Kitabı oxu: «Мертвая тишина. Том 4»
Глава 1
Группа Штурма радовалась трофеям, как дети. Они не были избалованы находками. Всё как-то получалось, что, если и находили какие-то ресурсы, то другие. И пока штурмовские не привлекались к зачисткам, они стали чем-то вроде сталкеров.
Поэтому мультитул, обнаруженный в багажнике, в виде топора и одновременно ножа с большим лезвием и ещё и пилой — был словно бы игрушка для неизбалованного ребёнка. Тут же были две бутылки виски, что тоже в дело пойдёт.
В багажнике оказалось всё же полезнее, чем ожидали. Там лежали две запечатанные бутылки воды, буксировочный трос, огнетушитель, складной зонт, резиновые сапоги и пластиковый ящик с автомобильным инструментом. Под фальшполом обнаружились аптечка в герметичном пакете, складная пила, рабочие перчатки, три упаковки батареек, рулон прочных мусорных мешков и тонкий дорожный плед.
И пистолет... Глок, новёхонький.
— Ну хоть что-то человеческое, — сказал Штурм и осторожно взял оружие. Он проверил магазин, потом патронник. — Почти полный.
— Владельцу сильно помогло, — заметил боец рядом и, присев, заглянул под сиденье.
— Значит, не успел достать, — ответил Штурм. — Или решил, что ещё успеет. А ещё... он тут бабу любил, а она стала хрен знает кем. Времени на размышление у него не было.
Штурм убрал пистолет себе.
— Это уже имущество. И то, что в багажнике, — сказал один из бойцов и, перебирая находки, заметно повеселел. — Ещё немного, и можно магазин открывать.
— Магазин потом, — ответил Штурм, забирая аптечку. — Сейчас берём только то, что не станет лишним килограммом через час.
— Вода лишней не бывает, — заметил боец.
— Вот её и берём. Попейте и дополните фляги, — сказал Штурм. — Батарейки тоже. Пилу. Перчатки. Остальное по месту.
Когда всё нужное разошлось по рюкзакам, Штурм ещё раз оглянулся на машину.
Она стояла между деревьями слишком чужая для этого леса — огромная, чёрная, дорогая, с распахнутыми дверями. Рядом на мокрой хвое лежала голая женщина, а в салоне темнели засохшие разводы крови. Издали всё могло выглядеть как авария.
Вблизи — уже никак.
— Всё, двинулись, — сказал Штурм и поправил ремень автомата. — Нам здесь больше делать нечего. Задачу никто не отменял.
Они снова двинулись. Теперь уже не по дороге, сверившись с компасом, вошли в лесные заросли.
— Не расслабляйтесь, — когда группа стала сильно шуметь, ловя каждую ветку, так, что стоял почти постоянный хруст под ногами, говорил Штурм. — Кто его знает, какие грибники тут могут быть. Ну или кто из молчунов сбежал в лес, услышав треск деревьев.
Стали идти потише. А через полчаса лес изменился. Сосны стали реже, появилось больше берёз, земля пошла мягкими волнами, местами под ногами лежал толстый ковёр мокрой хвои.
Штурм чувствовал, как ботинки постепенно отсыревают. Штанины ниже колен были мокрыми от высокой травы, ладони липли к оружию, а ремень рюкзака давил на ключицу. Временами кто-то спотыкался о скрытый мхом корень, тихо ругался, восстанавливал шаг и двигался дальше.
Потом начались грибы.
Сначала одиночные: несколько подберёзовиков, сыроежки, крепкий белый возле старого пня. Потом грибы стали попадаться буквально каждые несколько метров.
— Белый, — сказал один из бойцов и даже замедлил шаг, глядя себе под ноги. — Здоровый. А там целый пень опять прошли... столько добра. Я люблю грибы.
Штурм, не оборачиваясь, махнул рукой.
— Не трогать. И тише говори, — сказал он. — Мы далеко от любых селений, но мало ли что.
— Да я просто смотрю, — обиженно ответил тот.
— Смотреть можешь на ходу, — сказал Штурм, перешагивая через поваленный ствол. — Как в музее.
— А если съедобный?
Штурм всё-таки обернулся.
— Королевский? Такой гриб, что ты готов его носить с собой?
— Ну хороший гриб, — усмехнулся боец.
— Отставить, — сказал Штурм и снова пошёл вперёд.
Ещё через несколько сотен метров они вошли в молодые еловые посадки. Здесь грибов было столько, что даже Штурм остановился.
Под елями земля почти сплошь была усыпана маслятами. Маленькие, крепкие, с блестящими после дождя шляпками, они росли целыми семьями: по пять, по десять, иногда буквально теснились друг к другу. Воздух пах хвоей, сырой землёй и грибами так сильно, что желудок невольно напомнил о себе.
— Вот это уже издевательство, — сказал один из бойцов, приседая и рассматривая грибы. — Тут ведро минут за десять.
— Два, — добавил другой и покачал головой. — Если не лениться.
— Три, — возразил третий.
Штурм повернулся к ним.
— Я сейчас каждому дам по ведру, — сказал он с совершенно серьёзным лицом. — Пустому. На голову.
— Есть хочется, командир, — пробормотал первый, всё ещё глядя на маслята.
А ещё они не могли для себя ответить, к чему такая тяга к грибам, интерес к ягодам, например, малинник тут же привлёк внимание. Было в этом что-то чуждое, новое.
Никто не хотел признаться, что это страх. Они боялись, эти суровые мужики, которые боя не страшились, на молчунов были готовы идти с голыми руками, они боялись... голода. Трудно понять людям, которые знают: в стране работают предприятия пищевой промышленности, магазины полны товара, если что, то купить и у частника можно — рынки пусть и утеряли значимость, но есть в каждом городе.
А тут же, в этом мире, всё кончено. Поля некому сеять, колбасу делать негде. Взять под свой контроль хоть и десять больших магазинов — это спасение только на короткой дистанции. Непортящихся продуктов не так и много было в ассортименте супермаркетов.
Потому и к грибам присматривались и обсуждали следы лосиные.
Группа шла... В какой-то момент разговоры, даже шёпотом, прекратились. Без приказа, без договорённости, все сразу. Уже не забавляли грибы, а неожиданно выпрыгнувший заяц чуть было не спровоцировал пальбу.
Лес снова становился плотнее и тише. И не он был причиной тревоги. Тишина в этом мире — явление и доброе, так как, если тихо, нет и молчунов. И злое, но только дома, чтобы во время сна, особенно к ночи, не было превращений и люди не становились нелюдями.
Здесь, в лесу, — не дома. Тут тишину можно было воспринимать за благо. Но почему же тогда так тревожно?
Сначала Штурм не понял, что именно его беспокоит. Потом вдруг заметил, что давно не слышал птиц. Исчезли сойки, исчезли мелкие шорохи в подлеске, даже насекомые почти не жужжали.
Он остановился. Поднял руку. За спиной все замерли.
— Что? — шёпотом спросил ближайший боец и медленно перевёл автомат вправо.
Штурм не ответил сразу. Справа хрустнула ветка. Негромко. Но совершенно отчётливо.
Потом ещё одна. Штурм повернул голову. Между деревьями стоял волк. Метрах в тридцати.
Большой, серый, с тёмной полосой вдоль спины. Не истощённый, не больной. Он стоял немного боком, голова была опущена, уши направлены вперёд.
— Не стрелять, — тихо сказал Штурм и медленно опустил ладонь. — Пока не стрелять.
— Я и не собирался, — ответил кто-то за его спиной, хотя в голосе слышалось напряжение. — Но их тут больше.
Слева появился второй волк. Потом третий. Ещё один двигался дальше, почти сливаясь с серыми стволами.
Штурм почувствовал, как по спине, уже мокрой от пота, прошёл неприятный холодок. Волки не бросались и не рычали — и именно это делало ситуацию хуже. Они просто смотрели.
А если не просто? Волчья стая таких матёрых, крупных может сильно навредить. Они не менее, а может, и более опасны, чем молчуны.
— Сколько? — спросил боец позади.
— Четыре вижу, — ответил Штурм, не двигая головой. — Может, больше.
— Если пойдут?
Штурм медленно выдохнул.
— Тогда будем делать всё очень быстро. Всем быть готовыми. Стрелять нельзя. В ножи. Иначе никак. Мы близко от Цагельни, почти вышли на посёлок. Спалимся — провалили задание.
Он повернулся к первому волку. Зверь тоже повернул морду прямо к нему. И несколько секунд они просто смотрели друг на друга.
Штурм слышал собственное дыхание. Слышал, как где-то за спиной кто-то медленно меняет положение ноги. Слышал слабый скрип ремня автомата. А волк не двигался.
В его взгляде не было ни человеческой злости, ни страха, ни той пустоты, которую Штурм уже привык видеть у молчунов. Там было что-то другое — холодное, спокойное внимание.
Штурм вдруг подумал, что зверь словно оценивает. Сколько их. Насколько они опасны. Стоит ли связываться. Он сам не понял, зачем заговорил.
— Ну что? — тихо сказал Штурм и чуть наклонил голову. — Посмотрел?
Волк дёрнул ухом.
— Мы вам не мешаем, — продолжил Штурм, чувствуя себя идиотом и всё равно не отводя взгляда. — Вы нам тоже.
— Штурм... — очень тихо позвал кто-то.
— Молчи, — сказал он, не оборачиваясь.
Волк стоял ещё несколько секунд. Потом посмотрел в сторону, куда должны были двигаться люди. Так, словно бы мордой показывал направление. Просто повернул голову, сделал два шага, ещё раз оглянулся и ушёл между деревьями.
Второй двинулся следом. Потом третий. Последнего Штурм видел дольше остальных — серую спину, мелькающую между кустами.
Наконец исчез и он. Никто ещё несколько секунд не двигался.
— Ты сейчас серьёзно с волком разговаривал? — наконец спросил боец позади, выдыхая так, будто всё это время держал воздух в груди.
Штурм повернулся к нему.
— Да.
— И что он сказал?
Штурм поправил автомат.
— Что ты ему не понравился, — пошутил командир группы, но внутри его трясло.
Нет, не потому, что он испугался. Страха не было. А было... страшное понимание, что он только что словно договорился со зверем. Что они союзники и умное животное невербально говорило об этом. А ведь именно тут, рядом с Цагельней, Карповкой и садовыми товариществами, были раньше случаи нападения волков на людей и со смертельными исходами для прямоходящих, возомнивших, что они и есть венец природы.
Напряжение отпустило лишь немного.
— Пошли, — сказал Штурм и двинулся первым. — Пока дипломатические отношения не ухудшились.
— Первый! — обратился один из бойцов Штурма к своему командиру. — Смотри сюда!
Штурм тут же приблизился.
— Союзники, блин... волки — наши союзники, — усмехнулся Штурм.
В кустах лежали три тела, обезображенные, только похожие на человеческие. Это молчуны. И они были растерзаны волками. Вот что хотел вожак стаи показать и о чём «рассказывал».
— Чертовщина, — сказал один из бойцов.
— Да нет тут никакой чертовщины, — осёк и того бойца, и других Штурм. — Вперёд!
До края леса добрались скоро. Сначала впереди стало светлее. Потом между деревьями появилась широкая полоса серого неба, за ней — бурое поле, давно не обрабатываемое, поросшее высокой травой и отдельными кустами. Ещё дальше лежал посёлок городского типа.
Цагельня. До апокалипсиса это был посёлок, где жили многие люди, не желавшие городской суеты. Коттеджи, с десяток трёх- и пятиэтажных домов, свинокомплекс...
Штурм сверился с картой, потом снова посмотрел вперёд. Домов в поле зрения было около сорока. Тут как раз была улица с в основном ветхими деревенскими домами.
Одни стояли ровно, другие заметно осели, несколько крыш провалились, заборы местами завалились внутрь участков. На дальнем краю торчала водонапорная башня, а ближе к центру находилось здание крупнее остальных — возможно, магазин или бывшая администрация.
Штурм лёг у самой кромки леса, чувствуя через одежду холодную влажность земли. Вынул бинокль и положил локти на траву.
— Обойдём южнее, — сказал кто-то сзади, присаживаясь рядом. — По полю не полезем.
— Подожди, — ответил Штурм и начал осматривать деревню. — Сначала посмотрим, чего именно мы обходим.
На первый взгляд Цагельня была пустой. Ни человека. Ни машины. Ни движения. Ни собаки. Не хватало для полной картинки катящегося перекати-поля и пакета, который взлетает под порывами ветра.
Штурм медленно водил биноклем от дома к дому. И вдруг задержался.
Перед одним двором ворота стояли открытыми. Трава вокруг выросла почти по колено, но там, где створка проходила по дуге, стебли были примяты.
Не высохли. Не успели подняться.
— Тут кто-то ходит, — сказал Штурм.
— Где? — спросил лежащий рядом боец.
— Дом с зелёной крышей. Ворота. Смотри по земле.
Он передал бинокль.
Тот долго смотрел, потом тихо присвистнул.
— Точно.
Штурм забрал оптику.
Чуть дальше возле сарая лежала куча дров. Большинство поленьев были тёмными от сырости и времени, но сверху лежали несколько светлых, почти белых на сколах.
Свежие. Он перевёл бинокль ещё правее. На окне одного дома грязь покрывала стекло почти полностью, кроме небольшого участка в нижнем углу. Будто кто-то регулярно протирал там место ладонью или тряпкой, чтобы смотреть наружу.
Ещё дальше между яблоней и сараем висела серая ткань. Влажная. Свежевывешенная. Да и унесло бы её ветром, который был неделю назад, считай, что ураган. Значит, кто-то вывесил бельё уже позже.
Потом он увидел дым. Очень тонкий, почти прозрачный. Он поднимался не из печной трубы дома, а откуда-то из-за бани и быстро растворялся на фоне серого неба.
— Люди, — сказал Штурм и опустил бинокль. — Здесь точно есть люди.
— Сколько? — спросили сзади.
— Не знаю.
— Тогда обходим.
Штурм хотел согласиться. Но не согласился. Что-то не давало ему покоя.
Он снова поднял бинокль и прошёл деревню слева направо, теперь уже быстрее. Дом. Сарай. Колодец. Забор. Старый трактор. Окно. Пустая дорога. Ещё дом. И ничего. Никого.
И вот именно это «ничего» начало раздражать.
— Слишком тихо, — сказал Штурм.
— В смысле? — спросил лежащий рядом боец.
— В прямом, — ответил он и чуть прищурился. — Есть люди. Есть дым. Есть свежие дрова. Но нет никого снаружи.
— Может, прячутся. Молчунов не дразнят.
— Все сразу? И кто не дразнит молчунов, тот сидит в укрытии и не бродит... Да, сейчас никто не бродит, — Штурм явно терялся.
Картина, что предстала перед ним, была словно бы срежиссирована.
Он снова посмотрел. Ни собак. Ни кур. Ни коз. Ни человека с ведром.
Никакого бытового движения.
Штурм почувствовал знакомое неприятное напряжение где-то под рёбрами. Не страх. Предупреждение.
— Назад, — сказал он.
Боец рядом повернул голову.
— Что?
— Назад в лес, — повторил Штурм уже жёстче. — Не по одному. Медленно. Нас здесь ждут. А если и нет, то нужно растянуться и не всем вместе... проследить. Птицу вызвать бы.
— Долетит ли. И вроде же проверяли, прилетали сюда.
— И никого не видели, но... отход, — сказав последнее слово решительно, Штурм показал пример другим.
Отряд начал отходить. Штурм поднялся и ещё раз посмотрел на деревню. В этот момент справа хрустнул сучок. Совсем близко.
Он резко повернулся.
Человек выскочил из-под маскировочной сетки буквально метрах в пяти. Штурм даже не успел понять, как мог его не заметить. Спец шёл на него низко, быстро, без лишнего замаха.
Штурм едва успел развернуть корпус. Удар пришёлся в плечо.
Они столкнулись тяжело, грудь в грудь, и Штурма отбросило на шаг назад. Он почувствовал жёсткий край чужого бронежилета, запах мокрой ткани и человеческого пота, услышал короткое тяжёлое дыхание прямо возле лица.
Противник схватился за автомат. Штурм рванул оружие на себя. Какая-то возня началась и там, где были остальные бойцы.
Глава 2
Ремень больно врезался в шею, когда Штурм рванул автомат на себя. Чужая рука пошла вверх, пытаясь перехватить его кисть, и он ударил локтем, не успев толком выбрать место. Попал в броню; боль мгновенно прострелила собственный сустав, пальцы на секунду ослабли. Спец, явный боец в тёмном камуфляже, качнулся, но хватки не разжал, только сильнее потянул оружие вниз. Между ними слышалось тяжёлое дыхание, пахло потом и раздавленной под сапогами хвоей.
— Сука! — выдохнул Штурм сквозь зубы, стараясь не выпустить автомат и одновременно освободиться от давившего на горло ремня. — Ты кто? Я пришёл с миром.
Ему не ответили.
Штурм не дал противнику восстановиться: шагнул вплотную, подцепил за руку, дёрнул на себя и ударил коленом в бедро. Тот на мгновение потерял опору, навалился всем весом, заставляя Штурма отступить. Под пяткой подвернулась ветка, хрустнула, и равновесие пришлось удерживать уже обоим. Вокруг тоже началось: затопали, зашуршала одежда, кто-то коротко вскрикнул после тяжёлого глухого удара. Штурм слышал всё краем сознания, понимая лишь, что его люди дерутся.
— Лежать! Руки, сказал! — рявкнул слева один из нападавших, и почти сразу чей-то вскрик оборвался, сменившись натужным хрипом.
— Да какого? Не убиваете, значит, можем говорить, — пытался достучаться до одного из нападавших ещё один боец группы Штурма.
Тем временем перед командиром группы оставался только один человек, и тот снова пошёл вперёд. Движение он поймал раньше, чем успел подумать: ушёл корпусом в сторону, пропустил руку мимо, схватил противника за запястье и плечо, резко потянул вниз. Они столкнулись, зацепились снаряжением, едва не рухнули вместе, но спец всё-таки опустился на колено. Штурм навалился сверху и добавил локтем под край шлема. Противник тяжело повалился в хвою, выпустив наконец оружие.
На секунду Штурм испытал почти звериное удовлетворение: получилось, вырвался. Он рванул автомат вверх, большой палец нашёл предохранитель, щёлкнул. Всё вокруг резко сузилось до собственного ствола и края чужого шлема. Штурм успел подумать, что сейчас выстрелит, и тут почувствовал холодное прикосновение между бровями. Круглое, твёрдое — металл, который упёрся в кожу и заставил замереть.
Даже дыхание оборвалось. Штурм медленно перевёл глаза вправо: возле него стоял второй спец, вытянувший пистолет почти вплотную. Не просто навёл — прижал ствол ко лбу, и от этого внутри всё мгновенно стало холодным. Штурм скосил взгляд и увидел, что драка вокруг уже заканчивается. Одного из его людей держали лицом в землю, другой стоял на коленях с руками за головой, а бойца с катаной прижали к дереву двое мужчин.
Меч валялся в хвое метрах в трёх, бесполезный и слишком далёкий. Всё произошло быстро, чёртовски быстро, и от этого особенно злило. На себя, на деревню, на лес, на человека перед собой, который будто заранее знал, где они появятся и что станут делать. Палец всё ещё находился рядом со спуском. Можно было попробовать — шанс оставался, плохой, очень плохой, но оставался.
— Даже не думай, — спокойно сказал спец, чуть сильнее прижимая ствол к коже. Голос у него был ровный, почти усталый, словно происходящее являлось обычной работой. — Не успеешь. И танцевать больше с тобой я не буду.
— А говорить будешь? — спросил Штурм и оглянулся.
Его пацаны были скручены, частью лежали в нокауте. Единственное, что хоть как-то оправдывало, — то, что некоторые из нападавших использовали электрошокеры и их было больше.
Штурм медленно убрал палец, стараясь не сделать ни одного движения, которое могли бы понять неправильно. Сердце колотилось так тяжело, что удары отдавались в висках, а ремень продолжал давить на шею. Спец несколько секунд внимательно рассматривал его, не отводя пистолета. Потом взгляд изменился: появилось что-то вроде удовлетворения, даже облегчения. Человек будто нашёл именно того, кого искал.
— Я тебя заждался, — сказал он, чуть склонив голову набок. — Ну… или кого-нибудь из ваших.
— Из чьих это «наших»? — хрипло спросил Штурм, нахмурившись. Во рту пересохло, и собственный голос показался чужим, но сознание сразу зацепилось за последние слова.
— Вот теперь и поговорим, — ответил человек с невесёлой усмешкой и немного отвёл пистолет. — Только я спрашивать стану. О многом. Будь готов говорить, ответы прозвучат в любом случае. Да и ты не лыком шит, понимаешь это.
Штурм машинально проводил ствол глазами, пытаясь понять, появился ли хоть какой-то шанс. Сзади раздался короткий шорох, и он начал поворачивать голову, но не успел. Что-то тяжёлое ударило в затылок, перед глазами вспыхнуло ослепительно-белое. Мир словно сорвался с креплений: лес накренился, деревья поплыли в сторону, земля вдруг пошла вверх. Он попытался выставить руку, только пальцы не нашли опоры, и тело тяжело повалилось набок.
В ушах загудело, будто голову погрузили под воду. Кто-то велел держать его, другой потребовал забрать оружие, третий сообщил, что этот живой. Слова становились глухими, растянутыми, переставали складываться в смысл. Штурм лежал на боку и почему-то почти не чувствовал щеки, которой касалась влажная земля. Перед глазами плавали серые пятна, изображение то возвращалось, то исчезало.
Последним он увидел край поля, за ним — крыши Цагельни и тонкую полоску дыма над баней. Ту самую, которую они заметили ещё из леса. Кто-то там топил печь, кто-то жил, и именно это привело их сюда. Штурм попытался удержать взгляд, но крыши расплылись, слились с тёмными ветвями. Потом свет окончательно погас.
***
Я уже третий раз смотрел один и тот же кусок записи и всё пытался разглядеть то, чего на нём не было. Дорога, опушка, тёмные верхушки елей, поле с неровными полосами выцветшей травы. Дальше — Цагельня, несколько крыш, огороды, узкий проход между заборами. Ни одного человека из группы Штурма. Они словно провалились в землю, причём вместе с оружием, снаряжением и всеми своими привычками, по которым я надеялся их узнать даже сверху.
В комнате было душно. Оператор беспилотника сидел, подавшись к экрану, и уже перестал комментировать каждое движение камеры. Я стоял у него за спиной, чувствуя, как под рубашкой липнет пот, и старался не торопить. Торопить бесполезно: от моего раздражения аппарат ниже не спустится, а люди не появятся на открытом месте.
— Ещё раз вдоль опушки, — сказал я, ткнув пальцем в карту. — От дороги до этой вырубки. И места, где можно выйти из леса, посмотри внимательнее.
— Там уже проходили, командир, — ответил оператор, всё же меняя направление. Он потёр покрасневшие глаза и снова положил руку на управление. — Под кронами почти ничего не видно. Могли остановиться в густом ельнике, могли уйти дальше. Сверху мы их там не найдём, пока сами не выйдут.
Я это понимал. Вот только понимание ничуть не помогало, когда на связи вместо знакомого голоса был один треск. Последний доклад привязывал группу к окрестностям Цагельни, после него — тишина. Мы вызывали их, выдерживали паузы, снова вызывали. Ни ответа, ни короткого подтверждения, ни ругани Штурма, которой сейчас я был бы рад больше, чем самым вежливым словам.
Связь могла пропасть по десятку причин. Села батарея, намокла рация, углубились в лес, оказались в низине, где сигнал стал совсем плохим. Могли залечь, пережидая молчунов, и выключить всё, что способно выдать их присутствие. Я перебирал эти варианты с упрямством человека, который пока не хочет переходить к худшему. Но чем дольше молчали, тем меньше верилось, что дело только в рации.
— В деревне движение, — негромко сказал оператор, и я сразу наклонился к экрану. — Вот здесь, возле крайнего двора. Сейчас верну. И… командир, я так думаю, что нас кружили. Потому ничего…
— Картинку давай и думай, как объяснишь мне, как и кто кого крутит, — сказал я.
Картинка поплыла, дёрнулась и остановилась. Между домом и хозяйственной постройкой мелькнула фигура, потом скрылась за крышей. Разглядеть лицо или одежду не получилось, зато человек двигался вполне осмысленно: вышел, огляделся, быстро пересёк двор. Через несколько секунд дверь пристройки закрылась. Молчун так себя вести тоже мог, наверное, только слишком уж складно всё получилось.
— Запись сохрани, — сказал я, выпрямляясь. — И покажи, что у вас было до этого. Ты говорил про дым?
— Есть дым над баней, — ответил оператор и перевёл камеру. — Слабый, но печь точно топят. Она словно появилась из ниоткуда. Есть такая аппаратура, мощная, через «Рассвет» работает. Подавляет картинку на слабом дроне и даёт свою. И ещё во дворе бельё висит. Когда впервые смотрели, там никого не было, а теперь возле забора ведро переставлено.
— Я, конечно, могу показаться диким, но объясни мне, непонятливому, что это, — сказал я, начиная терять терпение.
Оператор тяжело вздохнул.
— Это не ты, командир, дикий. Эта технология появилась только-только. Так что… я не думал, что тут такое встречу. Нам говорили, что есть перспектива нарваться на статичную картинку или повторяющееся видео, которое транслируется на простые, не на оптоволокне, «Старлинке» или «Рассвете»…
— Всё! — прервал я оператора.
С одной стороны, было неуютно понимать, что я ничего не понимаю. С другой — теряем только время, без толку. Не в школе, чтобы учиться. Найдём время на ликбез позже.
— Я понял только, что мы не могли цеплять Цагельню и другие населённые деревушки рядом, потому что нам транслировали, что там ничего и нет. Без технических подробностей.
— Всё так, командир.
— Час от часу не легче. Против нас работают какие-то серьёзные спецы? — размышлял я вслух.
Оператор, молодой парень, Егор, молчал. Не в его компетенции. А собирать по этому поводу прямо сейчас новое собрание я не хотел. Все работают, на своих выходах. Даже гражданские — и то все на работе, только если считать кухню, то они… хотя это же тоже работа, как ни крути, прокормить такую ораву.
— Смотри, командир, — между тем оператор продолжал следить за картинкой с дрона.
На экране тонкая струйка расползалась над низкой крышей. Рядом покачивалась на верёвке светлая ткань, а под навесом темнели какие-то сложенные вещи. Признаки жизни были, и уже не один. Вот только от этого легче не становилось: Штурм тоже мог их заметить, а значит, вполне мог пойти выяснять, кто там обосновался. Люди в этом мире не обязательно означали спасение, и слишком часто мы узнавали об этом уже после знакомства.
— Этого не было и близко. А сейчас появилось. Тот, кто давал картинку, либо уехал, либо решил проявить себя, — вполне логично предположил оператор.
— Штурм мог выйти к местным, — произнёс я, больше размышляя вслух, чем сообщая готовый вывод. — Но тогда должны были предупредить. Хотя бы коротко, прежде чем соваться к чужому забору.
— Может, ещё не вышли, — осторожно ответил оператор, не поворачивая головы. — По одному человеку во дворе ничего не скажешь. Ни сколько их там, ни кто они.
Я промолчал. Злиться на того, кто говорит очевидное, — занятие для начальника, у которого больше нет других занятий. У меня были, только ни одно не позволяло немедленно вернуть группу. Следовало продолжать поиск, готовить людей и одновременно не устроить второе исчезновение, отправив помощь туда же и таким же способом. Штурм не мальчишка, за ним опытные бойцы, и если с ними что-то случилось, одним приказом «сходите посмотрите» проблему не решишь.
Рация на столе ожила как раз тогда, когда я взялся за кружку. Голос Андрея пробился сквозь треск, сначала обрывками, затем стал отчётливее. Я поставил кружку обратно, даже не отпив, и поднёс рацию к уху. Его группа патрулировала соседний район, и там до этого всё выглядело привычно плохо: пустые дома, молчуны на улицах, заросшие дворы. Сейчас в голосе Креста слышалось напряжение.
— Первый, на связи Андрей, — сказал он. На заднем плане кто-то негромко предупредил товарища, чтобы пригнулся. — Есть кое-что. Молчунов здесь много, по улице свободно не пройти. Но, похоже, живые тоже имеются.
— Где именно? — спросил я, уже придвигая к себе карту. — И что увидели? Давай без предположений, сначала то, в чём уверен. Сильно шифруются люди? Агрессия?
— Детский сад, за жилыми домами. Тут же детский профилакторий. Могут в нём. Удобно, на горочке, чуть вдали от населёнки, значит, и меньше молчунов, — ответил Андрей после короткой паузы. — На первом этаже окна закрыты изнутри, возле входа проход расчистили. Во дворе собранные вещи, вода в ёмкостях, но закрыта, сверху и не понять. Видели человека у боковой двери: вышел, забрал что-то и сразу вернулся. Внутрь пока не подходили. Мы не обнаружены. Рядом есть застывшие молчуны.
Я нашёл нужный квартал и обвёл его карандашом. Детский сад находился за домами, там ещё по карте общежитие медуниверситета, мастерская по производству чего-то там металлического — от крестов и оградок до мангалов.
— Детский сад — удобно вполне. Если только не зачищать и не отсвечивать. Думаешь, что это они обчистили супермаркет? Там же ещё один магазин, — говорил я.
— Там линия магазинов-дискаунтеров. Они закрыты, я не заходил. И не знаю, командир, не вижу ни грузовиков, ни боевой активности. В супермаркете была заруба серьёзная, это видно и по крови, так что… я не знаю. Или они потеряли большую часть боевых людей и решили не отсвечивать, совершив ошибку — пошли в магазин.
— Есть ещё санаторий рядом с детсадом, — продолжил Андрей. — Там тоже признаки жизни. У хозяйственного входа кто-то ходил, потом дверь открыли изнутри. На верхнем этаже шевельнули занавеску, когда мы наблюдали. Это отдельно от детского сада, между ними ещё молчуны бродят.
— Вас точно не заметили? — спросил я, прижимая рацию крепче. — Только не отвечай наугад. Если есть сомнения, так и скажи.
— Не уверен, — признался Андрей. — Человек возле санатория смотрел в нашу сторону, но мы были за кустами. Не подавал сигналов, не звал. Сейчас сменили место, сидим за небольшим магазином рыбалки и охоты. Лиза следит за улицей.
Вот теперь карта перестала быть просто картой. В Цагельне люди, в соседнем районе люди, а между этими точками — молчуны и пропавшая группа. Связаны ли обнаруженные убежища, знают ли друг о друге их обитатели, имеют ли хоть какое-то отношение к Штурму — ничего этого мы пока не понимали. Очень хотелось провести линии и получить готовую картину, но на деле линии только изображали бы мои догадки. А расплачиваться за них пришлось бы тем, кто сейчас лежал за гаражами.
— Андрей, Штурм не выходит на связь, — сказал я, решив не оставлять ему удобных иллюзий. — Беспилотниками группу не нашли. Последний район — возле Цагельни, там тоже обнаружили живых. Поэтому к детскому саду и санаторию пока не приближаться, на контакт не выходить.
В рации некоторое время было тихо. Я слышал только помехи и чьё-то дыхание, затем Андрей коротко передал приказ своим. Ни вопроса, ни попытки спорить, и за это я был ему благодарен. Он знал Штурма достаточно хорошо, чтобы понять: если такая группа исчезла, осторожность сейчас нужна не для галочки.
— Я не могу сказать, что сильно огорчён, — в какой-то момент сказал Андрей.
— Отставить! Он — наш. И доказал это уже. Был у Волка, но ни тебя, ни людей не пытал, — жёстко сказал я.
— Понял тебя, — ответил он. — Наблюдаем издалека. Если там наши, постараемся увидеть, но вперёд без команды не полезем. Скажи только, помощь уже готовишь?
— Готовлю, — сказал я, глядя на обведённые места. — А вы держите связь и не расходуйтесь на молчунов без необходимости. Мне сейчас нужна ваша группа целиком, Андрей. И ты тоже.
Он подтвердил, и я опустил рацию. Оператор молча повернулся ко мне, ожидая нового задания, а на экране всё ещё стоял крайний двор Цагельни. Дверь бани открылась, выпустила немного пара и снова закрылась; разглядеть вошедшего человека мы не успели. Я смотрел на эту дверь и думал, что Штурм мог находиться совсем рядом. Но мог и не находиться, и эту разницу предстояло выяснить, прежде чем я пошлю туда ещё людей.
— Буквы! — вдруг вскрикнул оператор. — Буквы, написанные на рулоне обоев.
Я посмотрел на монитор.
«Не лезьте к нам!» — гласила надпись.
— А вот это не вам решать! — зло сказал я.
Глава 3
Сегодня я начинал совет в условиях, когда в нашей общине почти перестали улыбаться. Надеюсь... Да нет, почти уверен в том, что это лишь временная эмоция. Люди полностью или частично вернулись к тому состоянию, в котором пребывали в первые дни после случившегося Апокалипсиса.
Снова начали чаще оглядываться, даже дети как-то притихли, будто и они почувствовали, что взрослым сейчас не до игр. Казалось, что мы уже не так бравурно и победоносно ступаем по ниве своего выживания и развития. Что, может быть, даже проигрываем.
Я бы так категорично точно не высказывался и даже думал несколько иначе, скорее в противоположную сторону. Но разубеждать людей пока не собирался.
Дело в том, что на фоне страха потерять уже то, что мы смогли приобрести и даже создать, то, чем теперь являлась наша община, все службы начали работать, как мне кажется, даже с удвоенным рвением, не щадя ни себя, ни своих подчинённых.
Охрана стала чаще проверять посты, тщательно и внимательно отрабатывать. Так, что за всего один день двумя группами бойцов был зачищен один дом, причем вызволены из плена молчунов семь человек.
Это были люди, которые боялись всего, и самое главное, что и нас. Они слышали взрывы, стрельбу, как туда-сюда ездили машины с пулеметами, сновали люди, которые уничтожали не только молчунов, а порой и не столько, как себе же подобных.
Так что можно понять людей, которые уже сахар доедали, когда были вызволены. Благо все же, что перед Апокалипсисом мало было квартир и домов, где бы не было хоть какого запаса продуктов. Война была рядом, экономику трясло, люди ждали черного дня. Трагедия, что дождались.
Ну и то, что мы привели новых людей в общину, не бойцов, простых обывателей, даже и три мужчины среди найденных были годны только что для черновой работы, но все равно это укрепление.
И, между прочим, такие вот люди тоже повлияли на настроение в общине. Смотрели на них, вспоминали свои переживания и страхи, ценили то, что имеет община.
Не только военные воспряли и показывали стахановское рвение к работе, но и хозяйственники вдруг вспомнили о каждой канистре солярки, повара считали продукты едва ли не по банкам. Туда, где только что прошли военные и зачистили, тут же устремлялись хозяйственные службы. Учет и перетаскивание на склады не прекращался более чем на час.
Соления тянули, варенье, соль и сахар, крупы. Редко попадались консервы, но было и такое. Так что с едой проблема пока решена. Пока... люди поняли, что все добытое – конечно. Нужно создавать свое.
Страх вообще хороший мотиватор. Главное — не позволить ему превратиться в панику.
— Хочу выразить благодарность, как говорится, с занесением в личное дело Камиле Рафаиловне, — говорил я в самом начале совета старших. — Камилочка, ты умница. Не знаю, какие слова и какие ухищрения ты нашла и использовала или свои профессиональные навыки... Хотя ты знаешь моё отношение к психологии как к не совсем науке. Но люди успокоились, с горем, но приняли обстоятельства.
Камила сидела через два места от меня и до этого что-то записывала в блокнот. Услышав своё имя, подняла голову, несколько секунд смотрела на меня, словно решая, издеваюсь я или действительно хвалю, после чего всё-таки встала. Как-то нервно, словно девушка на свидании, поправила прядь своих густых чёрных волос, заправляя её за ухо.
— Спасибо, первый, — сказала она, и уголок губ едва заметно дёрнулся. — Психология всё же наука. Это люди настолько бывают разными, что не каждый научный подход к ним можно применять. Но скажу так: нам нужна какая-то победа. Не обязательно большая. Людям сейчас необходимо увидеть, что случившееся — не начало нашего конца. Что мы всё ещё можем чего-то добиваться.
— Об этом подумаем. Думаю, ни для кого из присутствующих не секрет, что даже небольшой успех можно превратить в грандиозную победу. Главное — найти к этому правильные слова и немного приукрасить. Я не из тех, кто хочет обманывать людей, но ради спокойствия и душевного здоровья, наверное, даже можно, — сказал я и усмехнулся. — В разумных пределах, разумеется. А то ещё объявим, что завтра берём Берлин.
Кто-то тихо хмыкнул. Даже Валентина Петровна позволила себе едва заметную улыбку, которая тут же исчезла. Уже хорошо. Если люди способны смеяться над дурацкими шутками главы, значит, не всё потеряно.
Но не стал добавлять, что подобная сложившаяся рабочая обстановка мне нравилась несколько больше, чем та, что была перед смертью того героического парня. Мы тогда уже ходили в баню с песнями, плясками и анекдотами, расхолаживались, веселились, начинали воспринимать безопасность как нечто само собой разумеющееся. Словно Апокалипсис закончился только потому, что мы огородились, вооружились и несколько дней никого не потеряли. Жизнь быстро объяснила, насколько мы ошибались.
А что именно предоставить людям в качестве наших успехов, было. Конечно, было. Но на фоне определённых неудач...
И главная неудача – группа Штурма не выходит на связь.
Операторы беспилотников шерстят те районы так, как только им позволяет техника. РЭБ в направлении Цагельни и Зябровки, к сожалению, работает, и не слабый. Стоит дрону сунуться дальше определённой линии, как начинает сыпаться картинка, управление становится ватным, а потом аппарат приходится либо срочно возвращать, либо рисковать потерять его окончательно. Уже один едва вытащили. Поэтому полной картины у нас не было.
— Так как думаете, Штурм ещё будет жив? — резко поменяв тему обсуждения, спросил я.
— Будет, — однозначно ответил Чёрных и бросил короткий взгляд не на меня, а на... Камиллу.
У них случился вчера... с ее стороны – адюльтер. Измена, если по-русски. Камилла замужем, но ее супруг был оттерт от решений, надувался от важности, но теперь он не владелец автосалона и автомастерских, финансово обеспеченный, со связями. Теперь он оказался только что перспективным автослесарем.
Сами разберутся, думаю. А Камилла... вот же... красотка, конечно, даже без ссылки на возраст. И мне выгодно, что у нее роман с Черным. А то этот деятель заявил мне давеча...
— Но для чего-то же его и его группу взяли? Выкуп? Информация? Секта какая с жертвоприношениями? На том месте, где произошла схватка, крови не было обнаружено. И тел, — вслух размышлял Лыньков, постукивая пальцами по столу. — Если бы хотели просто уничтожить, думаю, мы бы уже нашли следы. Гильзы, кровь, тела. Хоть что-нибудь.
Я посмотрел на двух конкурирующих командиров. Один из них, Чёрных, был моим заместителем. Второй явно уже целился не на то, чтобы общину поднять под себя — хотя уверен, и такие мысли у Лынькова бывали, — но вот стать сразу за моей спиной он был бы не прочь.
И я пока размышлял, что, если получится общине ещё прирасти хотя бы на сотни полторы выживших, вполне можно заводить должность второго заместителя по каким-нибудь там важным или не особо важным вопросам. Работы всё равно становилось столько, что одному Чёрных скоро придётся раздвоиться.
Между тем взглядом, брошенным мной на Чёрных, я, наверное, выдал ещё и то, что несколько в нём разочаровался. Он понял. Не глупый он мужик, еще и чует настроение, как зверь.
— По всей классике жанра скоро они должны будут нам что-то предъявить и что-то потребовать, — сказал он. — Идти напрямую на эскалацию вряд ли станут. Мы же уже определили, что самое большое, что можно будет собрать с той округи, даже если объединить посёлок городского типа Цагельню с другим посёлком городского типа Зябровкой, с деревнями, — это примерно столько же, сколько и в нашей общине людей. Но они понимают, что мы уже не лыком шиты. А ещё, возможно, слышали выстрелы артиллерии, знают про вертолёт, который стоит на поле, пусть пока ещё и не летает. Всё это может быть сильно сдерживающим фактором для проявления каких-либо глупостей со стороны наших соседей.
Сказав это, Чёрных посмотрел на меня так, как, наверное, умеют смотреть преданные хозяину псы. Вот только я слишком хорошо знал, что этот пёс при необходимости способен сам выбрать себе хозяина, а то и вовсе решить, что хозяева ему не нужны.
У нас позавчера с ним состоялся очень нелицеприятный разговор. Нет, я помню то, что обещал ему: как только он захочет, сразу же собирает свои манатки и уходит в столицу. Или, скорее, в бывшую столицу бывшей Республики Беларусь — Минск, а затем в её пригород, Марьину Горку, на поиски своих родных.
Всё так, и препятствий я бы чинить не стал. Обещание есть обещание, особенно сейчас, когда письменные законы начинают понемногу уступать место человеческому слову.
Но, когда он принимал должность моего заместителя, ещё одним условием, пусть и не уточнённым вслух, но лежащим на поверхности, было то, что он и останется моим заместителем. Иначе зачем мне человек буквально на месяц? Что, у меня других кандидатур нет на своих заместителей? Мало того, как отпускать человека, который имел абсолютный допуск ко всей информации об общине.
Примерно это, ну, может быть, только слегка в более жёсткой форме, я ему вчера и сказал. Особенно после того, как выяснилось, что в случае ухода он собирается забрать всю свою группу.
— Не заставляй меня яд тебе в чай подсыпать, — сказал я тогда. Или даже прошипел, как змея.
И, честно говоря, в какой-то момент подумал, что это действительно не такая уж и шутка. Был готов. А терять Черного и его людей – не готов.
Лучшие операторы в группе Чёрных. Можно было бы сказать, что вообще все наши единственные операторы ударных беспилотников находились в его группе. Хорошо хоть, он уже начал обучать других бойцов этому ремеслу: как правильно запустить дрон, вывести его в район, работать по цели и, что не менее важно, вернуть дорогую игрушку обратно.
А ещё, если бы он уходил по-доброму, то забрал бы часть припасов и явно не найденные за месяц какие-то другие плюшки и вооружение. Да мне действительно проще что-нибудь подсыпать ему в тарелку, чтобы Чёрный окочурился, или подставить его на каком-нибудь выходе.
Ну да ладно. Он опять передумал. Это был его душевный порыв, за который он, как я вижу, теперь хочет реабилитироваться. Посмотрим. Я не обидчивая девушка. Я всеми силами стараюсь быть грамотным, гибким, ну и во многом циничным руководителем. А руководителю иногда приходится проглатывать то, за что обычный человек послал бы собеседника на три известные буквы.
— Ладно, давайте попробуем пока на позитиве, — сказал я через некоторое время, когда мы ещё раз, уже в который за последние два дня, обсудили потерю группы Штурма. — Единственное: один ударный дрон должен упасть на глаза тех, кто считает, что мы не должны влезать в их дела, но при этом удерживает наших людей.
— Да, намёк будет непрозрачный, — согласился с моим решением Лыньков. — Особенно если подвес они тоже увидят.
Возражений не последовало. И, наверное, больше всех не хотел этого делать именно я. Может, ещё потому, что прекрасно понимал, насколько конечен у нас боезапас такого вооружения, которое можно считать средством стратегического сдерживания потенциальных врагов. Да я считаю, что реальных врагов. Только дураками они будут, если к нам сунутся.
Хотя всё равно сунутся.
Как бы это ни звучало нелогично, но даже если в городе осталось тридцать тысяч человек — по нашим прикидкам, вряд ли намного больше, — то для этих десяти тысяч по мере истребления молчунов город будет становиться всё более тесным. Невозобновляемых ресурсов сейчас много, но именно поэтому каждый захочет их накапливать. Каждый захочет контролировать склады, заправки, аптеки, магазины, мастерские, дороги. Даже безжизненная территория чего-то стоит, если завтра через неё нужно будет возить еду.
— Давай, Валентина Петровна, говори, — дал я слово новому члену нашего совета старших.
Оказалась она ещё той энергичной и активной женщиной, едва не ставшей своего рода Емельяном Пугачёвым в юбке и чуть было не поднявшей бунт. Теперь сидела за одним столом со мной. Хорошая, кстати, иллюстрация того, насколько быстро меняется жизнь: вчера человек готов вывести против тебя толпу, а сегодня отвечает за направление, от которого через несколько месяцев может зависеть, будем мы зимой есть или облизывать пустые банки.
Женщина с хмурыми глазами, продолжавшими выражать вселенскую скорбь по тому парню, которого мы потеряли, а может, ещё по каким-то своим причинам, постепенно поднялась и открыла папку.
Сегодня на первом для неё совете старших она выглядела как заправский местечковый депутат или всесильная чиновница. Где-то раздобыла строгий женский костюм с пиджаком и длинной юбкой тёмно-коричневого цвета, белоснежную блузку, на голове навела какую-то замысловатую причёску, ещё и покрасила волосы во что-то вроде бордового цвета. Интересно, где краску нашла? И, главное, когда успела? Апокалипсис Апокалипсисом, а женщина всё равно остаётся женщиной. Хотя вкус и стиль Петровны оставлял желать лучшего.
— За последние два дня нами были ухожены, обработаны и частично засеяны одиннадцать участков, придомовых огородов. Общая площадь составляет до ста соток, — начала она свой сухой канцелярский доклад.
Но за этими цифрами стояла жизнь. Даже если реально полноценно обработали меньше, это всё равно большой успех. С тем количеством женщин и мужиков, которых привлекали к сельскохозяйственным работам, можно было бы замахиваться и на все двести соток. Вот только нужно понимать, в каких условиях люди работали.
Постоянное ожидание атаки. Четыре раза неизвестно откуда появлялись молчуны, но группа Юрца, его четвероногие бойцы, неизменно обнаруживали этих врагов человечества раньше, чем даже уже вполне опытные бойцы охраны. Собаки начинали вести себя иначе ещё до того, как человек замечал движение между домами. Поэтому никаких эксцессов не происходило. Наличие домов возле каждого огорода позволяло людям моментально, по первому же сигналу, прятаться, а охране — спокойно отрабатывать угрозу.
Тем более что это были или единичные, или парные молчуны, без какого-либо массового скопления.
Ну и, конечно, напрягал тот факт, что мы всё ещё никак не могли окончательно очистить свой микрорайон от этих тварей. Может, они каким-то образом приходят к нам из соседнего микрорайона, где были замечены люди, проживающие в профилактории для детей, а может быть, и в детском садике.
Вот там молчунов всё ещё оставалось просто очень много. Настолько, что уже не верилось, будто и у нас могут где-нибудь стоять неподвижно, запертые в квартирах, подвалах, сараях или быстро перемещаться при появлении звуков такие толпы, как некоторые всё равно ещё называли их, зомбаков.
— Удалось собрать даже небольшой урожай. Девяносто два килограмма огурцов, да, многие из них уже старые и даже пожелтевшие, но и им мы найдём применение. Помидоров примерно такое же количество, из них мы уже делаем соусы, закатываем, вялим, — в этот момент Валентина Петровна посмотрела в сторону Лидии Ивановны. Это была её епархия — перерабатывать то, что добывалось командами воителей, охотников и наших аграриев. — Будем закатывать в банки и кабачки, их ну очень много, как и тыквы.
Она перевернула лист бумаги, смачно плюнув на пальцы, чтобы зацепить следующий. Я поморщился, но промолчал. В конце концов, если человечество переживёт молчунов, то и эту санитарную катастрофу как-нибудь перенесёт.
— Местами можно копать картошку. К сожалению, на огородах её мало, в среднем на каждом огороде чуть меньше одной сотки посажено. Видимо, люди сажали только для себя, и то немного. Тем не менее на днях ожидаем создание первого картофельного запаса. До пятнадцати пятидесятикилограммовых мешков, — она пристально посмотрела на меня. — Этого не хватит даже на три недели нашей общине на супы и два раза в неделю пюре. Поэтому предлагаю ускорить сбор урожая и обратить внимание непосредственно на поля.
— О полях пока забыть. Они близко к тому месту, где нас могут поджидать злые дядьки с автоматами, — сказал я. — Картошка — это хорошо. Картошка с пулей в животе усваивается хуже. Там опасно очень. Ситуацию с группой Штурма в общих чертах знают все присутствующие. Еще и тебя, Петровна, да еще накануне свадьбы дочери с Монахом, я терять не хочу.
Кто-то опять усмехнулся, но Валентина Петровна даже бровью не повела.
Да, к югу от нас в основном лес, но вдоль дороги имелись небольшие, чаще всего на три-пять гектаров, поля. Судя по тем донесениям, которые у нас были, да и по данным, собранным от людей, проезжавших мимо этих мест ещё до случившегося Апокалипсиса, если наши конкуренты не наложили на них лапу — а поля находились рядом с поворотом на Цагельню, в сторону Карповки и Терешковичей, — мы могли собрать приличное количество ржи и овса. К сожалению, была кукуруза. Именно к сожалению, потому что нам пока некого кормить силосом, а она явно кормовая. На муку? С голодухи поедят, конечно, но лучше что-то иное. Ну и имелось там одно поле, засаженное луком, а другое — картошкой.
Понятное дело, рассчитывать на какие-то богатые урожаи не приходилось. Колорадские жуки сейчас должны были расплодиться настолько мощно, что как бы весь картофель не сожрали. Поля никто не обрабатывал, сорняк полез, часть урожая наверняка уже погибла. Но тем не менее это была еда. Настоящая еда, которую не нужно искать по квартирам и магазинам, постепенно выгребая остатки старого мира.
— Вот вам и одна очень весомая причина, почему мы должны договариваться со своими южными соседями. Так что уже вечером я жду предложения по выбору цели и удару по ней из одного беспилотника, — сказал я. – Нужно сперва показать возможности.
Вторая половина августа. В лучшем случае ещё сентябрь, может, начало октября, и весь урожай, который только будет доступен нам, нужно собрать. Мало того что мы должны подготовить свой семенной фонд, запас продовольствия должен быть таким, чтобы мы имели возможность обеспечить не только себя. Я рассчитывал, что община вырастет до пятисот человек ещё до зимы.
Пятьсот ртов.
Пятьсот человек, которым нужно есть каждый день.
Вот где настоящий враг. Не молчуны, не неизвестные ребята из Цагельни и даже не какие-нибудь бандиты с автоматами. Голод не застрелишь и не напугаешь ударным беспилотником.
— Валентина Петровна, оставьте свой доклад мне. Я его подробным образом изучу. Для меня и для каждого из вас каждый килограмм собранного урожая — это успех, и это нужно доводить до людей. Ну а вы как руководители, несмотря на то что кто-то воюет, кто-то занимается ремеслом, каждый должны знать, сколько и чего мы собрали. Каждая служба должна понимать значимость другой службы, чтобы были взаимовыручка и взаимопомощь, а ни в коем разе не обвинения в бездействии и иждивенчестве, — сказал я. — Воитель должен понимать, зачем он охраняет бабу с тяпкой. А баба с тяпкой — зачем часть еды уходит тому самому воителю, который весь день вроде бы ничего полезного не вырастил.
Валентина Петровна медленно кивнула.
— Вот здесь полностью согласна, — сказала она. — Только я бы попросила слово «баба» на совете старших больше не использовать.
— Записал. Женщина с тяпкой.
— Уже лучше.
— Так-то я против, – возмутилась Камилла.
— Отставить бабий бунт! Баба! – сказал я.
На этот раз засмеялись сразу несколько человек. Негромко, без прежнего веселья, но всё же засмеялись. Камила Рафаиловна посмотрела на меня и едва заметно кивнула. Вот, мол, видишь? Маленькая победа. Даже такая.
На самом деле всё это было очень важно и интересно, но, наверное, впервые я хотел как можно быстрее закончить собрание.
Группа Гуся сработала просто шикарно, когда оператор засек движение через автомобильный мост через реку Сож, который отделял наш район от остального города.
У нас есть очень важный человек. Единственный оставшийся в живых из группы лазутчиков, которые проникли практически в центр района Новобелица и явно направлялись для того, чтобы отследить и разведать обстановку именно у нас. И это несмотря на то, что во всей округе ещё как минимум две группы или общины были уже обнаружены.
Правда, вели они слишком скрытный образ жизни, в отличие от нас, которые действительно, если продолжат объединять вокруг себя людей, могут представлять угрозу для тех, кто посчитал, что город уже принадлежит им.
Но пленник подождёт. Никуда не денется. Нужно не только его допросить. Есть определенные идеи, как можно и даже нужно сработать нам для того, чтобы пробовать в будущем бороться за лидерство в городе.
Глава 4
— Давай, Андрей, что по той общине, которую ты обнаружил? И меня очень сильно интересует, куда делась часть продовольствия из супермаркета и небольших продуктовых и фирменных магазинов рядом с ним. Условно говоря, где столько жрачки, чтобы год кормить полсотни человек, а то и больше? — сказал я.
Андрей не стал подниматься. И, в принципе, я не считал нужным, чтобы кто-то ещё вставал и выказывал какое-то раболепие, субординацию и всё прочее. Не надо мне её выказывать — надо работать и соблюдать. А такие совещания лучше всего получаются, когда они происходят если не в дружеской атмосфере, то хотя бы около неё.
По крайней мере, в этом мире, с этими людьми, большинство из которых не привыкли прогибаться и чтить неписаные, а может быть, и писаные правила поведения чиновников и подчинённых перед ними, более продуктивная работа получается на доверии и инициативе. Люди должны не бояться открыть рот передо мной. Они должны бояться не прийти ко мне, зная о проблеме, промолчать.
Ну и ещё... Я внимательнее посмотрел на Андрея. Выглядел он хреново.
Не смертельно, нет. Но лицо осунулось, под глазами появились тени, а повреждённую руку он держал несколько неестественно, стараясь лишний раз ею не двигать. На лбу блестели мелкие капли пота, хотя в помещении жарко не было.
— Что медики говорят о твоей ране? — спросил я вполне участливо.
Впрочем, рана, которая была у Андрея, действительно была важна. И не только для него, но и для всех членов нашей общины.
В последней схватке вчера небольшая группа молчунов неожиданно вырвалась именно на Андрея. И так уж получилось, что у нас впервые один ногтем распорол крепкие штаны Андрея, а второй, которого он прирезал ударом ножа в сердце, умудрился рухнуть таким образом, что эту почти что царапину, разрез глубиной не больше нескольких миллиметров, залил собственной кровью.
Уже сегодня, как мне сообщили медики, рана стала нарывать необычайно сильно.
— Рану почистили. Меня антибиотиками пичкают, — явно нехотя признался Андрей и поморщился. — Температура небольшая. В остальном нормально.
— Нормально, — повторил я и посмотрел на его руку. — Это когда тебя за задницу комар укусил. А когда тебя поцарапала тварь, после которой мы вообще не понимаем, как люди превращаются в молчунов, это называется немного иначе.
Андрей недовольно дёрнул щекой, но спорить не стал.
Да, уже раздавались предположения, что лучше бы Андрея и вовсе изолировать где-нибудь. Потому как он может открыть для нас ещё один путь заражения и превращения в молчуна. Я действительно пока отстранил его от всех дел, и он находился у медиков, но посчитал, что прибыть на совет старших и рассказать о людях, которые проживают у нас под боком, а мы о них до недавнего времени ничего толком не знали, Андрей просто обязан.
— Артур Степанович, — обратился я к мужчине-медику, между прочим, профессору, которого не так давно назначил руководить всеми нашими медицинскими службами. В большом количестве они сейчас ожидали, когда произойдёт окончательная зачистка медцентра, чтобы туда перебраться и что-то там делать. Хотя что именно — я до сих пор понимал весьма приблизительно. — Что думаете?
— Нужно разбираться, — скупо ответил мне главврач.
— Прекрасно. Обожаю исчерпывающие заключения специалистов, — сказал я. — Разбирайтесь. И чтобы к обеду у меня были сведения по вашим предположениям и по тому, как вся эта неприятная история может развиваться.
— Первый, я не Господь Бог, — раздражённо сказал Артур Степанович, снимая очки и протирая их краем рубашки. — Я не могу к обеду установить природу того, чего современная медицина вообще никогда не видела.
— А я не требую установить природу. Я требую варианты. Андрей опасен для окружающих или нет? Какие признаки отслеживать? Что делать, если ему станет хуже? Как быстро изолировать? Какие препараты давать? Чего не делать? Вот это вы можете?
Профессор несколько секунд смотрел на меня поверх очков.
— Вот это могу.
— Вот это мне и нужно. А ещё... мы уже почти освободили от молчунов медцентр. Готовьтесь к переселению. Врачей много, очень много. И тут или всем занятие найти, а значит, природу молчунов изучать, или в другие профессии, — жёстко говорил я.
— И без того часть младшего медперсонала определили на огороды, — главврач не сдавался.
— И правильно. Если нет ответов, вот, как пример, по инциденту с Андреем, значит, зря всё! — продолжал я.
— Его изолировать всё равно придётся, — добавил он уже спокойнее. — Не потому, что я считаю его заразным. Потому что я пока не могу доказать обратное.
За столом стало тихо.
Вот оно.
Можно сто раз говорить себе, что царапина мелкая. Можно вспомнить десятки случаев, когда кровь молчунов попадала людям на одежду, руки, а наверняка кому-то и на повреждённую кожу. Можно убеждать себя, что если бы зараза передавалась настолько легко, мы уже все давно бегали бы по улицам и жрали друг друга. Но стоило врачу произнести слово «изолировать», и Андрей сразу перестал быть просто раненым товарищем.
Он стал потенциальной угрозой.
Андрей это тоже почувствовал.
— Заприте меня в клетке, — криво усмехнулся он. — И табличку повесьте: «Не кормить. Может укусить».
Никто не засмеялся.
— Не надо клетки, — сказала Камила Рафаиловна. — И не надо делать из него прокажённого. Отдельная палата, наблюдение, связь. Всё.
— А если начнёт превращаться? — спросил Лыньков.
Андрей повернул голову к нему.
— Тогда пристрелишь, — спокойно сказал он. — Только не промахнись. И, как я понял, сперва и вовсе хотели замять... молчали. А раньше порезы и травмы с молчунами были, да и не страшно, лечится. Но не было никогда, чтобы жидкость, пусть условно кровь, эта тёмная, серая субстанция внутри молчунов, попадала в открытую рану человека.
— Проще меня убить, — словно бы обижался Андрей-Крест.
— Андрей, — тихо произнесла Камила.
— А что Андрей? — Он пожал здоровым плечом. — Мы все об этом думаем. Я просто сказал вслух.
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри появляется нехороший холодок. Не потому, что боялся увидеть перед собой молчуна. Боялся другого. Если Андрей действительно начнёт превращаться, приказ должен буду отдать я. И лучше сразу решить это для себя, а не тогда, когда человек, с которым ел, спорил и воевал, перестанет быть человеком.
— Если начнёшь превращаться, сначала попробуем понять, что с тобой происходит, — сказал я. — А пристрелить всегда успеем. У нас с этим проблем нет.
— Утешил, — буркнул Андрей.
— Я вообще известен своим человеколюбием.
На этот раз усмехнулся даже он.
— А теперь рассказывай про соседей, — продолжил я. — Пока профессор не забрал тебя обратно и не запретил разговаривать без письменного разрешения.
Андрей чуть удобнее устроился на стуле и несколько секунд собирался с мыслями.
— Детский сад и профилакторий, — начал он. — Сначала думали, что признаки жизни только в садике. Окна на втором этаже закрыты изнутри, часть занавешена. На крыше следы. Не старые. Кто-то выходит туда регулярно. Потом заметили дым у профилактория. Очень слабый, его почти сразу прибило ветром. Решили посмотреть ближе.
— Насколько ближе? — спросил Чёрных.
— Метров до ста пятидесяти дошли. Дальше не полезли. Между нами и зданиями молчунов слишком много.
— Сколько — «слишком много»?
Андрей задумался.
— Одновременно видели около сорока. Но это только с нашей стороны и только тех, кто снаружи. В домах может быть ещё столько же, может, в несколько раз больше. Они там странно себя ведут. Не расходятся.
— На звук реагируют?
— Реагируют. Но далеко не уходят. Будто их что-то постоянно возвращает к этим зданиям.
Я нахмурился.
— Люди?
— Возможно. — Андрей задумался. — Словно ими управляют... И не так, чтобы агрессирует тот, кто управляет, — сказал он и с вызовом посмотрел.
Мол, ну давайте, критикуйте, смейтесь.
— Это не должно удивлять. Может быть, Альфа или какая ещё мутация молчунов, — предупредил я насмешки.
Вот это уже интересно.
Если молчуны каким-то образом чувствуют живых, даже находящихся внутри зданий, то мы получили ещё одну крайне неприятную особенность этих тварей. А если не чувствуют, значит, причина в другом. Звук. Запах. Что-то ещё. В любом случае рядом с детским садом и профилакторием собралась толпа, через которую местные не могли просто так пройти.
— Самих людей видели? — спросил я.
— Двоих. Один мужчина на крыше профилактория. С биноклем. Второй мелькнул в окне детского сада. Может, женщина, может, подросток — далеко было. И ещё бельё сушится.
— Бельё?
— Простыни, одежда. На верёвке во внутреннем дворе.
Вот это уже не «признаки жизни». Это люди. Живут. Стирают. Наблюдают. Каким-то образом существуют рядом с несколькими десятками молчунов и до сих пор не сожраны.
— Почему не выходят на связь? — спросила Валентина Петровна.
— А мы выходили? — ответил Андрей. — Кричать через толпу молчунов не стали.
— Радиостанции?
— Молчат.
— Может, у них их нет, — заметил Лыньков.
— Или есть и они не хотят отвечать, — добавил Чёрных.
Я постучал пальцами по столу. Южные соседи. Исчезнувший Штурм. Неизвестные разведчики, один из которых сейчас сидит у нас в плену. Люди в детском саду и профилактории. Поля с продовольствием. Молчуны, которые почему-то концентрируются возле живых. Слишком много отдельных кусочков мозаики появилось за последние дни, и мне совершенно не нравилось, что я пока не понимал, относятся они к одной картине или к пяти разным.
— А продукты? — напомнил я. — Супермаркет.
— Вот там самое интересное, — сказал Андрей. — Его вынесли. Не полностью. Зашли мы туда. Молчунов много, двери закрыли и вышли. Но продуктовый не разобран полностью. Это точно.
— Следы машин? — спросил я.
— Есть. Но там столько всего ездило после начала этой херни, что понять невозможно. Мы нашли две брошенные тележки на дороге в сторону профилактория. Только это ничего не доказывает.
Ничего не доказывает. Но заставляет задуматься.
Полсотни человек действительно могли жить год на запасах одного хорошего супермаркета, если не жрать как в последний день и дополнять добычей из других магазинов. А если продукты ушли в детский сад и профилакторий, то там сидит уже не случайная семья, пережидающая кошмар. Там организованная группа.
Артур Степанович поднялся.
— Я Андрея забираю.
— Ещё минуту, — сказал тот.
— Нет. Совет закончен для тебя.
— Артур, опомнился ты после моих слов. Его по-хорошему нельзя было сюда допускать. А пока угомонись, — сказал я.
Я провёл ладонью по лицу и посмотрел на часы. Хотел закончить совет быстрее, а мы опять сидим. Впрочем, оставалось последнее.
Самое интересное.
— Теперь Гусь, — сказал я. — Где он?
— Ждёт за дверью, — ответил Чёрных.
— Зови. Думаю, о том пленнике, которого он взял, должны знать все из Совета. Чтобы понимали, в каком мире живём и что если не мы, то нас, — сказал я.
Через полминуты вошёл Гусь. Усталый, небритый, довольный собой настолько, что это было видно ещё до того, как он успел открыть рот. Куртка в грязи, на одном рукаве засохшая кровь, но шёл бодро. За ним вошли двое его бойцов.
— Живой? — спросил я.
— Кто? — Что-то он тупил.
— Ты! Весёлый с какого?
Гусь оглядел себя.
— Вроде да. Живой. А чего грустить?
Сделал себе зарубку узнать, чего это он может так глупо улыбаться. Женщину нашёл какую? С кем?
Он сел на свободный стул, но почти сразу поднялся обратно. Видимо, понял, что сидя рассказывать неудобно.
— Взяли одного. Остальные трое ушли.
— Потери? — спросил я.
Конечно, уже всё знал, но нужно озвучить при всех, что мы умеем работать чисто и без потерь.
После того как пропала группа Штурма и мы не смогли скрыть разработку планов по экспансии на юг или для того, чтобы отомстить за смерть товарищей, или для того, чтобы их освободить. Так вот... поколебалась вера людей в то, что боевая часть нашего общества способна защитить небоевую. Так что пусть слушают.
— У нас нет потерь. Двух из ихних положили наглухо. Оставили там, раздели только, — с гордостью за свои действия докладывал Гусь. — Одного ещё по дороге... пришлось, командир.
— Почему?
Гусь пожал плечами.
— Не хотел сдаваться. Попытался вырваться и выпрыгнуть из машины на ходу.
— Все понимают, что у нас в подвале дома связанный и уже подготовленный для общения враг? Кто это стоит говорить? — Я обвёл людей взглядом. — Валентина Петровна, а как понимает твоя служба обстановку?
— Так зэки это. Ну, те, кто часть города взял, или уже почти целый без нашего района, — проявила женщина знания.
Понимают люди. Знают.
— Так, я пойду пообщаюсь с пленным. Совет заканчиваем, — сказал я и поднялся. — Валентина Петровна, доклад оставьте. Лыньков, с Чёрных определяете, где показать ударный дрон нашим южным друзьям так, чтобы они увидели и правильно поняли, но без удара по людям. Камила, продолжай работать с семьями погибших и особенно с матерью мальчика. Мне к вечеру нужен не отчёт, а понимание, кому ещё требуется помощь. Остальные — по своим направлениям.
Я сделал несколько шагов к двери, но остановился.
— И ещё. Про Андрея пока никаких слухов. Вообще. У него воспалённая рана. Всё. Если через час я услышу, что по общине уже рассказывают, будто Рыцарь превращается в молчуна и ночью всех сожрёт, буду искать источник лично.
— А если действительно начнёт? — негромко спросил Лыньков.
Я посмотрел на него.
— Тогда узнаете первыми.
В коридоре было светлее, чем в комнате. Через открытое окно тянуло августовской жарой, дымом от кухни и чем-то ещё — кажется, жареным луком. Во дворе кто-то ругался из-за тележки, женщина звала ребёнка, вдалеке лаяли собаки Юрца. Обычная жизнь. Настолько обычная, насколько вообще может быть обычной жизнь после конца света.
И главное, что на эти звуки не бегут молчуны. Может быть, слышат, сидя закрытыми в квартирах, мечутся, головами бьются о стену, но во дворах молчунов не было.
А причина, почему я так сильно заинтересовался, была в том, что Гусь шепнул...
— Там не всё так просто... Он сам к нам шёл. И он стрелял в спины своим подельникам. Если бы не те выстрелы, мы попали бы под пулемёт, — признавался Гусь.
Вот теперь стало действительно интересно.
Незнакомый человек. Разведчик. Пришёл в наш район из другой части города. Был вооружён. Следил за нами. Стреляет в спины своим собратьям по оружию, какие бы они ни были: заключёнными или осуждёнными, всё равно.
Глава 5
Подвал, конечно, не был приспособлен для того, чтобы здесь находился хоть кто-нибудь. Как ни пытались создать антураж чуть ли не пыточной, разложили клещи, паяльник, молоток... атмосфера не так чтобы сильно давила.
Тем более что именно здесь у нас были основные склады различного инвентаря, ножей, которые складывали в коробки, кухонных принадлежностей и многого другого, чем был забит практически полностью подвал. Человек, осознавший нынешнюю реальность, оказавшись здесь, скорее думал бы не о том, как всё плохо, а о том, как здесь хорошо. Имеется немало всякого добра, которое точно пригодится в будущем. Припасы еды в дальних подвалах под амбарными замками. А значит, жить можно.
А еще, если бы тот человек, который здесь сидел привязанный к крепкому стулу под дулом автомата одного из бойцов, был слабаком из тех, кому достаточно лишь угрозы, чтобы разговорить, вряд ли бы этот мужик, на вид матёрый, стал командиром группы разведчиков. Так что пытать можно, я не морализатор. Что эффективно – то делаем. Но зачем так сразу? Можно и поговорить сперва.
Мы встретились с ним глазами. Он не отвернулся, я же усмехнулся.
— А мне вот не до смеху, — сказал он, чуть скривив губы. – Мне и зуб выбили и уже угрожали всякие предметы засовывать во всякие места. Вы же тут не извращенцы?
— Я тебя... – тут же рванул боец, готовясь огреть юмориста прикладом.
— Стоять! – выкрикнул я. – Успеется. А то выключишь его, а у меня и без того времени в обрез.
Пленник злобно посмотрел на дежурного бойца. А того прям трясло от желания почесать кулаки.
Бритоголовый, с резко выраженными скулами. Ростом был невелик, но у меня складывалось стойкое убеждение, что он кого-то мне напоминает. Борца. Спортсмен какой-то, причём я бы не сказал, что в прошлом, потому как физическая форма у мужика была что надо. Широкие плечи, крепкая шея, мышцы на руках и груди такие, что сразу понятно: этот человек не только в тренажёрном зале железо таскал, но и в драках участвовал. Причём, скорее всего, весьма успешно.
Его раздели, оставив в одних трусах. И нет, это не какое-то извращение моих бойцов, чтобы посмотреть на бугристые мышцы крепыша, это правильная предосторожность. Я, к примеру, тоже знаю немало способов, чтобы при помощи одежды убить человека. И убиться-то самому. Мало ли, еще какие отмычки будут, чтобы снять наручники, лезвие, чтобы перерезать веревки.
— А тебе не должно быть смешно. С чего смеяться, если ты пришёл на наши земли и явно весь по нашу душу? — начал я диалог, усаживаясь напротив. – Пришел. Проиграл. А время нынче такое, что жизнь человека, вопреки здравому смыслу не имеет ценности.
Я специально сказал эти слова, чтобы посмотреть реакцию человека на адекватность. Считает ли, что человечество не должно воевать друг с другом? Имеет ли человечность?
Я посмотрел на Камиллу Рафаиловну.
Но, как оказалось, взять с собой Камилу было некоторой ошибкой. Пленник плотоядно улыбнулся, глядя на пусть и не молодую, но очень привлекательную женщину восточной наружности. Она же не сказать что поплыла при виде брутального мужика, но несколько больше профессионального задерживала взгляд на мужике. Я прямо чувствовал флюиды, которые могли исходить от этой, как оказалось, весьма любвеобильной женщины.
А он... нет, издевался над ней. Усмехался.
— Камила, иди-ка погуляй! — приказал я ей, стараясь не повышать голоса.
— Я могу пригодиться, — тут же подобралась женщина и явно засмущалась, осознав, что только что даже она, матёрый психолог, не смогла унять своё женское либидо, и оно пусть ненадолго, но вырвалось наружу.
— Камила, ты всё поняла. Не заставляй меня называть вещи своими именами, — сказал я.
А вот присутствующий здесь Чёрных, видимо, не до конца всё понял. С Камилой у него уже были отношения.
Гнездо разврата, а не община.
Камила фыркнула, наверное, всё же ушла, бросив на прощание взгляд, но не на того мужика, который продолжал плотоядно на неё смотреть, а на Чёрных. Нужно будет разобраться в этой ситуации, а то ещё случится какая поножовщина.
Я бы не сказал, что муж Камилы, один из тех, кто сейчас занимается производством холодного оружия для общины, такой уж робкого десятка. На что парень рукастый, а у нас пока более-менее хватало бойцов, я его и не привлекал к оперативной работе.
— Дама вышла, можем поговорить по-мужски, — сказал я, отодвинув стул и, демонстрируя уравновешенность и спокойствие, заложил ногу за ногу.
Не свойственное мне положение сидя, но показалось, что в данный момент оно вполне уместно, демонстрируя мою самоуверенность. Мужик проследил за моими движениями, потом перевёл взгляд на Чёрных, который остался стоять возле двери. Автомат у него был опущен, но я прекрасно понимал, что поднять его — дело одного мгновения.
— Итак, ты от Бурого, — сказал я.
— Я был вынужден с ним быть. Ну, он отморозок, как и люди его, — сказал, словно бы выплюнул, мой собеседник.
— Ну, это ты можешь песню петь сколько угодно, вопрос, насколько она мне понравится. Я, знаешь ли, переборчив в музыке, — сказал я.
Ещё немного поиграли взглядами. И в какой-то момент я уже решил, что такой принципиальный человек, который не может отвернуть взгляд, мне вообще не нужен, как он демонстративно именно это и сделал, словно бы покоряясь.
— Я бы мог спросить тебя о том, с каким заданием ты прибыл сюда. Думаю, ты сам понимаешь логику, что Бурому, хоть он и зэк, но не думаю, что полный идиот, вполне важно знать, что у нас происходит, и иметь вот своего человека.
Вновь пауза. Где-то наверху раздался стук, послышались шаги, а затем скрипнула дверь. Подвал освещался двумя электрическими лампочками, одна из которых то и дело едва заметно мигала. Пахло деревом, железом, какими-то старыми тряпками и чуть-чуть сыростью. Пленник посмотрел на лампочку, словно удивляясь тому, что у нас вообще имеется электричество.
— Генератор на тебя еще тратим, – посетовал я. – Давай быстрее поговорим. Электричество нынче дорого. Так что? Где ответы?
— Я не буду оправдываться. Мне это ни к чему. На поверхности, может быть, ты и вправе подумать таким образом, — был мне ответ.
Я кивнул Чёрных, и он подал флягу с коньяком нашему пленнику. По стандартам: предоставить немного положительных эмоций, показать, что мы люди, что способны не только бить и связывать, но ещё вот угощаем стратегическим продуктом. Насколько хороший коньяк может быть стратегическим продуктом, уверен, что этот мужик знает прекрасно.
— Хорошо, рассказывай о себе, — сказал я, приготовившись ждать увлекательную историю.
Хотя, если он действительно послан нашими конкурентами, а перед тем, как этого засланного казачка направить к нам, его проинструктировал кто-то с мозгами, то легенда не должна быть какой-то заковыристой и обладать яркими моментами. Всё буднично...
— Меня взяли по старым грехам. Я десять лет жил в Казахстане, скрывался, но нашли там. Да, я был наёмником, ушёл воевать ещё до того, как началась война. Скрывался, потому что убил...
Мужик прикусил нижнюю губу, и мне даже показалось, что начала проступать кровь. Или к нам послали матёрого оперативника, конспиратора и талантливого актёра, что он так играет, либо не врёт.
— Я убил своего лучшего друга... Думал, что убил. Застукал его на своей жене и избил. Не хотел. Просто бил, в какой-то момент потекла крыша, я не соображал, что делаю. А потом просто забрал манатки и уехал. Меня нашли, перевели сюда. Мой адвокат отправил дело на доследование, там оказалось, что, может, не столько я его убил, сколько жена моя добила... Грязь всё это. А я не грязный, я человек.
И стоит, казалось, проникновенный, словно бы действительно человек изливает мне душу. В какой-то момент мне даже в какой-то степени стало жалко мужика, и что жена его оказалась такой стервой, и что жизнь он свою поломал. Ведь на вид не старше тридцати пяти лет.
— Хорошо, здесь я понял. Тебя держали в КПЗ. Там было восстание... Ну или как назвать, когда зэки смогли захватить власть после всего этого апокалипсиса, что случился. Но если тебя направили в разведку, то доверяли. Значит, ты уже что-то сделал. Участвовал в бою с Комитетом спасения?
— Нет, не участвовал. Но разведку вёл. Бурый хоть и отморозок, но он опирается на нормальных, даже привлекает к себе не только зэков. Даёт доступ к ресурсам, женщинам, к власти. Он грамотно себя ведёт, — признал пленник.
— Но... Когда наступит это «но»? Или ты пришёл расхваливать, какие хорошие порядки у Бурого? — спросил я.
— Но он жестокий, и еще забрал мою женщину. Так, чтобы показать свою власть, он забрал то, что у меня было единственно дорого, — произнёс мужик, и на этот раз в его голосе я услышал не столько обиду, сколько настоящую ненависть.
— Уже более понятно. Как же ты успел так влюбиться, если был в КПЗ?
— Это двоюродная сестра моей бывшей жены. Она ещё вообще была юной девочкой, когда всё это случилось, когда друга я убил, или ее сестра. Но вот, как говорила, пронесла свою детскую любовь. А тут вся эта хрень произошла. И так получилось, что мы встретились, и она выжила. Девчонка-то не от мира сего и в телефонах не сидела. Активная девочка была, да и есть...
— Хорошо, и ты хочешь отомстить? — спросил я. — Как же так получилось, что ты решил уйти от Бурого? И вот ты здесь, а она там, ты её оставил.
— Ты это, не бей по больному. Девки из гарема находятся под серьёзной охраной, и там немало девчонок, которые или родственницы, или любимые женщины других парней. Они как в заложниках. И Бурый уже неоднократно казнил девок только потому, что их родичи что-либо сделали не так...
Мне казалось, что прямо сейчас он должен заплакать. Но нет, мужик ещё держался. Я не задал тот логичный вопрос, который сейчас просто повис в воздухе. Какого же хрена он тогда припёрся сюда, понимая, что её казнят?
— Ну, спрашивай уже как оно есть. Не спросишь, так сам отвечу. Она просила о смерти. Она уже дважды пыталась вскрыться, но всё спасали. Она нашла возможность, просто попросила меня отомстить.
— Жесть, какие страсти, — не выдержал и сказал Чёрных.
Я посмотрел на него, и тот сразу замолчал. Не потому, что испугался, а просто понял, что не время и не место. Пленник тоже повернул голову, но ничего не сказал. Сидел, глядя куда-то в сторону, и я заметил, что пальцы его сжались настолько сильно, что побелели костяшки.
— Имя-то у тебя имеется? — спросил я.
— Сергей. Сергей Ковалёв. Можно просто Серый. Меня так ещё до всего этого называли, — ответил он.
— Ну вот, Сергей, уже лучше. А то сидим, разговариваем, словно на каком-то анонимном собрании любителей выпить, — сказал я. — Меня Корзун зовут. Хотя, думаю, ты и так знаешь.
— Знаю. Про тебя у Бурого много говорят, — ответил Ковалёв.
— И что же говорят? — заинтересовался я. – С этого места по подробнее.
— Что ты слишком много о себе возомнил. Что у тебя техники полно, оружия, людей. И что если тебя сейчас не прижать, то потом уже поздно будет. Там еще кто-то рвался к тебе по минской трассе. Остановили, боевые оказались. Кто-то ушел, но одну машину в дуршлаг превратили. На больших трассах крупнокалиберные пулеметы стоят.
Черных засуетился. Его, похоже ребята. Он связывался с кем-то из Жлобина. Там тоже была похожая группа, как и у него в медцентре.
— Выйди... но кто-то выжил. Так что не бесись, – сказал я Черному, понимая, чувствуя, что он закипает, нервничает.
Я посмотрел на бойца и тоже отправил его.
— Остались одни... без фокусов, а то я тоже нервный, без церемоний убью. А так... В целом правильно рассуждаешь, — согласился я. — Только вот прижимать меня — дело неблагодарное. Могу и сдачи дать. А теперь давай к главному. Ты ведь не просто так стрелял в спины своим товарищам? После, если будет после, расскажешь, что обо мне говорят и думают. Я так и не допонял твоих резонов. Ты же своих задвухсотил.
Сергей поднял голову.
— Они мне не товарищи. Один из них участвовал в захвате девок для Бурого. Второй лично убил парня, только за косой взгляд. А третий... Третий просто скотина. Я бы их и раньше положил, только не было возможности.
— И ты решил, что мы тебе такую возможность предоставим?
— Я решил, что если уж уходить, то с пользой. Для себя и для вас, — ответил он. – Я знаю Бурого, знаю, что он думает и решает по вам. Что с ремонтной базы пришли люди, но там все сложно. Еще что у вас неподалеку военная база, третий полк, еще имеется. И там склад. Не тот, что снаружи...
Он замолчал.
— Ты уже торгуешься своей информацией? Я знаю про подземный склад старого оружия. Что и Томпсоны там и ППШ и всяко разно вплоть до мосинок. Но думал, что разграблен он в первую очередь был...
— Так он нем мало кто знал. Он же опечатан и все тут... Но если осведомлен ты, почему не проехались?
— Тебя ждали, твоих советов, – сказал я.
— Я проведу, если что. Я сфоткал план. И нас направляли не столько к тебе. По твоей общине другие группы работать будут. Я про склад этот. Патроны не бесконечны, Бурый ищет боеприпасы. Много пожгли они на штурме Комитета.
Вот это уже звучало интереснее. Причём куда интереснее всех его предыдущих признаний. Потому как человек, который просто хочет отомстить, может оказаться полезен лишь один раз. А вот тот, кто способен рассуждать о собственной выгоде, да ещё и понимает, что для достижения цели ему нужны союзники, — совсем другое дело.
— Скажи мне, Сергей, а чего ты хочешь? Только без этих красивых слов про месть, справедливость и прочее. Конкретно. Чего ты хочешь получить от меня? — спросил я, чуть подавшись вперёд.
— Забрать её. Живой. И уйти отсюда подальше. Если получится, ещё и Бурого прикончить, — ответил он.
А если он ее... То мстить. У меня больше нет никого. Так что ты как знаешь... Хочешь верь, хочешь не верь.
— А если я предложу тебе не уходить? — спросил я.
Ковалёв посмотрел на меня с явным недоверием.
— В каком смысле?
— В самом прямом. У нас община. Люди живут, работают, воюют, детей растят. Не рай, конечно, и проблем хватает. Но у нас женщин не держат в гаремах, за чужие проступки не расстреливают и вообще стараются жить по-человечески. Ты военный, разведчик, умеешь командовать людьми. Такие мне нужны.
— Не понял? Так я для этого и пришел, – Сергей недоумевал
— Тогда слушай внимательно. Пока ты не остаёшься здесь. Ты отправишься обратно. Мол, выжил, подкинем тебе инфы важной для Бурого. Ну и связь. Придумает что-нибудь...
— Ты что? Предлагаешь мне быть шпионом?
— Шпион – это вражеский. Свой – разведчик. И не кабенься. Это лучший исход и для тебя и твоей женщины. Она жива, я за вами. Эвакуацию можно будет сообразить. Но мне нужна вся инфа и сейчас и после, когда Бурый на что-то решится. Или... подговори еще кого. Действуй и место в моей общине гарантирую и для тебя и тех людей, что ты приведешь, – сказал я.
— А она? — спросил Сергей. – Она уже не сможет жить после такого...
Вот ведь человек. Я ему про службу, про возможность начать новую жизнь, а он опять про свою женщину. Впрочем, может, именно поэтому ему и стоило дать шанс. Потому как человек, который ещё способен ради кого-то рисковать собственной шкурой, не окончательно превратился в скотину.
— Сможет. У нас разные дамы живут. Уже успели натерпеться. Так что?
Ковалёв долго смотрел на меня, потом медленно выдохнул.
— Тогда развяжи руки. Я расскажу.
— Нет, Серый, — усмехнулся я. — Руки мы тебе развяжем, когда убедимся, что ты не собираешься кого-нибудь придушить. А пока рассказывай так. Я ведь не заставляю тебя писать мемуары. И ты сам сбежишь от нас. Нож оставлю, пистолет твой. Рацию возьмешь и на закодированной частоте будем тебя вести дронами, сколько сможем. Решай!
— Да я решил уже все, – обреченно ответил он.
Pulsuz fraqment bitdi.