Kitabı oxu: «Руки уже в раю. Про несчастный случай и невероятное желание жить»

От автора
У каждого из нас порой опускаются руки. Быть может, прямо сейчас вы чем-то сильно обеспокоены или даже готовы впасть в отчаяние. Что-то не так в учебе. Проблемы на работе. Заболел ребенок. Вас не понимают окружающие. «Почему мир так несправедлив ко мне?» – мысленно сокрушаетесь вы.
Привет! Меня зовут Денис, мне 35 лет и вот уже 23 года я живу без рук. Я и подумать не мог, что, пережив ампутацию в юном возрасте, достигну в жизни немалых высот и однажды напишу целую книгу, где поделюсь собственной историей с сотнями и сотнями людей.
Можно сказать, что эта книга – моя исповедь. На ее страницах я предельно откровенен с вами, я впускаю вас в свою жизнь, открываю свои мысли и чувства. Я пытаюсь рассказать вам о пройденном мною пути, ничего не тая и не приукрашивая. Я включил в повествование даже те моменты, которые принесли мне боль и обиду и о которых я предпочел бы забыть, – перед вами настоящая жизнь, как она есть, а не отретушированная картинка в социальной сети. Не исключено, что те, кто знают меня лично, откроют здесь для себя совсем другого Дениса Кравченко.
Надеюсь, что после прочтения моей книги вы поймете: все не так уж и плохо. Любые трудности временны, а вскоре вы и вовсе сможете взглянуть на сложную ситуацию другими глазами. Наша жизнь зависит только от нас самих.
Я хочу поблагодарить всех, кто повстречался на моем пути, за тот опыт, что вы мне дали. Некоторые детали и имена героев в книге изменены в целях сохранения анонимности.
Приятного чтения!
Глава 1
Детство
Я родился в 1988 году, в Ровеньках Луганской области, но не в самом городе, а в трех километрах от него – в местечке Дубовая балка. Это поселок городского типа, но по сути большая деревня, где все друг друга знают.
Жили мы вчетвером: я, мама и бабушка с дедушкой. Мой биологический отец нас бросил – видимо, не хотел детей. Мама работала на карьере, в километре от дома, на добыче щебня. Там-то она и познакомилась с моим отчимом, воспитавшим меня и ставшим мне настоящим отцом1.
Школы в Дубовой балке не было, приходилось ездить в соседний поселок – Алмазный. Возил нас школьный автобус, но, если он ломался, добирались как могли. Признаюсь, неисправный автобус меня нисколько не огорчал, скорее наоборот. Ведь это означало только одно: я опоздаю на один-два урока, а то и вовсе не попаду в школу. Как вы догадываетесь, учиться я не любил. Из всех школьных предметов с удовольствием ходил лишь на труд и рисование. Даже физкультура давалась нелегко: подтягиваться я не умел и комплексовал по этому поводу перед другими мальчишками. Но стоило мне прийти на уроки труда и взять в руки напильник, я забывал обо всем на свете. Я проводил в школьной мастерской много времени, оставаясь наедине со своими мыслями – пока руки были заняты делом, я размышлял, мечтал.
* * *
Я с детства любил физический труд, любил наводить порядок во дворе, работать в сарае – в общем, следить за хозяйством. А хозяйство, надо сказать, у нас было приличное: коровы, поросята, куры, утята. Хлев я надраивал так, что видел на мордах животных, возвращавшихся с полей, довольную улыбку.
Метрах в трехстах от нашего дома, в лесу, текла искусственная речка: рядом была шахта, откуда большими насосами выкачивали воду. Мне нравилось водить в лес утят. Пока они купались, я собирал им улиток – своего рода обед. На то, чтобы набрать полведра, уходило минут тридцать-сорок. Завидев меня с ведром, хитрые утята тут же устремлялись мне навстречу – заполучить вкусненькое. Ничего не поделаешь, приходилось давить для них улиток. Они уничтожали их за считаные секунды и дрались между собой за угощение, а я с умилением наблюдал за их трапезой, радуясь, что сделал доброе дело. Ведь я понимал, что без моей помощи они никогда не попробовали бы такого деликатеса.
* * *
С ранних лет я чувствовал себя добытчиком: брал тачку, ехал за опилками на пилораму, которая располагалась рядом с шахтой. Я собирал опилки в мешки, грузил по шесть-семь мешков и вез назад. Очевидно, пустая тачка лучше, чем груженая!
В очередной раз возвращаясь пешком из школы – а ходили мы всегда через шахту, – я обратил внимание, что на железной дороге меняют шпалы. Ремонтники складывали старые на тропинку, и я тут же смекнул, что нужно вернуться с тачкой и, пока их не убрали и не выбросили, забрать сколько смогу. На тот момент шпалы были нам не нужны, но я понимал, что в хозяйстве рано или поздно сгодится все.
Я прибежал домой, кинул портфель, даже не пообедав, схватил тачку и поехал за шпалами. Нагрузил я их столько, что они то и дело валились на землю и у меня каждый раз уходила уйма времени и сил, чтобы закинуть их назад. Дорога назад показалась мне вечностью. Мимо проезжали машины – все видели, что мне нелегко. Как потом рассказал отец, меня заметил один из его коллег: «Там твой сын тащит старые шпалы. Их так много, что они вываливаются из тачки». Отец, недолго думая, завел самосвал КРАЗ (он работал водителем на том же карьере, что и мама) и поехал мне помогать.
* * *
Я всегда с нетерпением ждал папу с работы, чтобы вместе с ним заняться более «взрослыми» делами. В своем доме забот всегда хватает: то забор поправить, то дерево спилить. Занимались стройкой – строили угольник2, гараж. Отец частенько брал меня с собой на карьер, сажал за руль. На чем я только не катался: на погрузчиках, КАМАЗах, КРАЗе и даже на БЕЛАЗе. Вместе с отцом я возился в гараже, ремонтируя его рабочую машину: снимал и бортировал колеса, менял колодки. Пропадать в гараже, есть испачканными в мазуте руками тормозок3 было самым любимым занятием. Тяга к технике передалась мне от отца.
После того как мои родители поженились, отец устроился на другую, более высокооплачиваемую работу – теперь он стал полноправным главой семьи. Он пошел в шахту. Профессия более сложная, чем быть водителем, но мы с ним не перестали заниматься совместными делами, потому что у нас появился собственный автомобиль. Родители также решили, что нам нужно жить отдельно от бабушки с дедушкой. Они сняли квартиру в Ровеньках, и я начал ходить в городскую школу, уже рядом с домом. Жизнь заиграла новыми красками. Появилось много друзей, я открыл для себя блага цивилизации: детские площадки и магазины в шаговой доступности.
К сожалению, длилось мое счастье недолго: хозяйке квартиры понадобилось жилье по семейным обстоятельствам и нам пришлось съехать. В то время быстро найти съемную квартиру было нелегко, к тому же бабушке с дедушкой требовалась помощь по хозяйству. Приняли решение вернуться в деревню. Конечно, я не был рад происходящему: из городского комфорта снова перебираться в деревню, прощаться с друзьями, менять школу.
* * *
Как бы то ни было, вернувшись в родную Дубовую балку, горевал я недолго. Забыть о городе мне помог физический труд: мы с отцом снова стали возиться в гараже, ездить на сенокос, помимо этого от шахты нам выделили участок в поле – мы посадили там кукурузу. В общем, работы прибавилось.
Время шло, я взрослел. Мы продали машину и купили мотоцикл. Отец научил ездить на мотоцикле, а двоюродный брат – покуривать. Как-то мы всей семьей отправились собирать созревшую кукурузу. Мы срывали початки и складывали их в кучи. Под конец папа обернулся ко мне и попросил:
– Денис, подгони мотоцикл к первой куче и начинай загружать в люльку, а мы тут как закончим, подойдем помогать.
Мама удивленно улыбнулась:
– Ты что, шутишь? Как он подгонит мотоцикл, ему же всего девять!
Но я был настроен серьезно. Меня переполняла гордость, что отец впервые доверил мне самостоятельно сесть за руль. Мотоцикл, кстати говоря, у нас был тяжелый, с люлькой – «Днепр МТ-11». Чтобы его завести, мне, девятилетнему пацану, требовалась определенная сноровка, так как на «днепрах» стартера не было – заводились они с ножки. Из-за мощного двигателя компрессия тоже была сильная, настолько сильная, что я мог спокойно стоять на заводной ножке. Поэтому, чтобы все-таки запустить двигатель, мне приходилось увеличивать нагрузку на кикстартер прыжком. Благо двигатель был хорошо настроен, и мотоцикл заводился с полтычка.
Когда рядом находился отец, я всегда был уверен в своих действиях, но в этот раз меня оставили с техникой один на один – такая ответственность! Наконец я тронулся с места… и тут же столкнулся с новым препятствием. Нужно было развернуть мотоцикл в сторону люльки, но отец строго-настрого запретил резко поворачивать руль к люльке, сказав, что так можно перевернуться. Что мне оставалось делать? Выбрав наименьшее из зол, я повернул в другую сторону и проехался по соседнему участку. Сейчас уже не вспомню, что там было посажено, но от нашего мотоцикла соседскому урожаю, разумеется, досталось. Само собой, родителям я решил об этом не сообщать – подъехал к собранной кукурузе и начал грузить в люльку, довольный тем, что не подвел отца и справился с поставленной задачей.
* * *
Ближе к осени мы заготавливали для коров сено. Папа с дедушкой отправились в последнюю ходку, а я остался дома с бабушкой. Мне стало скучно и, так как я уже приобщился к курению, а сигарет не было, я решил покурить соломку. Сел под скирду, выбрал соломку потолще, поджег и, представляя, что это сигарета, принялся «курить». В самом разгаре моего удовольствия рядом откуда ни возьмись возникла соседка – именно в этот момент ей потребовалось выбросить мусор.
Я, испугавшись, что она увидит и расскажет все родителям, недолго думая, бросил соломку назад, прямо в сено, прикрыл скирду брезентом (мы защищали им сено от дождя) и спрятался. Как только соседка исчезла из поля зрения, я вспомнил, что соломку-то я не потушил! И тут из-под брезента повалил густой дым. Я со всех ног помчался к бабушке:
– Бабуль, я сено поджег!
– Как поджег?! – успела лишь охнуть она.
И мы побежали тушить.
Тушили всей деревней, но сено, оно же как порох, спасти не удалось – весь запас на зиму сгорел.
Пока заливали огонь, подъехали отец и дедушка с последней партией сена. Я, сообразив, что по головке меня за такое точно никто не погладит, спрятался под вагонетку. Искали меня долго, а когда наконец нашли, ругать уже не стали.
* * *
Наступила осень. Родители нашли новую квартиру в Ровеньках, и мы уже окончательно перебрались в город. Правда, учиться я остался в прежней школе и каждый день добирался в поселок автобусом. Бабушку с дедушкой мы навещали часто – помогали по хозяйству. И в одну из таких поездок в деревню моя жизнь разделилась на ДО и ПОСЛЕ…
Глава 2
Любопытство ценою в жизнь
Двухтысячный год, мне двенадцать. Летние каникулы. Мы с родителями едем в деревню. Бабушка говорит, случилась беда – в Дубовой балке уже неделю нет электричества.
А причина всему – разворованная трансформаторная будка: вырвали двери, вытащили «сухую»4, сняли с нее медную обмотку. Ремонту трансформатор не подлежал. Нужно было покупать новый, но администрация заниматься этим вопросом не хотела, потому что подстанция числилась на обеспечении шахты. Мужики из деревни ходили и туда, но им отказали. Предложили единственный вариант – запитать деревню, протянув новую ветку проводов. Пообещали выделить столбы, но для них требовалось самостоятельно вырыть ямы. Трактор не дали, и подготовка затянулась на целую неделю: землю мужики рыли вручную, с помощью лопат, топоров и кирок. Им на подмогу мы, собственно, и прибыли.
Осилив свою часть работы, мы уже собрались возвращаться в город, но встретили на остановке мою двоюродную сестру, которая приехала на каникулы к дедушке с бабушкой. Ее привез тот же автобус, который должен был доставить нас назад.
Я отпросился у родителей и остался в деревне. И дедушке не скучно, рассудил я, и мне погулять можно. Особенно интересно в деревне вечерами! Костры жгли, на гитарах играли. Эх, если бы я только знал, чем все закончится, ни за что бы тогда не остался. Не зря говорят, что нельзя возвращаться.
Я взялся помогать деду. Задача была простая – перетаскивать инструменты от ямы к яме. Но мне нравилось: работали все, от мала до велика, как большая дружная команда. Когда мы почти подобрались к сломанному трансформатору, закончилась вода. Я, прихватив бутылку, поехал на велосипеде пополнять запасы в ближайший дом – метрах в семистах от места работы. Думаю, наберу, если хозяева дома, а нет – придется ехать к себе, а это, наверное, километра два с половиной. Только вот никуда я так и не добрался.
Проехав пару сотен метров, я увидел развороченную трансформаторную будку. Разрушения были впечатляющими. Массивных металлических дверей не было. Скорее всего, их вырвали каким-то транспортом. Как тут не поглазеть? Мальчишеское любопытство взяло верх. Ну, думаю, зайду посмотрю, что же там такое серьезное произошло, что вся деревня без света сидит?
Я оставил велосипед у входа и пробрался внутрь. На полу валялись битые кирпичи и всякие металлические обломки. Ступал я очень аккуратно, не спеша, чтобы не переломать себе ноги, но в какой-то момент все-таки пошатнулся и, чтобы не упасть, схватился за что-то рукой. Видимо, торчащий из стены предмет оказался металлическим, может, какие-то провода еще оставались под напряжением. Меня шарахнуло током. Удар был такой силы, что я отлетел и потерял сознание. Так я угодил в капкан судьбы.
Дед услышал хлопок и, нутром почуяв, что со мной что-то стряслось, бросился к будке. Он нашел меня довольно далеко от входа – хотя я отчетливо помню, как зашел внутрь. Я не дышал. Руки были обожжены. Дед начал приводить меня в чувство. Но этого я не помню. Потом, когда все было уже позади, я старался забыть и то, что, как страшный сон, оставалось в памяти. Кто-то из мужиков побежал к тем соседям, у которых я собирался набрать воды. У них был мотоцикл и меня повезли в травмпункт, который находился километрах в пяти. Пока мы мчались за помощью, я периодически приходил в себя. Каждая кочка отзывалась во мне адской болью, из-за которой я то возвращался к реальности, то снова отключался.
В медпункте нас приняла обычная медсестра. Все, чем она могла мне помочь, – дать обезболивающее, измерить давление или температуру и сделать укол. Она вызвала скорую помощь, и санитары доставили меня в городскую больницу. Врачи позвонили родителям и попросили срочно приехать. По телефону им не стали объяснять, что именно со мной произошло, но в тот день мама разбила зеркало. Дурная примета предвещала что-то ужасное. Около суток я без сознания лежал в реанимации. У меня отказывали органы, тело начало опухать. Состояние было критическое. Маме с папой посоветовали со мной попрощаться. Мама опешила:
– Как прощаться?! Нужно же хоть что-то попробовать сделать!
Врачи сказали, что единственный выход – ампутация, так как руки сильно обгорели.
Вот только сами они операцию провести не могли: здесь, в Ровеньках, то ли наркоза у них не было, то ли хирурга. Нужно было ехать в Луганск, в областную больницу, за шестьдесят километров от нашего города. Однако шансы довезти меня живым были минимальными. Но моя мама была непреклонна:
– Давайте попробуем.
А дальше выяснилось, что ехать не на чем: машины, конечно, есть, но все сломаны, да и бензин закончился. Хорошо, что отец взял все в свои руки:
– Я сейчас сам заправлю машину, – сказал он. – Мы повезем Дениса в Луганск.
Наконец нам выделили машину. По пути я периодически приходил в сознание и просил пить. Меня сопровождали медбрат и медсестра, родители ехали сзади. Обычной воды не было и медсестра поила меня газировкой, которую взяла себе в дорогу.
В областной больнице нас уже ожидали. Меня на носилках сразу доставили в операционную. У меня начался жуткий приступ рвоты. Хирург просто остолбенел:
– Вы что, газировку ему давали? Человек умирает, а вы его газировкой поите?!
Кажется, такого невежества и халатности он еще в жизни не встречал. А то, что несчастный случай произошел со мной еще вчера, повергло его в настоящий шок. Счет шел не на часы – на минуты, а меня привезли на операцию спустя сутки!
Как бы то ни было, он провел ампутацию. И я до сих пор благодарен ему до глубины души, хоть, к сожалению, и не помню имени этого замечательного человека. Он до последнего боролся за каждый сантиметр моих рук. Но все было тщетно. Я лишился обеих. Совсем. От плеч осталось, наверное, несколько сантиметров – где-то шесть с одной стороны и четыре с другой. Но, по сути, это уже не имело значения.
Глава 3
Встреча с реальностью
Дорога в медпункт на мотоцикле – это, наверное, последние часы, когда я еще чувствовал свои руки. Я помнил нестерпимую боль от ожога, помнил обугленную кожу и черные ногти. Я понимал, что дело серьезное, но я и представить не мог, что лишусь рук. Думал, перевяжут, наложат какую-нибудь мазь, пропишут лекарства и все со временем заживет. У меня даже мысли не возникало о таком исходе. Происходящее казалось сном.
Когда я пришел в себя, рук уже не было. Как и адской боли. Но по сей день я ощущаю фантомные боли. Чувство, будто засовываешь руки в слегка горячую воду, и по ним стучат невидимые деревянные молоточки. Как мурашки, только крупнее. Они стучат не переставая. Стучат, стучат, стучат. Все время. Засыпаю, просыпаюсь, иду куда-то, что-то делаю – сколько я без рук, каждую секунду со мной эти ощущения. Они не усиливаются, не ослабевают, стучат в одном и том же ритме. К этому невозможно привыкнуть.
А иногда бывает, словно что-то дергает или колет. Колет, колет беспрерывно, секунды три. Ну что такое три секунды, подумаете вы, какая ерунда – а для меня это жуткая боль, словно иголку под ноготь вгоняют. Порой кажется, что эти секунды тянутся дольше часа. Я грешу на погоду. Мне приходилось общаться с людьми, которым по той или иной причине тоже ампутировали конечность. Им знакомы подобные ощущения. Думаю, это похоже на метеочувствительность, когда на смену погоды ломит руку или ногу, только у меня возникает колюще-тянущая боль. Слава богу, такое случается редко.
* * *
Врач за меня боролся. Бывало, придет ночью в свое дежурство, видит, что родители устали сидеть возле койки, ждать, когда я приду в себя, и позовет отца в свой кабинет. Достанет бутылку, и они просто поговорят по душам, выпьют. Так и сдружились.
Ожоговое отделение, где я лежал, располагалось на восьмом или девятом этаже больницы. Туда привозили самых тяжелых пациентов с различными травмами, с поражениями током. Хирург за свою бытность много повидал. Он рассказывал моему отцу, как они боролись: сначала за мою жизнь, а потом – за каждый сантиметр рук, чтобы был шанс установить протезы. Чем больше культя, тем маневреннее и функциональнее будет протез. Если, скажем, у человека нет только кисти, ему, как бы кощунственно это ни звучало, крупно повезло. Можно сказать, он сорвал джекпот. Если руки нет по локоть, – уже хуже, но еще есть шанс сделать протезы, где будет работать кисть, и ты сможешь взять и выпить стакан воды. Ну а если рук нет вообще, то и надежды на хорошие протезы нет.
* * *
Меня держали на обезболивающем. Это был сильнейший наркотический препарат, который отпускался исключительно за подписью главврача. Но постепенно я стал приходить в себя, и его заменили лекарством послабее.
Возвращение к реальности протекало мучительно. Уколы, которые мне делали, были настолько болезненные, что при виде медсестры я сразу начинал плакать и умолял отца что-нибудь придумать. Конечно, родителям было меня жалко. Отец, придя в очередной раз в кабинет к хирургу, спросил:
– Сын уже не в состоянии эти уколы терпеть, можно их чем-то заменить?
– Можно. Тот же препарат есть в таблетках, правда, их стоимость заоблачная, – предупредил врач.
Отец решил, что надо попробовать. Родители влезли в долги, но таблетки достали.
* * *
Шло время, ослабевший организм потихоньку восстанавливался. Я набирался сил. За те сутки, что меня по халатности врачей продержали в Ровеньках, я чуть не умер.
Легкие и другие органы почти отказали – теперь мое тело приходилось заново возвращать к жизни.
Изо дня в день я пытался понять, почему это случилось именно со мной. Бывало, проснусь, уставлюсь в потолок и все думаю и думаю о том, что у меня нет рук. Время в такие моменты словно замирало. Я не вспоминал про школу, про друзей, про игры. Просто лежал, буравил взглядом потолок и думал: почему именно я?
Раньше я вместе с дедом смотрел новости по телевизору. Зачастую я не вникал в их суть, но некоторые сюжеты захватывали мое воображение: автокатастрофы, убийства, наводнения, землетрясения, ураганы… Сама мысль о том, что где-то тонут корабли, рушатся дома, гибнут люди, была для меня не более чем фантастикой. Ну случилось и случилось. Произошло несчастье, но оно там, далеко от меня, словно в иной реальности. Я никогда всерьез не воспринимал потери, людскую боль, чужое горе. Для меня, двенадцатилетнего пацана, самым страшным было принести двойку из школы, потому что мама будет ругать. И все. Единственная проблема.
И вот я лежу… без рук. Да не может такого быть! Это дурной сон! Я не мог поверить, что все произошло со мной. Потому что со мной не должно было такого случиться. Просто не должно. Я беспрестанно думал, думал, думал и все никак не мог найти ответа на свой вопрос.
* * *
Меня перевели из реанимации в обычное профильное отделение. Нужно было лишь лежать, кушать супчики и восстанавливать организм. Мы ждали, когда анализы придут в норму, и через недельку-другую можно будет ехать домой.
Мама читала мне книжки. Детективы. Было так интересно, что я забывал о своих проблемах и с головой уходил в сюжет. Я любил, когда мама читает. Но однажды, слушая очередную увлекательную историю, я вдруг почувствовал, что мне горячо. Буквально горячо.
– Ма-а-ам, что со мной?!
Я приподнялся на постели и увидел под собой лужу крови. Целую лужу. На крики мамы прибежала медсестра. Оказалось, у меня разошелся шов на артерии, и за несколько секунд я просто истек кровью. Больно не было. Возможно, из-за действия обезболивающих я ничего не почувствовал. Вообще ничего: ни шума в ушах, ни слабости, ни головокружения. Это меня шокировало больше всего.
Так я снова очутился на операционном столе. Заметь мы кровотечение чуть позже, меня бы не спасли. В очередной раз мне наложили швы.
* * *
Наконец заговорили о выписке. К этому времени я успел по уши влюбиться в молоденькую медсестру, красивую, цветущую, с пышной грудью. У нее еще декольте глубокое было – она наклонится давление мне измерить или укол сделать, а я весь расплываюсь в улыбке, забыв про все на свете. Перед выпиской прислали ее помочь мне дойти в соседний кабинет.
– Ну что, Денис, попробуем сейчас встать и добраться до весов.
Мое самолюбие тут же взбрыкнуло:
– Да я сейчас сам спокойно встану и дойду, что ты так меня подготавливаешь?
– Ну-ну, – усмехнулась девушка и отошла в сторону.
Я поднялся на ноги и вдруг осознал, что забыл, как ходить. Я застыл от ужаса и упал назад на койку. Неужели такое бывает? Оказалось, бывает. И она, молоденькая медсестра с большой грудью, учила меня ходить. Я все еще помню те ощущения. Она меня держит, а я стою.
– Хорошо, пока просто постой чуть-чуть, – подбадривала меня медсестра. – Понемногу ты начнешь вспоминать, поднимешь ножку, согнешь в коленке…
Я был удивлен, что она заранее знала, что я не смогу ходить. Эта мысль меня неприятно поразила: пара месяцев постельного режима – и ты уже разучился ходить! Хотя, может, это и раньше произошло, просто я пролежал на больничной койке целых два месяца. Кое-как, потихоньку, с помощью медсестры я все-таки добрел в соседний кабинет и взвесился.
Нет, ну медсестра, конечно, была невероятно красивая!
Глава 4
Возвращение домой
Я постепенно шел на поправку, у меня даже появился аппетит. И, что самое главное, – желание жить. Анализы пришли в норму. Правда, я понимал, что прежней жизни уже никогда не будет.
Еще там, в палате в ожоговом центре, мы с отцом постоянно фантазировали о моем будущем. Он воодушевленно рассказывал, что скоро меня подлечат, мы приедем домой, сделаем протезы, и все станет как раньше. Папа убеждал меня в том, что это временно, что скоро все наладится, нужно только потерпеть.
Мы с ним часто думали или, скорее, я думал о покупке музыкального центра. На дворе были нулевые, и в ту пору об этом мечтали все мальчишки. Я очень любил музыку, особенно рэп. Дома у нас не было даже простого магнитофона. Как-то раз я сказал об этом отцу.
– Да что там магнитофон, музыкальный центр купим! – тут же загорелся он.
Я застыл от изумления. Ничего себе, думаю, это же чистейший звук! А басы! Среди моих друзей вообще ни у кого не было такой техники. Разве что у каких-то «мажоров» имелась тогда современная аппаратура. Одним словом, дефицит.
Подобными планами я и жил. Потом мы с отцом домечтались даже до компьютера. Я, честно говоря, толком и не знал, что он собой представляет. Слышал пару раз, что есть такие штуки, компьютерами называются, что играть на них можно. Конечно, я не понимал, да и не задумывался, как я буду им пользоваться, не имея рук. Просто мечтал о нем, как и любой ребенок.
* * *
Вернувшись домой, мне волей-неволей пришлось снять розовые очки. Реальность заставила понять, что ты практически во всем зависишь от посторонней помощи.
Я даже не мог самостоятельно поесть, меня кормили по очереди то мама, то отец.
Но в тот момент я еще не понимал, что нужно учиться все делать самому. По правде сказать, меня накрыло ощущение полной безнадежности.
Выгляну в окно, а там кто пакет несет, кто зонтик, кто капюшон накинул на голову, кто собаку на поводке ведет, кто сигарету курит… Самые обыденные действия, для которых людям требуются руки, стали для меня предметом болезненного внимания. Я смотрел на улицу и думал: вот как мне, например, хотя бы мусор вынести из дома? Раньше это была моя обязанность, мама мне постоянно о ней напоминала. Каждый раз к приезду мусоровоза на улице собиралась целая очередь. Все толпятся, ждут. Запах, конечно, в воздухе стоял тот еще.
Теперь странно было вспоминать подобные моменты. Больше я не мог вынести мусор, не мог сбегать за продуктами в соседний магазин, не мог тайком выкурить сигарету. А раньше я «Атаман» с ментолом любил в мягкой пачке… Я ощущал себя запертым в собственном теле, словно в тюрьме. Ненавидел себя. И самое страшное – не видел никакого выхода из этого мрака.
* * *
В семье мы старались всячески обходить тему рук. И родителям, и мне говорить об этом было слишком больно. Поначалу я целыми днями сидел дома, потому что для любых игр с друзьями нужны были руки: в салках, в «вышибалах», в «квадрате», даже в футболе без рук никуда! Первое время ни о каком музыкальном центре речи больше не шло, не до того было: родители решили судиться с шахтой.
Те, разумеется, не признавали себя виновными в том, что не обесточили разворованную подстанцию, что деревню бросили без электричества. У них свет в шахте был, люди продолжали работать, добыча не останавливалась. Что еще нужно? Ну а до того, что за шахтой числилась сломанная трансформаторная будка, которую надо было обесточить, закрыть туда проход, никому дела не было. Вот родители и пытались выбить компенсацию, чтобы покрыть хотя бы стоимость протезов. Судиться с большим предприятием – дело непростое и затратное, нужно было оплачивать адвокатов. Само собой, о музыкальном центре пока пришлось забыть.
* * *
Иногда мы навещали бабушку с дедушкой. Мои близкие старались не обращать внимания на то, что у меня нет рук, и вообще избегали разговоров об этом. Но как-то раз меня пришли проведать одноклассники. Подростки двенадцати-тринадцати лет к эмпатии неспособны. Они смотрели так, что мне делалось не по себе. И, знаете, я их не виню. Сейчас я уже взрослый состоявшийся человек, а меня на улице сверлят взглядом посторонние люди, особенно бабушки и юное поколение. Я не держу зла или обиды на детей: они еще не вполне осознают, насколько неприятно, когда на тебя глазеют в упор. Но взрослых людей я отказываюсь понимать. Неужели они не видят, что причиняют человеку дискомфорт?
Как вы наверняка догадываетесь, мне встреча со школьными приятелями не понравилась. Дружеского общения у нас не вышло. Обстановка была тягостно-напряженная: я не знал, о чем с ними говорить, они не знали, о чем говорить со мной. Конечно, будь на моем месте взрослый, он нашел бы выход из ситуации. Но разве может ребенок не обращать внимание на ампутированные руки и болтать на нейтральные темы? В общем, встреча продлилась недолго. Они мне привезли гостинцы. Мы попили чаю и разошлись. Больше они меня не навещали.
* * *
Несмотря на то, что меня выписали, я должен был чуть ли не каждый день приходить в больницу на перевязки. Основные швы мне, разумеется, сняли, но одно плечо никак не хотело заживать – из него постоянно сочилась сукровица, в тканях держалось воспаление. Менять прилипший бинт было очень больно, так что эти процедуры я не любил. В плече у меня стояли дренажные трубки, через которые промывали рану и отводили скопившуюся жидкость и гной. В общем, мои мучения продолжались.
Врач объяснял, что шов постепенно разрушится, и организм сам вытолкнет его наружу как инородное тело, просто нужно потерпеть. Я терпел и добросовестно ходил на перевязки, но мне казалось, будто это длилось целую вечность.
Наконец мы с родителями заметили, что из плеча у меня что-то торчит. Оказалось, что это был тот самый шов, отторгнутый организмом. Я был так рад, что даже боялся поверить своему счастью. Неужели больше не нужно будет ходить на ужасные перевязки? Мы поехали в больницу. Врач пинцетом выдернул нить, достал изнутри все тампоны и пообещал, что теперь рана начнет затягиваться. И правда, плечо стало заживать.
* * *
Все это случилось со мной в пятом классе. Мы не понимали, как быть со школой, ведь ходить на учебу как обычно я уже не мог. Мама поехала попытаться договориться о переводе меня на домашнее обучение. Классная руководительница предложила ей отдать меня в детский дом.
Можете себе представить? Учительница предлагает родителю отдать в приют ребенка-инвалида!
Мама была в настоящем шоке:
– Вы вообще в своем уме?! Что вы несете?
Что происходило в голове у этой женщины? Я и раньше замечал, что наша классная не вполне адекватна. Помню, одного мальчика, не выучившего домашнее задание, она схватила за волосы и ударила головой о доску. Мы потом подошли с одноклассниками, смотрим, а его вырванные волосы прилипли к доске. Раньше все учителя были суровые, не церемонились. Это сейчас агрессии по отношению к ученику не допустят: все с телефонами, снимут и засудят. А тогда ничего не докажешь. Кто тебя обидел? Имел ли учитель право так поступить? Всем плевать было, даже если правда на твоей стороне и тебя наказали ни за что, взрослый человек априори окажется прав, тем более учитель. А если он вышел из себя, так сами и виноваты: довели.
* * *
Однажды я сидел на кухне у окна и вдруг мне так надоело себя жалеть, смотреть на других, прокручивать в голове безрадостные мысли… Осточертело. Пора уже шевелиться. Пробовать найти себя среди людей с руками. Так я начал выходить на улицу.
Помню, вышел во двор, а мои ровесники играют в «квадрат». Мелом или пемзой чертят большой квадрат на асфальте, делят его на четыре части. Каждый стоит на своей четверти. Один из игроков подает мяч в центр поля («перекрестье»), тот отлетает в противоположную сторону, и твоя задача – защитить свою территорию, отбить мяч в какой-то из трех квадратов соперников. По мячу разрешалось ударить только один раз. Подавать можно было исключительно руками, а вот отбивать – чем хочешь – любой частью тела: хоть головой, туловищем, ногой, коленом, но не руками. Мне очень нравилась эта игра. Она была легкая, потому что не приходилось далеко бегать: стоишь на одном месте и защищаешь свою четверть квадрата.
Я сидел на лавочке в мастерке5. Рукава пустые, без рук, засунуты в карманы. Мальчишки играли напротив меня. Мы совсем недавно переехали, я даже не успел, еще будучи с руками, подружиться с ними. Но сейчас их было трое, а играть можно было лишь вчетвером, так как каждый должен занимать свою четверть. Начертили они новый квадрат, с кем поиграть, одного не хватает до полной команды. Тут я подошел к ребятам:
– Можно с вами?
– А как ты играть будешь? – они знали, что у меня нет рук, видели меня во дворе. – Нужно же подавать?
Но один паренек ответил:
– Да я за него подам, а потом встану на свое место и продолжим играть.
Молодец, сразу предложил, как можно выйти из сложной ситуации. В общем, я начал с ними играть. Пацаны постоянно как-то помогали, если приходилось сталкиваться с какими-то неудобствами. Так потихоньку мы и сдружились. И жизнь у меня стала налаживаться.
До меня наконец дошло, что не надо сидеть дома, изнывать от тоски и жалости к себе, ждать, пока этому придет конец. Надо продолжать жить.
Если ты уперся в стену, глупо биться о нее изо дня в день, переть напролом, просто возьми и обойди препятствие.
Сперва мне помогали, а потом я и сам стал придумывать какие-то идеи. Даже снова начал курить. Они ведь тоже курили, ребята со двора. Появились друзья, подруги. Мы общались, гуляли, играли в мяч, по вечерам слушали музыку. Было весело и все уже не казалось мне таким безнадежным.
Жизнь кипела. Шли суды. В определенный момент родители все-таки выиграли. Шахте пришлось признать свою вину и оплатить протезирование. Мы стали готовиться к поездке в Харьков на протезный завод.
Pulsuz fraqment bitdi.