Kitabı oxu: «Кровные узы - Один шаг до Завтра 3»

Глава

Вступление

Меня выбросило. По-другому это не назвать. Только что я стоял у стены спорткомплекса Щурово, согнувшись в спазме, и вот уже я у развалин. Выбросило меня прямо посреди обрушенного здания, бетонные глыбы, ржавая арматура, обломки плитки — всё перемешалось так, будто этот город пережил взрыв не один раз.

Выбравшись на более ровное место и осмотревшись, я понял где нахожусь. Рядом со мной возвышалась уродливая половина здания. То, что когда-то было спорткомплексом, теперь — лишь корявый остов, раскрытый, как рёбра огромного мёртвого зверя.

За углом послышались человеческие голоса, искажённые до неузнаваемости. У машин стояли люди. Противогазы, АЗК, тёмные силуэты. По их поведению и резким движениям было понятно, что компания не дружелюбная. Дёрганые, настороженные тени на фоне серого мира. От них за версту несло опасностью.

Я сделал шаг, и в этот момент дверь у заднего входа спорткомплекса распахнулась. Она каким-то чудом уцелела, висела на одной живой петле, но всё ещё держалась. Через неё вышли несколько человек, перед собой они гнали парня с девушкой. Их я знал. Парня — оттуда, из моего мира. Девушку — тоже. Они всегда были вместе, и всегда будто бы держались чуть в стороне от всех. Здоровались, но активно дружили только с Настей. В мире Завтра их убили почти на моих глазах.

Я не успел ни удивиться, ни подумать, как по телу прошла холодная волна. Потому что дверь снова распахнулась от пинка. И на пороге появился ещё один. Он тащил за ноги тело — тело Насти. Моей Насти. Но не той, которую я оставил в своём мире. И не моего второго стрелка, Настю из мира Завтра. Он тащил их точную их копию.

Её голова глухо ударилась о ступеньки, когда мужик в АЗК сдёргивал тело вниз. Этот звук прожёг мне мозг. Всё потемнело. Замерло. Сжалось в точку. Рука сама вытянула пистолет. Автомат остался там, в машине, в мире Завтра, из которого меня сюда вырвало как пылесосом. Я даже не успел понять, куда именно меня швырнуло. Да и времени думать не было ни секунды. Я просто начал стрелять.

Глава 1. Отпуск

Отдыхали мы по-царски. Рыбалка на озёрах, вкусная еда, фильмы по вечерам — и, постепенно, напряжение, накопившееся от всего, что с нами случилось, уходило. Дома наши стремительно строились, и, если бы не это новое задание, то и уходить никуда не нужно. Живи и радуйся.

В Ключёвке нас принимали как своих, как родню. Парни нашли себе компанию среди многочисленных сверстников и часто пропадали по вечерам. Валентина Васильевна передала в наше распоряжение катер, заселила нас в наши старые номера и напрочь запретила соваться в дела строителей.

— Они люди опытные, сами разберутся. Пожелания если есть, придёт время и всё скажите. Каждый должен заниматься своим делом, — отчитала она Настю, когда та в очередной раз пыталась что-то посоветовать строителям.

После этого мы радовались, созерцая стройку наших домов с террасы ресторана. К патрулям и дозорам нас тоже не припахивали.

— Отпуск так отпуск. Отгуляете, и найдётся вам чем заняться! — сказал Захар, когда я спросил его, какие планы и где можно использовать нашу группу. — Я вас вон на охоту свожу. Такой у вас никогда не было, — добавил он. После этих слов ушёл по своим делам и пропал дней на десять.

Прошла вторая неделя нашего «отпуска». Валентина Васильевна и Настя что-то обсуждали, увлечённо разложив чертежи на столе. Парни улизнули к своим новым знакомым. А мне не оставалось ничего другого, как заняться своим оружием. Просто сидеть на террасе и смотреть, как под моросящим дождём идёт стройка, не хотелось.

Я достал лук и стрелы. Сегодня решил заняться им. А то лежит без дела. Один раз постреляли с парнями — и всё. Зачем тогда вообще его с собой таскали всё это время?

— А хочешь, я тебе с луком охоту организую? — голос Захара застал меня врасплох.

— Хочу, организуй, — не поворачиваясь, ответил я, продолжая монтировать наконечник на стрелу.

— А ты умеешь с ним? С луком-то? — Захар сел на стул напротив и поставил на стол кружку дымящегося кофе.

— Умею. И стрелял, и охотился не раз, — отложив готовую стрелу, ответил я.

— Тогда завтра, по утру, пойдём на кабана. Тут место есть прикормленное, — Захар отпил из кружки и взял стрелу в руки. — Ещё до катастрофы были у меня ребята знакомые. Ох и любили они такую охоту. И меня хотели научить, да не нужно это мне. Тут поле есть, рядом вышка построена. Там кабаны по утрам. А ещё я ближе к вечеру прикорм туда отвезу. Без трофея не останемся. Даже если ты промахнёшься — я с ружьём буду, подстрахую.

На его лице при этих словах появилась дружеская озорная улыбка.

— Не промахнусь, Захар, даже не надейся.

— Погода завтра должна быть хорошая. Морозец будет, без дождя, — он посмотрел на озеро, потом на небо и удовлетворённо сам себе кивнул.

— Отлично, Захар. Договорились. Заберёшь меня — и поедем. Я с вечера соберу всё, что нужно.

— А я? — Настя, оказывается, прервала обсуждение с Валентиной и слушала наш разговор.

— Там ничего интересного не будет, Настя. Да и лука второго у нас нет. Отдыхай, а как вернёмся — мы мяса вместе пожарим, — попытался я отшить девушку.

— Во сколько заедешь, Захар? — сказала она, полностью проигнорировав мои слова.

Парни так и не появились до сумерек, и, поужинав вдвоём, мы ещё раз проверили снаряжение и разошлись по своим номерам.

Глава 2. Охота

Захар приехал рано. Даже раньше, чем мы договаривались. Разлил нам по кружкам кофе и выдал по бутерброду. Настя явно не выспалась, зевала, но старалась держаться бодро. Это ей не помогло — и уже через пять минут она спала, развалившись на заднем сиденье.

— Тут недалеко. Минут тридцать ехать, — сказал Захар, передавая мне ещё один бутерброд.

Я промолчал. Не хотелось говорить. Состояние было полностью расслабленное, не было никакого желания ни думать о чём-то, ни что-то отвечать, хотелось только просто смотреть на этот утренний туманный лес и на дорогу.

Вскоре мы действительно припарковались на опушке у первых размашистых елей. Утро было свежее. Небольшой морозец бодряще пробивался через одежду, забирая остатки тепла. Лес встретил нас своей, непривычной для меня, первобытностью. Настоящий, уже восстановившийся после гнёта людей, которых в последние годы почти не осталось. Чистый, наполненный ароматами и звуками, заставляющими проснуться все инстинкты.

— Как же тут будет лет через двадцать… — восторженно и немного испуганно прошептала Настя.

— А также и будет. Всё так и будет, Настя. Динозавры не появятся, трёхметровых лосей не будет. Будет вот такой же лес, но дичины разве что намного больше, — Захар поправил ружьё и уверенно пошёл в чащу.

Пройдя пешком минут двадцать, мы пришли к небольшому полю, спрятанному в чаще, укрытому деревьями, недалеко от дороги.

— Мы тут садим всякое, от проезда не далеко, а просто так не найдёшь. Свои знают, чужие не суются, и подъезд есть. А как по-другому? Такие времена наступили. — Негромко рассказал нам Захар пока мы подходили. — Ты, Костя, полезай вон на ту вышку. Там и оставайся. А мы с Настей обойдём поле с той стороны. У меня там заимка надёжная стоит. Как только ты стрельнёшь, глядишь, они на нас убегать будут. Тут мы и сработаем.

— Я не могу с тобой остаться? — Настя разочарованно смотрела на меня. Было видно, что всё разворачивается не так, как она себе представляла.

— У Кости лук. Рядом с ним и дышать-то нельзя, — поучительно сказал Захар. — Пойдём, Настя, мы с тобой подстрахуем. Вдруг промахнётся наш Робин Гуд — а шашлыка-то хочется!

Захар негромко рассмеялся своей шутке и пошагал дальше. Насте ничего не оставалось, как последовать за ним. Я забрался на вышку. Ещё раз проверил лук. Положил стрелу на полочку. Надел спуск на руку, осмотрелся и стал ждать. Внутри всё было по-простому, пол и крыша над головой, видимость хорошая можно и с колена стрелять, и стоя.

Охота с луком — это охота не совсем в привычном понимании. Для точного выстрела, зверя надо подпустить на близкое расстояние. Тут нет права ошибиться. В огнестрельном оружии всегда есть патрон и, чтобы зарядить новый , нужны секунды. А с луком такой фокус не проходит, реакция у раненого зверя молниеносная. Каждый выстрел, если вообще получится его сделать, это тот самый единственный шанс на добычу. Права на промах нет. Кабан — животное пугливое, от любого звука настораживается. Но зато, если находишься уровнем выше него, есть небольшое преимущество: по своей физиологии свин не может смотреть вверх. Перед собой, под ноги — да, но не вверх. Это и даёт возможность подпустить его на расстояние выстрела. А в случае промаха всё стадо уходит за считанные секунды. Второй шанс — редкость. По крайней мере у меня такого не было.

Ждал почти час, иногда то расслабляя, то напрягая мышцы ног, чтобы не затекли. Ещё раз прокрутил в голове все события после прохождения порога. Где там Николай..? После нашей встречи в Клину, где, превращённый в мутанта, нас спас, он больше не появлялся. Как там моя Настя..? Как Серёга и профессор? Вопросов было много, а ответов не было совсем. Мысль о том, что необходимо идти до Коломны и проверить связь, зрела давно. Чем чёрт не шутит. Вдруг получится с Центром связаться.

Вдруг, мои размышления прервали едва различимые похрюкивания. Между деревьями показалась одна большая тень, за ней тень поменьше, ещё, ещё… И, наконец, всё стадо диких кабанов вышло метрах в ста от меня. Особей пятнадцать. Они копали мощными пятаками землю в поисках пищи, постепенно приближаясь. Вчера, где-то рядом, Захар раскидал прикорм. Они учуяли запах и шли к вышке, прочёсывая поле, иногда хрюкая и взвизгивая.

Я выбрал жертву. Матёрый секач меня не интересовал — мясо у него жёсткое. Присмотрел кабанчика поменьше — идеального для шашлыка. Половина стада уже вошла в зону выстрела, когда моя жертва, наконец, повернулась боком.

Секунда напряжения. Стрела встала на боевой взвод. Лёгкое касание спуска. Резкий, но в то же время контролируемый шок от выхода стрелы. И — дикий вопль. Стая сорвалась и бросилась прочь. Я ещё даже не успел вдохнуть, когда это случилось.

— Куда ты? Настя! — крик Захара, и сразу двойной выстрел.

Я сорвался с вышки, отбросив лук, и, вытаскивая на ходу пистолет, понёсся на противоположную сторону. Настя лежала на кромке поля, держась за бедро. Штанина полностью пропиталась кровью.

— Захар! Машину! Быстро, брат, у неё каждая секунда на счету! — крикнул я застывшему Захару.

Он бросил ружьё и сорвался с места, побежав через поле туда, где мы оставили УАЗ.

— Настенька, сейчас немного больно будет, но ты потерпи, — сказал я, уже стягивая бедро двойным паракордом. Подложил кусок ветки, затянул — жгут встал плотно. Кровь перестала выходить толчками. Продолжала сочиться, но уже не так интенсивно. Я стянул с себя куртку, быстро снял тельняшку и, разрезав её на полосы, перебинтовал рану. Настя попыталась улыбнуться, но вышло плохо.

— Костя… он так заорал… я думала, что-то с тобой… выбежала из-под защиты… и сначала меня маленький сбил… а потом вон тот огромный… Захар его пристрелил… Прости, Костя…

Голос у неё был слабый, каждое слово давалось с трудом. Я не стал её останавливать.

— Всё хорошо, Настя. Всё хорошо. Сейчас отвезём, заштопаем тебя. Давай, я ноги тебе вот так подниму… на дерево... прислоню… так легче будет...

Глава 3. Бомбейский фенотип

У ворот нас уже ждали. Пока мы ехали, Захар по рации объяснил ситуацию и предупредил, что всё очень серьёзно.

Машину не дали даже полностью остановить — двери распахнули, Настю аккуратно перетащили на каталку и понесли внутрь. Я шагал рядом, держась за борт, боясь отпустить.

В медблок Ключёвки натаскали всё, что нашли в районной больнице: лампы, столы, стерильные пакеты, медикаменты. Всё старое, но рабочее. Когда мы влетели внутрь, хирург Пастухов — сухой мужчина с седыми висками — уже мыл руки у раковины.

— Турникет семь тридцать две, — доложил я хирургу время установки жгута. Ассистентка Лена раскладывала инструменты на столике. Пастухов бросил взгляд на Настю.

— Давление? Паракорд… ногу девочке чуть не сожгло. Хорошо, что успели…

— Семьдесят на сорок! Пульс сто тридцать! — Крикнула Лена. Её голос дрогнул — она понимала, что это плохо.

Настю перенесли на операционный стол, но, прежде чем начинать вмешательство, терапевт должен был дать допуск — не по правилам, а по здравому смыслу: организм может не выдержать наркоза. Доктор Погодин — сухой, аккуратный мужик лет пятидесяти — подскочил к ней с набором реагентов. Он тоже автоматически проверил пульс, посветил фонариком ей в зрачки, хмыкнул и посмотрел на меня поверх очков.

— Какая у неё группа?

Я замер на секунду, только сейчас понимая, какую ошибку допустил.

— Э… не знаю...

— Не знаете? — в голосе Погодина прозвучало заслуженное раздражение. — Командир обязан знать такие вещи про каждого в группе. Ладно… будем определять. Он разложил на столе стандартный набор реагентов, взял у Насти кровь и капнул в три секции. Прошло всего несколько секунд. Погодин поводил палочкой, нахмурился.

— М-м… странно.

Он сменил палочку, повторил. Результат тот же — «нулевая», но реагенты ведут себя неправильно. Очень неправильно.

— Не пойму… Формально — ноль. Но тут агглютинация странная. Такое бывает, если реагент испорчен или холодно, но полоски свежие. — Погодин наклонился ещё ближе. — Что-то тут совсем не так. Он поставил второй тест, другой марки. Та же аномалия. Я поднял голову.

— Что значит «не так»?

— Да вот же… — он повернул ко мне лоток. — Смотри. Группа выглядит как нулевая. Но реакция «прыгает». Такое бывает при очень редких подтипах. Или при… — он усмехнулся безрадостно. — В общем, здесь я не уверен. Раньше с таким не встречался. Тут я ничего не скажу.

Я опустил взгляд на тест, и увидел, как реагент вспыхивает там, где у обычной нулевой не вспыхивает никогда. Внутри сразу похолодело... Очень знакомо... Я уже видел такое, когда определяли мою собственную кровь. Это оно… Да ну нахрен… Не может быть…

Погодин заметил, как я побледнел.

— Эй. Ты как?

— Повтори тест, — хрипло сказал я. Доктор удивился, но послушался. Третий раз. Четвёртый. И каждый раз — одно и то же: нулевая, но не нулевая. Как будто самой основы нет.

Пока Погодин повторял тесты, Насте становилось хуже. Она побледнела так, что кожа стала почти серой. Дыхание стало рваным. На столе под её телом проступило влажное тёмное пятно — кровь. Повязка пропиталась, жгут уже не справлялся. Погодин сорвался:

— Давление падает! Чёрт… пульс нитевидный. Костя, сейчас уже не группа важна, а то, что она не дотянет! Если ничего не делать, она истечёт. Минуты идут!

Я видел, как он мечется — физраствор, бинты, жгуты, шприцы — но всё это уже было бесполезно. Она уходила у меня на глазах.

— Готовь переливание, — сказал я спокойно. Даже слишком спокойно.

— Что? — он обернулся так, будто я сошёл с ума.

— Готовь всё. Донором буду я.

Погодин моргнул. Секунду стоял, будто не понимает слов. Потом вспыхнул.

— Ты в своём уме?! Я же только что сказал: группа не определена! Я не могу ей поставить чужую кровь. Это смертельно! Её иммунитет разорвёт эритроциты в хлам!

— У нас нет вариантов.

— Я не могу! — он почти сорвался на крик. — Это убийство, если несовместимость…

— Доктор, — я посмотрел ему прямо в глаза, — времени нет. И да, я понимаю.

Он хотел ещё что-то сказать, но в этот момент Настя тихо выдохнула — так, будто сдавалась. Линия на пульсоксиметре теряла амплитуду. Я сказал твёрдо:

— Сделай быструю пробу. Прямо здесь.

— Какую?..

— Крест-пробу. Капля моей крови, капля её. На стекло. Смешай. Посмотри реакцию. Справишься?

Он кивнул. Взял два стекла. Уколол мне палец. Добавил её кровь из шприца. Смешал. Мы оба замерли. Для несовместимой крови реакция была бы мгновенной: агглютинация, хлопья, свёртывание. Но тут — смесь осталась ровной, однородной, спокойной.

Погодин тихо выдохнул.

— Никакой реакции…

— Никакой, — подтвердил я.

Он поднял на меня глаза уже другим взглядом — испуганным, но понимающим.

— Ты… уверен?

— Абсолютно.

Он кивнул.

— Тогда… чёрт бы тебя побрал… ладно. Готовим систему.

Он развернулся, резко стал собирать катетеры, шланги, пакеты. Я закатал рукав. Сел рядом с Настей. Она дышала часто, поверхностно. Лоб холодный. Я положил руку ей на плечо. Погодин подключил иглы дрожащими пальцами.

— Готов? — спросил он тихо.

— Готов.

Он открыл зажимы. Я почувствовал лёгкую тянущую боль. В этот момент хирург Пастухов уже только ждал сигнала. Когда Погодин сказал: «Кровь пошла», Пастухов щёлкнул рычагом лампы, направив свет на рану.

В тот момент, когда поток медленно потянулся по трубке к Насте, у меня внутри появилось непонятное ощущение до ужаса странной связи — не мистической, не фантастической... Просто, как будто, вместе с кровью еще какая-то часть меня сейчас медленно перетекала в неё.

— Быстро! Инструменты готовить! — бросил он ассистентке.

Лена уже держала набор: зажимы, иглы, шовный материал, салфетки. Металл тихо звенел — чистый операционный звук, который всегда заставляет кольнуть внутри.

Пастухов разрезал повязку, пропитанную кровью, и откинул её в сторону. Рана была глубокой, рваной. Клык кабана вошёл под углом, разорвав ткани, но хуже — он зацепил артерию. Я услышал, как хирург выругался сквозь зубы:

— Чёрт… рваная. Края в хлам. Зажим давай.

Лена подала зажим. Пастухов вошёл в рану спокойно, уверенно. Щёлк. Щёлк. Кровотечение остановилось наполовину, но моментально начала наполняться рана.

— Ещё один. Лена! Свет правее!

Ассистентка послушно поправила лампу, почти забравшись на подставку. Металлический блеск красного и жёлтого под белым светом резал глаза. Пастухов бросил взгляд на монитор.

— Давление падает!

Погодин что-то подкрутил на магистрали, проверил зажимы и открыл полный поток. Я почувствовал тянущее, распирающее тепло — кровь уходила из меня, как вода из треснувшего сосуда. Пастухов работал быстро.

— Раствор! Отсос! Ещё салфетки!

Салфетки ложились в рану одна за другой, пропитываясь кровью сразу — темнея на глазах. Я видел, как дрожит ассистентка, когда она подаёт инструменты. Видел, как хирург скрипит зубами, пытаясь найти второй край разорванной артерии.

— Где же ты… — бормотал он, погружая пальцы глубже. — Нашёл… Лена, держи.

— Держу, — её голос дрогнул.

Он захватил конец сосуда зажимом и поднял вверх. Кровь перестала течь. Но кожа вокруг была уже белёсой — слишком много ушло. Погодин проверил давление.

— Пятьдесят на тридцать! Костя, ты держишься?

— Нормально, — соврал я. Голова уже плыла. Ушам становилось странно тепло. Я сглотнул и сосредоточился на дыхании. Пастухов тем временем накладывал швы на сосуд — грубо, быстро, но уверенно.

— Материал не тот… чёрт… ну ладно, держаться будет. Лена, подсуши, держи зеркало.

Она держала зеркало, пока хирург стягивал края артерии нитью. Движения были резкими, злые — не операционная спокойная рутина, а бой за жизнь.

— Всё. Зажимы снимай.

Сняли. Кровь рванулась было наружу — но остановилась. Шов держал. Пастухов выдохнул, но не расслабился.

— Теперь ткани. Быстрее. Она не вытянет, если мы тянуть будем.

Он начал соединять рваные мышцы, слой за слоем. Швы получались неровными — но это была не косметика. Это была борьба. Я почувствовал, как комната накренилась. Схватился свободной рукой за стол, вдохнул глубже. Нужно было держаться. Несмотря ни на что. Погодин заметил:

— Характерный цвет лица… Костя, ты в порядке?

— Работайте, — только и сказал я.

Пастухов продолжил. Потел. Ругался тихо, но зло. Пальцы не слушались — усталость и адреналин делали их тяжёлыми.

— Последний слой… держи… Да, вот так. Накладываю. Лена, салфетки!

Наконец он наложил кожные швы — кривые, грубые, но крепкие. Пастухов отступил на шаг. Снял перчатки. Посмотрел на Настю, затем на капельницу, затем на меня.

— Давление поднимается, — тихо сказал Погодин. — Сто на шестьдесят. Она стабилизируется.

Я выдохнул. Только сейчас заметил, что всё это время держал её за руку. Белые пальцы. Холодная кожа. Пастухов сел на табурет рядом, устало потёр лицо.

— Если бы мы опоздали минут на десять… — он не договорил.

Лена, ассистентка, села прямо на пол — ноги не держали. Погодин подошёл ко мне, проверил давление.

— Ты потерял много, но критично не упал. Ещё немного — и я бы тебя тоже на стол уложил.

Я откинулся назад на спинку стула.

— Главное, что она жива.

Пастухов поднял на меня взгляд — задумчивый, чуть настороженный.

— Жива, да. Но… — он помолчал. — Я не понимаю, как так получилось, что ваша кровь совпала. Нулевая — но не нулевая. Я таких реакций не видел никогда.

Я отвёл взгляд.

— Потом разберёмся.

Пастухов хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул.

Комната пахла кровью, спиртом, йодом. Лампа всё ещё светила прямо на швы, как прожектор. Настя дышала ровнее. А кровь, которую я отдал, текла по её венам — грея, оживляя.

Отступление: Мир Кости. Центр

Из рапорта доктора Белозёрова.

Сектор биогенетики

Доктор Белозёров А.В.

Заключение №18-А / «Гемосвязь»

О выявлении редкого фенотипа крови hh («Бомбейский фенотип») у сотрудницы группы «Надежда-2» (позывной «Инструктор»).

В ходе планового гематологического обследования сотрудницы группы «Надежда-2» выявлены признаки атипичной антигенной структуры эритроцитов, характерные для фенотипа hh, также известного как Бомбейский фенотип.

1. Обнаруженная особенность

При тестировании стандартными сериями реагентов получены следующие данные:

— формально группа определяется как «0»,

— однако отсутствует реакция с анти-H реагентом,

— фиксируются атипичные «скачущие» реакции агглютинации,

— повторные пробы (четыре серии) дали идентичный результат.

Такая картина характерна для отсутствия H-антигена, лежащего в основе всех основных групп крови. Подтверждение фенотипа hh требует дополнительного тестирования, однако вероятность крайне высокая.

Фенотип hh встречается чрезвычайно редко — в среднем 1 случай на 250—300 тысяч человек; в некоторых регионах — 1 на миллион.

2. Клиническая значимость

Эритроциты носителей hh несовместимы практически со всеми стандартными группами крови, включая O(I).

Переливание обычной крови вызывает мгновенную иммунную реакцию и разрушение эритроцитов.

Носителю hh подходит только кровь другого hh-донора.

С учётом удалённости Центра и отсутствия запасов крови этого фенотипа, сотрудница «Инструктор» относится к группе пациентов с высоким риском при любых травмах, сопровождающихся кровопотерей.

3. Потенциальный донор

В базе Центра имеется только один сотрудник, у которого ранее были зафиксированы аналогичные атипичные реакции агглютинации — оперативник «Стрелок».

Полного подтверждения фенотипа hh у него нет, однако совпадение реакций указывает на высокую вероятность совместимости.

На данный момент «Стрелок» является единственным потенциальным донором, способным безопасно предоставить кровь сотруднице «Инструктор» в экстренной ситуации.

Заключение и рекомендации

1. Провести расширенное генетическое тестирование сотрудницы «Инструктор» для окончательного подтверждения фенотипа hh.

2. Провести аналогичное тестирование сотрудника «Стрелок».

3. Внести обоих в закрытый регистр донорской совместимости Центра.

4. При планировании любых удалённых операций и экспедиций учитывать, что:

— в случае травмы сотрудницы «Инструктор» переливание возможно только от «Стрелка»,

— отсутствие его в составе группы создаёт прямую угрозу её жизни.

5. Сформировать протокол медицинского сопровождения для носителей фенотипа hh.

Доктор Белозёров А.В.

Сектор биогенетики Центра

Глава 4. Ночь в бреду

Потом я просто вырубился. Не помню момента — будто кто-то выключил рубильник. Ни сна, ни провала, просто пустота. Когда я выпал обратно в реальность, на улице за окном уже была кромешная тьма. Медблок освещали только настольные лампы — жёлтый, усталый свет, от которого всё казалось плоским и тихим.

Меня уложили на кушетку рядом с Настей. Голова тяжёлая, во рту металлический привкус, руки ледяные. Я попытался приподняться и увидел её. Настя лежала неподвижно, укрытая до груди стерильным одеялом. В свете лампы казалась совсем белой — как мел. Щёки впали, губы потемнели. Аппарат рядом мерцал редкими ровными огоньками.

Рядом, на табурете, сидел Пастухов. Хирург в очках, с сединой и усталыми глазами. Он что-то просматривал на старом планшете — вероятно, давление, динамику, протокол. Я сглотнул, пытаясь вернуть в голос хоть тень уверенности:

— Как она, доктор?

Пастухов поднял голову. Посмотрел сначала на Настю, потом на меня. В его взгляде были усталость, облегчение и осторожность. Он вздохнул и сказал тихо, но уверенно:

— Жива. Стабилизируется. Давление поднялось. Кровотечение мы остановили. Артерия держит. — Сделал паузу, потом добавил, чуть наклонившись ближе.

— Ты ей жизнь спас, Костя. Если бы тогда потянули… мы бы её потеряли.

Он снял очки, протёр переносицу — его руки всё ещё дрожали, как будто до сих пор не отошли после долгой операции.

— Но ей нужно наблюдение. Ещё сутки — самые важные. Гемоглобин низкий, организм ослаблен. Но… — он снова посмотрел на Настю, — шанс у неё теперь есть. И хороший.

Я выдохнул так, будто всё это время не дышал. Сел обратно, чувствуя, как накатывает слабость. Пастухов положил планшет на столик.

— А вот ты, — он ткнул в меня пальцем, — лежи. Не геройствуй. Крови ты отдал больше, чем любой нормальный донор за месяц. Второй раз мы тебя сегодня точно не тронем.

Я попытался улыбнуться, но вышло плохо.

— Спасибо, доктор.

Он махнул рукой.

— Это ты ей спасибо скажи, когда очнётся. А пока что… отдыхай. Вам обоим это нужно.

Он поднялся, поправил одеяло на Насте и вышел в коридор — только дверца мягко хлопнула. А я остался сидеть в полутьме, с её холодной рукой в своей. И с пониманием, что, пожалуй, ещё никогда в жизни не боялся так сильно потерять кого-то. Минут через десять в дверь аккуратно заглянула Валентина Васильевна, с тревогой, но без суеты — как человек, который уже многое видел.

— Ходить можешь? — спросила она тихо, стараясь не разбудить Настю.

— Могу… вроде, — я попытался подняться с кушетки.

В тот же миг пол повёлся под ногами. Меня качнуло, будто я стоял на палубе во время шторма. Я успел ухватиться за край кушетки, чтобы не грохнуться обратно. Валентина шагнула ко мне, поддержала под локоть тёплой, уверенной рукой.

— Потихоньку, потихоньку, — сказала она и мягко потянула к выходу.

В коридоре тихо стояли парни, кучкуясь возле стены. Пахло хлоркой, железом и… мясом. Жареным мясом. Лена, медсестра, увидев нас, внимательно скользнула взглядом по моему лицу — оценивающе, почти профессионально. В её глазах промелькнуло что-то вроде облегчения, но она молча юркнула в медблок и закрыла за собой дверь.

— Командир… ты как? — полушёпотом спросил Вася.

Голос у него был непривычно мягкий, так, обычно, говорят с человеком, за которого сильно переживают. Я опёрся рукой о стену, потому что коридор снова поехал.

— Нормально. Живой.

Вася больше ничего не сказал, только кивнул — слишком напряжён был. Глаза покрасневшие, под ними тени. Он, казалось, хотел что-то добавить, но вместо этого подошёл ближе, будто убеждаясь, что я не развалюсь прямо здесь. Позади него Саня стоял неподвижно, упершись плечом в стену. По его взгляду было понятно, что он вроде собирался спросить «Как она?» но не решился. Захар тоже был здесь. Стоял чуть в стороне, опустив голову, руки в карманах. Когда я шагнул к ним, он поднял усталые виноватые глаза.

— Как она? — спросил он почти беззвучно.

Я хотел ответить, но в животе так громко свело, будто там кто-то ударил кулаком изнутри. Запах мяса стал почти невыносимым — сладкий, жирный… желанный. Валентина Васильевна усмехнулась краешком губ, будто всё поняла без слов.

— Пойдём, пойдем. Тебя поскорее надо накормить, а то ещё здесь грохнешься. Сначала сладкий чай. Потом бульон. Больше пока нельзя, — строго сказала она и подтолкнула меня в сторону столовой.

Саня оживился:

— Мы суп сварили. Валентина Васильевна дала кости, Захар мяса принёс. Никто не ел до сих пор, ждали, пока ты очнёшься…

Захар кашлянул в сторону, смутившись, и пробурчал:

— Ну… а что. Человек без крови долго не протянет… я читал.

Я только улыбнулся в ответ. Живот снова скрутило. Валентина подвела меня к столу в маленькой дежурной кухне. Поставила передо мной большую кружку сладкого чая.

— Медленно. Маленькими глотками, — сказала она.

Я взял кружку, и руки у меня дрожали так, будто я только что с вертолёта без парашюта выпрыгнул. Первый глоток был как живой воды выпил. Захар переминался с ноги на ногу, видно было — ждёт, когда спрошу или начну ругать, но я молчал, отпивая чай мелкими глотками. Он не выдержал первым:

— Костя… она когда кабан-то заорал, как выскочила из скрадка… Ну я и не успел ничего сделать. Всё быстро было… я только ружьё вскинул, а они уже в неё врезались.

Я покачал головой и сделал ещё один глоток. Горячий сладкий чай расползался теплом по разорванному изнутри телу.

— Всё, Захар… живая она, — сказал я, не поднимая глаз.

Саня тут же вскинулся, насупившись так, будто готов был спорить с кем угодно.

— Мы вообще больше вас не оставим. Никуда без нас. Хоть в туалет вместе пойдём! — пробурчал он.

Я фыркнул, но улыбка вышла слабая.

— Валентина Васильевна, — сказал я, повернувшись к ней, — дайте ради Бога им троим тарелки и ложки. А то с голоду говорят глупости.

Она улыбнулась уголком губ, открыла шкаф и начала доставать глубокие миски. Через минуту нам поставили перед носами по тарелке горячего жирного бульона. Парни схватили ложки, и какое-то время в помещении было слышно только перестук металла о фарфор и тяжёлое, жадное дыхание. Так едят только люди, которые поняли, что сегодня кто-то мог не поесть уже никогда.

Ложки ещё стучали по тарелкам, когда Захар откашлялся, будто собираясь с духом:

— Я, вообще-то… — он понизил голос, будто признавался в преступлении, — шашлыков наделал. Мяса там… хватит на роту.

Он посмотрел на меня, потом на дверь в медблок, где лежала Настя, и тихо добавил:

— Я ж думал, вернёмся — вместе пожарим…

Он замолчал, потом повернулся к Валентине Васильевне, как школьник к строгой училке:

— Доктор сказал, Косте сейчас нельзя. Но… может… чуть-чуть-то можно? Ну кусочек. Маленький совсем. — Он показал пальцами «сантиметр». — А, Валентина Васильевна?

Женщина медленно стянула очки, посмотрела на него поверх оправы, затем на меня — как будто оценивая не только мое состояние, но и способен ли я сейчас вообще жевать. Я вдохнул, уже понимая, что будет сказано. Она поджала губы.

— Нельзя, — сказала, как отрезала и поправила очки на носу.

Захар мгновенно сник.

— Но… — попытался он.

— Нельзя, Захар. — Валентина Васильевна не повысила голос, но сказала так, что спорить не было шансов. — Костя — как выжатый лимон. Гемоглобин упал, организм в долги ушёл. Шашлык ему сейчас как топором по печени.

Захар шумно выдохнул, опустил плечи, но через секунду снова вскинул голову:

— А потом? — спросил почти умоляюще. — Когда можно будет?

Она перевела взгляд на меня, чуть смягчилась.

— Через пару дней… если показатели пойдут вверх. Тогда можно будет понемногу. Но сегодня — только бульон. И чай. И лежать.

— Да он же… — Саня попытался вступиться. — Он мужик здоровый, не развалится!

— Мужики здоровые умирают первыми, — отрезала она. — Если им дать то, что им хочется, а не то, что им нужно.

Парни замолкли. Захар глянул на меня виновато, почти по-детски:

— Ну прости… я правда думал, что ты поешь…

Я усмехнулся:

— Захар… если бы я сейчас съел шашлык — ты бы меня обратно на стол тащил. Так что… потом. Обещаю. Вот встану — и пожрём так, что кабаны на запах придут.

Он улыбнулся и закивал в ответ. Саня тоже впервые за вечер улыбнулся. Валентина Васильевна посмотрела на нас, тяжело вздохнула и сказала:

— Всё. Поели — марш отдыхать. Косте надо спать. И вам тоже. Завтра будет тяжёлый день.

Я хотел спросить — почему? Что завтра? Но Валентина Васильевна уже открывала дверь медблока, и этот вопрос повис в воздухе. Я попрощался с парнями и Захаром, и идти обратно было уже полегче — ноги держали, хоть и ватные.

Палата встретила меня тишиной. Только тихое жужжание аппаратов и редкие писки монитора нарушали её. Лена поддержала меня под локоть, пока я добирался до своей кушетки. Она мягко усадила меня, проверила давление — аппарат тихонько щёлкнул.

— Низковато, но терпимо, — пробормотала она себе под нос.

Потом без лишних слов собрала в стоечку систему, подцепила флакон, защёлкнула зажим. Игла холодком вошла в вену.

— Это физраствор, — сказала она и проверила капли. — Как прокапает — я ещё глюкозу вам поставлю. Восстановитесь быстрее.

Я кивнул, хотя голова слегка поехала. Лена поправила датчики на руке, убрала занавеску чуть в сторону, чтобы мне было видно Настю, и тихо добавила:

— Отдыхайте. Здесь всю ночь кто-то будет дежурить. Так что всё будет хорошо.

Я сглотнул, посмотрел туда, где на соседней койке лежала Настя. Она почти не шевелилась. Только грудь едва заметно поднималась под одеялом. Лена заметила мой взгляд и остановилась рядом, чуть ближе обычного.

— Как она? — спросил я тихо, будто боялся нарушить хрупкое равновесие.

Лена посмотрела на Настю долгим внимательным взглядом. Проверила монитор, коснулась тыльной стороной ладони её щеки, потрогала пульс на запястье. Всё это — без спешки, аккуратно, как будто боялась её разбудить. Потом обернулась ко мне:

— Стабильна. Это главное. Давление поднимается, пульс выровнялся. Она ещё очень слабая, Костя. Её организм на пределе.

Сделала паузу и чуть мягче добавила:

— Но уже не умирает.

Я выдохнул. Только сейчас понял, как сильно держал воздух в груди. Лена продолжила:

— Хирург сказал, что ближайшие сутки — самые критические. Но если всё пойдёт так же, как сейчас… — она снова взглянула на монитор и чуть кивнула, — у неё есть все шансы. Очень хорошие.

Я закрыл глаза на секунду, чувствуя, как по телу растекается слабое, но настоящее облегчение. Руки перестали дрожать, тело чуть отпустило. Когда я открыл глаза, Лена уже ставила рядом стул.

— Я тут побуду. Если что — сразу подойду, — сказала она тихо, почти шёпотом, устраиваясь поудобней с книжкой в руках.

Я кивнул, перевёл взгляд на Настю снова — она казалась маленькой, хрупкой, почти прозрачной. Я шепнул едва слышно:

— Держись, Насть… я рядом.

И только тогда позволил себе обмякнуть на подушке, чувствуя, как физраствор холодными каплями возвращает меня к жизни.

Глава 5. Цена крови

Пару раз за ночь я просыпался, но не до конца, а будто выныривая из мутной воды и снова в неё погружаясь. Первый — когда Лена меняла пустой флакон физраствора на глюкозу. Металл тихонько звякнул, она извинилась шёпотом, поправляя систему. Свет лампы скользнул по её лицу — усталому, но собранному. Второй раз — когда она аккуратно вынимала иглу из моей руки. Мягкое жжение, лёгкий холодок, и её тихое:

— Всё, отдыхайте.

Настя так и лежала, не меняя положения. Только мерный писк монитора и едва заметное дыхание доказывали, что она всё ещё с нами.

Я проснулся окончательно с первыми лучами солнца, которые пробились через жалюзи. Голова будто налита свинцом. В теле — слабость, как после тяжёлой болезни. Губы пересохли, руки дрожали чуть-чуть, мышцы гудели. Сложно было понять — то ли от потери крови, то ли от напряжения последних суток. В животе пусто, будто провал. Пить хотелось отчаянно.

Я медленно сел, тело немного повело . В этот момент дверь мягко открылась, и вошёл Пастухов. Вид у него был такой, будто он не спал вообще: глаза красные, под ними тени, на халате свежие складки. Но держался он крепко — хирург есть хирург.

— Очнулся, — сказал он и подошёл ближе. — Ну что, как самочувствие?

— Голову ведёт… тело ватное… пить хочу, — пробормотал я.

— Нормально, — кивнул он. — После потери крови так и должно быть. Ты отдал примерно пол-литра. С учётом того, что твой организм сам был не в идеальном состоянии — это очень много. Но ты держишься.

Он проверил моё давление, посветил фонариком в глаза.

— Так… неплохо. Организм включился обратно. К вечеру будешь более-менее. Есть можно лёгкое — каша, яйца, бульон. Никакого жареного, никакого мяса. И никаких подвигов. Ходить — только по прямой. Падать — запрещено.

Я слегка ухмыльнулся:

— Приму к сведению.

Пастухов поднял бровь:

— Это не шутки, Костя. У тебя уровень гемоглобина сейчас такой, что я бы любого раньше на больничный отправил. Головокружение, слабость, шум в ушах — всё это норма. Если что-то станет хуже — сразу скажи.

Он повернулся к Насте. На секунду замолчал — как будто собирал слова.

— Теперь о ней.

Я невольно напрягся.

— Костя… она держится. Это главное. Артерия принялась, кровотечения нет. Давление ночью немного прыгало, но сейчас выровнялось. Пульс стабильный.

Он подошёл к аппарату, что-то щёлкнул на экране.

— Но она очень слаба. Реально на грани. Организм пережил массивную кровопотерю, шок, гипоксию. Сейчас ей нужны сутки покоя — минимум. И наблюдение. Если через двадцать четыре часа динамика будет положительной — значит, мы прошли самый опасный отрезок.

— Она придёт в себя? — спросил я тихо.

Пастухов посмотрел прямо:

— Придёт. Вопрос — когда. Может вечером. Может завтра утром. Может через двое суток. Организм ушёл в экономный режим, отдыхает и восстанавливается.

Сделал паузу, потом продолжил уже мягче:

— Ты сделал всё, что мог… и больше. Без переливания она бы не дожила и до операции. А без тебя — и переливания бы не было.

Я выдохнул и опёрся на спинку кровати. Пастухов добавил:

— Когда она проснётся, не давай ей вставать. Не тревожь. Разговаривай тихо. И готовься, что она будет слабой — и физически, и эмоционально.

Он ещё раз проверил параметры на мониторе, кивнул и направился к двери.

— Я зайду через пару часов, — сказал он. — Лена будет рядом. А ты… лежи. Не геройствуй.

Дверь закрылась тихо. Я остался в палате, слушая её ровное дыхание. Когда Пастухов ушёл, я пролежал ещё минут десять — собирая себя в кучу. Мир уже не раскачивался, не валил с ног. Но горло пересохло так, будто песком набилось.

Через пару минут Лена зашла обратно. В руках — поднос.

— Ну что, живой? — спросила она уже привычным деловым тоном.

— Да, в порядке.

Она поставила поднос мне на колени. Тарелка с жидкой овсянкой, два яйца вкрутую, кружка сладкого чая.

— Это всё, что вам сейчас можно, — строго сказала она. — И медленно. Поняли?

Я кивнул. Первый глоток чая прошёл так, будто оживил меня изнутри. Потом ещё один. И только потом я начал есть. Слабость отпустила, и я аккуратно слез с кушетки, чтобы налить себе воды из графина. Руки дрожали, жажда всё ещё была такая, что я бы выпил ведро. Когда вернулся на место, просунул ноги под одеяло — и в этот момент скрипнула дверь. На пороге появился терапевт — Погодин. Тот самый, кто вчера метался между анализами и реанимацией. Он выглядел тоже уставшим, но более собранным. В руках — планшет, подмышкой — папка. Очки чуть сползли на нос, он поправил их привычным движением.

— Позавтракал? — спросил он без приветствия.

— Заставили, — кивнул я. — Кашу, как учили.

— Правильно сделали, — буркнул он, заглядывая в планшет, подходя к Настиной кровати. — Организм включился, давление поднялось. Но…

Он поднял взгляд поверх очков.

— Этого мало.

Я нахмурился:

— Ты же вчера сказал — переливали достаточно.

— Достаточно, чтобы она не умерла ночью, — коротко ответил Погодин. — Но этого не хватит для полноценного восстановления объёма крови. Гемоглобин падает, и будет падать ещё сутки-двое. Организм в шоке, ресурсы на нуле.

Он подошёл ближе, посмотрел на Настю, поправил ей руку под датчиком пульсоксиметра.

— Она держится. Но на пределе.

Положил планшет на стол, развернулся ко мне:

— Поэтому сегодня днём — ещё одно переливание.

Я вдохнул медленно — заранее.

— Конечно, доктор, — ответил я.

Погодин кивнул. Но добавил сразу, чтобы не было иллюзий:

— И это риск, Костя. Для тебя — особенно. После вчерашнего твой организм в долгу. На пустом баке далеко не уедешь.

Я молчал. Он продолжил:

— В идеале — я бы искал другого донора. Но у нас… — он развёл руками, — у нас нет другого. Ни одного, кто бы подошёл хотя бы приблизительно. Ты сам видел тесты. Её кровь — такая же, как твоя. Бомбейский фенотип — это не шутка.

Он поймал мой взгляд и усмехаясь поднял руки, как бы защищаясь.

— Мы же доктора всё-таки, да и кое-какие базы у нас сохранились. Могли бы сразу сказать.

— А вы бы вот так взяли и поверили? Да и не было времени на объяснения.

Он покачал головой:

— Смешно сказать, но вы здесь — единственные люди с подобной группой. Может, уже на всей Земле единственные. — Закончил он уже без улыбки.

Я перевёл взгляд на Настю. Она лежала неподвижно, только грудь едва вздымалась под одеялом. Погодин вздохнул:

— Я бы дал тебе ещё сутки на восстановление. Но у нас их нет. Она должна получить кровь до вечера — иначе риски растут в разы.

Помолчал, а потом, уже мягче:

— Мы дадим тебе нормальный обед, витамины, кофеин, физраствор. Чуть-чуть тебя поднимем. Но без тебя… мы её не вытащим.

Я медленно кивнул, стараясь выглядеть бодро.

— Делайте, что необходимо доктор.

Погодин посмотрел внимательно, долго, будто проверяя — не сорвусь ли я, не упаду ли прямо сейчас. И только потом сказал:

— Я всё подготовлю. Приду часа через два. Лежи пока. И воды побольше пей.

Он взял свой планшет, шагнул к двери, но задержался на секунду.

— И… Костя.

Он чуть смягчился.

— Ты вчера сделал невозможное. Не каждый врач решился бы на то, что сделал ты. Так что… — он кивнул на Настю, — если она когда-то улыбнётся — это тоже твоя заслуга.

Он вышел, оставив меня в палате. снова накрыла комнату. Только её дыхание. Только слабое гудение аппаратов.

Глава 6. Роман

Слежку он заметил случайно. Помогла, как это не странно, подруга — девушка слегка за тридцать, появившаяся в его жизни не так давно, гламурная любительница селфи и самой себя. Чем он занимается, она особенно не интересовалась: познакомились они в ресторане, провели вечер вместе, а утром уже завтракали на террасе отеля, который он мог себе легко позволить.

Как-то во время перерыва на работе он листал ленту этой своей новой подруги — она как раз выложила пост, где они гуляли вчера по набережной. На фотках его не было, только она — везде красивая и очаровательная. Так и гласили комментарии, написанные ею самой под фото. Он только устроился консультантом по безопасности в нефтяную компанию. Паузы на работе он обычно проводил в кафе, тут же, в здании компании. В какой-то момент официантка, молоденькая темноволосая девушка, скорее всего подрабатывающая студентка, принесла его заказ. Два небольших сэндвича с курицей и авторский чай — облепиха и что-то там ещё. Поставив всё на столик, девушка приятно улыбнулась и направилась к столику на противоположной стороне террасы. Мужчина, сидевший в стороне, слегка повернулся вслед официантке — при этом он увидел его лицо, всё это время скрытое за колонной.

Что-то неприятно щёлкнуло в голове. Он нарочито медленно взял телефон, открыл снова ленту в соцсети, пролистнул несколько фото и нашёл нужное. Его подруга, сделав какое-то наивно милое выражение лица, смотрела на новые туфельки, которые он ей купил. Увеличив фото, он сдвинул подругу в сторону, сфокусировав взгляд на мужчине, стоящем на заднем плане. Это был тот же самый человек, что и посетитель кафе.

Странно. Коломна хоть и большая деревня, но что на фото, что сейчас — мужчина никуда не торопился, находясь рядом с ним. Он съел сэндвич, запил его чаем. Потом подозвал девушку и попросил пакет, чтобы взять второй с собой. После этого встал и, сделав вид, что ему позвонили, начал разговор с несуществующим собеседником.

— Давай на нашем месте через минут десять.

И «положил» трубку. При этом он прошёл рядом с мужчиной и направился в сторону выхода из здания.

До конца паузы было ещё полчаса, а любопытство распирало. Ситуация его даже веселила. Опасаться было нечего: никаких косяков, никаких проблем. Было очень интересно узнать, кто же это такой и что ему нужно. Ну или просто отбросить эту историю в сторону — вдруг совпадение.

— Сейчас и проверим, — сказал он сам себе, выходя через проходную.

Махнул охраннику, показав, что хочет прогуляться, и вышел на прохладную, зябкую улицу. Закутавшись в чёрную куртку с логотипом компании, он неспешно прошагал по дорожке в город. В какой-то момент свернул на пешеходный тротуар, обошёл корпус здания. Тут было одно единственное место, которое ловила камера, но его нельзя было увидеть с выхода. Он чувствовал себя в безопасности, но на всякий случай решил остановиться именно здесь. Камера под постоянным наблюдением охраны, и если что…

Мужчина появился через пару минут. Он спешил, немного буксанул на повороте, чуть потеряв равновесие, но сразу продолжил.

— Привет. Ты же за мной? — фраза откуда-то сбоку заставила мужчину на секунду остановиться.

— С чего вы взяли? — буркнул он в ответ, и уже хотел продолжить идти, но вдруг остановился и развернулся.

— Хотя… да. Пора уже, наверное. За вами, Роман. За вами.

Глава 7. Легионер

Роман в прошлом был ментом. Жизнь его устраивала вполне, и всё бы ничего, да вот жадность его наказала.

Как-то ещё в нулевых, лет за десять до того, как милиция стала полицией, он с другом из отделения взяли, как всегда, свой налог у одного из коммерсов. Обычное дело — собирали они со многих и регулярно. Так было всегда, с того самого дня, когда Роман надел форму в первый раз. Рынок, автосервисы, разные ремонты — платили все. За полученные деньги даже пришлось несколько раз приструнить слишком оборзевших бандитов. Пару раз приходилось отступать перед ними, когда на горизонте появлялись проблемы. С бандюками проблемы — это не с властью. Властью были они — городская милиция.

Пришли нулевые, бандюков резко стали прижимать, что было на руку Роману и его коллегам. Меньше конкурентов — меньше проблем.

Слухи о том, что сейчас начали бороться и с нечистыми на руку представителями власти, конечно, доходили. Но, всерьёз их не воспринимали. Одно дело — кого-то из начальства приструнили, и совсем другое — обычного сотрудника. Да кому это надо? Так думали все, и ручеёк продолжал бежать.

Взяли их на мелочи. На выходе из магазинчика, где только что они собрали своё, из микроавтобуса вдруг выпрыгнули несколько маскированных теней. Положили в лужу, как свиней, и надели наручники. Всё произошло быстро и для города почти незаметно. Только торговцы высыпали из своих магазинчиков и смотрели со смешанными чувствами на происходящее. Не злорадствовали, не радовались, а просто смотрели на это как на спектакль.

Из органов Романа выгнали тихо, по «собственному желанию». Раздувать историю не стали — ситуация, а точнее толстый конверт в нужные руки, поспособствовала этому.

Помотавшись без работы, Роман сначала пристроился в охрану одного из торговых комплексов. Платили мало, и привыкший ни в чём себе не отказывать, он серьёзно задумался, что делать дальше. Но Роман даже представить в тот момент не мог, насколько радикально всё поменяется в скором будущем. Он сделал то, что поменяло всю его жизнь. Да и вообще его самого.

Роман поступил во Французский иностранный легион. Именно этот путь Роман выбрал не случайно. Где-то глубоко внутри он всегда тянулся к оружию. Не к стрельбе ради стрельбы, а к ощущению силы, контроля. А ещё в нём жило желание уехать. Посмотреть мир не через экран и рассказы, а своими глазами. Уехать подальше от знакомых лиц, от улиц, где его знали, от прошлого, которое начинало тянуть ко дну.

Как-то на работе он услышал разговор. Один из коллег рассказывал про мужика, вернувшегося из Франции. Тот был немногословен, держался иначе, двигался иначе. Не хвастался, не лез в разговоры, но все почему-то слушали именно его. Говорили, что служил в Легионе. С того дня Роман будто зацепился. Мысль засела и уже не отпускала. Он ловил себя на том, что прокручивает это слово снова и снова. Легион. Франция. Пять лет. Новая жизнь.

К принятию решения его подтолкнула случайная встреча в торговом комплексе. Торговый центр в выходной день жил своей жизнью. Люди шли потоком, тележки скрипели, где-то играла навязчивая музыка, пахло кофе и свежей выпечкой. Роман стоял у входа, в форме охранника. Не новой, не старой, просто выцветшей. Руки за спиной, взгляд ленивый, привычный. Он давно уже научился смотреть сквозь людей, не задерживаясь ни на ком. И потому сначала даже не понял, что именно его зацепило.

Мужик шёл уверенно, не оглядываясь. Хорошее пальто, аккуратная стрижка, спокойный взгляд. Рядом — женщина, ухоженная, с дорогой сумкой. За ними — пацан лет десяти, уткнувшийся в «Тетрис» на телефоне. Роман узнал его не сразу. А когда узнал — внутри неприятно похолодело.

Коммерс… Один из тех, у кого они «брали». Регулярно «брали». Без лишних разговоров. Тот самый магазинчик, тот самый конверт. Он даже помнил, как этот мужик тогда улыбался криво, натянуто, пока Роман говорил обычные фразы, спокойные, уверенные.

Коммерс тоже узнал его. Остановился. Посмотрел внимательнее. Прищурился. Потом губы его дрогнули в лёгкой, почти вежливой усмешке.

— Роман? — спросил он, будто сомневался, но на самом деле уже всё понял.

Роман кивнул И ответил сухо:

— Бывает.

Коммерс посмотрел на форму. На нашивку. На пластиковый бейдж.

— Охрана? — спросил без насмешки. Скорее с интересом.

— Работа, — ответил Роман.

Женщина рядом с коммерсом бросила на него быстрый взгляд и тут же отвернулась, будто ей было неинтересно. Пацан вообще ничего не заметил. Коммерс помолчал пару секунд, потом сказал:

— Знаешь… я иногда думал, как у вас всё сложится. Тогда казалось, что вы навсегда. Что вы тут хозяева.

Роман ничего не ответил.

— А оказалось, — продолжил коммерс, — что всё быстро проходит.

Он не злорадствовал. Не давил. И от этого было хуже.

— Ну… — коммерс пожал плечами. — Жизнь. Каждый на своём месте.

Он улыбнулся. По-настоящему.

— Ладно. Удачи тебе.

И пошёл дальше.

Роман стоял, глядя ему в спину. На уверенную походку. На прямую спину. На то, как тот выделяется в толпе. В голове не было ни злости, ни желания что-то сказать вслед. Только пустота. И ощущение, будто его только что аккуратно, без грубости, ткнули лицом в грязь. Он вдруг понял, что выглядит жалко. Что стоит здесь не как человек, а как напоминание о прошлом, о той жизни, которой больше не будет, как тень.

Впервые за долгое время ему стало по-настоящему стыдно. И за то, что брал, и за форму, и за то, что так и остался там же, где и был.

В тот вечер он долго сидел дома, не включая свет. Потом достал старый ноутбук. Открыл поисковик. И набрал слово, которое уже несколько дней крутилось в голове — Légion étrangère. И в этот раз он не сомневался.

Он полез в интернет — не на форумы мечтателей и не в красивые статьи. Искал сухую информацию, обрывки, рассказы тех, кто уже прошёл через это. Читал ночами, проверял одно и то же из разных источников.

Постепенно картинка сложилась. Никаких писем, никаких заявок, никаких обещаний — просто прийти лично. Он продал всё лишнее. Собрал рюкзак. Ничего особенного: одежда, документы, немного денег. Прощаться ни с кем не стал. Никому ничего не объяснял. Даже себе внушил, что это просто турпоездка.

Дорога вышла долгой и рваной. Автобусы, поезда, пересадки, дешёвые ночлежки. Европа пролетала за окном кусками: станции, вокзалы, чужие языки, запахи кофе и выхлопа. Он не чувствовал себя туристом. Скорее беглецом без погони.

Париж встретил его равнодушно. Шумный, серый, уставший город — совсем не такой как на открытках. Никакой романтики — просто толпы людей, машины, дождь, запах мокрого асфальта.

Он остановился, выдохнул и сделал то, что читал десятки раз. Подошёл к первому попавшемуся полицейскому.

— Légion étrangère?

Французский язык Роман учил в школе, не то чтобы он его знал, но к поездке всё-таки подтянул его немного, повторял нужные фразы снова и снова. Полицейский окинул его взглядом с головы до ног, будто сразу всё понял. Ничего не спросил, только махнул рукой и сказал несколько слов, которые Роман запомнил навсегда. Ему указали дорогу — Форт де Ножан.

Когда он подошёл к воротам, первым делом заметил камеру. Чёрный глаз под козырьком, направленный прямо на него. Роман машинально выпрямился, будто снова оказался под взглядом начальства. Он посмотрел в объектив, потом перевёл взгляд ниже и нажал кнопку коммуникатора.

Щелчок. Короткое потрескивание в динамике. Несколько секунд ничего не происходило. Камера чуть повернулась. Потом в динамике что-то глухо отозвалось на французском. Он не понял слов, но понял смысл: его видят.

— Légion étrangère? — снова повторил он, охрипшим от волнения голосом, заветную фразу.

Ворота начали открываться медленно, с металлическим скрипом. И пока они расходились, Роман стоял неподвижно, глядя вперёд. Назад пути уже не было. И в этот момент Роман перестал быть тем, кем был раньше.

Глава 8. Путь воина

Роман часто возвращался мыслями к тому дню, к воротам. К холодному металлу, к камере над входом и к кнопке вызова, на которую он тогда нажал, не до конца понимая, что именно делает. В памяти этот момент застрял странно чётко, будто его выжгли. Даже спустя годы он мог восстановить всё до мелочей: серое небо, влажный асфальт под ногами, тяжёлый рюкзак за спиной и пустоту внутри.

Тогда он думал, что пришёл начать новую жизнь. На самом деле он пришёл, чтобы закончить старую. В первые месяцы службы он жалел об этом почти каждый день. Жалеть начал не сразу. Сначала была эйфория, злость, упрямство. А потом откликнулось тело — болели суставы, связки, мышцы, о существовании которых он раньше не подозревал. Сон превращался в провал, еда — в топливо, разговоры — в короткие команды. Никому не было дела до того, кем он был раньше, откуда приехал и что за ним тянется. Там не спрашивали. Там проверяли.

Каждый день его ломали не криком и не унижением — его ломали рутиной, повторением, усталостью. Когда ты уже не можешь, а от тебя всё равно требуют. Когда не важно, что ты чувствуешь, а важно только, сделаешь ты шаг вперёд или нет. И он делал. Падал, поднимался, снова шёл. Иногда — на злости. Иногда — на упрямстве. Иногда — просто потому, что стыдно было лечь и остаться.

Больше всего его удивляло не то, как тяжело было физически. А то, как быстро слетела вся шелуха — деньги, статус, прошлые схемы, разговоры про «я круче». Всё это оказалось пустым и ненужным. Там это не работало. Никто не покупался, никто не завидовал, никто не боялся. Был только ты и тот уровень, до которого ты дотягиваешься сам.

Через полгода он перестал вспоминать прошлую жизнь. Через восемь месяцев перестал оправдываться перед самим собой. Через год — впервые поймал себя на мысли, что больше не жалеет. Именно тогда он понял, что нажал на кнопку правильно. Легион не сделал из него героя. Легион не сделал из него святого. Он сделал из него мужчину. Человека, который знает цену усталости, который умеет молчать, который не суетится, который не ищет выгоды там, где важен результат. Страх никуда не делся, он просто стал управляемым. Злость осталась, но ушла вглубь. Роман больше не спешил, не хватал, не рвался. Он делал свою работу.

Год за годом он менялся. Менялся не резко, не показательно, без внешнего лоска. Менялся изнутри, так, что сам не сразу это замечал. Старые обиды выцветали. Мелочные проблемы из прошлой жизни больше не цепляли. Мир стал проще и честнее. Если трудно — значит, надо работать. Если больно — значит, жив. Через пять лет он был уже совсем другим человеком.

Учебка началась не с крика и не с показательной жестокости. Она началась с автобуса, который привёз их ночью. С холодного воздуха, пропитанного запахом мокрой земли и старого бетона. С короткого построения под тусклыми фонарями, где никто ничего не объяснял. Роман ещё тогда понял главное: здесь не будут убеждать. Не будут уговаривать. Здесь либо выдержишь, либо сам уйдёшь.

Учебка была в Кастельно-дари. Старые казармы, выцветшие стены, плац, который за первые недели стал знаком до каждого камешка. Утро начиналось одинаково — рано, всегда слишком рано. Подъём. Потом команды. Бег. Не «пробежка», а именно бег — пока тело не перестаёт быть твоим. Пока дыхание не превращается в механическое действие. Пока в голове остаётся только один вопрос: сделаешь шаг или остановишься? Роман делал шаг.

Физуха была адской, но не хаотичной. Всё имело смысл. Подтягивания, марш-броски, работа с весом, отработка движений до автоматизма. Никто не объяснял зачем. Объяснения появлялись позже, когда ты уже не задавал вопросов. Каждый день одинаковый. Каждый день тяжёлый — без выходных, без «передохнуть», без сочувствия. Даже боль там была скучной, будничной. Стерлась грань между «болит» и «просто живу».

Постепенно начали исчезать лица. На первом месяце Роман ещё пытался запоминать имена. Потом перестал, потому что люди уходили. Уходили сами, молча. Иногда ночью. Иногда утром просто не выходили на построение. Никто не обсуждал это. Здесь не было провалов и поражений. Здесь было только «есть» и «нет».

Через пару месяцев их начали делить по направлениям. Их начали делить по группам не по характеру и не по способностям. Делили проще — по происхождению. Славян свели вместе. Так Роман оказался в восточно-европейской группе. Сербы, поляки, украинцы, болгары, румыны — разные страны, разные судьбы, но очень похожие взгляды. Языки разные, жесты разные, привычки разные, а усталость — одинаковая. И прошлое у всех было примерно одно, только о нём здесь никто не спрашивал.

Он стал учить другие языки. Сначала слова, команды, потом — мат. Язык учился не за учебниками, а на ходу, через усталость, через злость. Через простые фразы, которые нужны, когда тащишь человека или прикрываешь идущего рядом. Через полгода он уже понимал почти всё. Через год говорил сам на сербском, польском чешском, пусть коряво, но без пауз. В Легионе язык не был культурой. Язык был оружием. Жили плотно. Комнаты на несколько человек. Запах пота, формы, оружейной смазки. Спали мало, ели быстро. Разговоры короткие. Никаких историй из прошлого. Никому не было интересно, кем ты был раньше. И это оказалось облегчением. Никто не знал, что он был ментом. Никому это не было нужно. Там он был просто ещё одним номером, ещё одним телом, которое должно выполнять задачу. И именно это ему и помогло.

Самое тяжёлое пришло не сразу. Примерно через восемь месяцев, когда тело привыкло. Когда ты уже знаешь, что выдержишь. Когда исчез страх и остаётся пустота. Вот тогда начиналась настоящая проверка — рутина ада. Подъём, тренировка, теория, практика, чистка оружия, снова тренировка, снова марш, снова ночь и так — день за днём изматывающее давление. Роман стал спокойнее, медленнее, точнее. Он перестал суетиться. Перестал смотреть по сторонам. Он больше не пытался быть первым. Он просто делал своё. И вдруг понял, что больше не думает о деньгах. Вообще. Ни о том, сколько платят, ни о том, что можно заработать. Деньги превратились в цифры. А важным стало другое: чтобы рядом человек знал, что ты его не подставишь. Чтобы шаг был вовремя. Чтобы рука не дрогнула. Чтобы, когда скажут «держи», ты держал. Через год он впервые поймал себя на странной мысли. Он понял, что тот человек у ворот торгового центра исчез, остался другой.

Учебка закончилась. В один день их построили, зачли списки, выдали новые жетоны и сказали, куда и когда, без напутственных речей, без слов про честь и долг. Легион ничего не объяснял — легион использовал. Роман понял это сразу, когда их погрузили в транспорт и вывезли далеко от тех мест, где кричали инструкторы и ломали тела.

Там уже не кричали — там работали. Служба оказалась совсем другой — не легче, не тяжелее, если в учебке тебя проверяли на выносливость, то здесь проверяли на надёжность. Ошибаться было нельзя. Не потому что накажут, а потому что ошибка означала смерть, смерть чью-то или твою.

Он оказался в подразделении, где снова не спрашивали, кто ты и откуда. Там спрашивали только одно: ты прикроешь или нет? И именно там появились люди, которых он впервые за много лет смог назвать друзьями. Не собутыльники, не временные попутчики, не «свои по форме» — именно друзья. Серб по кличке Драго — молчаливый, жилистый, с тяжёлым взглядом. Он почти не говорил о прошлом, но Роман понимал: этот человек видел слишком много, чтобы рассказывать. Драго всегда шёл вторым. И всегда прикрывал. Поляк Марек — худой, быстрый, с сухим юмором. Он мог материться на трёх языках и смеяться даже тогда, когда было совсем не смешно. Именно такие обычно держатся дольше всех. Украинец Степан — крепкий, спокойный, с привычкой проверять оружие по десять раз. Он говорил мало, но если говорил — значит, дело серьёзное. С ними Роман начал понимать простую вещь: доверие здесь не строилось словами. Оно строилось шаг за шагом, выход за выходом, возвращением живыми.

Первая настоящая заваруха случилась спустя месяц. Сначала были патрули, сопровождение, нервные ночи, жара, пыль, запах металла и чужой земли. И постоянное ощущение, что кто-то смотрит. А потом был выход, который должен был быть обычным. Задание короткое — пройти, проверить, вернуться. Так говорили всегда. Когда началось, Роман даже не сразу понял, что это и есть то самое. Хлопок. Потом второй. Потом крик в наушнике. Земля вдруг стала ближе. Он действовал автоматически, без мыслей, без эмоций. Как учили, как вбивали, как повторяли сотни раз. Драго упал рядом, перекатился, дал очередь туда, в сторону предпологаемого противника. Марек орал что-то в эфир, но голос был ровный, рабочий. Степан тащил раненого, не глядя, не спрашивая, просто делал. И в какой-то момент Роман поймал себя на мысли, что не боится. Не потому что стал смелым, а потому что знал: эти люди его не бросят.

Когда всё закончилось, они сидели в пыли, молча. Пили воду маленькими глотками. Курили, перекусывали энергетическими батончиками. Никто не обсуждал, как было страшно. Никто не спрашивал, кто виноват за то что не заметили засаду. Никто не геройствовал. Просто молчали. И в этом молчании Роман понял, что нашёл то, чего у него не было никогда — настоящее плечо рядом. Он нашел людей, с которыми не нужно играть роли, которым всё равно, кем ты был раньше. С этого момента легион для него перестал быть местом, он стал средой. А друзья — якорями, которые не давали сорваться обратно в того, кем он был когда-то.

Роман с друзьями несколько раз выбирался в отпуск. Не часто, но каждый раз это было как глоток воздуха после долгого погружения. Их дружба там только крепла. Так всегда бывает, если ты с людьми не только под пулями лежал и спину друг другу прикрывал, но и выжрал вместе не одну пинту дешёвого пива в прокуренных барах, смеялся над глупостями и молчал, когда слов уже не нужно. В бою ты видишь, на что человек способен. В отпуске — кем он является на самом деле.

Для Романа отпуск был странным ощущением. Он ломал рутину, сбивал внутренний ритм, напоминал, что мир шире казарм и задач. Девушки липли гроздьями. Это было забавно, ведь он не делал ничего особенного, просто был собой. Мужчины смотрели иначе. Кто-то с интересом, кто-то с опаской. В барах к их столу подходили реже, чем к другим, но обслуживали быстрее. Разговаривали уважительнее, без заискивания, без страха — просто с пониманием, что перед ними люди, с которыми лучше быть честным и проявить уважение. И вот это Романа зацепило сильнее всего. Не деньги, не форма, не взгляды женщин, а уважение — тихое, без слов, такое, которое не требуют и не покупают.

Деньги у него уже были, не огромные, но достаточные. Хватало на всё нужное и даже на лишнее. Но они перестали быть мерилом. Деньги больше не определяли, кто он и чего стоит. Они просто были — и всё.

Пять лет пролетели незаметно потому, что жизнь, наконец, стала прямой. И когда подошёл к концу срок контракта, Роман поймал себя на мысли, что он даже не думал о том, чтобы уходить. Продление пришло почти автоматически — ещё три года. Он подписал бумаги без внутреннего диалога, будто ставил подпись под чем-то давно решённым. К тому моменту он уже был сержантом. Парадный китель стал тяжелее не от ткани, а от наград. Не показных, не блестящих для витрин, а тех, за которыми стояли конкретные места, конкретные люди и конкретные ночи, где выжили не все. Но важнее наград была репутация надёжного друга, командира, который не орёт, человека, который не бросает. И который не лезет вперёд, если знает, что должен прикрыть. Это не писалось в характеристиках, это просто чувствовалось.

Роман стал частью той редкой породы людей, про которых говорят мало, но которых хотят видеть рядом, когда всё идёт не по плану.