Kitabı oxu: «Новейшая история России в 14 бутылках водки. Как в главном русском напитке замешаны бизнес, коррупция и криминал»

Посвящается моим лучшим друзьям Андрею Дельвигу, Мише Слону, Валерке Литовцу, Максу Дерябину, которые никогда уже не смогут прочесть эту книгу. Но без них я вряд ли бы ее написал

© Денис Пузырев, 2021

© Иван Величко, обложка, 2021

© ООО «Индивидуум Принт», 2021

Пролог
в котором автор открывает для себя новый мир

Перед вами книжка об истории того, как и чем жил последние тридцать лет российский водочный рынок. Звучит довольно скучно, не правда ли? Но не торопитесь с выводами – ведь это не просто очередная энциклопедия отдельно взятой индустрии с перечислением имен бизнесменов, компаний, показателями производства и доли рынка. Тут будет много такого, чего вы не ждете от этого унылого жанра: тонны героина и экстази, перестрелки, гламурные вечеринки новых хозяев жизни и высокие кремлевские покровители преступного бизнеса. Сюжеты, которые разыгрывались в российской алковселенной на протяжении трех десятилетий, достойны – я в этом совершенно уверен – не просто книжки, а целого остросюжетного сериала. Но давайте я для начала представлюсь и объясню, почему именно я взял на себя ответственность стать летописцем новейшей истории российской водки.

Утро 25 января 2010 года в Москве было каким-то не по-здешнему морозным. Пока я преодолевал 250 метров от выхода из метро «Калужская» до входа в серое мрачное здание, окна которого выходили на унылую промзону с бегающими по ней стаями бездомных собак, я прилично замерз и успел несколько раз пожалеть, что согласился поехать на собеседование, которое, объективно говоря, не сулило мне каких-то перспектив.

Мне было 34 года, за спиной – два десятка разнообразных редакций. Где только мне не приходилось работать – от студии музыкальной радиостанции до каких-то бессмысленных газет, где пить начинали прямо после обеда и каждая сдача номера в печать казалась невероятным и необъяснимым чудом. По правде сказать, я собирался завязывать с журналистикой. Профессия к тому времени меня изрядно разочаровала: маленькие зарплаты, высокий уровень стресса, ненормированный рабочий день. К тому же в большинстве московских изданий я чувствовал себя какой-то старой ветошью, работая в коллективе, где почти всем сотрудникам, за исключением начальства, было слегка за 20. А я терпеть не могу чувствовать себя старой ветошью.

Поэтому, когда моя давняя приятельница Женя Перцева написала в аську (да-да, тогда все сидели в аське – прабабушке современных мессенджеров), что в РБК появилась вакансия автора в отдел потребительского рынка, я сразу отказался. Ну какой РБК? Я никогда до этого не то что не работал в деловой прессе, но даже не читал ни «Коммерсант», ни «Ведомости», ни «РБК Daily». «Им нужен автор на алкашку», – выложила тогда последний аргумент Женя. И вот тут я сдался. В конце концов, что я теряю? Я зашел в почту и отослал свое резюме.

С посиневшими на морозе руками я шел на собеседование в РБК и злился на себя за то, что ввязался в это дело, вместо того чтобы сидеть дома в тепле. Если у меня и был какой-то план представить себя самым подходящим кандидатом на эту вакансию, то к моменту, когда я входил в кабинет главного редактора, который из-за стеклянных стен называли «аквариумом», мой запал окончательно иссяк, и я решил рассказать все как есть.

«Честно говоря, я никогда не писал об алкоголе, и никаких знакомств на алкогольном рынке у меня нет, – признался я. – Я алкоголь знаю скорее с потребительской точки зрения. И не просто знаю, но даже очень люблю». На этих словах тогдашний главный редактор «РБК Daily» Петр Кирьян наконец оторвал взгляд от кипы бумажек, лежавших перед ним на столе, и с удивлением посмотрел на кандидата. Взял в руки резюме и с минуту разглядывал, словно пытаясь отыскать в нем хоть одну причину не послать меня куда подальше. И, кажется, нашел. «Так твоя фамилия Пузырев?» – поинтересовался редактор. Я кивнул в ответ. «А что, будет прикольно – Пузырев, который пишет про бухло! – радостно воскликнул Кирьян и рассмеялся собственной шутке. – Давай так: два месяца испытательный срок, а дальше посмотрим по результатам».

Слегка ошарашенный, я вышел на злой московский мороз, еще не понимая, что моя жизнь изменилась навсегда.

Когда ты работаешь в российском деловом СМИ и твоя задача – писать про рынок алкоголя, больше половины текстов неминуемо будут посвящены водке. В пиве мало драйва и событий: рынок поделен между крупными транснациональными корпорациями, которые дают не слишком много поводов для интересных тем. В вине тем гораздо больше, особенно сейчас, когда усилиями близких к Кремлю чиновников и бизнесменов русское виноделие внезапно начало вставать с колен такими рывками, что кажется, еще вот-вот – и Россия окажется в числе мировых винных держав. Однако в реальности мы еще на долгие годы обречены быть далекой и экзотической винной провинцией большого мира, а деньги, которые крутятся в этом бизнесе, не сравнимы с миллиардами, которые зарабатывают на главном алкогольном продукте страны. На водке.

Водка – особенный для России товар. И дело даже не в деньгах. Есть много отраслей, где прибыль не меньше, а зачастую и больше. Водка – это часть культурного кода России, такая же как березки в чистом поле, купола деревенских церквушек, улыбка Гагарина, строки Пушкина.

Я много раз проделывал нехитрый опыт: просил иностранцев назвать три слова, с которыми у них ассоциируется Россия. Это были самые разные люди из самых разных стран. И почти всегда одним из этих трех слов была «водка». Не нефть и газ, не руда и металлы, не православие, балет и сборная по хоккею. Именно водка для всего мира является олицетворением России. Это не хорошо и не плохо. Это данность, которую следует принять и просто жить с ней.

Каждый раз, когда я еду за границу, я думаю о том, что быть русским очень удобно. Я никогда не мучаюсь вопросом, какой подарок привезти из России, – просто беру водку. Даже если знаю, что те, кому этот подарок предназначен, не пьют ничего крепче кофе. Это совершенно неважно, ведь я везу им не просто опьяняющий напиток с крепостью 40 %. Я везу им частичку России, ее мистическую сущность, упакованную в стеклянную бутылку. И иностранцы всегда искренне рады такому подарку.

Сам я водку пью довольно редко. Не потому что не нравится. Просто в отличие от всех прочих алкогольных напитков водка в моем понимании требует особой атмосферы, обстоятельств и выполнения ряда обязательных ритуалов. И русские водочные ритуалы – это средоточие смыслов, в отличие от пошлого «лизни-глотни-кусни», придуманного маркетологами для продвижения текилы на глобальных рынках. «За тех, кто в море!» – непременный тост в моем родном Мурманске, после которого шумный секунду назад стол затихает и все опрокидывают стопку не чокаясь. До дна, как рекомендовала в своем хите группа «Машина времени». Все знают, что этот тост – не просто за рыбаков и моряков. Это тост и за тех, кто уже никогда не вернется. Потому что море – это стихия смерти, и этот тост – за мертвых.

В первый год работы «алкогольным корреспондентом» газеты «РБК Daily» я часто ловил себя на мысли, что представители водочного бизнеса, с которыми мне приходилось общаться, постоянно что-то недоговаривают, а чиновники из госструктур, призванные контролировать бизнес, ведут себя странно и принимают решения, в которых не видно логики. Я злился. Мне казалось, что, возможно, я плохой журналист и не могу понять какие-то простые и очевидные вещи. И лишь со временем, погрузившись в этот мир, я понял, что всем им просто есть что скрывать!

Производство и продажа водки в России были и до сих пор остаются одной из наиболее криминальных отраслей бизнеса. Причины очевидны. Водка – товар, потребители которого исчисляются десятками миллионов человек. При этом себестоимость самой жидкости – копеечная, а значительная часть цены формируется за счет высоких налогов. Если каким-то образом не заплатить эти налоги полностью или хотя бы частично, прибыль производителя становится колоссальной, а высокие обороты обеспечивают непрерывный поток кэша, живых денег.

Огромные деньги и технологическая простота самого процесса делали водочный бизнес привлекательным для бандитов всех мастей – от братков-отморозков, промышлявших рэкетом у торговых палаток и на вещевых рынках, до криминальных авторитетов, сумевших легализоваться и зачастую слиться с властными структурами. Многим героям этой книги было суждено оказаться в этом бизнесе тогда, когда степень его криминальности приближалась к ста процентам. И некоторые стали жертвами этой большой водочной войны.

В процессе сбора материала для книги я столкнулся с тем, что многие собеседники просили меня не афишировать их имена, даже если их рассказы касались событий 25–30-летней давности. «Не хотелось бы ассоциироваться с тем, что тогда происходило», – объяснил свою просьбу остаться инкогнито один респектабельный чиновник, в официальной биографии которого его алкогольный бизнес 1990-х скрыт за расплывчатой формулировкой «работа в ряде коммерческих фирм». Тем не менее я благодарен всем, кто согласился поговорить со мной и рассказать истории, которые вы прочитаете дальше. Но я прекрасно понимаю и тех, кто говорить отказался. Понимаю и не осуждаю.

Я надеюсь, эта книга будет интересна читателям далеко за пределами профессионального круга. Мне кажется, что эта история – не про водку. Это история про Россию. Это история самой России, на которую мы посмотрим сквозь призму мутного дна водочного стакана, чтобы лучше понять то, что случилось со страной за последние 30 лет.

Глава 1: «Кремлевская»
в которой смешиваются спирт, спорт, кровь и героин

Охотник за бананами

В воскресенье, 13 января 2019 года, вертолет Bell 429 GlobalRanger, принадлежавший филиппинской полиции, совершил посадку на импровизированном аэродроме у деревушки Оринг, затерявшейся в джунглях юго-западной части острова Минданао. Лопасти «Глобал Рейнджера» еще продолжали лениво рубить плотный влажный воздух, а из красного салона машины на летное поле, выкошенное при помощи боло – местных огромных ножей, похожих на мачете, – спрыгнули четверо пассажиров. Трое из них были филиппинцами. Группу возглавлял 65-летний, приземистый, как и большинство местных жителей, крайне энергичный мужчина в черной бейсболке по имени Манни Пиньоль.

Большинство встречавших неплохо знали Пиньоля: он много лет был губернатором соседней провинции Котабато. Впрочем, едва ли это было гарантией безопасности. Скорее наоборот. «Появись я здесь десять лет назад, то меня наверняка застрелили, повесили или изрубили бы в мелкий фарш», – написал Пиньоль на следующий день на своей страничке в фейсбуке. Но сейчас риск попасть в такую переделку был сведен к нулю. Пиньоль прилетел сюда с хорошими новостями.

Встречавшие делегацию Пиньоля мужчины выглядели весьма грозно. Многие из них были в военном камуфляже с внушительными автоматами наперевес. Они представляли Исламский освободительный фронт моро (ИОФМ), самую крупную и самую непримиримую группировку местных мусульман. Почти полвека их вооруженная борьба за автономию провинции Бангсаморо то затихала, то вновь разгоралась. Лишь в 2014 году был наконец подписан мирный договор: повстанцы согласились сложить оружие в обмен на вывод с их территорий правительственных военных баз. С этого момента в Бангсаморо воцарился непрочный мир, укрепить который и должна была миссия Пиньоля.

Козырем Манни Пиньоля был четвертый пассажир вертолета. Крепко сложенный мужчина заметно выделялся из общей группы. Неопределенного возраста, в джинсах и черной футболке, обтягивающей рельефные мышцы. Явно не местный: черты лица выдавали в нем скорее уроженца Южной Европы. И это было недалеко от истины. Пиньоль представил его собравшимся как Роберта Гаспара, русского бизнесмена с французским паспортом. Гаспар, по его словам, представлял группу российских инвесторов, которые готовы вложить невероятные для этих мест восемь миллиардов филиппинских песо (более 150 миллионов долларов) в строительство на землях здешних сепаратистов крупнейшей в мире банановой плантации площадью в семь тысяч гектаров. Этот проект позволил бы дать постоянную работу десяти тысячам бывших исламских боевиков. Со сбытом проблем не возникнет, уверял Гаспар. Новый президент Филиппин Родриго Дутерте занял жесткую антиамериканскую позицию и на этой почве крепко сдружился с российским президентом Владимиром Путиным. Путин же заинтересован в использовании филиппинских портов российским военным флотом и взамен обещал содействие в сбыте филиппинских товаров на большом российском рынке. «Филиппинским бананам в России дан зеленый свет на самом высоком уровне, скоро вы станете обеспеченными людьми», – описывал Гаспар радужные перспективы.

Но выгодной для всех сторон сделке не суждено было случиться, и, каюсь, в этом есть и моя вина. Помню, был скучный, бедный на новости зимний вечер. Я сидел в редакции Open Media, где тогда работал, и от нечего делать изучал новостные ленты медиа стран третьего мира. Маленькая новостная заметка на филиппинском сайте о некоем инвестиционном проекте, связанном с бананами, не обещала ничего сенсационного. Однако глаз зацепился за фамилию инвестора – Гаспара, которого автор называл русским бизнесменом. Мне стало любопытно: каким же бизнесом занимался человек, которого судьба забросила в филиппинское захолустье и который готов вложить целое состояние в бананы на земле воинственных исламских сепаратистов?

Я открыл Google, вбил в строку поиска «Robert Gaspar russian businessman» и нажал на поиск. И тут для меня открылся настоящий портал в параллельные миры. Правда, не нашлось ни одного текста, который был бы посвящен непосредственно Гаспару. Он всегда был второстепенным персонажем, но успел поучаствовать в таком количестве захватывающих историй, что без лишней скромности скажу: получившаяся у меня в итоге заметка могла бы лечь в основу крутого голливудского боевика. Имя Гаспара фигурировало в делах, связанных с грабежами, торговлей наркотиками, отмыванием денег и коррупцией, а его самого называли членом мафии.

Спустя несколько дней после публикации правительство Филиппин неохотно объявило о расторжении сделки, а Роберт Гаспар в очередной раз в своей жизни исчез с новостных радаров. Где он находится сейчас – неизвестно. А жаль. Ведь именно он, Роберт Гаспар, – один из немногих оставшихся в живых участников событий, о которых пойдет речь в этой главе. Он мог бы добавить к моему рассказу очень много любопытных подробностей, но и без этого история водки «Кремлевская» – настоящий триллер. Триллер на фоне распада Советского Союза и рождения новой России. С предысторией, больше похожей на справочник по авторитетам «русской мафии», и с некрологом вместо послесловия.

Банды Нью-Йорка

Первая бутылка «Кремлевской» появилась на свет предположительно в 1990 году. То ли в Бельгии, то ли в Германии – сейчас уже сложно сказать точно. К Кремлю она не имела никакого отношения. Ничего примечательного: одна из мало кому известных европейских водок, эксплуатировавших русскую тему в названии и оформлении. До ее звездного часа, когда Kremlyovskaya станет одной из самых продаваемых водок в мире, оставалось еще четыре года. Однако история ее взлета началась за несколько лет до этого на другом берегу Атлантики – в Нью-Йорке.

В январе 1987 года на стол главы департамента полиции Нью-Йорка Бенджамина Уорда легло пухлое досье, озаглавленное «Джезри Бэнк». На фотографии – не лишенный привлекательности молодой человек лет тридцати с густыми вьющимися черными волосами. Похож на киношного итальянского гангстера. Впрочем, почему похож? Судя по собранной полицией информации, господин Бэнк и был самым настоящим гангстером. И даже наполовину итальянцем.

Из досье следовало, что человек с документами на имя Джезри Бэнк, 1956 года рождения, впервые попал в поле зрения правоохранительных органов еще в 1982 году: полиция Мюнхена выписала ордер на его арест, подозревая в ограблении ювелирного магазина. Судя по немецким документам, настоящее имя грабителя – Мариан Козина, он уроженец польского Катовице. Еще на родине Козина поменял документы, превратившись в Рикардо Фанчини: второе имя, данное Мариану при рождении, было Ричард, а отцом молодого бандита (которого тот, правда, никогда не видел), по семейной легенде, был итальянец по фамилии Фанчини. В конце 1970-х Козина (он же Фанчини) переезжает на ПМЖ в Германию, где занимается грабежами и рэкетом соотечественников – пока ему на хвост не садится мюнхенская полиция. Спасаясь от тюрьмы, он снова меняет имя – на Бэнка – и перебирается в Нью-Йорк, на Брайтон-Бич. Там, в «маленькой Одессе», он примыкает к «русской мафии».

Банды выходцев из СССР начали формироваться в этом районе Нью-Йорка в конце 1970-х. Они наладили связи с итальянскими мафиози и занимались с ними в основном контрабандой бензина. Но проворачивали и собственные аферы.

Одним из основных интересов русской мафии Нью-Йорка был ювелирный бизнес. Бандиты брали дань с ювелирных магазинов за «крышу» и держали собственные точки. И в 1985 году, как следует из полицейского досье, банда с Брайтон-Бич обчистила на Манхэттене крупную ювелирную компанию Jardinay – на 54 миллиона долларов. В офисы и мастерские компании были внедрены «свои люди», которые воровали золото и бриллианты. Для сбыта краденного мафиози открывали магазины-однодневки в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе.

Одним из владельцев таких точек был 25-летний уроженец Одессы Яков Тилипман – еще один важный герой этой истории. В первый раз Тилипман появляется в полицейской хронике тоже в 1982 году: 22-летний выпускник колледжа в Нью-Джерси украл спортивный костюм и провел год в тюрьме. Выйдя из заключения, он знакомится с Козиной, известным на Брайтон-Бич под кличками «поляк» и «цыган».

Распродав все золотишко из Jardinay, русская мафия Нью-Йорка стала осваивать новую тему, весьма экзотичную для 1987 года, но крайне актуальную сейчас, – мошенничество при помощи кредитных карт. В те времена авторизация карт при покупке осуществлялась при помощи звонка в банк: продавец магазина диктовал данные владельца карты, а банк подтверждал, что такой клиент есть и на его счету имеются деньги. Для аферы требовалось две вещи: база данных клиентов банка (ее бандиты раздобыли, подкупив сотрудников банка Merrill Lynch) и поддельные карты (с этим проблем не возникло). Дальше Козине, Тилипману и их подельникам оставалось лишь опустошать ювелирные и меховые магазины: владельцы кредиток не подозревали, что с их счетов списываются деньги, и обнаруживали пропажу лишь много позже.

Масштаб этих операций был не особенно велик. По данным полиции, бандиты сумели по фальшивым кредиткам скупить товаров всего на 750 тысяч долларов. Однако эта афера встревожила крупные американские банки. Они надавили на полицию, и та начала масштабное расследование. Тогда-то на столе руководителя департамента полиции Нью-Йорка и появилось досье на «Джезри Бэнка». Впрочем, у польско-итальянского мафиози Мариана Козины был отменный нюх на опасность – к тому моменту он уже был в Европе и вновь превратился в гражданина Германии Рикардо Фанчини (благо ордер на его арест в Германии был тогда уже недействительным). Осесть он решил в бельгийском Антверпене, ставшем к тому времени одним из центров восточноевропейской мафии.

Антверпен с его портом и крупнейшей в Европе биржей африканских алмазов был популярен среди бандитов разных национальностей. Из западной Африки, из Сьерра-Леоне, сюда приходили алмазы с приисков, которые контролировали хорошо знакомые Фанчини боссы русской мафии с Брайтон-Бич. Из Колумбии шел кокаин от дружественных наркокартелей, из Юго-Восточной Азии – Таиланда и Малайзии – завозили тонны чистейшего героина. Большая часть нелегального товара затем отправлялась на крупнейший рынок сбыта – в США, где розницей заведовали старые партнеры русской мафии из итальянских кланов. В общем, беглецу из Штатов было чем заняться.

Вслед за Фанчини в Антверпен вскоре перебрались и Тилипман, и еще один важный для нашей истории персонаж. На Брайтон-Бич 28-летнего Рубена Гаспаряна, уроженца Одессы, все знали как Робика. Весной 1989 года Робик угодил в пренеприятную передрягу. Пошел со знакомым на плевое, казалось, дело – вытрясти деньги из ювелира Безнера с 47-й улицы на Манхэттене. Безнер платить отказался, вспыхнула ссора, ювелира убили. Убил не Робик, а его знакомый, но вот неприятность – пистолет полиция нашла в квартире Гаспаряна. Ему светило пожизненное, но легендарный адвокат русской мафии Барри Слотник, защищавший многих авторитетных людей с Брайтон-Бич, помог ему выйти сухим из воды. Он убедил суд, что Гаспарян не соучастник, а свидетель. Оставшись на свободе (а его знакомому, к слову, дали 17 лет), Робик расстается и с Нью-Йорком, и с американским паспортом, и со своим именем. А вместо него в Антверпене объявляется некто Роберт Гаспар, гражданин Франции и будущая правая рука главы международной мафии Рикардо Фанчини. Тот самый Гаспар, который через тридцать лет прилетит в филиппинские джунгли ради крупнейших в мире плантаций бананов.

Операция «Кобзон»

Впрочем, я слегка забегаю вперед. В Антверпене Фанчини знакомится с еще одним выходцем из Одессы Рахмиэлем Брандвайном, скромным торговцем бытовой техникой. Но у Майка (так друзья звали Брандвайна) биография была под стать остальным героям этой истории. В 1970-х он эмигрировал из СССР в Израиль, пошел служить на военный флот, был оттуда изгнан за махинации с золотом, оказался под следствием и, не дожидаясь ареста, перебрался в Антверпен, где открыл свой магазинчик. Торговал телевизорами, магнитофонами и компьютерами, которые по дешевке закупал в Таиланде. Правда, впоследствии международное расследование установит, что магазин электроники был для Брандвайна скорее прикрытием: из-под прилавка он торговал нелегальным золотом и бриллиантами.

Но Фанчини предложил Брандвайну нечто значительно большее. Захватывающее дух. На пару с одним из боссов нью-йоркской русской мафии Борисом Найфельдом они объяснили Майку, что на таиландских телевизорах можно заработать куда больше, если наполнять катодные трубки местным героином. И вскоре через Сингапур в Антверпен и Гданьск потянулись тонны забитых героином телевизоров. Дальше в США наркотики переправлялись при помощи курьеров-поляков, которые без труда получали гостевые визы в Америку для посещения родственников. А в аэропортах американская таможня не сильно шмонала прибывающих поляков – считалось, что это «чистое» с точки зрения контрабанды наркотиков направление. За один авиарейс в США переправлялось до восьми килограммов героина.

Деньги от наркотрафика полились рекой. Но возникла проблема: как их легализовать? Решение предложил Иосиф Кобзон. Тот самый. Исполнитель патриотических песен и патриарх советской эстрады. Кобзон никогда не скрывал своего знакомства с людьми, которых американская полиция назвала русской мафией и считала опасными преступниками. Например, с Борисом Найфельдом по прозвищу Биба. В 1995 году в интервью газете «Московские новости» Майк Брандвайн рассказывал, что именно Кобзон, с которым он познакомился через Найфельда, свел его с генералами, возглавлявшими Западную группу войск (ЗГВ) в Германии.

ЗГВ к тому времени представляла собой странное образование, попавшее в щель при сдвиге тектонических плит мировой истории. Полумиллионная группировка, созданная после Второй мировой как военный авангард холодной войны и защитник стран Варшавского блока, к концу 1980-х полностью утратила свой стратегический смысл. Социалистический блок разваливался на глазах – как и сам Советский Союз, откуда, впрочем, советским военным по инерции продолжало идти государственное финансирование. И при этом на территории советских военных баз не действовали немецкие законы, полиции туда вход был запрещен.

Найфельд, Фанчини и Брандвайн быстро нашли общий язык с советскими генералами. Схема была такая: компания М&S International, зарегистрированная компаньонами в Бельгии, продавала ЗГВ продукты питания, одежду и технику по завышенным ценам. Генералы расплачивались бюджетными деньгами и получали откат. Дело было настолько успешным, что M&S создала российскую дочку – M&S Intourcenter, через которую были налажены поставки импортного алкоголя, продуктов и ширпотреба в Россию. С точки зрения немецкого законодательства деятельность M&S находилась в абсолютно легальном поле – бандиты даже платили налоги. Главным было другое. Через этот канал Найфельд и Фанчини получили возможность отмывать и легализовывать свои героиновые деньги.

По проторенной M&S дорожке на открывшийся российский рынок устремились и другие фирмы и фирмочки, связанные с международными преступными группировками. Среди них – совместное предприятие (СП) «Русская Америка», учрежденное в Антверпене уроженцем Одессы Марком Нуделем и хорошо знакомым нам Яковом Тилипманом.

Сначала компаньоны поставляли в Россию обувь и дубленки, но затем переключились на алкоголь. «Русская Америка» сделала ставку на телерекламу, а лицом компании стал еще один «человек из Одессы» – создатель кабаре-дуэта «Академия» Александр Цекало, который до переезда в Москву работал в одесском Театре эстрады. По ТВ бесконечно крутили ролики «Русской Америки», в которых Цекало сидит за столом, заваленным самым популярным импортным алкоголем: спиртом Royal, ликером Amaretto, коньяком Napoleon и прочими напитками, названия которых уже и не вспомнить. Среди огромного ассортимента ноунейм-водок «Русской Америки» была и «Кремлевская» – на тот момент ничем не примечательная, одна из многих других. До ее взлета оставалось еще три года.

А пока рекламные ролики упирали на другое. «Ну очень смешные цены!» – убеждал Цекало любителей спиртного. Цены на алкоголь у «Русской Америки» действительно были привлекательными – ведь весь продаваемый Тилипманом и Нуделем товар ввозился в Россию по линии Национального фонда спорта, а НФС был освобожден от уплаты таможенных пошлин на импортируемые спиртные напитки и сигареты. Свои невиданные в истории преференции НФС получил лично от первого президента России Бориса Ельцина.

Фронда функционера

Осенью 1987 года 56-летний советский партийный функционер Борис Ельцин перешел свой персональный Рубикон, превратившись в главного оппозиционера страны и отрезав себе путь назад, к былой номенклатурной жизни. Перерождение карьерного советского топ-чиновника произошло неожиданно. Вся предыдущая жизнь Ельцина укладывалась в классические советские карьерные каноны: простой рабочий, потом прораб на стройке, которого стали двигать по партийной линии, секретарь регионального обкома КПСС в Свердловске, затем, в 45 лет, глава Свердловской области. В 1985 году – очередное повышение. В Москве сняли первого секретаря горкома КПСС Виктора Гришина, только что проигравшего конкуренцию за главный пост в стране Михаилу Горбачеву. К тому моменту 70-летний Гришин возглавлял столицу уже 18-й год, и на его место подтянули молодого по меркам партийной элиты того времени 54-летнего уральца Ельцина.

Ельцин в те годы вел спортивный образ жизни. Ходил на лыжах, неплохо играл в волейбол. Попав в Москву, он открыл для себя теннис – вид спорта, не слишком популярный в СССР, но имевший имидж элитарного. Несколько раз в неделю Ельцин ездил играть в спорткомплекс на Воробьевых (тогда еще Ленинских) горах.

Но не прошло и двух лет, как новоприобретенными привычками партфункционера Борис Ельцин решил пожертвовать. 21 октября 1987 года он выступил с речью на Пленуме ЦК КПСС, в которой обвинил партийную верхушку в желании свернуть начатую Горбачевым перестройку, а самого Горбачева – в формировании культа личности. Скандальную речь не напечатали в газетах – она распространялась в самиздате, причем в вариантах, очень сильно не совпадавших с реальной стенограммой. Советским людям особенно нравилась та часть, где Ельцин якобы обвинил жену генсека Раису Горбачеву во вмешательстве в процессы принятия решений мужем. Раиса Горбачева вызывала раздражение у многих обывателей. Ее имидж первой советской леди, ее наряды, которые невозможно было приобрести в обычных магазинах, – все воспринималось как вызов и желание подчеркнуть свое превосходство.

На самом деле Ельцин не упоминал Раису, да и вообще почти сразу же пошел на попятную, назвав свое выступление ошибкой, – но исторический процесс было не остановить. Ельцин стал по-настоящему популярным в народе политиком. Самодельные значки «Борис, ты прав», «Борис – борись» продавали в центре Москвы за полтора рубля, и они пользовались огромным спросом.

Однако с политической карьерой Ельцина, казалось, было покончено – ведь вне компартии легальной политики в Советском Союзе тогда не существовало. Для того чтобы снять стресс после скандала на партконференции, Ельцин отправился на отдых в Юрмалу, в принадлежавший Министерству обороны санаторий «Рижское взморье». Этот отпуск станет важной вехой в истории российской водки.

Указ на двоих

«Однажды от группы отдыхающих, которые играли в футбол прямо на пляже, отделился долговязый мужчина и бросился к нам, – вспоминал в книге „Борис Ельцин: от рассвета до заката“ начальник ельцинской охраны Александр Коржаков. – Я насторожился. Но вид у него был сияющий, с улыбкой до ушей». Ельцин узнал долговязого. Им оказался главный тренер сборной СССР по теннису Шамиль Тарпищев, проводивший с командой сборы в Юрмале.

Сам Тарпищев вспоминает, что познакомились они за год до этого на матче Кубка Дэвиса сборной СССР против голландцев: он встретил чету Ельциных на входе и проводил их в ложу почетных гостей. Находившийся в опале Ельцин, от которого в тот момент многие отвернулись, оценил жест молодого тренера. И теперь при встрече в Юрмале с удовольствием согласился сыграть с ним в паре против писателя-сатирика Михаила Задорнова и члена сборной СССР Сергея Леонюка.

В 1991 году Тарпищев стал личным тренером Бориса Ельцина – к тому времени уже первого президента России, – а в 1992 году получил и официальную должность – советника президента РФ по физической культуре и спорту. В июне 1992 года по рекомендации Тарпищева Ельцин учреждает Национальный фонд спорта, который должен был привлекать коммерческие структуры к развитию массового спорта и спортивной индустрии. У самого государства денег на финансирование спорта не было. Ведущие спортсмены массово уезжали за рубеж. А те, кто за рубежом был никому не нужен, пополняли ряды криминальных группировок.

Для начала НФС получил право ввозить в Россию спортивное оборудование без таможенных пошлин. Но средств на его закупку все равно не было. Коммерческие структуры тоже не горели желанием давать деньги на разваливающийся российский спорт. Правда, Тарпищев смог найти спонсора для теннисной сборной: в 1992–1993 годах поездки теннисистов на игры Кубка Дэвиса оплачивала некая московская фирма «Новик». Спустя десять лет бизнесмен Алимжан Тохтахунов, известный как Тайванчик, в одном из интервью признался, что деньги теннисной сборной по просьбе Тарпищева давали он и его партнеры – братья Лев и Михаил Черные (спустя несколько лет они станут крупнейшими владельцами российских металлургических заводов). СМИ тех лет открыто называли братьев Черных «коммерческим подразделением» Измайловской ОПГ.

Тайванчик всегда был неравнодушен к спорту. В юности он и сам играл в футбол за ташкентский «Пахтакор», но его настоящим призванием стали карты: Тохтахунов прослыл одним из самых известных «катал», карточных шулеров. Ставки в играх с ним были самые высокие. С братьями Черными познакомился еще в детстве – они росли в одном ташкентском дворе, а с Михаилом даже учились в одном классе. Слава топового карточного игрока помогла Тайванчику завести множество влиятельных знакомых в самых разных сферах: артисты, спортсмены, чиновники и криминальные авторитеты называли его своим другом. В одном из интервью Иосиф Кобзон (опять он!) говорил, что использовал свои связи, чтобы освободить Тохтахунова, арестованного милицией по статье за тунеядство.

В 1989 году Тохтахунов перебрался в Германию, где влился в бизнес Кобзона по поставке в СССР через Западную группу войск импортных продуктов, в том числе спиртных напитков. Но не забывал он и своего старого приятеля Тарпищева, который в начале 1990-х внезапно оказался в ближнем круге первого лица государства. И вскоре эти двое придумали, как использовать ресурсы одного и связи другого. 22 ноября 1993 года Ельцин – разумеется, с подачи своего советника Тарпищева – подписывает указ с невинным названием «О протекционистской политике Российской Федерации в области физической культуры и спорта». По нему тарпищевский Национальный фонд спорта получил право беспошлинного ввоза подакцизных товаров – алкоголя и табака. Смысл схемы был такой: аккредитованные НФС коммерческие компании ввозят в Россию алкоголь и сигареты, а пошлины выплачивают не таможне, а непосредственно НФС. Заработанные фондом деньги должны были идти на финансирование спортивных соревнований.

«Через НФС тогда работали все, – вспоминает топ-менеджер крупного производителя водки, в те годы работавший в компании, занимавшейся импортом спиртного. – При этом, если оформлять „по-белому“, то есть со всеми накладными, бухгалтерскими документами и прочим, то пошлина составляла 50 % от таможенных платежей, действовавших до этого. Так работали, например, законопослушные западные компании с репутацией. Но основной объем шел „в черную“ – вообще без бумаг, за 20 % от суммы пошлины. Акцизные марки надо было получать у измайловских бандитов».

От измайловской братвы деятельность НФС контролировал 24-летний Павел Задорин – племянник авторитетного, как тогда было принято писать, бизнесмена Льва Черепова, по кличке Череп. Как рассказывал гендиректор НФС Борис Федоров, Черепов – двоюродный брат братьев Черных – отвечал в группировке за непосредственное общение с Тарпищевым, у которого якобы бывал каждый день.¹

В Петербурге, через порт которого и шли поставки водки по линии НФС, Задорин зарегистрировал две фирмы, «Вип Риэлти» и «Эс Джи Эс», где его партнером был молодой бизнесмен Игорь Чуян. Спустя полтора десятилетия Чуян станет главой Росалкогольрегулирования и крупнейшим в истории торговцем левой водкой. Запомним его. Эта масштабная личность еще не раз появится на страницах книги. ²

Сам Задорин после краха НФС вместе со своим братом Валерием создаст торговый дом «Арома», ставший крупнейшим импортером молдавских вин в Россию, а вслед за ним – сеть магазинов «Ароматный мир», работающую до сих пор. Останется в этой семье и место спорту: невестка Валерия Задорина Анастасия основала компанию Za Sport. С 2018 года это официальный экипировщик Олимпийской сборной России.

Кремлевский триумф

В начале 1994 года нью-йоркская полиция выследила и арестовала создателя героиновой схемы и совладельца компании M&S Бориса Найфельда. Оставшись без старшего партнера, Рикардо Фанчини вспомнил про своего давнего нью-йоркского приятеля Якова Тилипмана, компания которого – «Бенитекс» – на тот момент уже вовсю торговала через НФС, став одним из его крупнейших партнеров.

Фанчини вместе с Тилипманом создает в Антверпене новую компанию – Trading Unlimited, чья бизнес-концепция отличалась от схемы «Русской Америки». Вместо десятков ноунейм-брендов алкоголя Фанчини предложил сделать ставку на один и вложиться в его маркетинг. Проведя ревизию водок из портфеля компании, он остановил выбор на «Кремлевской». К делу подошли серьезно: за дизайн водки Kremlyovskaya De Luxe взялась лондонская дизайнерская фирма Clusens. Розлив отдали известному в Бельгии производителю аквавита Smeets, а рекламные ролики заказали крупному английскому маркетинговому агентству Young & Rubicam.

В 1994 году, когда поставки обновленной «Кремлевской» в Россию еще даже не начались, эфир российских телеканалов заполонила реклама новой водки: махнув стопку «Кремлевки», советский секс-символ Ивар Калныньш побеждал коварного главу мафии в исполнении Семена Фарады. «Кремлевская – закаляет характер», – гласил слоган новой водки, уже через месяц хлынувшей в Россию. Фанчини и Гаспар остались на хозяйстве в Антверпене, Тилипман отправился на родину, где «Бенитекс» открыл офис в индустриальном лабиринте складов на 5-й Магистральной улице.

Параллельно с этим компаньон Тилипмана по «Русской Америке» Марк Нудель начал поставлять в Россию водку под брендом «Белый орел», также сопровождая запуск агрессивной рекламой. Ролики для «Белого орла» делал молодой режиссер Юрий Грымов.

Успех «Кремлевской» в 1994–1995 годах был феноменальным. Еще вчера никому не известная водка стала номером один в России и одной из наиболее продаваемых водок во всем мире. За неполный год было продано 36 миллионов литров «Кремлевки». Водка была спонсором любимого теннисного турнира Ельцина – Кубка Кремля, а также международного Кубка Дэвиса. В том же году логотип бельгийской водки появился на болидах команды Formula 1 Jordan Peugeot, которыми управляли Рубенс Барикелло и Эдди Ирвайн. «Бенитекс» подписал эксклюзивные контракты с главными клубными площадками Москвы середины 1990-х: «Арлекино» и «Титаником».

В начале 1995 года Фанчини, к тому времени переименовавший Trading Unlimited в Kremlyovskaya Group, приобрел за 20 миллионов долларов роскошную яхту Kremlyovskaya Princess, на которой проходили гламурные вечеринки на Лазурном Берегу. Поговаривали, что свое имя яхта получила в честь дочери Ельцина Татьяны Юмашевой.

1995 год стал пиковым в истории «Кремлевской»: мировые продажи достигли 45 миллионов литров, а оборот компании – почти 200 миллионов долларов. В международном рейтинге крепкого спиртного Kremlyovskaya de Luxe вышла на четвертое место по объемам продаж, обогнав шведов из Absolut.

Крах кремлевской банды

Однако новый 1996 год обернулся для владельцев «Кремлевской» катастрофой. Неприятности у них начались еще в конце 1995-го: в бельгийской прессе появились публикации о том, что зарегистрированная в Антверпене Kremlyovskaya Group связана с международной оргпреступностью и через поставки водки отмываются деньги, заработанные на поставках наркотиков в США. Расследования не прошли незамеченными: контракт с «Кремлевской» разорвала Jordan Peugeot, а бельгийская полиция начала проверку и даже обратилась за помощью к коллегам из ФБР.

Другой удар пришел из России. Деятельность НФС стала предметом жестких дискуссий в правительстве и Госдуме. Тарпищев к тому времени уже не имел формального отношения к деятельности фонда. В 1994 году он был назначен главой Госкомспорта и передал операционное управление фондом своему заму – молодому банкиру Борису Федорову. При Федорове деньги из фонда стали исчезать. Формально они вкладывались в различные активы: недвижимость, санатории, даже завод по огранке алмазов. Но большая часть уходила компаниям-однодневкам, исчезавшим вместе с деньгами.

Спортсменам доставались копейки, разве что теннисный Кубок Кремля и футбольный Кубок Содружества стабильно финансировались за счет НФС. Глава Олимпийского комитета России Виталий Смирнов жаловался, что НФС обещал выделить для подготовки спортсменов 540 миллионов долларов, но до ОКР дошли лишь 20 миллионов.

Главным противником льгот НФС на беспошлинный ввоз алкоголя был первый вице-премьер правительства Анатолий Чубайс, курировавший финансовый блок. В конце 1995 года ему удалось продавить решение, лишившее спортсменов этих привилегий. Его противники утверждали, что Чубайс тем самым выполнял пожелание транснациональных табачных компаний, мечтавших выйти на российский рынок. Табачники обещали инвестировать в строительство крупных заводов в России, что, к слову, действительно вскоре произошло.

Импорт водки потерял смысл: по новым законам за каждую поллитровку «Кремлевки» теперь надо было заплатить таможне четыре с половиной доллара, при том что до этого столько же составляла ее отпускная цена со склада Тилипмана на 5-й Магистральной. Правда, как говорят ветераны алкорынка, водку еще полгода продолжали возить по прежней льготной схеме, оформляя договор поставки задним числом.

Между молотом и наковальней

Рикардо Фанчини все же пытался спасти свой русский бизнес. Розлив «Кремлевской» запустили на ликеро-водочном заводе во Владимире, Фанчини с Федоровым создали очередную компанию, в которую планировали вложить 45 миллионов долларов. Но это уже была агония.

Борису Федорову откровенно не повезло оказаться в начале 1996 года сразу меж двух огней. Летом в России должны были пройти президентские выборы. Рейтинг Ельцина едва возвышался над нулем, впереди маячил коммунистический реванш. В окружении Ельцина возникли два центра силы. Одним была группа, в которую вошли глава Службы безопасности президента Александр Коржаков, вице-премьер Олег Сосковец, глава ФСБ Михаил Барсуков и примкнувший к ним министр спорта Шамиль Тарпищев. Им противостояла группа, сплотившаяся вокруг бизнесмена Бориса Березовского, который привлек на свою сторону дочь президента Татьяну Юмашеву, Чубайса и представителей крупного бизнеса – тех, кого позже станут называть олигархами.

Обе группировки рассчитывали на черный нал НФС, убеждая Федорова занять их сторону. По версии Коржакова, в конце марта 1996 года Федоров по просьбе Чубайса привез тому десять миллионов долларов наличными «на предвыборные нужды». Передачу денег отследили силовики – Тарпищев и Коржаков вызвали Федорова на ковер и потребовали «вернуть деньги, украденные у спортсменов». В поисках защиты глава НФС помчался в знаменитую резиденцию Березовского – дом приемов «Лого-ВАЗа» на Новокузнецкой улице. Там, помимо хозяина, его ждали Татьяна Юмашева и ее муж Валентин. Спустя четыре месяца стенограмма записи их разговора будет опубликована в «Новой газете» и вызовет огромный резонанс.

Выше я уже ссылался на эту публикацию – именно благодаря ей стали известны многие детали интересующих нас событий. В том числе и то, как перепуганный Федоров жалуется, что Тарпищев вымогает у него 10 миллионов долларов. А потом подробно, хотя и путано, рассказывает о связях бывшего шефа и начальника президентской охраны Коржакова с бандитами из измайловской группировки.

Но еще до публикации скандального разговора, в мае 1996 года, Федорова задержала милиция в Новогорске: при досмотре в его машине обнаружили пакет с кокаином. На пост главы фонда был назначен ставленник Коржакова, полковник МУРа Валерий Стрелецкий, инициировавший проверку финансовой деятельности НФС. По версии ФСБ, ущерб государству путем хищения денег через НФС составил 1,8 миллиарда долларов, хотя понять, как считали ущерб в «конторе», сейчас уже нереально.

Федорова выпустили под подписку о невыезде, а уже через неделю на него было совершено покушение. Киллер выстрелил в него, затем пистолет заклинило, и тогда он четыре раза ударил Федорова ножом. Экс-глава НФС выжил. А вслед за этим «партия олигархов» нанесла своим противникам-силовикам решающий удар, обвинив их в подготовке переворота. Сосковец, Барсуков и Тарпищев потеряли посты в правительстве, был уволен и всесильный Коржаков. Принадлежавший олигарху Владимиру Гусинскому телеканал НТВ вскоре продемонстрировал зрителям видео встречи Тарпищева в Израиле с находившимися в розыске братьями Черными и Алимжаном Тохтахуновым, подтверждая тем самым рассказы Федорова.

А Фанчини тем временем по-тихому свернул в Бельгии свою Kremlyovskaya Group: он зарегистрировал одноименную компанию в США, переведя на нее активы и деньги бельгийской тезки. Практически сразу американская Kremlyovskaya Group была продана компании Asia Media Communications. Бенефициарами обеих компаний в документах значились Рикардо Фанчини и Роберт Гаспар.

Бельгийская Kremlyovskaya Group объявила о банкротстве, ссылаясь на то, что российский рынок оказался для нее закрыт, – и отказалась платить по счетам за дорогостоящую рекламную кампанию. Бельгийские следователи предъявили Фанчини обвинение в фиктивном банкротстве. Его причастность к наркоторговле доказать они не смогли, но на этот раз Рикардо Фанчини все же угодил в тюрьму: в 1998 году он был осужден на четыре года лишения свободы.

Контрольный выстрел

В феврале 1996 года начальник линейного управления милиции в международном аэропорту «Шереметьево-2» Геннадий Губанов расписывал корреспонденту «Коммерсанта» свои достижения. «У нас все спокойно, – рассказывал Губанов (в будущем он станет руководителем всей транспортной милиции страны). – За последние несколько лет, в отличие от других аэропортов, не было ни убийств, ни изнасилований. Правда, бизнесменов похищают, но мы же не можем приставить к каждому пассажиру охрану».³

Похищения бизнесменов полковник упомянул не просто так: за пару месяцев до интервью из зала вылета «Шереметьево-2» был похищен американский бизнесмен Марк Нудель – создатель СП «Русская Америка» и отец водки «Белый орел». 25 декабря 1995 года Нудель приехал в аэропорт: он собирался лететь домой в Нью-Йорк встретить Новый год в кругу семьи. Но внутри здания его уже поджидали. Двое людей в штатском предъявили Нуделю корочки сотрудников ФСБ и попросили сесть в припаркованную у входа «девятку» с тонированными стеклами. Больше Марка Нуделя никто не видел. На следующий день родственникам бизнесмена позвонили похитители и потребовали выкуп – три миллиона дойчмарок, которые нужно было перевести на счет немецкой компании. Деньги перевели. Оттуда они ушли на Кипр, с Кипра – в одну из африканских стран. И на этом их след терялся. К поискам бизнесмена подключились следователи ФБР, которые выдвинули версию о том, что похищение было инсценировкой. Однако это было не так: 18 марта тело Марка Нуделя выловили из реки Пахра под Подольском. Преступников так и не нашли.

В июле 1998 года 48-летний Рахмиэль Брандвайн вышел из своего офиса в центре Антверпена на оживленную улицу. Проблемы, возникшие у его компаньона Фанчини, не затронули Брандвайна. По документам он не имел отношения к Kremlyovskaya Group, которую в прессе называли не иначе как «Кремлевская банда». Более того, Брандвайн охотно раздавал интервью бельгийским газетам, рассказывая о делах русской мафии и выставляя себя невинной жертвой, именем которой воспользовались торговцы наркотиками.

Он прошел всего несколько метров, как кто-то сзади окликнул его по имени. Брандвайн обернулся и тут же получил пулю в живот. Затем последовал контрольный в голову. Убийца хладнокровно подобрал гильзы и растворился в узких улочках старого фламандского города. Свидетели лишь смогли сказать, что это был мужчина славянской внешности с длинными светлыми волосами.

В апреле 1999 года 40-летний Борис Федоров был найден мертвым в своем коттедже на берегу Бутаковского залива на севере Москвы. После покушения бывший глава НФС серьезно относился к безопасности: огромный забор, вооруженная охрана, видеонаблюдение. Врачи констатировали сердечную недостаточность. СМИ назвали смерть Федорова «странной».

Тилипман после краха «Кремлевки» остался в России: у его фирмы «Бенитекс» все еще был крупный склад, оформленный на фирму «Консто», на той же 5-й Магистральной улице. Вокруг нее развернулась настоящая война с перестрелками и вооруженными захватами. Дело в том, что на склад «Консто», сохранявший аккредитацию Национального фонда спорта, поступал конфискат – арестованная нелегальная водка, которая затем проходила легализацию и пускалась в оборот. Вечером 9 августа 2002 года 42-летний Яков Тилипман на «Форде» заехал в ворота своей дачи, расположенной на окраине подмосковной Опалихи. Там его уже поджидали. Двое убийц разрядили в него обоймы ПМ, четыре пули попали в цель.

К моменту гибели Тилипмана его бывший босс Рикардо Фанчини уже вышел на свободу. Он поселился в Лондоне, а бизнес организовал в еще одной точке мира, любимой русскими гангстерами, – испанской Марбелье. Вместе с неизменным Робертом Гаспаром, который заправлял делами на месте в Испании, они построили элитный коттеджный поселок. Впоследствии выяснилось, что партнеры подкупали местных чиновников, чтобы получать разрешения на строительство без законных на то оснований, и к тому же не платили налогов.

Гаспар в очередной раз исчез – чтобы всплыть спустя десять с лишним лет на Филиппинах. А до Фанчини все-таки добралось ФБР: американцы сумели собрать доказательства причастности Фанчини к контрабанде в США 1,8 миллиона таблеток экстази общим весом 424 кг и попытке контрабанды четырех тонн кокаина. Рикардо Фанчини грозило пожизненное заключение, но в итоге суд дал ему лишь десять лет. Гангстер активно сотрудничал со следствием и, как писали американские газеты, дал показания на членов русской мафии в Марбелье и на торговца оружием Виктора Бута, за которым долго охотились ФБР и ЦРУ. Фанчини освободился в 2017-м. Польская пресса со ссылкой на собственные источники писала, что он переехал в Индонезию и занялся проектом, связанным с аквакультурой.

«Кремлевскую» водку пытался возродить Юрий Шефлер – но о нем мы будем много и подробно говорить в третьей главе. Да и участие его в судьбе «Кремлевской» оказалось минимальным. В 2003 году он приобрел права на товарный знак за 60 миллионов долларов. Однако бизнес не сложился. Торговый дом «Кремлевский», принадлежащий управделами президента России, зарегистрировал права на использование слова «Кремль» в названии потребительских товаров и грозил Шефлеру судебными разборками из-за «Кремлевской». И в 2013 году Шефлер продал бренд компании «Классика Интернешнл». Ее владельцем журнал Forbes называл молдавского бизнесмена Илона Шора, а одним из совладельцев – известного кутюрье Валентина Юдашкина. Но на рынке «Кремлевскую» с тех пор никто не видел.

Глава 2: «Смирновская»
в которой у бывшего охранника Горбачева просыпаются купеческие гены

Баталия на Пятницкой

Утром 4 ноября 2000 года редкие прохожие, оказавшиеся в самом начале Пятницкой улицы в Замоскворечье, оказались свидетелями довольно обыденного по тем временам мероприятия, прозванного в народе «маски-шоу». Несколько десятков одетых в черную форму чоповцев при поддержке нескольких милиционеров и судебных приставов пытались выбить массивную дубовую дверь в типичном для этого уголка Москвы трехэтажном особняке XIX века. Люди по ту сторону двери к визиту захватчиков были явно готовы и отчаянно защищались: в штурмовиков летели массивные стеклянные бутылки. А когда первая преграда в виде двери была преодолена, на пути сотрудников ЧОП встали настоящие баррикады.

Штурм продолжался несколько часов. На Пятницкую подъезжали машины скорой помощи, усиленные наряды милиции и телевизионные группы, которые успели зафиксировать капитуляцию защитников особняка. Изрядно помятые люди – охранники и менеджеры – покидали здание. Последней из выломанных дверей на Пятницкую вышла женщина средних лет с перевязанной головой. Ее звали Елена Смирнова. Из окна второго этажа за тем, как ее усаживают в скорую, наблюдал внушительных размеров мужчина с окладистой бородой – ее муж Борис Смирнов. Он категорически отказался покидать свой кабинет, заставленный антикварной мебелью, а захватчики не посмели применить силу.

Московский водочный король Борис Смирнов с грустью смотрел на последствия разгрома. Вероятно, он понимал, что полуторавековой империи водочников Смирновых наступает конец. Нет, штурмом семейного особняка «поставщика двора Его Императорского Величества Петра Арсеньевича Смирнова у Чугунного моста в Москве» война за самый известный в истории водочный бренд еще не закончилась. Впереди были многие годы судебных тяжб. Но главную битву Борис проиграл.

Для того чтобы понять, что же именно привело к весьма неприглядной баталии, развернувшейся в полукилометре от Кремля осенью 2000 года, нам придется на некоторое время заглянуть вглубь семейной истории клана Смирновых.

Краткая маркетинговая легенда водки Smirnoff – самой известной и самой продаваемой сегодня водки в мире – звучит примерно так. Россия с давних времен известна всему миру как «страна водки», русскую водку всегда ценили за рубежом, ее поставляли ко многим европейским королевским дворам. Особых успехов в XIX веке добилась московская фирма купца Петра Арсеньевича Смирнова: ее продукция произвела фурор на престижных международных выставках, после чего купец обрел статус «поставщика российского императорского двора».⁴

После Октябрьской революции наследники купца Смирнова бежали за границу, прихватив с собой секретные семейные рецепты водочного производства. Уже в эмиграции они продали права на бренд американцам, мечтавшим возобновить производство легендарной водки Смирнова. Потребители в США помнили о невероятном успехе этого напитка на выставках в Филадельфии и Чикаго и изнывали в ожидании возобновления поставок легендарной русской водки. И действительно: водка Смирнова, сменившая имя на Smirnoff, стала продаваться в немыслимых объемах, покорив рынок и выйдя на первые места во всевозможных рейтингах. Нынешним владельцем бренда после череды сделок стала транснациональная корпорация Diageo со штаб-квартирой в Великобритании.

Как и в любой маркетинговой легенде, правдива здесь лишь общая канва событий. На деле же все было не совсем так.

Поставщик царского двора

На современной бутылке классической водки Smirnoff № 21 обозначена дата основания компании – 1864 год. Именно в этом году 33-летний купец Петр Смирнов, управлявший до того в Замоскворечье двумя ренсковыми погребами, начал производство собственного «хлебного вина», то есть самогона, и «водки», под которой тогда понимали разного рода крепкие настойки. Один из его магазинов находился на углу Пятницкой улицы и Овчинниковской набережной. Этот дом молодой купец впоследствии выкупил полностью, превратив в офис своей фирмы. На первом этаже располагался магазин, конторские помещения занимали весь второй этаж, а третий был отдан под «родовое гнездо» Смирновых – квартиры членов их большой семьи.⁵

Петр Смирнов вовсе не был пионером водочного производства в России. К середине XIX века крепкий алкоголь выпускали уже несколько тысяч небольших компаний по всей стране, а родной дядя Петра, Иван Смирнов, был к тому времени человеком известным в деловых кругах: ему принадлежало в первопрестольной несколько крупных винных магазинов и водочный завод, а также винзавод в Дагестане. Иван Смирнов был старостой (говоря современным языком – главой попечительского совета) Успенского собора Московского Кремля, где венчались на царство русские императоры. В его обязанности входил сбор денег с богатых прихожан, таких же купцов, как и он сам, и организация реставрационных работ. Поэтому, чтобы не путать водочников Смирновых между собой, в Москве их начали называть по адресам их магазинов. Авторитетного Ивана – «Смирновым с Варварки», а его молодого племянника Петра – «Смирновым у Чугунного моста».

Успех водочного бизнеса Петра Смирнова во многом предопределил удачный маркетинг. В те времена такого слова, разумеется, никто не знал и учебников по продвижению товара еще не существовало, однако Петр разумно рассудил, что увеличить продажи можно за счет повышения узнаваемости бренда. Он много тратил на рекламные плакаты и объявления, а также рассылал по кабакам специально обученных людей, которые громко заказывали «смирновскую водку», а затем всячески ее расхваливали. (Позже этот нехитрый трюк возьмут на вооружение многие другие производители крепкого алкоголя в России.) Еще одним успешным маркетинговым ходом Смирнова стало участие в разнообразных международных выставках, где его напитки завоевывали почетные медали. Как проходили дегустационные конкурсы в рамках тех выставок, никто уже точно не знает, однако награды были – о чем пиар-служба Смирнова (или как она тогда у него называлась) размещала заметки в самых популярных газетах Москвы и Санкт-Петербурга, неизменно отмечая, что это не просто успех купца Смирнова, а «победа всей России». ⁶

Как и сегодня, в те времена власти были весьма неравнодушны к тому, что о России говорят на Западе. После того как водка Смирнова получила медали на выставках в Вене, Париже и Филадельфии, купца приметили при царском дворе. В 1885 году император Александр III, который и сам любил выпить, пожаловал компании Петра Смирнова статус официального поставщика царского двора, а его самого наградил орденом Святого Станислава III степени и потомственным дворянством. Так водка Смирнова стала главной водкой Российской империи.

Бизнес Смирнова процветал. В конторе ему помогали сыновья от первого брака – Петр-младший и Николай. Во втором браке у него родились еще трое сыновей: Владимир, Сергей и Алексей. И все вместе они были наследниками компании, обороты которой достигали 20 миллионов рублей в год – колоссальная по тем временам цифра.

Однако еще через десять лет все пошло наперекосяк. В 1894 году новый министр финансов Сергей Витте затеял грандиозную алкогольную реформу. Акцизы от водки в XIX веке играли ту же роль, какую сегодня играет нефть. Эти поступления формировали треть доходной части государственного бюджета. Витте решил, что частный бизнес получает неоправданно большие куски от этого стратегического пирога, и ввел государственную монополию на розничную продажу алкоголя. Теперь все кабаки и винные магазины стали государственными. Заводы, производящие спирт, остались у частников, но они теперь обязались продавать его государству по фиксированным ценам. Цены были низкими, поэтому спиртовики, чтобы не обанкротиться, старались снижать себестоимость.

Сделать спирт дешевле удалось при помощи технической новинки – гигантских ректификационных колонн, которые пришли на смену традиционным перегонным дистилляционным кубам. Колонны обеспечивали экономию, и для ректификованного спирта годилось любое сырье – например, дешевый картофель вместо более дорогой ржи, использовавшейся до этого. Объемы росли, процесс шел быстрее. Из такого спирта на государственных «винных складах» (так тогда назывались современные ликеро-водочные заводы) производилась самая дешевая и популярная водка «казенное вино». Частникам типа Смирнова осталась лишь «премиальная» ниша: различные настойки, наливки, ликеры. Объемы продаж у них рухнули в десятки раз.

В 1898 году Петр Смирнов умер, оставив бизнес и 15 миллионов рублей наследства своей супруге и пятерым сыновьям. У руля водочной империи встал его старший сын Петр, вскоре выкупивший доли братьев: Сергей и Алексей были еще несовершеннолетними, а Николай и Владимир больше увлекались светской жизнью, чем семейным бизнесом. Но возродить былую славу компании отца Петру Петровичу оказалось не суждено: винная монополия не давала расти бизнесу. В 1910 году умер и Петр-младший. Бизнес унаследовала его вдова, которая, впрочем, редко появлялась в Москве, предпочитая жить в Италии. Но это уже и не имело особенного значения. В 1914 году началась Первая мировая, в России ввели сухой закон. Заводы Смирнова перепрофилировались на выпуск уксуса и ягодных морсов. После революции все имущество купцов Смирновых было национализировано. На месте завода на Садовнической улице, где производилась легендарная смирновская водка, открылся Московский завод шампанских вин, позже переименованный в «Корнетъ». Сейчас на его месте построили элитный жилой комплекс Wine House.

Однако с падением царской империи и крахом компании купцов Смирновых началась новая история водочного бренда «Смирнов», приведшая в итоге к штурму их родового гнезда на Пятницкой, с которого мы начали этот рассказ.

В коктейле Бонда

Из всех сыновей основателя водочной империи Смирновых главным тусовщиком считался третий – Владимир. До 1904 года он работал в семейной компании, отвечая за технологические процессы и дизайн этикеток. Но гораздо больше водки молодого миллионера интересовали скачки, светские салоны и актрисы. Владимиру Смирнову принадлежала лучшая конюшня Москвы – на Скаковой улице. Женитьба на приме Александринского театра Александре Никитиной позволила ему войти в круги театральной и литературной богемы: он водил дружбу с Чеховым, Станиславским, Горьким. После революции Владимир Смирнов бежал за границу. Оказавшись в Константинополе и лишившись всего состояния, он решил вернуться к истокам и начал выпускать водку, сделанную по рецепту отца. Но в Турции он надолго не задержался. Через Софию и Львов (где, кстати, Владимиру впервые пришла идея писать название фамильного напитка латиницей на французский манер – с двойным ff на конце) эмигрантская судьба в итоге привела Владимира Смирнова во Францию, где образовалась самая большая колония эмигрантов первой волны. Они-то – подумал он – и будут покупать его водку Pierre Smirnoff. Но покупательскую способность своих бывших соотечественников он серьезно переоценил.

В Париже бизнес у Смирнова не задался, продажи были небольшие, а заинтересовать русской водкой искушенных в виноделии французов он не сумел. К началу 1930-х Смирнов едва сводил концы с концами. В отчаянии Владимир Петрович начал размещать в газетах рекламу, предлагая купить у него лицензии на производство его водки в других странах. Возможно, одно из этих объявлений и спасло «Смирновскую». За год до его смерти (а в конце жизни он очень болел и сильно сдал) к нему за лицензией приехал из Америки другой русский эмигрант – Рудольф Кунетский, сын одного из крупнейших в прошлом производителей спирта в Российской империи. Этот спирт Смирновы закупали для своего московского завода. Когда произошла революция, Рудольф учился в одном из европейских университетов – и в Россию решил не возвращаться. Переехал в США, сменил там фамилию на Кунетт (чтобы американцам было с ней проще) и начал с нуля строить собственную жизнь: работал рядовым клерком в нефтяной компании, потом перешел в компанию, производившую косметику, где дорос до управляющего. Сожалел он только о том, что в Америке все это время действовал сухой закон и он не мог попробовать себя в знакомом ему с детства алкогольном бизнесе. Но в 1933 году закон отменили, Кунетт каким-то образом узнал о предложении Смирнова – и тут же отправился к нему в Ниццу.

За 54 тысячи франков Владимир Смирнов передал Рудольфу Кунетту эксклюзивные права на выпуск в Северной Америке продукции под брендом Smirnoff при условии соблюдения технологии и оригинальных рецептов. Кунетт в этот момент был преисполнен энтузиазма: он не сомневался, что после долгих лет сухого закона «белый виски» от Смирнова должен произвести в Америке настоящий фурор. Уже в 1934 году Кунетт открыл небольшой завод по розливу в городке Бетель в штате Коннектикут, начал мощную рекламную кампанию, звал Владимира приехать, даже предлагал ему кресло председателя совета директоров. Тот с радостью согласился. Но в августе 1934 года Владимир Смирнов умер.⁷

Неутомимый Рудольф Кунетт приложил все свое умение, чтобы привить американцам вкус к водке, но в итоге убедился, что у «белого виски» нет никаких шансов выиграть конкуренцию с покинувшим подполье бурбоном – традиционным американским кукурузным виски. За шесть лет Кунетту так и не удалось выйти в плюс. Он был на грани банкротства. На этом история «Смирновской» водки могла бы и закончиться, но в 1939 году Кунетт заключил сделку с компанией Heublein.

Президент Heublein Джон Мартин позднее вспоминал, что Smirnoff ему не нужен был и даром. Поэтому он договорился с Кунеттом о покупке за 14 тысяч долларов завода в Бетеле, оборудование которого стоило не меньше предложенной суммы, – а заодно и прав на бренд Smirnoff. В качестве условия продажи завода Кунетт настоял на сохранении производства водки Smirnoff и назначении самого себя на должность директора по маркетингу с зарплатой в шесть тысяч долларов в год.⁸

Мартин счел предложение выгодным: основным источником прибыли для Hueblein было производство соуса для стейков и барбекю, однако алкогольный бизнес после снятия правительственных запретов казался золотой жилой. В него тогда ринулись многие, примерно как сегодня в бизнес по выращиванию марихуаны. «У меня вообще не было никаких идей, что делать со Smirnoff», – вспоминал Мартин. Помог, как это часто бывает, случай.

Джек Морган был приятелем Джона Мартина и владельцем популярного в Голливуде ресторана Cock ‘n’ Bull. В начале 1941 года он по дружбе купил у президента Heublein несколько ящиков Smirnoff, однако звезды Голливуда воротили носы от «белого виски» из России. В попытке избавиться от неликвида старший бармен Cock ‘n’ Bull Уэс Прайс смешал в медной кружке водку и имбирное пиво, которое тоже спросом в баре не пользовалось: американцы предпочитали имбирный эль. К стойке как раз подошел Бродерик Кроуфорд, восходящая звезда студии Universal, и попросил бармена плеснуть ему что-нибудь. Прайс протянул ему кружку с только что изобретенным коктейлем, который он назвал «Московский Мул» (Moscow Mule). На следующий день Кроуфорд привел в бар своих друзей-актеров попробовать новый коктейль. За пару месяцев Moscow Mule стал самым модным коктейлем в Лос-Анджелесе, а потом и во всех Соединенных Штатах. Конечно, не без содействия Heublein, поддерживавшей ажиотаж публикациями в таблоидах: в рекламе звезды Голливуда позировали с узнаваемой медной чашкой с «Мулом». Вслед за «Мулом» были изобретены и другие коктейли с водкой, ставшие классикой: «Отвертка», «Кровавая Мэри».

Продажи начали расти. В 1955 году Heublein за 25 тысяч долларов выкупили у вдовы Владимира Смирнова права на производство и продажу Smirnoff по всему миру. В 1962-м водка производит контрольный выстрел в голову потребителя: Шон Коннери в образе Джеймса Бонда в фильме «Доктор ноу» произносит легендарную фразу: «Водку и мартини, смешать, но не взбалтывать». Водкой для агента 007, естественно, была Smirnoff. Никому не интересный «белый виски из России» становится самым продаваемым крепким алкоголем на крупнейшем рынке – в США, продажи Smirnoff измеряются десятками миллионов коробок.

К моменту распада СССР стоимость бренда Smirnoff, за который Джон Мартин отказывался платить 14 тысяч долларов, оценивалась в 1,4 миллиарда долларов. И тут на сцену вновь выходят многочисленные потомки московского купца Петра Смирнова.

Рецепты из шкатулки

Борис Смирнов – праправнук основателя водочной компании Петра Смирнова – в интервью любил рассказывать историю возрождения семейного бизнеса. По его словам, в 1981 году он приехал навестить свою прабабку Татьяну Андриановну. Старушка была вдовой младшего сына Петра Смирнова Алексея, умершего еще в 1922 году в возрасте 33 лет. Как вы помните, младший из братьев Смирновых никогда не занимался семейным бизнесом: сначала был слишком маленьким, а потом его долю в бизнесе выкупил старший брат. Однако, по словам Бориса Смирнова, именно у вдовы Алексея Смирнова оказались главные семейные реликвии – 287 рецептов изготовления крепких напитков, разработанных самим основателем династии. Эти рецепты она решила передать любимому правнуку. «Еще пригодятся», – сказала она в напутствие.

Каким образом могут пригодиться древние водочные рецепты, юный Борис Смирнов не знал и положил их в дальний ящик. Ему тогда было 23 года. После армии статного студента Плешки приметили кураторы из КГБ, и вскоре Борис поступил на ответственную работу – в знаменитое 9-е управление КГБ, которое занималось охраной высшего партийного руководства. По словам Бориса, его подопечными были глава советского правительства Алексей Косыгин и молодой, перспективный член Политбюро Михаил Горбачев. А о прабабкиных рецептах Борис Смирнов вспомнил только в 1990-м, когда с антиалкогольной кампанией Горбачева было покончено и в стране начали создаваться кооперативы и малые предприятия. С КГБ к тому времени его уже ничего не связывало: из «конторы» он комиссовался в 1984 году «по состоянию здоровья». «Тяжелая работа была, организм не выдержал», – вспоминал он в одном из интервью.

Впрочем, версию Бориса про завещание прабабки подвергали сомнению его многочисленные родственники. В постперестроечной Москве образовался целый клуб, составленный из потомков Смирновых, в котором задавали тон три женщины. Во-первых, Кира Смирнова и ее сестра Галина – внучки того самого Владимира Смирнова, продавшего семейный бренд американцам. А также Ирина Абрикосова – правнучка основателя династии по линии одной из его дочерей Глафиры, отношения к водочному бизнесу не имевшей.

По версии остального клана Смирновых, вплоть до судьбоносного 1990 года молодой гэбист Борис даже не подозревал о своих купеческих корнях, В 1960-х годах историей своего рода заинтересовался один из внуков Петра Смирнова. Он начал собирать материалы о бизнесе деда по советским архивам и библиотекам, а параллельно искал сведения о родственниках, раскиданных по стране после революции и Великой Отечественной войны.

Когда началась перестройка, на телевидении вышел сюжет о потомках Петра Смирнова, и поиск родственников ускорился. На одно из таких фамильных собраний пришел очередной Смирнов – Алексей – вместе со своим сыном Борисом. Борис в то время работал в кооперативе, что называется, широкого профиля – торговал томатной пастой и компьютерами. Он этого и не стеснялся. «Мы умудрились продать в Израиль три миллиона списанных противогазов по три доллара за штуку», – цитировал позже его слова журнал Forbes.

Смирновы новых родственников признали и разрешили Борису снять копии с архивных документов, в том числе с рецептов старинных смирновских напитков. Но дальше пути Смирновых разошлись. Большая часть обнаруженных наследников не планировала производить свою собственную водку. Они организовали благотворительный фонд памяти Петра Арсеньевича Смирнова и известили о его существовании американцев из Heublein. Те намек поняли правильно, рассудив, что связываться в российском суде с оравой наследников будет накладно. Heublein стала главным жертвователем смирновского фонда, а Смирновы признали право американцев на выпуск семейной водки.

Но Борис Смирнов хотел большего. В 1991 году он вместе с отцом зарегистрировал малое предприятие (МП) «П.А. Смирнов и потомки в Москве». В 1992 году по заказу предприятия выпускается небольшая партия – буквально три ящика – водки «Смирнов, Столовое вино № 21» с дореволюционным дизайном этикетки. Heublein тут же подал на Бориса Смирнова в суд, заручившись поддержкой родственников из спонсируемого им фонда. Однако суд в Крымске Краснодарского края (там находился завод, где была разлита водка) отказал американцам.

Это было первое из бесчисленного количества судебных дел между претендентами на исторический бренд. Окрыленный победой в России Борис Смирнов подал иск в американский суд, оспаривая права Heublein на использование родовой фамилии при производстве водки – ведь Владимир Смирнов, передавший права Кунетту в 1933 году во Франции, формально не имел на это права, так как вышел из семейного бизнеса в 1904-м, получив за это денежную компенсацию. Но американский суд подобные аргументы не убедили.

Хищники из «Альфы»

В 1993 году малое предприятие было реорганизовано в товарищество, а в составе акционеров отца Бориса, Алексея Смирнова, сменил другой Смирнов – Андрей. «Отец привел его, сказал, что он наш родственник и его надо взять в дело», – вспоминал Борис Смирнов. Андрей, занявший в компании должность гендиректора, был человеком полезным. Он являлся основателем первой в Советском Союзе частной архитектурной мастерской СиАС, которая имела хорошие связи в столичной мэрии и работала на муниципальных заказах. Связи оказались далеко не лишними: 1 апреля 1993 года Юрий Лужков подписал договор, согласно которому братья получали в аренду на 25 лет свое родовое гнездо – историческое здание на Пятницкой.

Отбившись от американцев, Смирновы начали завоевывать рынок. Договорившись о розливе водки на подмосковном заводе ОСТ в Черноголовке, они к 1997 году вывели «Смирновъ» в число самых продаваемых водок в России. Продажи доходили до пяти миллионов бутылок в месяц, что соответствовало 4 % российского рынка. К слову, Heublein сумел зарегистрировать в Роспатенте бренд Smirnoff и начал выпускать под ним собственную водку на питерском заводе «Ливиз», однако продажи «импортного» Smirnoff не шли ни в какое сравнение с водкой Бориса и Андрея Смирновых.

Казалось, еще чуть-чуть – и Смирновы вернут себе место на водочном олимпе, которое когда-то принадлежало их прапрадеду. Однако выше им забраться было не суждено. В 1997 году Борис отстраняет Андрея от руководства компанией. «Ему надо было на работу ходить, а не водку пить и зарплату получать», – объяснил свое решение прессе Борис Смирнов. Что случилось между родственниками на самом деле – неясно. «Они были очень разными, – вспоминает топ-менеджер крупной алкогольной компании, хорошо знакомый с героями этой истории. – Борис всегда был фанатиком, прибыль от водки пускал на музей Смирновых, какие-то книги дорогие об истории семьи издавал, скупал всякую антикварщину. А Андрей, возможно, просто хотел денег. Тем более что компания зарабатывала хорошо, а дивидендов ему не доставалось».⁹

Развязка получилась неожиданной, но логичной. В мае 2000 года в офис Бориса Смирнова на Пятницкой пришли посетители. Они предъявили бумаги, из которых следовало, что незадолго до этого они приобрели у Андрея Смирнова 50 % торгового дома «П.А. Смирнов и потомки в Москве» (так в то время называлась водочная компания). Появление новых акционеров не сулило ничего хорошего Борису Смирнову, ведь его партнерами стали люди из компании «Альфа-Эко» – инвестиционного подразделения «Альфа-Групп» Михаила Фридмана и его партнеров. Это сегодня группа «Альфа» ассоциируется со смешной рекламой «Альфа-банка» с Иваном Ургантом, технофестивалем Alfa Future People на Волге и магазинами X5 Retail Group – «Пятерочками» и «Перекрестками». В 1990-х у «Альфы» репутация была принципиально другой. На рынке группу знали как жестокого и хищного захватчика, действующего на грани, а порой и за гранью фола. Ее коньком была работа с «проблемными активами»: «Альфа» становилась акционером перспективных бизнесов, где существовал корпоративный конфликт или возникали временные финансовые сложности. А потом поглощала эти компании.

Случай со Смирновыми был как раз из таких. Первый заместитель председателя правления «Альфа-банка», а ныне долларовый миллиардер Андрей Косогов утверждал, что Андрей Смирнов сам вышел на «Альфу» и предложил купить полкомпании «за символические деньги от безысходности». По версии Бориса, у Андрея были долги, и этим воспользовались хищники из «Альфы».

«Альфа-Эко» (сейчас эта компания называется «А1») не была новичком на алкогольном рынке. На тот момент она являлась крупнейшим импортером дешевых молдавских вин в Россию, а также ввозила армянские коньяки. Впрочем, их план на водку «Смирновъ» был для всех очевиден – заполучить компанию у Смирновых, а затем продать ее американцам, которые замучились судиться с несговорчивыми потомками Петра Смирнова.

Представители «Альфы» не стали миндальничать с новым партнером и сразу перешли к делу. Они предложили: для подъема упавших в 2000 году продаж партнеры вносят по полтора миллиона долларов, которые пойдут на рекламу водки, а будущие прибыли делятся пополам. Борис Смирнов отказался: свободных денег у него не было, да и иметь дело с таким партнером ему не очень хотелось. Следующее предложение: «Альфа» выкупает долю Бориса Смирнова, оставляя его руководителем в должности президента. Борис на выкуп был согласен, но требовал закрепить в договоре свое пожизненное президентство, которое будет переходить по наследству к его детям. Это уже не входило в планы «Альфы». Несколько раундов переговоров не дали никакого результата, и новые акционеры решили, что если не выходит по-хорошему, то надо действовать по проверенной схеме.

Для начала «Альфа-Эко» стала выпускать собственную «смирновку» – об этом договорились с петербургским заводом «Ладога». Сложилась ситуация, когда на полках магазинов одновременно стояли три разные модификации водки «Смирнов»: «импортная» Smirnoff, альфовская в бутылках 0,5 литра и водка Бориса Смирнова в оригинальной дореволюционной бутылке 0,61 литра. Голова у потребителя и дистрибьюторов шла кругом – что не способствовало росту продаж.

Затем «Альфа-Эко» инициировала проведение собрания акционеров, на которое, разумеется, Бориса Смирнова не позвали. Там приняли решение о смене гендиректора и заручились поддержкой этого решения в Хамовническом суде. 4 ноября «альфовские» чоповцы, вооружившись этими решениями, а также поддержкой приставов и милиции, пришли к офису на Пятницкой, откуда силой выкинули охрану и менеджеров Бориса Смирнова. Сам Смирнов, ссылаясь на свои права как акционера, отказался покидать кабинет, украшенный портретом прапрадеда. В этом кабинете он прожил весь следующий месяц, пока его с сердечным приступом не увезла скорая. До конца года новые акционеры провели еще одно собрание, на котором приняли решение о выпуске допэмиссии, чтобы размыть долю конкурента.

Принуждение к сделке

Последнюю серьезную попытку сохранить семейный бизнес Борис Смирнов предпринял, натравив на хищника другого хищника. Группа компаний ОСТ, где разливалась водка «Смирновъ», принадлежала семье Владимира Пекарева – одного из наиболее авторитетных к тому времени бизнесменов на алкогольном рынке. Поговаривали, что ни один министр, отвечавший за крепкий алкоголь, не принимал ни одного решения, не посоветовавшись с Пекаревым.¹⁰

Борис Смирнов попросил Пекарева уладить конфликт с «Альфой», передав ему половину своей доли в компании. Конфликт был улажен, но не так, как представлял себе Борис. Пекарев, пободавшись с «Альфой» в судах и даже разок захватив при помощи спецназа особняк на Пятницкой, в итоге дал задний ход и продал свою долю в торговом доме Смирнова все той же «Альфа-Эко».

Для Смирнова это был конец. Впрочем, судебные разбирательства продолжались еще несколько лет. Борис зарегистрировал новую компанию с длинным названием «Торговый домъ Бориса Смирнова, потомка знаменитого русского водочника Петра Алексеевича Смирнова у Чугуннаго моста въ Москве» и начал производить водку «Борис Смирновъ» на заводе в Костромской области. Но продажи были смехотворными.

«Альфа» же добилась своего, хотя и не сразу. Новый владелец международных прав на Smirnoff, британская Diageo, очевидно, находился в шоке от методов ведения дел на алкогольном рынке в России и поэтому не спешил садиться за стол переговоров с русскими хищниками. Но на них надавили при помощи многочисленных судебных исков. В итоге операция по принуждению к сделке сработала: в 2006 году «Альфа» и Diageo заключили договор о создании совместного предприятия «Д Дистрибьюшн». Британцы получили 75 % в СП и право на выпуск водки «Смирновъ» в России. «Альфа» за отказ от претензий забрала свои 50 миллионов долларов. Спустя пару лет Diageo за неназванную сумму выкупила оставшиеся 25 % в компании, получив все права на самую известную русскую водку.

Мятежный потомок замоскворецких купцов Борис Смирнов все реже дает интервью. На рынке говорят, что он уехал из страны. Водка «Борис Смирновъ» есть в ассортименте Гродненского ликеро-водочного завода в Белоруссии, но, как признавал сам Смирнов, выпускается она время от времени и небольшими партиями.

Москва уже давно перестала быть купеческой.

Глава 3: «Столичная»
в которой водка становится русской валютой

Вылей!

24 июля 2013 года в сиэтлской газете The Stranger была опубликована очередная колонка ее шеф-редактора Дэна Сэвиджа. Сэвидж – американский публицист, театральный режиссер и один из самых известных активистов движения за права ЛГБТ-сообщества. В журналистике он оказался в начале 1990-х, убедив издателя The Stranger в том, что любой газете нужна колонка о сексе: «Все говорят, что ненавидят их, но все их читают». Правда, уже три десятка лет Сэвидж предлагает своим читателям совсем не то, что ожидают от обычного секс-колумниста. Его яркие, сатирические, а часто и просто издевательские колонки (издевательские по отношению к любого рода консерваторам) стали настолько популярны, что превратили Дэна Сэвиджа в одного из самых влиятельных в Америке апологетов свободомыслия, своего рода «либерального гуру».

Так вот, свою очередную колонку летом 2013 года Сэвидж посвятил грядущим зимним Олимпийским играм 2014 года в Сочи. Разумеется, речь шла о бойкоте Олимпиады из-за дискриминации в России представителей ЛГБТ-сообщества. Незадолго до этого российская Госдума приняла закон о запрете «пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних», и активисты ЛГБТ-движения вместе с правозащитниками по всему миру призывали болельщиков и спортсменов бойкотировать сочинские Игры.

Однако Дэн Сэвидж писал не об этом. Справедливо заметив, что среди его читателей и так вряд ли найдется много таких, кто собирался ехать зимой в Сочи, Сэвидж предложил другое. «С бойкотом или без, мы уже сейчас можем кое-что сделать, чтобы выразить нашу солидарность с русскими участниками ЛГБТ-сообщества и привлечь международное внимание к преследованию геев, лесбиянок, бисексуалов, транссексуалов и их гетеросексуальных союзников в стремительно скатывающейся в фашизм путинской России. Вылей русскую водку!»

Так стартовала кампания против русской водки, которую поддержали бары по всему миру. Самая знаменитая русская водка в Америке? Конечно же, Stolichnaya, отвечает Дэн Сэвидж. Или просто Stoli, как ее называют в США. Она и стала главной «жертвой» кампании. В любом сиэтлском гей-баре можно найти Stoli, поэтому выход, пишет Сэвидж, простой: вылей «Столи»! «Скажите бармену в своем любимом кабаке: вылей „Столи“! Используйте хештеги #DUMPSTOLI и #DUMPRUSSIANVODKA. Расскажите вашим друзьям о том, что происходит в России, и скажите им: вылей „Столи“!»

Совершенно очевидно, почему именно «Столичную» Дэн Сэвидж называет культовой русской водкой. В конце концов, это единственный бренд из СССР, который смог не просто участвовать в конкурентной борьбе на американском рынке с местными продуктами, но и побеждать в ней. Однако «либеральный гуру» в своей колонке отдельно касается и весьма неочевидного вопроса о том, можно ли считать Stoli именно русской водкой. К 2013 году она и правда уже лет десять как не имела никакого отношения к России и разливалась в Латвии. Но, права на нее, пишет Сэвидж, принадлежат Юрию Шефлеру, входящему в первую сотню самых богатых бизнесменов России. «Так что Stoli – русская водка», – делает вывод Сэвидж. А значит – вылей «Столи»!

И все-таки: прав ли был Дэн Сэвидж? И почему всего через месяц после начала кампании бутылки с изображением гостиницы «Москва» на этикетке как ни в чем не бывало вернулись на полки гей-баров Сиэтла? Да и как вообще вышло, что ничем не примечательная с виду «Столичная» стала для американцев главным символом самой большой страны мира?

Хрущев предпочитает «Пепси»

На самом деле никто точно не знает, когда и где была разлита первая бутылка «Столичной». В отличие от других легендарных советских брендов – «Советского шампанского» или «Докторской» колбасы, выпущенных по инициативе высшего партийного руководства, – будущая великая водка появилась на свет как будто сама собой, и этого даже никто не заметил. На некоторых современных этикетках «Столичной» все же указан год рождения – 1938-й. Однако историки, изучавшие вопрос, не нашли железных аргументов в пользу этой даты. Есть версия, что к довоенному периоду может относиться рецептура и этикетка: гостиницу «Москва» на Манежной площади построили как раз в 1938 году. Так или иначе, массовое производство «Столичной» началось лишь в 1953-м на московском заводе «Кристалл». И тогда «Столичная» ничем особенным не выделялась из общего ряда советских водок: «Посольской», «Охотничьей», «Пшеничной», многих других. Однако вмешалась большая международная политика.

«Хрущевская оттепель» в первую очередь ассоциируется, конечно, с разоблачением культа личности Сталина – докладом Никиты Хрущева на XX съезде КПСС в 1956 году – и во вторую – с Фестивалем молодежи и студентов, проходившим годом позже. Тогда в закрытый от всего мира Советский Союз приехали тысячи молодых иностранцев, которые произвели настоящий фурор среди варившихся в собственном соку москвичей. Однако, я думаю, не меньшим потрясением стала для них выставка «Промышленная продукция США», прошедшая жарким июлем 1959 года в парке Сокольники.

Выставка готовилась на самом высоком уровне. СССР и США подписали договор о культурном сотрудничестве и договорились о том, что устроят параллельные выставки: СССР представит достижения советской промышленности в Нью-Йорке, а США – в Москве. На выставку в Нью-Йорке советские организаторы привезли макеты спутников, атомных ледоколов, космических ракет – одним словом, доказательства величия пережившей страшную войну державы.

У американцев подготовку к московской выставке курировал лично вице-президент США Ричард Никсон. Для него это была важнейшая миссия: через год он шел на выборы в качестве кандидата от Республиканской партии, и внешнеполитический успех в красной Москве должен был помочь ему одолеть набирающего популярность конкурента – демократа Джона Кеннеди. По задумке команды Никсона, выставка в Москве должна была продемонстрировать русским, что жизнь рядовых американцев – с потребительской точки зрения – куда богаче и разнообразнее, чем у советских людей. Павильоны в Сокольниках были оформлены как квартиры «обычных американцев» в разрезе. И они действительно шокировали советских посетителей. Американские квартиры оказались нашпигованы различной бытовой техникой, о которой советские люди тех лет и не мечтали: холодильниками, телевизорами (в том числе цветными), электрическими кофеварками, соковыжималками. А у входа в такой дом стояла еще и новенькая машина марки Ford.

Потрясенным выглядел даже сам Хрущев. «А мы привыкли лимоны руками выжимать, так вкуснее», – только и мог он сказать улыбающемуся Никсону, прогуливаясь по павильонам. На стенде General Electric между советским лидером и американским вице-президентом произошла пикировка, вошедшая в историю как «кухонные дебаты». Сохранилась кинохроника этого спора. Хрущев, пораженный увиденным, признаёт, что жителям США доступны многие вещи, которых нет у советских граждан. «Но сколько лет существует Америка? 150 лет с обретения независимости? А нам нет и 42. Дайте нам еще семь лет, и мы будем на таком же уровне. А потом пойдем вперед и вам еще ручкой помашем, когда обгонять будем», – говорит Хрущев под камеры. С тех пор задача «догнать и перегнать Америку» стала для советских лидеров идеей фикс.

Но вернемся к «Столичной». Одним из участников американской выставки была компания PepsiCo. По всему парку Сокольники были установлены палатки, где посетителям бесплатно наливали Pepsi в фирменные стаканчики. Глава международного офиса PepsiCo Дональд Кендалл, лично знакомый с Никсоном, попросил его подвести Хрущева к одной из своих палаток. Случай представился как раз после «кухонных дебатов». И вот Хрущев пьет из стаканчика с надписью Pepsi, Никсон и оказавшийся рядом Ворошилов пристально за ним наблюдают, а стоящий на переднем плане Кендалл уже радостно наливает колу в другой стаканчик – этот момент был запечатлен на камеру, и фотография облетела все американские СМИ. А сама PepsiCo активно использовала ее в своей рекламной кампании под лозунгом «Общительные люди предпочитают Pepsi» («The Sociables prefer Pepsi»). Но планы Кендалла не ограничивались маркетингом. Огромный советский рынок должен был стать прорывом для его компании. И Кендалл договорился с советскими министрами Микояном и Косыгиным «проработать вопрос».

Stoli против Smirnoff

Вопрос прорабатывался значительно дольше, чем мог себе представить Кендалл. Через год Никсон проиграл выборы Кеннеди, и идею по захвату советского рынка пришлось отложить. Правда, СССР и США все-таки договорились о взаимных поставках ряда продуктов (в рамках культурного обмена, разумеется), одним из которых с советской стороны стала водка «Столичная». Причем сначала хотели поставлять в США водку «Московскую», но в последний момент юристы обнаружили, что в США запатентован водочный бренд Moscow, и решили во избежание проблем послать в США «Столичную». Впрочем, объемы поставок были совсем невелики. Советские чиновники, командированные в США, не обладали коммерческими навыками, да и в Кремле не считали нужным тратиться на рекламу. В год продавалось не более 500 тысяч литров – ничтожные по американским меркам объемы.

К вопросу о поставках Pepsi в СССР вернулись спустя восемь лет. Ричард Никсон выиграл выборы в 1968 году, а его старинный приятель Кендалл к тому времени стал президентом PepsiCo. По другую сторону океана Никиту Хрущева к этому времени, наоборот, отстранили от власти его же товарищи по партии, отправив на «почетную» пенсию. Однако Алексей Косыгин, с которым Кендалл успел познакомиться в Москве, при Брежневе пошел на повышение, став советским премьер-министром. Через него и велись переговоры.

Кендалл понимал, что экспортировать готовую газировку в СССР слишком дорого, а построить собственный завод в советской России – и вовсе немыслимо. Удалось прийти к компромиссу: Советский Союз сам строит завод по розливу Pepsi и покупает у американцев сироп, на основе которого производится газировка. Схема устроила всех. Но когда дело было уже на мази, всплыла еще одна проблема. С точки зрения советского руководства, тратить заработанную страной «нефтяную» валюту на покупку концентрированного сиропа для лимонада было полной глупостью. Советы настаивали на бартере – и сами предложили отдать PepsiCo монополию на дистрибуцию «Столичной» в США. Водка стараниями Smirnoff к тому моменту уже успела войти в моду, и этот рынок показался Кендаллу весьма перспективным. Окончательно стороны ударили по рукам в 1972 году. С советской стороны договор подписала организация под названием «Союзплодоимпорт», которая была основана за несколько лет до этого как раз с целью экспорта за рубеж советских товаров, в первую очередь – водки.

PepsiCo сразу показала советским дилетантам из торгпредства, как надо торговать. Главной задачей для нового дистрибьютора было показать, что Stoli – круче, чем Smirnoff. В ход пошел убойный слоган: «Only vodka from Russia is genuine Russian vodka!» («Только водка из России – настоящая русская водка»). Как мы помним, Smirnoff активно использовала в рекламе свое «русское наследие», хотя производилась она на заводе в штате Коннектикут. Stoli фактически называла Smirnoff самозванкой.

И этот ход сработал. Уже в первый год продаж американцы купили десять миллионов литров «Столичной». PepsiСo призывала потребителей «пить водку как русские» – не в коктейлях, а рюмками и залпом. В крайнем случае – из бокала со льдом. К концу 1970-х благодаря агрессивной рекламе и широкой дистрибуции Stolichnaya обошла Smirnoff, став водкой номер один на американском рынке.

Правда, в 1980-х вновь вмешалась политика: продажи упали, так как советскую водку начали бойкотировать. Поводов было хоть отбавляй: ввод советских войск в Афганистан, гибель южнокорейского лайнера над СССР, взаимный бойкот Олимпиад в Москве и Лос-Анджелесе… Но с приходом к власти Горбачева и началом перестройки ситуация устаканилась. Продажи восстановились, и Stoli вернулась в тройку самых популярных водок в США (наряду с неизменной Smirnoff и шведской Absolut). Развал СССР никак не отразился на водочном бизнесе PepsiCo. Контракт на поставку «Столичной» истекал в 2000 году, и американцы были готовы переподписать его – уже с Российской Федерацией. Но тут на родине «Столичной» начали происходить странные вещи.

Бегство через Спасскую

Лето 2002 года в Москве выдалось аномальным. Пару месяцев жара стояла под 30 °C, а то и выше. В начале июня пьяная толпа разгромила центр города после поражения футбольной сборной России от Японии на чемпионате мира. Молодежь жгла и переворачивала припаркованные в центре машины, била стекла Госдумы, гостиницы «Москва» и Колонного зала Дома Союзов. Кадры погрома, показанные всеми центральными телеканалами, вызвали шок и недоуменные вопросы: как такое в принципе могло произойти и куда вообще смотрят власти? Впрочем, уже тогда поговаривали, что беспорядки на Манежке были спланированы: властям понадобился повод для того, чтобы начать закручивать расшатавшиеся гайки. Через полгода случится захват заложников в «Норд-Осте», через два года – Беслан.

Закручивались не только политические гайки. Молодой президент Путин, пришедший во власть во многом благодаря поддержке старой бизнес-элиты – тех, кого называли олигархами и «семьей» Бориса Ельцина, – совершенно очевидно пытался избавиться от обязательств по отношению к ним. К тому же необходимо было расчистить место на рынках для своих людей, друзей по работе в Питере и в КГБ. Для тех, кто заработал миллиарды на волне приватизации в 1990‐е, на ходу менялись правила игры. Они должны были либо принять новую реальность, либо исчезнуть. Но тогда, жарким летом 2002 года, это поняли далеко не все. Первый звоночек – опала и бегство в Англию всесильного, как тогда считалось, серого кардинала Кремля Бориса Березовского в конце 2000 года – многими был воспринят как частный случай, как личная ссора запутавшегося в интригах БАБа (так называли Березовского) с новым президентом. До ареста лидера олигархической фронды Михаила Ходорковского оставалось еще больше года. Но для кого-то прозрение пришло раньше.

В начале июля 2002 года к главному входу офиса «Норильского никеля» в Вознесенском переулке (прямо за красным зданием мэрии на Тверской) подъехали несколько машин. Вышедшие из них люди предъявили охранникам корочки сотрудников ФСБ, но внутрь заходить не стали, оставшись дежурить у входа. У «конторских» не было вопросов к руководству металлургического холдинга – они поджидали посетителя, приехавшего в офис на Вознесенском за полчаса до этого. Но не дождались. «Там на парковке ваши машины арестовали, Юрий Викторович, – сообщил охранник молодому, спортивного вида мужчине, вышедшему из кабинета руководителя правового департамента „Норникеля“. – Вас дожидаются».

Встреча и общение с «конторскими» явно не входила в планы посетителя. «Где у вас черный ход?» – поинтересовался тот, кого назвали Юрием Викторовичем. Офис «Норникеля» в те годы квартировал в принадлежавшем столичной мэрии «Усадьба-Центре» – уродливом лужковском новоделе, возведенном на месте снесенных старомосковских особняков. Окруженная со всех сторон паутиной тихих переулков штаб-квартира «Норникеля» была хорошим местом с точки зрения «отхода огородами». Не замеченный людьми из конторы молодой человек покинул здание через черный ход, перемахнул через забор и оказался на свободе.

– Куда едем? – поинтересовался таксист у вскочившего в машину пассажира.

– В Кремль, – ответил приличного вида мужчина.

– В Кремль? – недоверчиво переспросил таксист. Наверное, турист. Заблудился тут в трех соснах. – Так до Красной площади тут пять минут пехом. А если в Кремль надо, то тоже недалеко. Берете правей и через Александровский сад и там увидите…

– Давай, езжай, – отрезал необычный пассажир, доставая дорогой мобильный телефон. – И номер машины скажи, чтобы в Кремль пропустили.

Спустя 20 минут гулявшие по Красной площади туристы могли с удивлением наблюдать, как со стороны Васильевского спуска на брусчатку площади заехала видавшая виды тачка типичного московского бомбилы и сразу завернула налево – в парадные ворота Спасской башни, закрытые для простых смертных. За воротами пассажир, к которому бомбила к тому моменту уже испытывал благоговейное уважение, приказал тормознуть у первого же желтого здания.

– Жди меня здесь. Хотя тебя все равно без меня отсюда не выпустят, – и он буквально взлетел по ступенькам 14-го корпуса Кремля.

На четвертом этаже этого ныне снесенного здания в те годы находился главный мозговой центр всей политической и административной системы страны – Администрация президента России. В тот год АП возглавлял еще один демиург ельцинской России – Александр Стальевич Волошин, которого (и не без оснований) называли человеком «семьи» и олигархов. Еще пару лет назад этого неприметного лысого мужчину с интеллигентной бородкой считали самым влиятельным человеком в Кремле, который мог решить любые вопросы.

– Меня сейчас чуть не приняли «конторские» прямо на выходе из «Норникеля». Что вообще происходит? Что делать? – Молодой человек, ворвавшийся в кабинет вершителя судеб Новой России, заметно нервничал.

– Ситуация, по моим данным, серьезная, и я тут, извини, уже не слишком могу помочь. – Его собеседник казался озабоченным не меньше посетителя. – Тебе лучше сейчас исчезнуть. Насколько я знаю, в розыск ты не объявлен, поэтому из страны должны выпустить. Но это надо сделать немедленно, времени у тебя ноль. Езжай прямо сейчас, а я попробую порешать дела. Как только рассосется – я дам знать, вернешься. Ну, с Богом! Увидишь Бориса Абрамовича, передавай привет.

Бомбиле долго ждать не пришлось, минут через пятнадцать пассажир вернулся заметно помрачневшим.

– Куда теперь? – поинтересовался таксист.

– В Шереметьево, – ответил пассажир и углубился в свои явно невеселые мысли.

Юрий Шефлер (а именно так звали суетливого пассажира такси) ехал в аэропорт и в тот момент не подозревал, что уезжает навсегда. Спустя много лет он с улыбкой будет рассказывать о том пугающем, последнем для него дне в России своему приятелю – главе «Альфа-банка» Петру Авену. И этот рассказ войдет в книгу Авена «Время Березовского» (которую я еще буду цитировать в этой главе).

Но в тот день Шефлеру было не до улыбок. Будущее казалось неопределенным, ведь всё, чего он достиг к своим 34 годам, оставалось здесь, в России. Хотя нет, не всё. Там, за российским кордоном, Шефлеру принадлежала настоящая жемчужина, которая превратит его – российского бизнесмена с неоднозначной репутацией, которого все считали «человеком Березовского», – в крупную фигуру международного бизнеса, миллиардера, владельца замков, яхт и частных самолетов. И этой жемчужиной была водка «Столичная».

Под крышей Кобзона

В 2020-х путь Юрия Шефлера к богатству выглядит как невероятный авантюрный роман, придуманный беллетристом со слишком бурной фантазией. 1987 год: 20-летний студент Ленинградской академии гражданской авиации Юра Шефлер возвращается из армии. Страна рушится на глазах, романтическая карьера пилота уже не кажется такой привлекательной. Шефлер, как герой фильма «Брат», резонно решает, что все деньги и большие дела происходят в Москве, и перебирается в столицу. Через год, в мае 1988-го, выходит закон «О кооперации», легализовавший предпринимательство в СССР. Вся страна начинает чем-то торговать. Шефлер выбирает самый маржинальный сегмент – компьютеры. В конце 1980-х только появившиеся на рынке персональные компьютеры стоили в СССР в три раза больше новых вазовских автомобилей. Торговля компьютерами была отправной точкой для бизнеса многих нынешних участников списка ¹¹Forbes.

В интервью для книги Петра Авена «Время Березовского» Шефлер вспоминает про собственную схему бизнеса конца 1980-х. Импортные компьютеры он якобы добывал при содействии своего приятеля Василия Циглевича – впоследствии замгендиректора гостиницы «Украина» и помощника депутата Иосифа Кобзона, а в то время коменданта общаги для иностранных студентов Плехановского института.

«Он заставлял иностранных студентов привозить компьютеры – просто не пускал к ним девушек, если они не привозили, – рассказывает Шефлер. – Циглевич жестко соблюдал мои указания, мою „линию партии“. И они стали привозить компьютеры. Я помню, один компьютер стоил 70–80 тысяч рублей, это были огромные деньги. Покупала вся Москва». Предприятия, которым студент продавал компьютеры, расплачивались за них безналом – платежными поручениями, обналичить которые было проблематично, так как в те времена Центробанк не давал деньги коммерческим банкам. Но 21-летний студент смог договориться с госбанком Потребкооперации, у которого были свои наличные, и через него Шефлер получал живые деньги, миллионы советских еще рублей. Вкладывал их он в новые дела.

Для начала Шефлер выкупил у государства долю в российско-швейцарском предприятии Sadko. В 1980-х это была компания, управлявшая валютными магазинами с дефицитными импортными товарами. В 1992 году они открыли первый современный торговый центр «Садко-Аркада» в здании «Экспоцентра» на Краснопресненской набережной. В ТЦ помимо площадей, сдававшихся под магазины, Шефлеру принадлежал ресторан «Садко», в котором в те годы собирались представители новой элиты – руководители крупнейших ОПГ Москвы. Перестрелки и убийства у «Садко» происходили регулярно, попадая в криминальную хронику, но Шефлер утверждал, что сам он ни в каких группировках не состоял.

«Никогда не платил никому за крышу. Я был духовитый и дрался чуть ли не с каждым, – вспоминает Шефлер. – И в какой-то момент я собрал бандитов и говорю: „Давайте так. Есть «Садко», и там все себя должны вести интеллигентно, как животные, когда приходят на водопой“. Это была очень большая сходка в „Садко“. И подействовало».

«Крыша» Шефлера все же всплыла во время разбирательства в швейцарском суде в 1997 году. Суд в городе Ньон вынес решение об аресте и конфискации счетов с миллионом франков на них в одном из швейцарских банков. По версии следствия, через эти счета отмывались деньги русской мафии, которые она получала за покровительство от швейцарских совладельцев московской фирмы «Садко-Аркада». Швейцарцы настаивали, что были жертвами вымогательства со стороны российских партнеров. В суде озвучили имена россиян, имевших право распоряжаться арестованными счетами, – Юрий Шефлер и Иосиф Кобзон.

Именно Кобзон, по словам Шефлера, познакомил его в 1992 году с Борисом Березовским – человеком, с именем которого вскоре начнут связывать успехи молодого предпринимателя Юрия Шефлера. Сам Шефлер не отрицает своей дружбы с Березовским, но при этом уверяет, что никакого бизнеса с ним не вел, хотя возможности и были. В 1995 году Юрий Шефлер (еще будучи студентом Плешки!) купил контрольный пакет авиакомпании «Внуковские авиалинии». По его словам, он рассчитывал объединить этот актив с «Аэрофлотом», который принадлежал Березовскому. Но не срослось.

О специфике отношений Шефлера и Березовского тех лет можно судить по эпизоду, о котором много лет спустя вспоминал сам водочный магнат. По его словам, в 1995 году Березовский попросил его убить главного редактора «Известий» Игоря Голембиовского: в газете выходили критические заметки про БАБа, которые очень бесили их героя. Шефлер говорит, что предложение Березовского его удивило, ведь он не был бандитом. «Может быть, у него было такое впечатление, что я молодой, дерзкий, наглый, достаточно жесткий», – вспоминал Шефлер. Убивать журналиста он не стал, напротив, сделал все, чтобы Голембиовский и Березовский помирились. Впоследствии они вместе делали газету «Новые Известия». Но сам факт такого предложения весьма красноречив. Трудно представить, что Березовский попросил бы пойти на мокрое дело, например, Анатолия Чубайса, с которым его тоже связывали приятельские отношения.

Второй эпизод несостоявшегося сотрудничества с Березовским произошел в 1997 году и предопределил всю дальнейшую судьбу Шефлера. Он купил пакет из 43 советских алкогольных брендов, в том числе права на бренд «Столичная» за рубежом. Березовский, узнав о его планах, якобы просил взять его в долю – на 25 %. Потом, впрочем, передумал. Но все равно на рынке тогда все были уверены, что молодой Шефлер действует в интересах Березовского.

Война клонов

Судьба «Столичной» в бурной России 1990-х сложилась драматично. Пока PepsiCo наращивала продажи в Штатах и платила советскому государству валюту по договору с «Союзплодоимпортом», менеджеры этого самого «Союзплодоимпорта» решили, что будет лучше, если водочная валюта пойдет не загибающемуся государству, а непосредственно им. Во времена охватившего страну хаоса сделать это было несложно. Осенью 1991 года гендиректор «Союзплодоимпорта» Евгений Сорочкин – выходец из структуры советских торгпредств – принял решение провести акционирование вверенного ему предприятия. 5 сентября 1991 года, когда вся страна обсуждала только что подавленный путч ГКЧП, в Москве прошло собрание акционеров внешнеэкономического акционерного общества (ВАО) «Союзплодоимпорт». В результате акционирования у государства осталось 28,5 % новой компании, а большая часть оказалась в руках у частных акционеров.

На водочном рынке тем временем царила анархия. В 1991 году советский еще Госпатент отменил регистрацию советских водочных брендов («товарных знаков», если быть точным, слово «бренд» станет общеупотребительным чуть позже). Это означало, что «Столичную» может разливать кто угодно. Что, разумеется, и произошло. Водку разливали повсюду. И большая часть отечественной водки при этом была нелегальной. Из-за того что правительство предоставило Национальному фонду спорта право беспошлинного экспорта спиртного из-за рубежа (помните, об этом шла речь в первой главе), импортная водка в новой России оказалась дешевле произведенной внутри страны с уплатой всех налогов. Известные советские бренды подделывали в любом гараже, что фактически обесценило их на внутреннем рынке. «Столичную» покупали только самые отчаянные забулдыги.¹²

Зато акционеры «Союзплодоимпорта» вроде бы были не в накладе: PepsiCo платила за Stoli исправно и в долларах. В числе акционеров, по воспоминаниям Шефлера, были и «Менатеп» Ходорковского, и «Онэксим» Прохорова, и мэрия Москвы, и Патриархия. В 1997 году все их акции выкупил Шефлер. Цена той сделки никогда не называлась. Тогда же Шефлер зарегистрировал собственную компанию под таким же названием – «Союзплодоимпорт» (только с приставкой ЗАО, а не ВАО). Этот уже целиком и полностью шефлеровский «Союзплодоимпорт» тут же приобрел все бренды, остававшиеся на балансе ВАО «Союзплодоимпорт», за 1,7 миллиона рублей.¹³

Так советская водка «Столичная» оказалась в частных руках. Сам Шефлер утверждает, что на момент покупки ВАО «Союзплодоимпорт» было фактически банкротом. По его словам, компанию разорили ее же менеджеры, а экспортные права на «Столичную» на ряде рынков оказались в залоге и не приносили прибыли.

Получив в распоряжение водочные бренды, Шефлер решил сосредоточиться на этом бизнесе. Он продал другие свои активы (компанию «Нафта Москва» и «Внуковские авиалинии») и начал вкладываться в водку, выкупив из залога бренд Stoli на некоторых иностранных рынках. Однако времена в стране начали меняться, и эти изменения не предвещали ничего хорошего для Юрия Шефлера.

Неприятности начались в 1999 году, когда в московских офисах Шефлера прошло несколько десятков обысков. Тогда от наезда МВД ему удалось отбиться, но дальше было только хуже. В конце 2000 года из России уехал Борис Березовский, оставив своего приятеля Шефлера один на один с опасными врагами.¹⁴

Под радужным флагом

Осенью 1999 года петербургский бизнесмен Аркадий Ротенберг познакомился с Сергеем Зивенко, чей бизнес был связан с оптовыми продажами водки. Как утверждал Forbes¹⁵, новые знакомые даже создали совместную компанию «Зирот» (по первым слогам фамилий), однако сегодня в реестрах юрлиц данные об этой компании отсутствуют. Но главное не это. Зивенко, узнав о том, что его питерский партнер – друг детства Владимира Путина, только что назначенного преемником уходящего президента Ельцина, объяснил Ротенбергу, какие перспективы перед ними открываются при наличии высоких покровителей в Кремле. Ротенбергу идея пришлась по душе, и он познакомил Зивенко с человеком, имевшим доступ «к телу», – с начальником личной охраны президента Виктором Золотовым.

Нет никаких документальных свидетельств о встрече Зивенко с Путиным, однако его план по захвату алкогольного рынка начал осуществляться еще до официального вступления Путина в должность президента России. За день до инаугурации Путин подписал указ о создании новой компании ФГУП «Росспиртпром», куда государство слило пакеты акций принадлежащих ему алкогольных активов. Возглавил ее Сергей Зивенко (подробнее о нем я расскажу в главе, посвященной «Гжелке» и столичному заводу «Кристалл»).

Получив заводы и вместе с ними региональные водочные марки, «Росспиртпром» посчитал, что для захвата рынка хорошо бы иметь в своем распоряжении тяжелую артиллерию – бренды, известные с советских времен. Однако они к тому моменту уже находились в руках Шефлера. А значит, их надо было у него отобрать.

Инструментами по относительно честному отъему брендов у Шефлера были выбраны Счетная палата, которую только что возглавил Сергей Степашин, и Министерство сельского хозяйства. С главой Минсельхоза Алексеем Гордеевым у Аркадия Ротенберга сложились настолько близкие отношения, что министр даже возглавил Национальный союз дзюдо – организацию, устраивающую соревнования с участием випов, в том числе известного ценителя этой японской борьбы Владимира Путина.

Счетная палата провела проверку и, разумеется, обнаружила нарушения в процедуре акционирования ВАО «Союзплодоимпорт» в 1991 году. Суть претензий сводилась к тому, что приватизацию госкомпании должна была одобрить так называемая госкомиссия Совмина СССР по продовольствию и закупкам. И подпись главы этой комиссии Юрия Борисова на документе имелась, а вот печать и регистрационный номер отсутствовали. Значит, приватизация была проведена с нарушениями и является недействительной, сделали вывод аудиторы Счетки. В 2001 году выводы Счетной палаты поддержал Высший арбитражный суд, постановивший вернуть 43 советских водочных знака в собственность Российской Федерации.

Шефлер подавал апелляции, но безуспешно. Возвращенные по суду знаки были переданы «Союзплодоимпорту» – уже третьему по счету! – только что созданному специально для этого и названному ФКП (федеральное казенное предприятие) «Союзплодоимпорт». Возглавил его заместитель Гордеева Владимир Логинов.¹⁶

Однако у Шефлера все еще оставались международные права на «Столичную», которая к тому времени продавалась на более чем ста рынках, и выручка от нее измерялась десятками миллионов долларов. «Продавать водку здесь, в России, и там, в США, – это два принципиально разных бизнеса, – говорит топ-менеджер одного из крупнейших в 2020 году производителей водки в России. – Здесь я имею по пять рублей прибыли с каждой бутылки в свой карман. А там Шефлер зарабатывает на каждой проданной бутылке Stoli по пять долларов. При сопоставимых объемах продаж это колоссальная разница в прибыли».¹⁷

Прибрать к своим рукам Stoli на зарубежных рынках с помощью московского арбитража оказалось нелегко. Шефлер не стал продлевать в 2000 году договор с PepsiCo, договорившись о международной дистрибуции с британцами Allied Domecq, которые предложили более выгодные условия. ФКП «Союзплодоимпорт» требовало отменить все заключенные контракты за границей, но проигрывало большинство судов в зарубежных юрисдикциях.

С Шефлером пытались договориться по-хорошему, но, когда он отказался признавать решение Высшего арбитража, против него возбудили уголовное дело по статье «Незаконное использование знака». А затем, в апреле 2002-го, и еще одно – по статье «Угроза убийством». Якобы Шефлер звонил главе «Союзплодоимпорта» Логинову с угрозами (что вполне могло быть и правдой).

После вынужденного бегства из России заграничный бизнес Шефлера, казалось, пошатнется. Водку на экспорт он поставлял со своего завода «СПИ-РВВК» в Калининграде. Но теперь производить «Столичную» Шефлеру в России было запрещено. Исторический же слоган Stoli, придуманный еще американцами из PepsiCo, обещал потребителю, что тот пьет аутентичную водку из России. Однако выход нашелся. В Тамбове Шефлеру принадлежал завод «Талвис», который быстро вышел в лидеры экспортеров водки. По данным таможни, из Тамбова на Запад ежегодно продавались десятки миллионов литров водки «Глазурь Премиум». При этом никто и никогда не видел в продаже водки под таким названием. Фокус объяснялся просто: тамбовская «Глазурь» поставлялась в Латвию, где на еще одном шефлеровском заводе Latvijas Balzams она превращалась в Stolichnaya и уже оттуда расходилась по всему миру.

В первые годы эмиграции Шефлер еще пытался вернуться на родину, где у него осталось много друзей. За опального водочника перед премьер-министром Касьяновым хлопотал ныне покойный Борис Немцов. Он даже включил Шефлера в предвыборные списки «Союза правых сил» на думских выборах 2003 года. Однако правые на выборах провалились. Да и дни представителей «семьи» в российской власти – Александра Волошина и Михаила Касьянова – подходили к концу. Противостоять питерским у них уже не было ни сил, ни ресурсов.

Многочисленные суды, инициированные ФКП «Союзплодоимпорт» Логинова, не приносят большого ущерба Юрию Шефлеру: за двадцать лет российской стороне удалось отсудить у бизнесмена права на Stoli только в странах Бенилюкса. Однако из-за этого противостояния сорвалась крупнейшая сделка в истории отечественного алкобизнеса. В 2005-м французская Pernod Ricard купила часть Allied Domecq, получив права на дистрибуцию Stoli. Но французы хотели большего: в их портфеле брендов не хватало собственной водки, и они рассчитывали купить «Столичную». За советский бренд они были готовы заплатить Шефлеру 12 % акций собственной компании (этот пакет оценивался в два с половиной миллиарда долларов) плюс миллиард долларов кэшем. Проблемы Шефлера с ФКП «Союзплодоимпорт» пытался уладить сам президент Франции Николя Саркози: он затрагивал этот вопрос на переговорах с Путиным в 2008 году. Но ФКП не спешило отзывать иски. По версии Шефлера, Логинов ему передал, что согласен снять претензии только за долю от будущей сделки с французами.¹⁸

В итоге никто не получил ничего. Pernod Ricard выбрала «план Б», купив у шведского правительства выставленный на продажу бренд Absolut за 1,6 миллиарда евро. С тех пор вопрос о продаже Stoli больше не поднимался – бренд остался у Юрия Шефлера. Его бизнес по-прежнему процветает, даже несмотря на то что очередной суд в 2011 году запретил ему писать на этикетках Stoli «русская водка». «Но это уже неважно, происхождение водки имело значение 20 лет назад, – рассказывал мне Андрей Скурихин, занимавший тогда пост гендиректора SPI Group. – В нынешнем глобальном и космополитичном мире всем наплевать, где изготовлен тот или иной товар».

Акция американских ЛГБТ-активистов «Вылей „Столи“!» в 2013 году закончилась меньше чем за месяц. Уже через пару дней после начала бойкота официальный сайт водки Stoli окрасился в радужные цвета ЛГБТ-сообщества. Компания учредила должность официального гей-бренд-амбассадора, пожертвовала 300 тысяч долларов Центру помощи геям и лесбиянкам Лос-Анджелеса, а в барах Нью-Йорка начали наливать бесплатную водку Stoli всем геям-молодоженам.

В официальном заявлении компании Шефлера говорилось, что SPI-Group не поддерживает дискриминацию секс-меньшинств в России, а сама водка уже много лет не имеет никакого отношения к Российской Федерации. Трудно представить такой шаг от Юрия Шефлера образца 1993 года – молодого бизнесмена, в чьем ресторане собирались самые опасные люди страны.