Kitabı oxu: «Лиза»

Глава

Я сижу в полумраке бара, крутя в пальцах стакан с янтарным виски. За окном — ноябрьский вечер, мокрый асфальт отражает неоновые огни, будто разбросанную по земле россыпь холодных звёзд. Капли стекают по стеклу, рисуя причудливые узоры, а в голове — лето. Яркое, знойное, почти нереальное. Девятый класс.Тогда она казалась мне странной. Абсолютно, до дрожи странной. Её звали Лиза, и она вечно ходила в потрёпанном свитере, который явно был ей велик — будто укрывалась им, как плащом невидимкой. В школе над ней посмеивались: «Лиза - мокрица!» — кричали мальчишки, растягивая гласные, словно смаковали оскорбление. А она лишь пожимала плечами и уходила в дальний угол двора, где рос старый клён с корявыми ветвями, похожими на скрюченные пальцы.Я помню тот день до мельчайших деталей. После уроков мы всей компанией — я, Серёга, Димка и девчонки из параллельного — отправились на речку. Жара стояла такая, что асфальт плавился под ногами, а воздух дрожал, как натянутая струна. Мы смеялись, бросали камешки в воду, наблюдая, как круги расходятся по зеркальной глади, а Лиза Лиза присела у коряги на берегу и вдруг замерла, словно окаменела.— Смотрите! — её голос дрожал от восторга, но в нём звучало что то ещё — почти священное благоговение. — Они же погибнут!Под гнилой древесиной копошились десятки мокриц — серые, суетящиеся, будто испуганные крошечные существа с множеством ножек, которые дёргались в хаотичном ритме. Она аккуратно собирала их в стеклянную банку, которую вытащила из рюкзака — ту самую, с царапинами на стекле и потёртой крышкой.— Ты что, всерьёз? — фыркнул Серёга, наш главный шутник, пиная камешек. — Это же просто жуки. Мерзкие, между прочим.— Они живые, — тихо, но твёрдо ответила Лиза, прижимая банку к груди, словно младенца. — Я их домой отнесу. Там безопасно.Мы тогда долго смеялись — громко, безжалостно, прикрывая рты ладонями. А она ушла, не оглядываясь, и я ещё долго видел её силуэт на фоне закатного солнца — маленькая фигура с банкой, полной «жуков», которая растворялась в золотистом мареве.Прошло десять летЯ встретил её случайно в кафе возле работы. Она почти не изменилась — тот же немного неряшливый вид, тот же взгляд, будто она видит что то, недоступное другим: невидимые нити, связывающие миры, или тайные знаки на стенах. Мы разговорились, и вдруг оказалось, что за этой странностью скрывается удивительный, пугающе целостный мир.Она рассказывала о мокрицах так, как будто они были её друзьями, её семьёй, её религией. О том, как они сбрасывают шкурки — тонкие, полупрозрачные оболочки, которые остаются лежать, как призраки прежних себя. О том, как любят влажность, как прячутся в тени, как чувствуют приближение дождя раньше барометров.— Знаешь, они ведь очень хрупкие, — сказала она, помешивая кофе ложечкой, которая звенела с монотонной настойчивостью. — Но в них столько жизни. Больше, чем в людях, если задуматься.Я не заметил, как влюбился. В её голос, в её глаза, в эту странную, почти детскую увлечённость, которая вдруг показалась мне единственной настоящей вещью в этом фальшивом мире. Мы стали встречаться, и однажды я остался у неё на ночь.Утро началось с странного шороха — тихого, но всепроникающего, будто тысячи крошечных лапок скребли по дереву, по штукатурке, по стеклу. Я проснулся, потянулся к телефону, а потом замер. На краю ванны лежала шкурка. Серая, полупрозрачная, будто высохшая кожица, с едва заметными сегментами, напоминающими кольчугу.Я пригляделся — и увидел их. Они были везде: на стенах, на полу, на подоконнике, на занавесках, на моей одежде, брошенной у кровати. Сотни мокриц, тихо копошащихся в полумраке комнаты, их тела переливались в тусклом свете, пробивающемся сквозь плотные шторы. Они заползали в складки простыни, карабкались по ножкам тумбочки, скапливались в углах, образуя шевелящиеся кучи.В дверях появилась Лиза. Она улыбнулась, как тогда у реки, но теперь в этой улыбке было что то нечеловеческое — слишком широкая, слишком застывшая.— Прости, — сказала она, и её голос звучал как то иначе — ниже, с хрипотцой, будто говорила не она, а кто то внутри неё. — Они любят утро.