
Сэйра не возразила сразу. Она посмотрела на Мару так, как смотрела на дорогу перед поворотом: не запрещая, но взвешивая.
— Он может встать.
— Может, — согласилась Мара. — И может умереть от раны, если я не посмотрю. Я не обещаю, что он безопасен. Я обещаю, что я лекарь.
— Арден пойдёт с тобой, — сказала Сэйра. — И я. Оллем останется с телегой. Рута с больными. Если он встанет — не геройствуйте. Отходите. Я прикрою.
Мара кивнула. Она не спорила с охраной. Спорить с тем, что пациент может убить, было бы глупо; она спорила только с тем, что пациента можно не лечить, потому что он может убить. Это было другое.
Они пошли втроём. Арден нёс чёрный меч обнажённым — не в футляре, Мара отметила это и не сказала ничего. Он шёл слева от неё, чуть впереди, и смотрел не на дорогу, а на обочины, и рука его лежала на рукояти. Мара знала, что после ночи он не мог отойти от меча; Фельт записал это на листе, и она прочла, и теперь видела. Она не думала об этом сейчас. Сейчас она думала о ране, которую ещё не видела, и о том, сколько у неё осталось чистой ткани.
Ручей был за поворотом северной дороги, узкий, с ольхой по берегу. Падший лежал у воды, на боку, и Мара сначала подумала, что он мёртв, потому что не двигался. Потом увидела, как поднимается бок — ровно, размеренно, не так, как дышит раненый человек, который боится каждого вдоха. Так дышит тот, кто не боится, потому что не помнит, что нужно бояться.
Она остановилась в трёх шагах. Сэйра — в пяти, с луком. Арден — между ними, меч наголо, не поднят, но готов.
— Не подходи, — сказала Сэйра.
— Мне нужно увидеть рану, — ответила Мара. — Я не буду трогать, пока не увижу.
Она смотрела. Одежда была человеческая — куртка, штаны, сапоги, всё узнаваемое, всё когда-то чьё-то. На левом бедре ткань потемнела, и Мара увидела разрез, длинный, с загнутым краем, будто рвали не ножом, а чем-то тупым и сильным. Кровь была тёмная, не алая, и её было много, но не фонтаном — значит, не артерия, значит, есть время. Падший не смотрел на неё. Он смотрел на воду, и глаза его были открыты, и Мара не могла понять, видит ли он ручей или что-то другое.
— Он меня видит? — спросила она тихо.
— Не знаю, — сказала Сэйра. — Они не всегда видят.
Мара сделала ещё шаг. Падший повернул голову. Не резко — ровно, как поворачивают механизм, и посмотрел на неё. Лицо было человеческое: небритое, усталое, с тёмными следами под глазами, как у всех, кто давно не спал. Ничего звериного. Ничего мёртвого. Просто человек, который смотрел и не узнавал.
— Как тебя зовут? — спросила Мара.
Он молчал. Она повторила. Он открыл рот, и Мара напряглась, потому что не знала, выйдет ли слово или крик.
— Серан, — сказал он. Голос был хриплый, но человеческий. — Вейл.
Потом закрыл рот и снова посмотрел на воду. Мара стояла и ждала, что он добавит что-то — попросит воды, попросит не уходить, спросит, где он. Он не добавил. Он лежал и дышал ровно, и рана на бедре была тёмной, и Мара поняла, что имя он сказал не ей, а вообще, как говорят слово, которое осталось, когда всё остальное ушло.
— Рана на бедре, — сказала она Сэйре, не оборачиваясь. — Не артерия. Он потерял много крови, но не умирает прямо сейчас. Мне нужно промыть и перевязать. Здесь я не смогу — вода холодная, света мало, и если он встанет, я не удержу. Нужно отнести.
— Отнести? — Сэйра посмотрела на него, потом на Мару. — Он Падший.
— Он раненый, — сказала Мара. — Я не говорю, что он безопасен. Я говорю, что его нужно отнести, чтобы лечить, и что для этого нужны люди и верёвки, и чтобы кто-то держал его, пока я работаю. Если ты скажешь «нет», я не пойду одна. Но я не скажу «оставим», потому что он сказал своё имя, а мёртвые имён не говорят.
Сэйра молчала долго. Арден не двигался; Мара видела краем глаза, что меч его опущен, но рука не расслаблена.
— Оллем, — сказала наконец Сэйра. — И Рута. И ты, Арден. Верёвки есть у телеги. Я останусь здесь, пока вы не придёте. Если он встанет раньше — я стреляю. Не в ногу. В голову. Я не буду ждать, пока он дойдёт до вас.
Мара кивнула. Это было честно. Она не просила Сэйру рисковать собой ради пациента, которого та не считала человеком. Она просила только время, чтобы отнести.
Они принесли Оллема с верёвками и две планки от забора, которые он снял без спроса у двора, и Мара подумала, что Оллем снова отдаёт что-то своё, как дверь в Перевозе, и не считает это подвигом. Рута пришла с котелком горячей воды и чистой тканью — Мара не просила, Рута сама принесла, потому что видела, что нужно. Арден шёл рядом с носилками, которые они сделали из планок и куртки Оллема, и меч его был обнажён, и рука была на рукояти, и Мара знала, что он не уберёт её, пока Падший не будет связан.
Связали. Не жестоко — Мара следила, чтобы верёвки не пережали рану и не стёрли кожу, но достаточно, чтобы он не мог встать и ударить. Серан не сопротивлялся. Он смотрел, как они вяжут, и один раз его рука пошла к верёвке — точно, без лишнего, — и Арден перехватил её, и Мара увидела, как побелели костяшки Ардена, и как Серан посмотрел на его руку и не отдёрнул, а просто перестал двигать, будто движение больше не имело смысла. Потом рука легла обратно. Арден отпустил. Мара заметила, что он не смотрел Серану в лицо. Он смотрел на руки, на верёвки, на рану — куда угодно, только не в лицо.
Она поняла почему. Лицо было человеческое. Слишком человеческое для того, кто убил Бронна. Мара знала о Бронне — Арден рассказал ей в архиве, про два шага назад и вырванную скобу, — и знала, что убийца был Падший, с мечом, и что Арден не видел лица. Каждый Падший теперь мог быть тем самым, и ни один не был им доказанно. Она не говорила Ардену «это не тот». Он знал сам. Но знание не помогало руке, и Мара видела это, и не торопила.
Лечить она начала, когда его привязали к столбу сушильни — не к постели, чтобы можно было отойти, если он встанет, и чтобы Рута могла держать ткань, не касаясь его. Мара промыла рану кипячёной остывшей водой, убрала загнутый край, остановила кровь, наложила повязку. Серан смотрел в сторону. Один раз, когда она надавила ближе к кости, он дёрнулся — не от боли, Мара подумала, а от того, что тело ещё помнит движение, хотя человек уже не помнил, зачем его беречь. Он не вскрикнул. Он сказал:
— Она боялась грозы.
Мара остановилась. Рута, державшая ткань, тоже. Арден, стоявший в трёх шагах с рукой на рукояти, повернул голову.
— Кто? — спросила Мара.
Серан смотрел на её руки. Не в лицо — на руки, как смотрят на инструмент, который узнают.
— Дочь, — сказал он. — Я говорил, что это небо переставляет мебель. Она смеялась. Закрывала рот ладонью, потому что щербинка между зубами, стеснялась. — Он замолчал. Потом добавил, тише: — Я нёс её через воду. Она боялась. Но смеялась.
Мара стояла с иглой в пальцах и не двигалась. Она видела, как Арден смотрит на Серана, и как рука его на рукояти сжалась и разжалась, и как он отвернулся. Она видела, как Рута отвернулась тоже, но не от страха, а от того, что это было слишком похоже на человека, которого можно жалеть, а жалеть было нельзя, потому что он мог встать и убить.
— Запиши, — сказала Мара Фельту, который стоял у входа с листом. — Имя: Серан Вейл. Дочь, имя неизвестно. Щербинка между передними зубами, закрывала рот ладонью. Боялась грозы. Он говорил, что небо переставляет мебель. Нёс через воду.
Фельт записал. Мара продолжила шить. Серан больше не говорил. Он смотрел на воду в котелке, и глаза его были открыты, и Мара не знала, видит ли он дочь или котелок, или ничего.
Вечером она кормила его сама. Рута держала миску, Мара — ложку, и Серан открывал рот, когда ложка касалась губ, и глотал, и не смотрел на неё. Он узнавал действие — ложку, касание, пищу — надёжнее, чем лицо. Мара отметила это про себя, как отмечают симптом: не «он помнит, кто я», а «он помнит, что делают с едой». Это было не утешение. Это было наблюдение, которое она запишет, потому что договор с Арденом касался и её: замечать, записывать, не выдавать желаемое за видимое.
Арден стоял у входа. Мара видела, что он не ушёл, хотя Сэйра сказала, что смена дозора не его. Он стоял и смотрел, как она кормит, и один раз сказал, коротко, не ей, а вообще:
— Он не тот.
— Я знаю, — сказала Мара.
— Я не объявляю.
— Я знаю, — повторила она. — Но ты стоишь здесь третий час, и рука у тебя на мече, и ты не смотришь ему в лицо. Это тоже нужно записать.
Он посмотрел на неё. Она не отвела глаз.
— Я запишу сам, — сказал он. — Фельт покажет.
Мара кивнула. Она не стала спорить. Договор был не о том, чтобы она была его единственным внешним сознанием; он был о том, чтобы он не оставался один с тем, что не мог удержать. Если он хочет писать сам — пусть пишет. Она будет проверять, как проверяла копию письма Лиоры: строка за строкой, не пропуская.
Ночью Серан встал.
Не совсем — верёвки держали, и он не мог выпрямиться, но он рванулся, и столб скрипнул, и рука его пошла к горлу Мары, которая сидела рядом с повязкой, и Мара увидела, как рука остановилась в пальце от её шеи, точно, без лишнего, как останавливаются они все. Арден был рядом раньше, чем она успела вдохнуть; меч наголо, не ударил, просто встал между. Серан посмотрел на меч. Потом на Мару. Потом рука легла обратно, и он сел, и сказал:
— Она смеялась.
И больше ничего. Мара сидела и чувствовала, как сердце бьётся в горле, и не двигалась, пока Арден не опустился рядом, и не сказала:
— Не надо. Он не со зла. Он не помнит.
Это было не оправдание. Она знала, что «не помнит» не делает руку безопасной. Она знала, что если бы верёвки не держали, рука дошла бы до горла, и она была бы мертва, и Серан снова сказал бы «она смеялась» и не понял бы, что сделал. Но она сказала это Ардену, потому что он стоял с мечом и готов был ударить, а ударить было не за что — за то, что он Падший, за то, что он напомнил Бронна, за то, что рука пошла к горле, хотя не дошла. Мара не могла позволить ему убить пациента за то, что пациент почти убил её. Почти — не значит.
Арден опустил меч. Не убрал в футляр — положил на колени, как той ночью. Мара отметила и это.
День двадцать шестой прошёл в работе. Мара меняла повязку дважды, кормила трижды, проверяла жар — его не было, или был, но она не могла понять, потому что кожа его была прохладной, и Мара не знала, значит ли это что-то или он просто лежал у воды, и это не значило «здоров». Рана не гнила, но и не затягивалась так, как должна была; Мара не знала, как заживают Падшие, и не стала угадывать. Она записала: «рана чистая, края не сходятся, наблюдение». Сэйра приходила дважды, смотрела на верёвки, на столб, на Ардена у входа, и ничего не говорила. Мара знала, что Сэйра думает: это нельзя держать вечно. Обоз идёт дальше, внутренняя граница впереди, а Падшего не проведут через лазарет Синецвета, и не оставят у ручья, и не убьют, пока он связан и говорит о дочери. Мара не знала ответа. Она знала только, что сегодня он пациент, и сегодня она лекарь, и завтра будет видно.
Фельт завёл для Серана отдельный лист — не в книге погибших, потому что он не погиб, и не среди гражданских, потому что он не гражданский. Просто лист: имя, рана, состояния, слова. Мара прочла и поправила одно: он написал «помнит дочь», она зачеркнула и написала «произносит фрагмент о дочери; узнавание не установлено». Фельт посмотрел на неё, кивнул, не спорил. Он знал разницу между «помнит» и «говорит», и Мара была благодарна, что не нужно объяснять.
Арден писал сам. Мара видела, как он сидит с листом Фельта и огарком пера, и как буквы выходят крупные, неровные, как у Лиоры в первый год, и как он зачёркивает и пишет снова. Он не показывал ей. Она не просила. Договор был о том, чтобы он записывал, а не о том, чтобы она читала каждое слово. Она прочтёт, когда он сам даст, или когда Фельт скажет, что нужно сверить. Пока она видела только, что он пишет, и что рука его не дрожит, когда пишет, и что это, может быть, единственное место, где она не дрожит.
День двадцать седьмой. Утром Серан сказал имя снова — «Серан Вейл», — когда Мара спросила, и посмотрел на неё, и Мара на мгновение подумала, что он узнал её. Потом он сказал:
— Ты приносишь воду.
Не «ты Мара», не «ты лекарь». «Ты приносишь воду». Действие, не лицо. Мара кивнула, записала, продолжила менять повязку. Рана была чище, края чуть сошлись, но не так, как у человека; Мара не знала, хорошо это или плохо, и не стала решать. Она решила только, что сегодня он снова пациент, и сегодня она снова лекарь, и что Арден снова стоит у входа, и что Сэйра снова придёт и спросит, что делать, и что у неё снова нет ответа, кроме «не сегодня».
Вечером она села с листами — своими и Ардена, которые он наконец дал сверить, — и прочла его запись. Буквы были крупные, неровные, но слова точные: «Стою у входа. Рука на мече. Не смотрю в лицо. Он не тот. Я не объявляю. Хочу ударить, когда рука пошла к горлу. Не ударил. Мара сказала: почти — не значит. Записываю, чтобы не забыть, что не ударил».
Мара прочла дважды. Потом сказала:
— Верно.
Он кивнул, забрал лист. Она видела, как он убрал его в сумку — не к Фельту, а к себе, — и подумала, что это правильно. Журнал ведёт и он сам. Она не его единственное внешнее сознание. Она та, кто проверяет, и та, кто рядом, и та, кто скажет «почти — не значит», когда рука пойдёт к горлу, и та, кто запишет «рана чистая, края не сходятся, наблюдение», когда не будет знать, хорошо или плохо.
Она погасила лампу. Серан дышал ровно у столба, верёвки держали, Арден сидел у входа с мечом на коленях. Мара закрыла глаза и подумала об Эрене, который где-то в восточном распределительном лазарете — она знала номер, но не знала, где этот лазарет сейчас и что брат там делает, — и о том, что она сама сейчас лечит того, кого другие назвали бы врагом, и не знает, спасает ли человека или то, что от человека осталось, и что это не меняет того, что она лекарь, и что завтра нужно снова кипятить воду.
Глава 15. Чужая память
Настоящее. Дни двадцать восьмой и двадцать девятый.
Арден проснулся до света и обнаружил, что рука уже на рукояти.
Он не помнил, как положил её туда. Футляр лежал рядом, пустой, с развязанной петлёй; меч был сбоку, на расстоянии вытянутой руки, как он устроил ещё после набега. Значит, он снова не убрал клинок на ночь. Значит, снова спал с ним рядом, и рука нашла рукоять раньше, чем он проснулся. Арден посмотрел на свои пальцы, согнутые вокруг чёрного металла, и подумал, что это уже не выбор. Выбор был тогда, в проходе, когда он развязал петлю и вытащил клинок, потому что решил. Теперь это было просто то, что происходило с ним, пока он спал.
Серан дышал ровно у столба. Верёвки держали. За ночь он не рвался — или рвался, но Арден не слышал: он спал коротко, под утро, и сон был про проход и доски забора, которые вынимали одну за одной, а столбы оставались. Арден не стал вспоминать, кто их вынимал. Он знал, что не вспомнит, и что попытка только оставит дырку там, где можно было не трогать.
Во дворе начиналось утро. Рута с кольцом несла воду к сушильне. Оллем правил что-то у телеги — той самой, которую ставил поперёк дальнего края в ночь набега; теперь она стояла у края, и один её бок был тёмным от того, что не отмылось. Арден смотрел на тёмный бок и не мог вспомнить, что именно там было. Он знал, что у телеги остался один из нападавших, знал, что Оллем с двумя оттащил тело за двор. Но картинка не складывалась: проход он помнил, и меч, и лицо без шлема, слишком близко, а телегу и тело — как что-то, что ему рассказали, а не что он видел.
Он хотел убрать меч в футляр.
Мысль была простая и ясная: затянуть петлю, отнести клинок к вещам, сесть без него. Он хотел этого так сильно, что пальцы разжались сами. Меч лёг на землю, остриём в утоптанную пыль, и Арден почувствовал, как живот становится холодным. Не от страха перед Сераном — Серан был связан и дышал ровно. От того, что меч лежал в двух шагах, а он сидел без него, и это было неправильно, и холод не уходил.
Он мог бы встать и забрать. Но вместо этого он подумал о другом: если меч делает с ним то, что он подозревает, — если из-за меча он не помнит вчерашнюю еду и телегу, и не помнит, кричал ли сам в проходе, — то держать его дальше значит позволять этому продолжаться. Он хотел убрать меч не потому, что боялся Серана. Он хотел убрать меч, потому что боялся того, что меч делает с ним самим.
Но во дворе были больные. Был Серан, который ночью мог пойти рукой к горлу. Была Рута, носившая воду, которая не удержала бы Падшего. Был Оллем с телегой, уже повреждённой один раз. Были следы на восточной дороге, о которых Сэйра говорила коротко: «Не торговцы». Арден не знал, вернутся ли те, кто уходил к канаве. Он знал только, что если вернутся, вход во двор один, и держать его будет некому, кроме него, и нечем, кроме чёрного клинка.
Он боялся меча и не мог перестать им пользоваться, потому что от него зависели другие. Раньше он чувствовал это про чужое — про силу Эйдана, которая не привела его домой, и про свою вину за Бронна. Теперь это было про него самого, и разделить это было нечем: страх и обязанность лежали рядом, и он не знал, как их разнять.
Арден поднял меч. Холод в животе ушёл. Он посмотрел на клинок — чёрный, ровный, не блеснувший на свете — и подумал, что самое страшное не то, что меч делает его сильнее. Самое страшное, что без меча ему хуже, и он уже не может сказать, где это «хуже» от страха, а где от того, что меч действительно нужен.
Мара пришла после перевязок, как приходила каждый день с той ночи. Села напротив, не касаясь, спросила про сон, про руку, про то, брал ли он меч без причины. Арден ответил честно: спал коротко, рука на рукояти, меч не убирал, хотел убрать и не смог. Мара кивнула, записала. Потом спросила:
— Что ты ел вчера?
Арден открыл рот и закрыл.
Он знал, что ел. Рута приносила еду в тряпице, он сидел у входа и ел, не уходя с места. Но что именно — не складывалось. Хлеб? Каша? Он помнил тряпицу, помнил, что ел руками, помнил, что Серан в это время дышал ровно. А еду — нет.
— Не помню, — сказал он.
Мара не удивилась и не напугалась. Отметила, как отмечает цвет раны.
— Это было и раньше? До набега?
— Не знаю. Я не проверял. — Он помолчал. — Я не помнил, что ел, и раньше. Но тогда не замечал, что не помню. А теперь заметил.
Мара записала. Потом сказала:
— Нужно проверить то, что должно быть на месте. Не бой, не ночь. Что-то давнее, что ты помнишь твёрдо. Расскажи мне про дом. Про детство. То, что было до войны.
— Зачем?
— Чтобы было с чем сравнивать. Если детство ясно, а вчерашний день — нет, это одно. Если и детство поплывёт, это другое. Мне нужно знать, есть ли у тебя якорь.
Арден подумал. Детство. Он попробовал вызвать дом и обнаружил, что вызывает не сразу. Сначала пришёл стол. Потом коза. Потом руки матери в пятнах. Он удивился, как ясно это пришло, и обрадовался: вот, память на месте, детство цело.
— Я расскажу вечером, — сказал он. — Сейчас не соберу. Дай до вечера.
Мара кивнула. Она не торопила, если это не было кровотечение.
* * *
Вечером Арден сел у навеса с Марой и Фельтом. Фельт принёс сумку — книгу, копии, листы. Арден принёс свой лист, тот, что забрал к себе. Положил на колени, но не раскрыл: сначала расскажет, потом запишет.
Серан был в двадцати шагах, у столба, в поле зрения. Арден сел так, чтобы видеть вход и столб одновременно, и меч положил на колени, рукоятью к правой руке. Мара заметила, как он сел, и ничего не сказала.
— Рассказывай, — сказала она. — Про дом. Не торопись. Если что-то не помнишь, так и скажи, не заполняй.
Арден начал.
— Деревня была небольшая. Отец работал с деревом. Я помню стружку, помню, как он... — Арден остановился. Он хотел сказать «как он точил», но не был уверен, что отец точил. Он помнил стружку. Это было ясно. А что отец делал со стружкой — нет.
— Не заполняй, — напомнила Мара.
— Стружка, — сказал Арден. — Это помню. Мать пряла. Руки у неё были в пятнах, она красила пряжу, и пятна не сходили. Я помню это ясно. — Он говорил и сам слышал, как ясно это приходит, и радовался. — У нас была коза. Старая умерла в позапрошлую зиму, новая давала меньше молока, но я её любил, и это тоже...
Он остановился.
Фельт поднял голову. Мара смотрела на него, и он увидел, как она чуть шевельнулась — как тогда, в пошлинном доме, когда Фельт читал про козу.
— Что? — спросил Арден.
Мара посмотрела на Фельта. Фельт достал из сумки лист — копию письма Лиоры, ту самую, что переписал за плату. Развернул, нашёл строку, прочёл вслух, тихо:
— «Коза старая умерла в позапрошлую зиму. Новая ходит за ней по пятам и даёт молока меньше, но Томас её любит, а это тоже расчёт».
Арден смотрел на лист. Потом на свои руки. Потом на меч на коленях.
— Это из письма, — сказал он.
— Да, — сказал Фельт. — Это из письма. Коза Лиоры. Не твоя.
— Но я помню её, — сказал Арден и сам услышал, как глупо это звучит, и не мог остановиться. — Я помню козу. Я помню, что старая умерла, что новая давала меньше. Я помню это как своё. Как я могу помнить это как своё, если это из письма?
Мара не ответила сразу. Она смотрела на него, и он видел, что она не удивлена и не напугана, а просто отмечает.
— Ты читал письмо, — сказала она. — В пошлинном доме. Ты видел стол, козу, крышу. Ты сам говорил, что видел не деревню, а женщину за столом. Ты это представил. Ярко.
— Я представил, — согласился Арден. — Но это было письмо. Чужое. А теперь это моё детство. Как оно попало туда?
Фельт аккуратно сложил копию.
— Я не знаю как, — сказал он. — Я знаю только, что это написано здесь, в письме, и что ты сейчас сказал это как своё. Значит, источник перепутан. Не память о козе — источник. Ты не можешь сказать, откуда она у тебя: из дома или из письма.
Арден попробовал. Закрыл глаза и попробовал вызвать свою козу, если она была. Была ли у них коза? Он поискал и не нашёл. Вместо своей приходила коза Лиоры — старая умерла, новая меньше молока, Томас её любит. Он попробовал отодвинуть её и найти под ней свою, детскую, и не нашёл ничего. Под козой Лиоры не было его козы. Там было пусто, или там было что-то, что он не мог достать, потому что чужое лежало сверху и было ярче.
— У нас была коза? — спросил он у Мары и Фельта, как будто они могли знать. Потом понял, что не могут, и что спрашивать некого. — Я не помню. Я не помню, была ли у нас коза. Я помню козу Лиоры. А свою — нет. И не могу вспомнить, сколько ни пробуй.
Он открыл глаза.
— Это не значит, что козы не было, — сказала Мара. — Это значит, что ты не можешь сейчас достать. Запись не вернёт её. Но запись покажет, что ты достал чужое вместо своего. Это уже знание.
— Знание, что я теряю своё, — сказал Арден.
— Знание, что ты это заметил, — поправила Мара. — И что мы можем проверить. Фельт проверил по копии. Если бы копии не было, ты бы сейчас думал, что помнишь свою козу, и жил бы с этим. А теперь ты знаешь, что это чужое. Это не лечение. Это то, что не даёт тебе поверить в ошибку.
Арден взял лист и огарок пера. Написал медленно, крупными неровными буквами: «Рассказывал про детство. Сказал про козу: старая умерла, новая меньше молока. Фельт проверил по копии письма. Это коза Лиоры, не моя. Свою козу не помню. Была ли — не знаю. Достать не могу. Чужое ярче своего».
Прочёл вслух. Фельт кивнул. Мара сказала:
— Верно.
И Арден почувствовал то же, что после набега, когда Фельт записал его пробел: теперь это хранилось. Не в нём — в нём это плыло, и чужое лежало сверху своего. А на листе — нет. На листе было написано, что коза чужая и что свою он не помнит, и это было честно, и невыносимо, и это было единственное место, где ошибка не могла притвориться правдой.
* * *
Ночь Арден спал с мечом рядом. Не пробовал убирать — знал, что рука вернётся. Лежал и думал о козе, и о том, что у него в детстве, может быть, была собака, или корова, или ничего, и что он не знает, и что это «не знаю» теперь было частью его, как шрам, которого не видно.
Под утро попробовал снова. Закрыл глаза, вызвал дом. Пришёл стол, пришла стружка отца, пришли руки матери в пятнах. Он остановился на руках.
Руки матери в пятнах. Она красила пряжу?
Он поискал и не нашёл. Вместо матери приходила Лиора — руки в красильных пятнах, она чинит сети, краску опять привозят реже. Он знал это из письма. Знал, потому что Фельт прочёл копию, и потому что он сам записал про козу, и потому что теперь проверял каждое ясное воспоминание вопросом: «Это моё или из письма?»
И это было хуже всего. Не то, что чужое лежало сверху. А то, что он больше не мог доверять ясному. Раньше ясное значило «помню». Теперь ясное значило «может быть, помню, а может быть, прочёл». Он не мог отличить. И проверка работала только для того, что было в письме. Для остального — для своего детства, которого никто не записал, — проверки не было. Фельт мог сверить козу с копией. Но никто не мог сверить его мать с оригиналом, потому что оригинала не существовало нигде, кроме его головы, а голова больше не была надёжным хранилищем.
Он открыл глаза. Рука была на рукояти. Серан дышал у столба. Во дворе Рута разжигала огонь, и дым шёл прямо, потому что ветра не было.
* * *
День двадцать девятый прошёл в работе и в страже. Арден стоял у входа, подменял Руту, когда она уходила к больным, сидел с мечом на коленях, когда Серан был спокоен, и вставал с мечом наголо, когда Серан рвался. Серан рвался дважды за день — коротко, без крика, точно, как ночью; верёвки держали, и Арден каждый раз оказывался между столбом и Марой раньше, чем понимал, что встал. Рука сама. Меч сам. Он не решал — он обнаруживал себя уже стоящим.
Днём Тар позвал его помочь. Тар ходил неровно, но уже мог стоять у навеса и держать планку, которую правил Оллем. Арден посмотрел на меч, потом на Тара, потом на вход. Серан был спокоен, дышал ровно, верёвки держали. Рута была у сушильни, в трёх шагах, и видела столб.
— Подержи, — сказал Тар. — Пока он забьёт.
Арден положил меч на землю. Живот стал холодным. Он сел на корточки рядом с Таром, взял планку, придержал, пока Оллем забивал гвоздь. Гвоздь вошёл криво, Оллем выругался, вытащил, забил снова. Тар придерживал с другой стороны и рассказывал про какую-то девчонку из Перевоза, которая смеялась над его хромотой, а он делал вид, что не замечает, и Арден слушал и держал планку, и на несколько минут не был оружием. Был человеком, который держит планку, пока другой забивает гвоздь.
Он поймал себя на том, что не проверяет слова Тара вопросом «моё или из письма». Слова Тара происходили сейчас. Их не нужно было вспоминать — они случались, и он их слышал, и они были надёжные, потому что были настоящие. Надёжным было настоящее. Плыло прошлое. И Арден подумал, что, может быть, поэтому он так цепляется за меч и за стражу, и за планку, и за гвоздь: потому что в настоящем он ещё мог быть уверен, а в прошлом уже нет, и работа руками была единственным местом, где память не требовалась.
Оллем забил гвоздь. Тар отпустил планку, потёр ладонь. Арден встал, поднял меч. Холод в животе ушёл. Он посмотрел на клинок и подумал, что даже это — облегчение от того, что взял меч, — теперь было частью того, чего он боялся.
Вечером Сэйра пришла к столбу, посмотрела на верёвки, на Серана, на Ардена.
— Нам нужно решать, — сказала она тихо, чтобы не слышал Серан, хотя Арден не знал, слышит ли Серан что-нибудь, кроме действий. — Обоз не будет стоять вечно. Внутренняя граница впереди. Элиара передавала, что совет снова соберётся. Я не знаю, проведут ли они нас. И не знаю, что делать с этим. — Она кивнула на столб.
Арден посмотрел на Серана. Тот сидел, прислонившись к столбу, и смотрел в пространство, и губы его шевелились, но слов не было.
— Я не знаю, — сказал Арден.
— Я не спрашиваю тебя, — сказала Сэйра. — Я говорю, что завтра или послезавтра придётся. И что ты будешь при этом с мечом. Хочешь ты или нет.
Она ушла. Арден остался сидеть у входа, меч на коленях, и смотрел, как темнеет двор. Он подумал, что Сэйра права: он будет с мечом, потому что больше некому, и что он не хочет, и что это «не хочу» уже ничего не меняло. Меч был нужен. Меч делал с ним что-то, чего он не понимал и не мог остановить. И обе эти правды лежали рядом, и он не знал, как их разнять, и знал только, что завтра нужно снова встать до света, и снова сесть так, чтобы видеть вход и столб, и снова записать вечером то, что вспомнил, и то, что не вспомнил, и то, что оказалось чужим.
Он достал лист и огарок пера. Написал: «День 29. Серан рвался дважды, не ударил, вставал сам, раньше чем решал. Тар звал держать планку, положил меч, было холодно, взял обратно, холод ушёл. Слова Тара не проверял — они сейчас, они надёжные. Плыло прошлое. Сэйра: граница впереди, решать про столб, я буду с мечом. Не хочу. Не меняет».
Прочёл. Фельт, проходивший мимо с сумкой, остановился, прочёл через плечо, кивнул.
— Верно, — сказал Фельт.
Арден убрал лист к себе. Меч лежал на коленях. Серан дышал у столба. Во дворе гасли огни, и Арден сидел и смотрел в темноту, и думал не о козе и не о матери, а о том, что завтра он снова будет держать планку, если позовут, и снова поднимет меч, если нужно, и что между этими двумя движениями он и есть — человек, который ещё помнит, что теряет, и записывает это, пока может.
Глава 16. Граница Синецвета
Настоящее. Дни тридцатый — тридцать второй.
Тридцатый день начался с того, что Арден не смог вспомнить, о чём спорил вчера с Оллемом.
Он помнил, что спор был. Помнил телегу, помнил, что Оллем показывал на повреждённый бок и говорил что-то про ось. Но слова не складывались, и Арден стоял с ведром у корыта и чувствовал, как под ногой шевелится пустота — не дырка, как после набега, а ровное место, где вчера было что-то, а сегодня ничего. Он поставил ведро. Подождал. Не вспомнил. Пошёл дальше, потому что вода сама себя не принесёт.
Серан был у столба, верёвки держали. За ночь он не рвался. Арден сел на своё место у входа, положил меч на колени, и рука легла на рукоять сама, раньше, чем он сел. Он уже не отмечал это каждый раз. Отмечать каждый раз было бы невозможно — он отмечал только новое: что вчера не вспомнил спор, что позавчера не вспомнил еду, что чужая коза лежит поверх его собственной и он не может её убрать. Новое стало маленьким и ежедневным, как песок в сапоге.
Элиара пришла к столбу раньше, чем Арден успел сменить Руту. Она была в том же тёмно-синем платье, но подол теперь был зашит — Арден заметил грубый шов, Оллемову работу, и подумал, что она отдала своё единственное платье для совета кому-то с руками. В руке она держала свёрнутый лист. Яблока не было.
— Совет спорил три дня, — сказала она без предисловия. — Я говорила за нижние сады. Не за весь Синецвет. За весь Синецвет я говорить не могу.
Арден поднялся. Мара уже шла от сушильни, вытирая руки; она услышала голос и пришла, не дожидаясь, пока позовут.
— Что решили? — спросила Мара.
— Не решили. Совет не решает. Совет соглашается на то, что кто-то берёт на себя. — Элиара развернула лист, но не отдала. — Я беру на себя шестерых. Шестерых лежачих в нижние сады, под мою долю, под мою ответственность. Не в лазарет. Лазарет полон, там сорок постелей в проходах, и Невен не откроет его для чужой войны. В сады. У меня есть пустой дом при яблочной сушильне, есть вода, есть люди, которые умеют ходить за больными. Шестерых.
Мара смотрела на неё.
— У меня двенадцать в сушильне, — сказала она. — И ещё на лугу. И Тар. И бородач, который только встал. И... — она кивнула на столб.
— Я знаю, — сказала Элиара. — Я видела список. Фельт мне дал. — Она помолчала. — Шестерых, Мара. Не потому, что я не хочу больше. Потому что больше мне не дадут, и потому что я не могу кормить больше из своей доли, не разорив нижние сады. Если я возьму двенадцать, у меня не хватит зерна до зимы, и тогда совет скажет, что я была права только наполовину, и заберёт остальное. Я беру шестерых, которых ты выберешь. Тех, кто умрёт снаружи. Остальные останутся здесь, и я буду просить ещё. Но сегодня — шестерых.
Мара не ответила сразу. Арден видел, как она считает — не деньги, а людей. Он знал этот счёт. Он видел его в Перевозе, когда она выбирала, кому нести воду первой, и в сушильне, когда распределяла двенадцать постелей. Счёт был всегда один: кто умрёт без места, а кто подождёт. И каждый раз «подождёт» было словом, которое она произносила, как приговор себе.
— Мне нужно посмотреть их ещё раз, — сказала Мара. — Утром. Я скажу к полудню.
Элиара кивнула.
— Есть ещё два условия, — сказала она. — Не отряд. Внутри не размещать вооружённый отряд — это в договоре, и совет за него держится. Один человек с оружием — не отряд, но я должна назвать его поимённо и отвечать за него. И... — она посмотрела на столб. — Этого не проведут. Ни в сады, ни в лазарет. Совет не согласится, и я не буду просить. Падший за внутренней стеной — это то, чего они боятся больше, чем чужой войны.
Арден почувствовал, как рука сжалась на рукояти. Мара посмотрела на Серана, потом на Элиару.
— Он пациент, — сказала Мара.
— Он Падший, — сказала Элиара, не жёстко, а устало. — Я знаю, что он пациент. Я знаю, что он говорит о дочери. Но я не могу провести его через ворота, где стража снимает клейма с дощечек. Они не пропустят. И если я попробую, они заберут и шестерых. Я не буду рисковать шестью ради того, чего не могу.
Мара молчала долго. Потом сказала:
— Он останется здесь. С теми, кто останется. Верёвки, столб, охрана. Я оставлю указания. Рута справится.
— Рута останется? — спросила Элиара.
— Рута останется, — подтвердила Мара. — И Оллем. И кто-то с руками. Я не оставлю его одного и не оставлю тех, кто снаружи, без лекаря. Рута умеет менять повязки и кормить. Я буду возвращаться.
— Возвращаться, — повторила Элиара. Она не сказала «это невозможно» и не сказала «конечно». Она сказала слово, как проверяют доску на прочность. — Граница не дверь, Мара. Туда проведут один раз, под мою ответственность. Обратно и снова туда — каждый раз нужно новое разрешение. Ты не сможешь ходить через ворота каждый день.
— Я знаю, — сказала Мара. — Но я не смогу и не возвращаться. Значит, будем что-то придумывать. Сегодня — шестерых. Я скажу к полудню.
Элиара ушла. Арден остался сидеть у входа, меч на коленях, и смотрел, как Мара идёт к сушильне выбирать шестерых из двенадцати. Он подумал, что война — это не только удары и проход. Война — это ещё и вот это: женщина идёт выбирать, кто умрёт снаружи, потому что мест шесть, а людей двенадцать. Элиара отдаёт своё платье и свою долю, Невен не открывает лазарет, совет спорит три дня, и в конце шестеро проходят ворота, а шестеро остаются, и Серан остаётся у столба, и Арден остаётся с мечом, который не может убрать.
* * *
Элиара стояла перед советом третий день, и третий день ей говорили про расписки.
Их было девять, как она и сказала Маре в первый день, но теперь она знала их поимённо и знала, кто из них говорит «мы не можем кормить чужую войну», а кто говорит то же самое, но смотрит при этом на неё, а не на лист. Держатель склада — та пожилая эльфийка со счётными косточками — сидела прямо и держала футляр на коленях, как держат ребёнка, которого нельзя уронить.
— В прошлый раз нам оставили расписки, — сказала она. — За муку, за телеги, за волов. Я две зимы отдавала людям зерно вместо платы. Из своего амбара. Ты пришла с обозом и просишь ещё шесть ртов. Чем ты будешь платить, Элиара? Обещанием?
— Долей нижних садов, — сказала Элиара. — Я уже внесла обещание за двенадцать постелей во внешней сушильне. Теперь я вношу зерно за шестерых внутри. Из своей доли. Разрешение на обмен у тебя.
— Оно не на весь урожай.
— Я знаю. Я беру шесть ртов, а не двенадцать. Я беру тех, кто умрёт снаружи, и оставляю тех, кто может ждать. Я не прошу Синецвет содержать войну. Я прошу нижние сады содержать шестерых, и я плачу за это сама.
— Нижние сады — это не ты, — сказал один из тех, кто смотрел на неё. — Ты говоришь за них, но они будут кормить чужих из своего зерна. Они придут к тебе зимой и спросят, почему их дети ели меньше, потому что ты пустила за стену чужую войну.
Элиара помолчала. Она вынула из кармана яблоко — уже побуревшее на срезе, она носила его с собой три дня и не съела, — посмотрела на него и снова убрала.
— Они придут, — сказала она. — И я им отвечу. Я скажу, что за стеной лежали люди, которые не могли идти, и мы смотрели, как они умирают, потому что боялись, что чужая война съест наше зерно. И я скажу, что я не смогла смотреть. И если они захотят убрать меня из совета, я уйду. Но я не уйду сама, пока шестеро снаружи.
Невен, стоявший у стены со связкой ключей, коротко выдохнул.
— Внутренний лазарет не открою, — сказал он. — Там сорок постелей в проходах и люди, которых собирались выписать позавчера. Я не могу выписать их ради чужих. Но нижние сады — не лазарет. Если Элиара берёт шестерых под свою долю и под свою ответственность, и если это не отряд, и если... — он посмотрел на лист, — если того, кого нашли у ручья, не будет внутри, то я не буду возражать. Я запишу шестерых поимённо и того, кто за них отвечает. Ключи от яблочной сушильни у Элиары. Воду дам из нижнего отвода, не из верхнего желоба. Это всё, что я могу.
— Этого достаточно, — сказала Элиара.
— Этого мало, — сказала держатель склада. Но она открыла футляр и вынула дощечку с насечками, и Элиара поняла, что «мало» не значит «нет». «Мало» значит, что зерно будет считаться по насечкам, и каждая насечка будет её, Элиары, и зимой их придут считать.
Она подписала. Не Синецвет обязался содержать обоз — нижние сады обязались содержать шестерых, под её долю, под её ответственность. Она поставила имя и подумала, что в первый день сказала Маре «сегодня вам нужны девять человек, которые спорят в разных местах», и что девять человек так и не собрались в одно решение. Решение собрала она, и оно было маленькое, и оно стоило ей платья, доли и, может быть, места в совете. И она всё равно его собрала, потому что за стеной лежали люди, которые не могли идти, а она умела смотреть только на тех, кого можно было отнести в тень.
* * *
К полудню Мара выбрала шестерых.
Арден помогал переносить. Он не спрашивал, почему эти, а не другие; он видел, как Мара ходила от постели к постели, как трогала лоб, как смотрела на повязки, как задерживалась у тех, у кого рана была глубже или жар выше. Она выбрала троих из сушильни и троих с луга — тех, кто не пережил бы ещё одну ночь под навесом без крыши и без чистой воды. Бородач, который только встал, остался: он мог стоять, значит, мог ждать. Тар остался: его нога позволяла пройти десятки шагов, значит, он не умирал. Арден видел, как Тар смотрел на открытую дверь сушильни, из которой выносили шестерых, и как потом отвернулся и стал передавать Оллему гвозди, хотя ничего не строили.
— Надо было не вставать по утрам, — сказал Тар негромко, себе. — Лежал бы — поверили.
Арден не ответил. Он помнил эту фразу с двенадцатого дня и знал, что она не про обиду. Она про то, что тело, которое может стоять, не считают телом, которому нужно место. И он подумал, что сам стоит у входа с мечом, и его тоже не считают за того, кому нужно место, потому что он может стоять. И что это, может быть, единственное, что у них с Таром общее.
Сэйра пришла от торгового двора, когда шестерых уже уложили на носилки. Арден заметил её не сразу — она шла быстро, но не бегом, и в руке у неё была узкая бумажка, сложенная вчетверо, умещавшаяся между двумя пальцами. Не путевой лист Невена. Записка. Она прочла её ещё у весовой, и Арден видел со своего места, как она читает: один раз, потом второй, потом сложила и сунула под клапан сумки, и лицо у неё стало таким, каким он его ещё не видел — не испуганным, а собранным, как у человека, который получил приказ и уже считает, сколько шагов до его исполнения.
Она подошла к носилкам, помогла поднять край, спросила у Мары, всё ли готово. Про записку не сказала. Арден не спросил. Он помнил, как в день приезда хотел спросить, кто уехал с её запиской, и не спросил, потому что у него самого мог быть человек, которому следовало написать. Теперь у него такого человека не было, а у Сэйры, видимо, был, и она получила от него весть, и весть была не из тех, которые говорят вслух. Он отвернулся и стал поднимать носилки, и рука его на рукояти меча сжалась, когда один из шестерых застонал, и он не понял, от чего сжалась — от того, что человек страдал, или от того, что меч был рядом, а страдание было не то, которое можно остановить мечом.
У ворот Невен остановил их.
Он проверил дощечку с клеймом, сверил список, пересчитал носилки. Потом посмотрел на Ардена, на чёрный клинок у него в руке — не в футляре, обнажённый, рука на рукояти, — и положил перо поперёк книги.
— Оружие, — сказал он.
— Один человек, — сказала Элиара. Она стояла рядом, в зашитом платье, с листом. — Не отряд. Арден Роу, он идёт за больными, он помогает носить и стоять. Я называю его поимённо и отвечаю за него. В договоре сказано «не размещать вооружённый отряд». Это не отряд.
— Это меч, — сказал Невен. — За воротами не должно быть того, чем можно ударить стражу.
— Он не ударит стражу, — сказала Элиара.
— Откуда вы знаете? — спросил Невен, и в его голосе не было служебной гладкости; он смотрел на клинок, и Арден понял, что Невен видит то же, что видела Мара: человек не может убрать меч, и это не выбор, и это страшнее, чем если бы он просто не хотел.
Арден попробовал. Он разжал пальцы, положил меч на землю — остриём в пыль, как тогда, во дворе, — и живот стал холодным. Холод был не от страха перед Невеном и не от страха перед воротами. Холод был от того, что меч лежал в двух шагах, а он стоял без него, и это было неправильно, и он не мог так стоять. Он поднял меч. Холод ушёл. Он посмотрел на Элиару и не смог сказать «я оставлю его снаружи», потому что это была бы ложь, а он устал лгать хотя бы себе.
Pulsuz fraqment bitdi.