Kitabı oxu: «Переписка. 1931–1970»

Публикация: В.М. Герман, AM Пичикян, В.Г. Арсланов

Предисловие: В.Г. Арсланов

Перевод писем, написанных на немецком языке: Г.П. Агальцев

Приложение (составление и комментарии): А.С. Стыкалин

Примечания: А.С. Стыкалин (при участии Г.П. Агальцева, В.Г. Арсланова, А.П. Ботвина)

В подготовке к публикации текста переписки принимал участие Д.Катунин

В подготовке к публикации архивных документов принимали участие А. Колин и С. Корсаков

Издание подготовлено Архивом Лифшица и Институтом Лифшица

ООО «Издательство Грюндриссе»

e-mail: info@grundrisse.ru

http://www.grundrisse.ru

© ООО «Издательство Грюндриссе»

© Архив РАН – Архив Д. Лукача

© В.Г. Арсланов, предисловие

© А.С. Стыкалин, В.Г. Арсланов, А.П. Ботвин, составление, комментарии

© Г.П. Агальцев, перевод с немецкого

Предисловие
«Гибель правды есть ее победа…» (Философия и этика Д. Лукача и Мих. Лифшица в свете их переписки)

В.Г. Арсланов

Переписка Дьёрдя (Георга) Лукача¹ и Мих. Лифшица имеет, на мой взгляд, не только историческую, архивную ценность. Ее пронизывает тема, которая стала центральной для начавшегося XXI в. – гибель Великого освободительного проекта, от Сократа до Маркса, по словам Ю. Хабермаса. Как жить в этом «после»?

Написав приведенные в заголовке слова, Мих. Лифшиц продолжает: «…насмешка истории есть победа над ограниченностью, половинчатостью правды»¹. Ученым тартюфам и шутам гороховым наших дней не приходит в голову, что своими издевательствами над Лениным и революцией они прокладывают дорогу «второй иронии истории». Как и во времена Рабле, их опрокинут не козни соперников и не грубое насилие, а прежде всего, для начала – аристофановский юмор. На этом основан мир, согласно тому марксистскому «Логосу», создать который Лифшиц мечтал совместно с Лукачем еще в 1940-е гг. (о чем свидетельствует их переписка). Но обязательное условие будущей победы – постижение ограниченности не лжи, не заблуждения (что само собой разумеется), а ограниченности самой объективной истины, правды.

Они сошлись, будучи во многом противоположными натурами. Небольшого роста, сухой, с неизменной сигарой в руке – и крупный красивый мужчина, куривший только во время войны и только махорку²; один – «good sleeper»², другого всю жизнь терзает злая бессонница. Ученый немецкой складки, «не имеющий души» (известные слова Лукача о себе), автор многотомных исследований, поражающий своей продуктивностью, и «мечтатель», «поэт», «эпикуреец», отделывающий свои произведения «под лак», как стихотворение, и затем бросающий написанное в корзину. Да, сказал однажды Лукач, я знаю, что я – плохой писатель, но все же я не такой хороший писатель, добавил он, имея в виду Лифшица, который вообще ничего не пишет. Но «плохого писателя» «Frankfurter Allgemeine Zeitung» почтительно именует «марксистским Паскалем» (см. об этом тоже в переписке), а эссеистика Лифшица практически неизвестна на Западе, хотя Лукач (в письме от 8 ноября 1957 г.) признается Лифшицу: «…не могу не выразить и с моей стороны восхищения Вашим анализом. Удивительно, как в нем мировоззренческое непрерывно переходит в художественное и наоборот. Так должно бы быть всегда – но кто может это делать, кроме Вас? По крайней мере, мне это удовлетворительно удавалось только очень редко».

Различны и посмертные судьбы двух мыслителей. После смерти Лукача создан государственный Архив Лукача (на базе его квартиры и библиотеки) с несколькими штатными сотрудниками, издающий труды философа. В демократической России готовые к изданию архивные работы Лифшица не получили ни одного гранта на издание³ (исключение – финансовая поддержка Хельсинкским университетом книги «Диалог с Э. Ильенковым»). Российская академия художеств отказалась провести заседание, посвященное 100-летию ее действительного члена. Архив Мих. Лифшица, подготовивший, в частности, настоящее издание – небольшой коллектив поклонников творчества философа, не имеющий ни официального статуса, ни финансовой базы.

Но эти факты не могут заслонить главное – то, чем эта дружба способна согреть современного человека. Дочь Е.Ф. Усиевич вспоминала об удивительной атмосфере поистине аристофановского умного и светлого веселья, которая возникала, когда встречались эти люди, участники «течения» 1930-х гг., выброшенные из литературы и оклеветанные. Не менее удивительно и другое.

Много ли известно случаев в истории философии XX в., когда ученый со всемирной известностью, 54-х лет, дарит свою книгу («К истории реализма», 1939 г.) совсем, по нынешним понятиям, молодому человеку с надписью: «Я хочу, чтобы все написанное мною читалось в Вашем свете», приводя слова одного современника Шекспира, обращенные к Шекспиру? Для того чтобы сделать такое признание, хотя бы только наедине с другом, действительно надо «не иметь души»: души как чрезмерной возни «Я» с самим собой. По мнению Лифшица, «нужно иметь много души, чтобы так сказать о себе»⁴ Лукач не забывает о своем друге и оказавшись за пределами СССР. В предисловии 1967 г. к западногерманскому изданию легендарной книги «История и классовое сознание» Лукач назвал встречу с Лифшицем «неожиданным счастливым случаем», который – наряду с впервые полностью прочитанными им парижскими рукописями Маркса 1844 г. – вывел Лукача из творческого тупика. Директор Института философии АН СССР Г.Ф. Александров сообщает «высоким инстанциям» в своем официальном отзыве на работы Д. Лукача от 5 сентября 1949 г.: «Вот что пишет Лукач: профессор Лифшиц – "самый выдающийся исследователь марксистской эстетики" в Советском Союзе. Это неправда. В действительности несомненен, – продолжает Александров, – факт, что М. Лифшиц – "выдающийся" космополит и эклектик, недавно разоблаченный философской кафедрой Института международных отношений в Москве. Пропагандировать в демократической Венгрии М. Лифшица в качестве "выдающегося исследователя марксистской эстетики" в Советском Союзе может только такой путаник и эклектик, каким был и остался Дьёрдь Лукач»⁵.

Откроем воспоминания К. Ясперса о М. Хайдеггере – воспоминания о несостоявшейся дружбе, проникнутые, вроде бы, горечью по поводу несбывшегося, от которых веет затхлым духом немецкого университета накануне прихода Гитлера к власти. Вот один штрих, невольный, непроизвольный жест. Когда вышла главная книга Хайдеггера «Бытие и время», «я, – вспоминает Ясперс, – не оказал ему как старший (он был старше Хайдеггера на 6 лет. – В.А.), целиком поглощенный своей философской работой, услуги основательного чтения и критики, как он сделал по моей "Психологии мировоззрений". В соответствии с этим, разумеется (! – В.А.), и он ко всем моим поздним публикациям со своей стороны больше не обнаруживал интереса»⁶. Очень характерно это «разумеется». И еще один штрих. Ясперс пишет о пристрастии Хайдеггера к «наушничеству»⁷, о его двоедушии и двурушничестве: «Он казался другом, который предает в отсутствие, но в ответственные моменты был незабываемо близким»⁸. Так предавал Хайдеггер друзей или был все же верен им? «И то, и это; и не то, и не это» – вот логос «нечистого разума». Вы не найдете у Ясперса определенного ответа на самый важный в человеческом отношении вопрос.

«Счастливое событие» – так называется заметка Гёте о его встрече с Шиллером, в которой Гёте находил нечто демоническое. Почему же демоническое? Потому что «тут кончается искусство, и дышат почва и судьба». Но поэты склонны к преувеличениям, даже такие реально мыслящие, как Гёте. Написавший процитированные выше строки Пастернак вел себя в разговоре со Сталиным о Мандельштаме, по его собственному признанию, «на четверочку». Пастернак не ответил ничего определенного на прямой вопрос Сталина, является ли Мандельштам мастером или нет. «Между нами такое было невозможно», – скажет Лифшиц, по воспоминаниям его дочери А.М. Пичикян, о разговоре Пастернака со Сталиным. В 1934 г., сразу после убийства Кирова и начавшихся массовых арестов Лукач был обвинен в троцкизме. Лифшиц немедленно отвечает беспощадной язвительной сатирой на клеветников в статье «Безумный день, или Женитьба Фигаро», появившейся в том же самом номере «Литературной газеты», в котором видный партийный деятель А.С. Щербаков обвинит Лифшица в отказе от сталинской теории обострения классовой борьбы – «товарищ Сталин на XVII съезде не так говорил»⁹. В неразберихе тех лет подобные парадоксы были возможны. «Держи вора!» – кричали, пишет Лифшиц, перепуганные люди, чувствуя, что на их голове шапка горит.

Как эмигрант Лукач был наиболее уязвимым звеном в «течении». В 1939 г. в «Литературной газете» появляется статья (Е. Книпович), по сути являющаяся призывом к расправе над Лукачем. Обвинение самое серьезное – проповедь Лукачем термидора (в годы, когда Троцкий писал о бюрократическом вырождении советской власти, о сталинском термидоре). Обвинение не безосновательное: Лукач в своей книге «К истории реализма» действительно доказывал, что термидор – не просто поражение, а осуществление содержания и смысла Французской революции. Обвинение предъявлено влиятельной группой Фадеева – Кирпотина – Ермилова (два первых – секретари Союза советских писателей, авторы докладной записки «Об антипартийной группировке в советской критике», последний – главный редактор «Литературной газеты» в самые мрачные годы сталинизма, автор статьи «О вредных взглядах "Литературного критика"»). Лифшиц незамедлительно отвечает статьей «Надоело». Когда Лукач был арестован в 1941 г. и находился, по словам Лифшица, как Иов, в «чреве китовом», участники «течения» пишут коллективное письмо в защиту Лукача, со всеми подписями. И уже значительно позднее, в «оттепельные» годы Хрущёва и «застойные» Брежнева, Лифшиц отвечает в «Вопросах философии» (№ 1 за 1968 г.) неутомимым преследователям Лукача: «поиск ревизионистов, особенно в других странах, не является прерогативой частных лиц». И об этой его позиции тут же сообщается в ЦК КПСС¹⁰

Лукач и Лифшиц не были святыми, не хотели и не могли ими быть. Они далеко не во всем и не всегда были согласны друг с другом и не скрывали своих разногласий.

Дружба предполагает, что между людьми закончены все расчеты. Эти слова Гёте напомнила жена Лукача Гертруд в письме к Лифшицу о том, как Лукач тяжело переживает свое молчание в ситуации, когда защита докторской диссертации Лифшица была отменена решением дирекции Института философии в 1944 г. (несмотря на то, что Лукач и другой официальный оппонент, В. Ф. Асмус, дали положительные отзывы на диссертацию). На полях этого письма Лифшиц записывает: «Милая душа, а я и не думал сердиться, зная, что такое эта жизнь. Но момент был злой! Как жаль, что я не могу ее снова увидеть. Читаю и плачу».

«Платон мне друг, но истина дороже», – цитирует Лифшиц известное изречение в своих заметках о Лукаче и продолжает: «Поправка, которую я внес бы в это изречение, поскольку в нашем веке из него (да и раньше) делались ужасные выводы, братоубийственные, предательские. <…> В дружбе также приходится ее конкретно ставить иногда выше истины, взятой абстрактно»¹¹.

Лифшиц вспоминает о конце 1930-х гг.: «У меня было отчетливое представление о близости катастрофы. Но… удержать его (Лукача. – В.А.) и других участников "Литературного] к[ритика]"было невозможно. <…> У меня был выбор, меня сманивали в другую сторону, и это решило бы многие мои личные вопросы. Однако… И я поступил как шляхтич. В конце концов на моей судьбе, даже в наступившие военные годы задиристость "Л[итературного] к[ритика]" отразилась больше всего»¹² (см. об этом также письмо Лифшица от 5 февраля 1945 г.). Оппоненты «течения» (покаявшиеся после смерти Сталина и ставшие «либералами» для широкой публики, но ревнителями «марксизма-ленинизма», разоблачителями ревизионистов Лукача и Лифшица для ЦК КПСС Я. Эльсберг, М. Храпченко, А. Дымшиц и их многочисленные ученики, некоторые из которых в наши дни свернули с либерального пути к державничеству и черносотенству) сумели убедить доверчивую публику, «что никакого Лифшица не было»¹³. А если и был некий «ископаемый марксист», то кого может интересовать этот «инквизитор от марксизма-ленинизма» (слова одного автора, авторитетно утверждавшего в эпоху свободы слова и гласности: «до меня никто не осмеливался открыто критиковать его взгляды на искусство»)?

Почему же он поступил «как шляхтич» (помня, конечно, слова Ленина о горе-марксистах, марксистах-шляхтичах)? Потому что дружба – это тоже истина, «определенный полюс ее»¹⁵. Когда при соединении двух индивидов получается арифметическая сумма их достоинств и недостатков, тогда перед нами деловая связь. А когда возникает нечто большее, то это нечто – идеальное, das Ideale. Последнее так или иначе – «заем у бесконечности»¹⁶. Люди, классы, народы черпают силу, примыкая к бесконечному целому, к абсолюту. Но совершается этот платоновский метексис не в мистической форме, а конкретно, в форме примыкания, например, к другому человеку.

Первая же архивная заметка Лифшица о Лукаче вводит нас в мировую историю, столь же бездонную и многомерную, как история о Христе и Понтии Пилате у М. Булгакова: «А вы думаете, что Тертуллиан был дурак верить в абсурды? Или мошенник, приспособляющийся к принятому учению?»¹⁷

Что произошло с Лукачем в 1918 г., когда он, написав статью о неприемлемости большевизма с нравственной точки зрения, вступил в Коммунистическую партию Венгрии? Отошедшие от «лукачизма» бывшие ученики Лукача объясняют его поворот в 1918 г. столь же прагматично и рационально, как вульгарный марксизм объяснял факты христианского озарения: «Ведь Лукач знал, что большевизм несостоятелен, и тем не менее хотел в него верить, ибо совершенно не мог уже уцепиться ни за что другое. <…> если коммунизм даже в момент его выхода на сцену истории нельзя было принимать, не "пожертвовав разумом" то теперь, зная его историю, можно ли держаться за него и интеллектуально его оправдывать?»¹⁸

В самом деле, для Лукача, автора статьи «Большевизм как моральная проблема», «выбор между двумя позициями, как любой кардинальный моральный вопрос, – это вопрос веры»¹⁹. Решающей является «чистота непосредственного убеждения», ибо радикальный поворот в истории всегда совершается лишь тем или иным «Спасителем мира»²⁰, а им не может быть мошенник просто потому, что он весь – в старом, умирающем бытии. Но является ли большевизм «Спасителем мира»? По-видимому, да, пишет Лукач в этой своей статье, ибо большевизм предпринял грандиозную попытку «подвига скорого» (слова старца Зосимы из романа Достоевского, процитированные Лукачем) – попытку непосредственного действия и победы над злом, здесь и сейчас. А социал-демократия, продолжает Лукач, предлагает долгий обходной путь, путь компромиссов и жертв, в том числе и в первую очередь она требует принести в жертву «чистоту непосредственного убеждения». Но скорый подвиг большевизма возможен лишь при условии, что он прибегает к злу, к убийству, и для него тем самым цель оправдывает средства. «Автор этих строк, – заключает Лукач, – не способен разделить подобную веру и потому видит в основе большевистской позиции неразрешимую моральную проблему, в то время как демократия – автор этих строк глубоко верит в это – требует лишь сверхчеловеческого самоотречения и самопожертвования от тех, кто сознательно и честно хочет идти по этому пути до конца»²¹.

В следующей своей статье «Тактика и этика» Лукач повернулся на 180 градусов – она уже посвящена «молодому поколению Коммунистической партии». «Всякий компромисс», «любая солидарность с существующим общественным порядком», вступление на пути «реальной политики» «имеет роковое и губительное значение» для социализма, утверждал он. Эту позицию молодого Лукача Лифшиц позднее назовет марксистским гностицизмом: последний, как известно, отказывался от компромисса с материальным греховным миром. Для Лукача социализм есть вступление в общество, где нет насилия, где нет классовой борьбы, и потому не может войти в это новое мировое состояние тот, кто не отряхнет праха старого со своих ног. Следовательно, вместо компромиссов – радикальное отрицание.

Радикальность гностицизма, как известно, была отвергнута христианской церковью и заменена более гибкой политикой. С одной стороны, компромисс с грешным миром, «кесарю – кесарево, а богу – богово». Но с другой – изгнание торгующих из храма и «легче верблюду войти в игольное ушко, чем богатому в царствие небесное», «кто не за меня, тот против меня». С одной стороны, христианское самоотречение смирения, с другой – религиозные войны, инквизиция. В самом деле, нравственно ли мы поступим, смиряясь, отойдя в сторону, когда насильник убивает на наших глазах ребенка? И мы никак не можем остановить убийства ребенка, кроме как насилием над насильником?

Эту дилемму молодой Лукач решает, обратившись к центральной для «течения» 1930-х гг. теме трагического. Убийство – всегда зло, всегда преступление, даже если приходится убить насильника. «…Этическое самосознание указывает как раз на то, что существуют ситуации – трагические ситуации, в которых невозможно действовать, не навлекая на себя вины…»²², и «акт убийства, совершенный человеком, который непоколебимо и без всяких сомнений знает, что убийство нельзя оправдать ни при каких обстоятельствах, может иметь трагическую моральную природу»²³. Свою статью, повторяем, посвященную молодому поколению Коммунистической партии, Лукач заканчивает цитатой из «Юдифи» Геббеля: «И если Бог ставит между мной и возложенным на меня делом грех, то кто я такой, чтобы от него уклониться?»

Грехом Лукач считал компромиссную «реальную политику» социал-демократии и был готов принять на себя этот грех, пожертвовать чистотой своей совести – ради демократии. Но затем его осенило (и не только его, В. Беньямина не в меньшей степени, к примеру, тоже): социал-демократия потворствует массовой бойне Первой мировой войны, она совершает убийства, она организует подавление революции в России и в любом другом месте земного шара. И вот «буквально за какую-то неделю он обратился в новую веру: из Савла превратился в Павла»²⁴

И при этом остался верен себе. Ибо и в том, и в другом случае самоотречение и самопожертвование было неизбежным. И в том, и в другом случае Лукач выбирал для себя и своего поколения трагическую вину – вместо вины уголовной, вины тех, кто, уклоняясь от трагической ответственности, увековечивал самое подлое и самое отвратительное насилие. Это вывод тех глубоко верующих христиан, которые поняли, что «в спасении души несть спасения». Последние слова процитированы Лифшицем в его известной статье 1960-х г. «Ветер истории»²⁵, в которой центральная проблематика – нравственная.

Коллизия, которую решал и в которой объективно находился молодой Лукач (ему, правда, к 1920 г. исполнилось 35 лет), была примерно та же самая, что осмысливалась «марксистским экзистенциализмом» и абстрактным марксизмом (связь между ними видел Лифшиц²⁶). А. Кожев в своих лекциях о Гегеле (на них воспитывался, в частности, Сартр) рельефно выявил гегелевскую идею о том, что только перед лицом своей смерти, не испугавшись ее, человек начинает работу самопознания и самостановления объективного мирового духа. Лукач пошел дальше, показав, что есть две формы самопожертвования, и только верно найдя одну из них, можно встать на путь развития, другой путь ведет к разложению и гибели. Критерий для молодого Лукача, автора «Истории и классового сознания», очевиден: одна из дорог ведет к осуществлению истины истории, к решению ее загадки, к спасению рода человеческого, а другая – к гибели человека и культуры.

Но как найти истину истории? Можно ли познать истину? Вопрос Канта оставался, по мнению Лукача, трагически неразрешимым для всего Нового времени. Виной тому – объективное искривление реальности, когда созданная человеком предметность кажется, и эта видимость существенна для капитализма, обособленным от субъекта объектом, чем-то от него независимым, природным, и в качестве природной силы господствующей над человеком. Но как только исторический коллективный субъект, пролетариат, овладевает созданным им предметным миром цивилизации, то эта объективная видимость, те. кантианская пропасть между субъектом и объектом, снимается, обнаруживается действительное тождество между субъектом и объектом. Пролетариат выступает в качестве «Спасителя мира» потому, что он не может освободить себя, не присвоив всех созданных человечеством сущностных сил.

Суть изложенной схемы исчерпывающе ясно изложена Лукачем в примечании к одной его ранней статье. Проясненное немецкой классической философией понятие сознания означает «ту особую стадию познания, на которой субъект и познанный им объект являются гомогенными (однородными. – В.А.) по своей субстанции, на которой, стало быть, познание совершается изнутри, а не извне. (Самым простым примером этого является, – продолжает Лукач, – моральное самосознание человека, то есть чувство ответственности, совесть, чему противоположностью является познавательный метод естественных наук, где познанный объект, несмотря на свою познанность, остается вечно чуждым познающему субъекту.) Главное значение этого познавательного метода состоит в том, что простой факт познания вызывает существенное изменение в познанном объекте: иными словами, та тенденция, которая присутствовала в объекте и раньше, посредством познания становится – благодаря своему осознанию – более достоверной и сильной, чем она была и чем без этого она могла быть прежде. Но этот познавательный метод, – заключает Лукач, – ведет также к тому, что исчезает различие между субъектом и объектом, а потому – также различие между теорией и практикой»²⁷.

Вот на этой, по сути, неокантианской позиции остановился и остается до наших дней так называемый неомарксизм, или «творческий марксизм», иначе именуемый деятельностной теорией сознания, возникший почти 90 лет назад под влиянием книги Лукача «История и классовое сознание». Сам Лукач к моменту приезда в СССР, к 1930 г., уже разошелся с возникшей под его влиянием Франкфуртской школой и находился в творческом тупике (Институт социальных исследований во Франкфурте-на- Майне («Франкфуртская школа») создан в 1929 г. Сведения о том, что к 1930 г. Лукач разошелся с Франкфуртской школой, почерпнуты мною от Лифшица). Что же его не удовлетворяло в собственном детище?

Лукач был не фантазер, не создатель умственных схем, а прежде всего реально и трезво мыслящий человек – черта, свойственная тем, у кого слова не расходятся с делами. К 1930-м гг. многим стало ясно, что революция зашла в тупик, что совершена ошибка. По свидетельству Лифшица, на дискуссии (1930 г.) в Институте Маркса и Энгельса под председательством Д. Рязанова обсуждался вопрос об ошибке Маркса, допущенной им в революции 1848 г., а имелась в виду революция Октябрьская²⁸. Однако если перед нами не временный сбой в ходе революции, а ее катастрофа, то либо вожди не доросли до высоты масс, либо сама эта революция – ошибочная, не имеющая исторического оправдания. Ибо истина истории есть тождество субъекта и объекта, а тут, оказывается, между ними опять если не пропасть, то щель.

Лукач снова обращается к исследованию трагической ситуации и выясняет, что для Маркса и Энгельса трагедия не в том, что вожди оказались ниже исторической задачи (так думал Лассаль, автор трагедии «Франц фон Зикинген») – такое бывает, и очень часто, но это не трагедия, а просто ошибка. Трагедия тогда, когда ошибка неизбежна именно для тех и прежде всего для тех, кто прав в самом глубоком, всемирно-историческом смысле слова. Ибо в истории бывают ситуации, когда совершение действия необходимо для продвижения истории и совершают это действие те, кто правильнее всех понимает эту необходимость истории. Но вместе с тем политики, владеющие истиной ситуации, обречены на поражение, ибо полная победа их-впереди, а сегодня они должны погибнуть, ситуация не позволяет им победить, однако, погибая в борьбе, они сдвигают с мертвой точки мировую историю. Такова, по мнению классиков марксизма, трагическая коллизия Томаса Мюнцера. Исследование Лукача на эту тему (оно было опубликовано в 1932 г.²⁹) – его большое достижение, по мнению Лифшица.

Однако из такого понимания трагедии следовало сделать мировоззренческие, философские выводы. Если не только в предшествующей истории, но и в борьбе пролетариата возможна – и даже неизбежна – щель между субъектом и объектом как отражение щели в самой действительности, в объективном мире, то каков же тогда критерий истины? Или истиной будет отражение неистинной, искривленной действительности (таков вывод неомарксизма, Франкфуртской школы, А. Хаузера и т. н. «вульгарной социологии» в СССР), и истиной мы должны признать правдивое отражение объективной лжи, кривизны реальности, или мы возвращаемся к агностицизму Канта. Кажется, другого выхода нет?

Но лучше Кант, полагает Лифшиц, чем неокантианство, неомарксизм и вульгарная социология. Ибо агностицизм Канта вырастал как раз из сильной стороны его концепции деятельности – понимания того, что не мы создали природу и, следовательно, природа не может быть продуктом нашей опредмечивающей деятельности. Лукач слишком легко решил эту проблему в «Истории и классовом сознании», объявив природу общественной категорией.

Фихте, Шеллинг и Гегель решили проблему Канта гениально просто: сама природа есть не что иное, как деятельность субъекта, но не эмпирического, а трансцендентального (абсолютного субъекта Фихте и Шеллинга, абсолютной идеи и мирового духа Гегеля). Автор «Истории и классового сознания» заменил абсолютного субъекта коллективным, пролетариатом, который творит осознанно историю и тем отличается от действующего эмпирического субъекта предшествующей истории, который не понимает, что он делает, и поэтому не может быть тождественным объекту. Но как быть с объективным заблуждением не прошлого, а настоящего, не буржуазных мыслителей и практиков, а Маркса и Ленина, заблуждением, в котором, однако, – высшая правда времени? Если и они заблуждались, то где объективная точка отсчета, критерий истины, который молодой Лукач находил в тождестве субъекта и объекта?

В дискуссии 1930 г. под председательством Д. Рязанова Лифшиц выступил с концепцией истории, которую Д. Рязанов назвал «эстетической»³⁰, поскольку она, писал по этому поводу Лифшиц в статье «Ветер истории», «делаеттрансцендентальную точку зрения «обыкновенной», те. наглядно связывает наш обычный мир с бесконечностью»³¹. Позволю себе проиллюстрировать суть этой точки зрения на примере полемики Лифшица с Лосевым, и не только с ним, но и с Гегелем в толковании одного места у Гомера. Разгневанный Ахилл хочет убить Агамемнона, он хватается за меч, но ему является Афина, успокаивает его и заставляет вложить меч в ножны. Гегель, а за ним и Лосев, рационалистически толкуют этот момент: Афина – это отчужденный от Ахилла образ его собственной воли, его истинного сознания, которое в иллюзорном образе Афины заставляет погасить чувственный аффект. Другими словами, субъект тут работает с самим собой, более интеллигибельная его сторона, трансцендентальная, подчиняет себе эмпирическую.

Лифшиц иначе толкует эту ситуацию. «Собственно, – пишет он на полях книги Лосева, – это диалектика и очень умно. Боги – остаток глубокого прошлого, но и способ понимания того или выражения того, что выходит за пределы рассудочной обыденности»³²;«… здесь важно то, что поворот (речь идет о смирении гнева Ахилла Афиной. – В.А.) является как бы внешним, ибо все же есть действительная внешность ситуации, которая решает»³³.

«Внешность ситуации» – это то, что в переписке с Лукачем Лифшиц именует «марксистским богом». Разум не столько в нас, сколько в реальных, существующих вне нашего сознания, созданных бесконечностью ситуациях, называемых Ф. Бэконом «прерогативными инстанциями» – такова отправная точка онтогносеологии Мих. Лифшица. Существование таких реальных точек разумности, «априорных фактов» в объективном мире свидетельствует, согласно материализму Лифшица, о том, что парменидовское Единое, «Идея» Платона или Бог – не пустая выдумка.

Лукач, примкнув к московскому «течению», преодолевал абстрактный марксизм, из которого вырос экзистенциализм с его роковой свободой человека, свободой в бессмысленном бытии, в которое человек заброшен (позитивистский марксизм Лукач начал преодолевать уже в своей книге «История и классовое сознание», которую Лифшиц оценивал высоко, находя в ней «что-то напоминающее безличный анализ Denkformen³»³⁴).

Как ни странно, но, сделав после 1930 г. шаг вперед, Лукач вместе с тем совершил, возможно, в некотором отношении два шага назад³⁵. Дело в том, согласно Лифшицу, что «Лукач и Корш, как и у нас Богданов, смешали буржуазную рассудочность с отражением»³⁶. И это смешение не было до конца преодолено Лукачем, хотя и отказавшимся от своего гностицизма эпохи «Истории и классового сознания».

Вернемся к прерванной логике наших рассуждений. Когда стало ясно, что пролетариат и его вожди в 1917 г. совершили трагическую ошибку, то бывшие социалисты, такие как Оруэлл, стали писать пародии на социализм, изображая его «скотным двором». Они, согласно логике Франкфуртской школы, правдиво отражали ложь, кривизну самой реальности! Другие превращались в циничных сталинистов. Но Лифшиц и Лукач в этой поистине страшной ситуации (массового раскулачивания и затем возмездия за него – 1937 г.) почувствовали, уловили какой-то ветер истории в мире искривленного, ложного «социализма». Его уловил и Андрей Платонов, у которого в «Ювенильном море» электричество – вопреки всем законам науки и разума – действительно стало получаться каким-то чудом из ничего, из дневного света. Вот почему в этой повести Платонов столь иронически изобразил бухаринский план построения социализма. Разумеется, он, как и участники «течения», не стал сталинистом. Так что же из себя представлял тот «ветер истории», который наполнил паруса в том числе и сталинской бюрократии, ибо она оседлала этот необъяснимый порыв и прорыв истории?

«Не могу скрыть от вас, дедушка, – писал Лифшиц в своем памфлете 1965 г., – что сначала это возведенное в принцип презрение к объективным условиям показалось нам с И. Жуковым очень странным, каким-то даже новым проявлением детской болезни "левизны" неуместной в марксизме. Но потом мы пришли к выводу, что эта черта получила такой монументальный рост, что ее тоже нужно принять в расчет и причислить к объективным условиям. В большом потоке, который рванулся куда-то в неведомое и завертел нас, как щепки, много было такого, что хоть плачь. Столько всяких ненужных, нелепых, иррациональных затрат и жестоких деяний, что хватило бы на три исторические трагедии. Но миллионы людей пришли в движение – поход, война, ну, словом, что-то значительное, даже возвышенное. На болотах росли города, в пустыне зажглись огни современной индустрии»³⁷.

Вот реальная причина возникновения сталинского мифа, большой утопии, имеющей массовый, почти религиозный, квазирелигиоз-ный характер в стране, где в это время самым варварским способом разрушались христианские храмы, в стране воинствующего атеизма.

Религиозное, как и квазирелигиозное, сознание порождено ощущением щепки, которую завертел и понес куда-то могучий поток. В этом ощущении и в этом сознании есть великая правда – постижение исторической необходимости, действительный смысл которой по тем или иным причинам не доступен сознанию субъекта. Разве понимали христиане первых веков нашей эры, куда несет их исторический поток? Могли они предполагать кровопролитные религиозные войны и действия инквизиции, с одной стороны, а с другой – фантастический технический и научный прогресс европейской христианской цивилизации? Но в их «верую, ибо абсурдно» был отказ от узкого рационализма, в их готовности приносить величайшие жертвы было сознание более высокое, чем любые рациональные доводы противников христианства. Так что же представляла собой эта правда, которая не была продуктом деятельности самого субъекта, созданием его внутреннего мира, его внутренней логики? Правда, которая, согласно первому тезису теории отражения, требовала безусловного подчинения субъекта тому, что вне него?

В безусловном приоритете того, что христиане называли богом (а Маркс, вслед за Гегелем, – действительностью), над субъектом, над его малым бытием и его психологией – неотъемлемая черта религиозной веры. Задача субъекта – не лезть к богу со своим «бедным, заносчивым умишком» (слова Белинского), предъявляя богу свои узкие расчеты и соображения, свои упреки и свои претензии к миру, а прежде всего стать «чистой доской», способной отразить божественную правду, превосходящую все наши субъективные мнения и измерения³⁸. «Недаром начало Божией мудрости и созерцания, – писал византийский теолог, – есть страх Божий: не уживаясь с иными богами, избавив душу от всякой скверны и как бы разгладив ее молитвою, он делает ее, словно дощечку для письма, пригодной для запечатления дарований Духа»³⁹. Зачатки онтологической гносеологии, учения о том, как само бытие идет к своему познанию, формируя для себя те «чистые доски», tabula rasa, в которых оно отражается, находим не только в первоначальном христианстве, но и гораздо раньше – в древней мифологии. «В действительности не мы мыслим и чувствуем объективную реальность, – доказывал Лифшиц, – она мыслит и чувствует себя нами»⁴⁰.

Вот второй важнейший тезис теории отражения, как ее понимал Лифшиц, который гласит: зеркало субъекта вторично потому, что оно есть отражение и выражение зеркальности объективного бытия. И эта мысль была известна христианским теологам: Бог «являет себя очистившемуся уму как бы в зеркале, сам по себе оставаясь невидимым, потому что таково свойство зеркального образа: он и очевиден, и его не видать, потому что никак невозможно одновременно глядеть в зеркало и видеть то, что отбрасывает в него свой образ»⁴¹. Бог в таком толковании есть свойство действительности, благодаря которому вещи становятся видимыми, понимаемыми, отражаемыми, иначе говоря, бог есть зеркальность бытия, те. «свет, разлитый по всем видимым вещам»⁴².

Разумеется, коперниковский переворот материалистической теории отражения вовсе не был возвратом к религии и мифологии, но он был связан с раскрытием той великой правды, которая породила эти первые акты человеческой сознательности. Смею утверждать, что именно такое, или близкое, понимание теории отражения увлекло Лукача в 1930-е гг., о чем говорит прежде всего его великолепная продукция этого времени. Возьмите хотя бы «Исторический роман» Лукача, раздел о Вальтере Скотте, в котором замечательно развернута и продемонстрирована относительная правота отсталых шотландцев в их борьбе с более передовой Англией.

Передовые, «прогрессивные» мыслители и идеологи более логичны, ясны, последовательны, ибо концы с началами у них увязываются. А у «отсталых» шотландцев или у первых христиан, у русских крестьян накануне революции с их лозунгом «земля ничья, земля божья» такой логической правильности вы не найдете, потому что реально логика их нелинейна. Рассуждения о нелинейной логике сегодня можно обнаружить в любой мусорной корзине, по выражению Лифшица, тогда как онтологическая теория нелинейного мышления, разработанная «течением», остается, как и вчера, вне умственного горизонта современности.

В сознании первых христиан и русских крестьян отразилось то, что в самой реальности еще не приняло окончательной формы, не связалось, но эта неоформившаяся тенденция заключает в себе могучую силу истины, которая будет формировать жизнь людей, ведя их к неведомому пока будущему. И потому подлинное различие между «темными», смутными идеями первых христиан и «отсталых» шотландцев, с одной стороны, и рациональным мышлением поздней античности и прогрессивных англичан, с другой, это различие – не в форме (смутных чувств, интуиции – и строгой логики, доказательности), а в содержании. Глубокое содержание формально более отсталых, консервативных слоев населения может быть в определенных условиях более прогрессивным, более истинным по сути. Когда Лифшиц доказывал, что искусство есть прежде всего мысль, то он не только хотел тем самым подразнить «всякую сволочь, вроде Эльсберга», бывших сверхортодоксов, ныне «болтающих о "специфике искусства"»⁴³. Лифшиц доказывал, что самые глубокие мысли могут существовать не только в форме строгих силлогизмов. «Возможно ли мышление без слов, услышанных по крайней мере одним человеком в глубине его души, без verbum mentis⁴? Возможно, поскольку оно опирается на явления чувственной действительности, на молчаливые образы ее, заключающие в себе реальный смысл»⁴⁴.

Выдающаяся книга Лукача «Молодой Гегель» (посвященная Лифшицу) на огромном фактическом, историческом и философском материале разрабатывала центральную идею «течения» – идею «великих консерваторов человечества», которые высоко поднялись над своим временем, над более стройно, демократически мыслящими современниками (такими, например, как Робеспьер) не только вопреки, но в известной степени и благодаря своей консервативности, в иных случаях – даже реакционности.

Не только вопреки, но в известной мере и благодаря иррационализму христианской веры рос объективный разум европейской цивилизации. В известной мере не только вопреки сталинской бюрократической машине, иррациональности нового квазирелигиозного культа, «культа личности» (впервые этот термин Лифшиц услышал от своего преподавателя философии, Сарабьянова, очевидно, еще в 1920-е гг.), но в определенной мере и благодаря им «на болотах росли города, в пустыне зажглись огни современной индустрии», была одержана победа в войне, совершен прорыв в космос и создана первая в мире атомная электростанция… Всемирно известный пианист и дирижер М. Плетнёв, живущий ныне на Западе, недавно сказал по центральному телевидению, что в СССР была лучшая в мире массовая музыкальная школа. Но цена этих побед непростительно высока! – справедливо говорим мы сегодня. Она могла быть меньше, если бы не крайняя левизна вчерашних бурсаков и обывателей, ставших, может быть, от страха суперреволюционными. Но для того, чтобы заплатить эту непомерно высокую цену, надо было иметь реальный кредит истории, позволивший совершить «заем у бесконечности». В этом кредите Франции, например, было отказано – и вся практически континентальная Европа оказалась под властью фашизма, в том числе и духовной.

Как и во всякой народной религии, в подъеме 1930-х гг. был не только самоистребительный безумный компонент, но и «что-то значительное, даже возвышенное». Христос потерпел на земле «позорное» (по определению христианских теологов) поражение – открывшее, однако, дорогу для спасения всех людей (увы, и для порабощения их тоже!). Каждая великая эпоха открывала для себя заново эту фабулу, достаточно вспомнить хотя бы о Шекспире. Что добавила к ней наша эпоха? «Если на другой день после Октября не совершилась мировая революция… то свершилась мировая реформа…»⁴⁵. Эта точка зрения ныне принята некоторыми авторитетными историками XX века на Западе⁴⁶. Правда, в любой, самой глубокой и народной религии всегда присутствовало не только «благодаря», но и «вопреки»: реальная мысль пробивала иррациональную форму ее существования, время от времени происходило то, что Макс Дворжак называл «открытием самоценности земных вещей» (обусловившее, по мнению австрийского искусствоведа, художественный взлет готики, не говоря уже о Ренессансе). И все же в конечном счете преобладало «благодаря».

Однако XX в. – не I в., и «революция сверху» 1930-х гг. – не массовое движение первых христиан, соотношение между «вопреки» и «благодаря» существенно изменилось. Лифшиц писал об энантиодромии первых месяцев войны, когда рухнула идеологическая и военная система, основанная на лжи, и когда люди поняли, что им есть что защищать, и они сами нашли опору в неискаженной правде социализма – великий перелом сознания масс, классическим выражением и отражением которого явился «Василий Тёркин» А. Твардовского. Увы, победа в этой войне, как стало ясно Лифшицу в последние ее месяцы, привела к усилению власти Сталина, квазирелигиозный миф вернулся в самой отвратительной, черносотенной форме. Письма Лифшица 1945–1946 гг. – может быть, самые трагические в его жизни.

Ключ к нашей истории – в понимании того, «почему Иван Денисович молчаливо поддерживал Сталина. И почему он впоследствии не молчаливо, но грозно смотрел на его деяния»⁴⁷. Но уже без всякого благодаря, а только вопреки сталинистской идеологии и ее проповедникам, митиным и ермиловым, и таким бывшим «сверхортодоксам», как Л. Копелев и его жена Р. Орлова, ставшим затем либералами, – рождалась мысль XX века, отразившая в себе мысль миллионов, объективную логику реальности.

Вот почему главный пафос фундаментального труда Лукача «Своеобразие эстетического» – освобождение от «благодаря», те. от религиозного, а тем более квазирелигиозного сознания сталинизма как первостепенная задача дня. При полном сохранении уважения к искренне верующим людям, «святым», по словам Лифшица, сидевшим в лагере вместе с Иваном Шуховым («старик, Алешка-баптист», которому, замечает Лифшиц, «Лакшин хочет немножко сбавить цену за его сектантство»⁴⁸). Но поклонники Р. Гароди, а затем Н. Бердяева и В. Розанова Лифшицу, как и Лукачу, отвратительны: «По секрету скажу вам, милый дедушка, что я скорее пойду к отцу Никодиму в настоящую церковь, чем в этот прогрессивный кафешантан»⁴⁹.

Заигрывая с религией, т. н. «творческий марксизм» Р. Гароди или Ю.Н. Давыдова (ставшего затем антикоммунистом) безыдеален по сути, он – соединение таких крайностей, как сциентистский номинализм (тесно связанный с субъективизмом и более отдаленно – с кантианской идеей трансцендентального субъекта) и мистика. Позднего Лукача Лифшиц упрекал за недооценку этой опасности: «Здесь я, пожалуй, ближе к экзистенциалистам и онтологам. У Лукача своего рода остаток трансцендентального, целеполагающего существа. Для меня весь смысл на стороне бытия»⁵⁰.

Но третий пункт коперниковского переворота теории отражения качественно отличает ее и от хайдеггеровской алетейи как «просвета бытия». Ибо зеркалом и «просветом бытия» человек становится, доказывал Лифшиц, только вызывая ответ мира на себя и тем самым субъективизируя объект. Пересоздание мира заключается не в том, чтобы уже существующее «вывернуть сущностью наизнанку», а в том, чтобы довести вещи до их первообраза, идеала. Только изменяя, можно познавать, доказывает неомарксизм. Эта мысль верна для Лифшица в том случае, если наше вмешательство в бесконечную реальность доводит бытие до его нормы, возвращает мир к самому себе. Без человека, развивает Лифшиц мысль Герцена, природа не полна, более того, она – природа только в абстракции, в пересоздании природы человеком природа возвращается к своей норме, которая для Лифшица – не абстракция, а нечто в высшей степени реальное. Существование человека получает онтологический смысл, вместе с тем далекий от сциентистских космологических фантазий. Лифшиц, по собственному признанию, ближе к средневековому реализму и, может быть, к тем христианским мыслителям, для которых Бог нуждается в человеке и его разуме, чтобы стать вполне Богом (таков, по словам Маркса, «великий Себастиан Франк – настоящий мистический пантеист»).

Эта идея зрела в полемике «течения» с вульгарной социологией: не выворачивать Пушкина наизнанку, демонстрируя узкие классовые интересы дворянства, а раскрыть, как Пушкин доводит до идеала, до первообраза идею России, постигая ее судьбу, еще не вполне развернувшуюся в истории. Причем удалось это сделать Пушкину потому, что он, принадлежа к великой дворянской культуре, благодаря этой культуре, а не только вопреки ей, поднялся до народной точки зрения, что замечательно показано Лукачем в его статье о Пушкине⁵¹ 1951 г. Идеальное, создаваемое человеком (в данном случае Пушкиным), способствует тому, что вещи становятся видимыми, те. природа возвращается к самой себе, и без человека, его свободы, его разума такое возвращение природы к себе невозможно. Последнее добавление – идея Лифшица, а у Лукача рано созрела мысль, что «свобода не может быть лишь плодом, результатом развития, в развитии должен наступить такой момент, когда она становится одной из его движущих сил»⁵². В частности, без идеальных образов, созданных искусством, природа еще не становится вполне видимой, постигаемой – эти образы доводят природу до полноты зеркальности (божественности, как сказал бы Григорий Палама), способствуя пересозданию ее. Однако из этого не следует, что материальная и духовная деятельность, теория и практика в идеале тождественны, как думал молодой Лукач, а за ним – неомарксисты.

«Ни одна вещь на свете не сводится к одной тенденции», – писал Лифшиц. Отличая истинное, «симфоническое» тождество от тождества крайностей, Лифшиц не останавливается на этом различии, а идет дальше по дороге дифференцирования. В ходе развития то, что ранее было отброшено как ложное, может оказаться истинным. Таково возвращение христианства к трансцендентному мировоззрению Древнего Востока после античной философии. Подобно тому, как ложь политрука, выводящего отчаявшихся людей из окружения, об открытии второго фронта – «благородный вымысел, по терминологии Платона»⁵³. Когда на тебя летит пикирующий бомбардировщик, что остается? – Молиться, отвечает Лифшиц. Это не мольба о помиловании, а обращение к «марксистскому богу» как непосредственный контакт с абсолютным началом мира ради того, чтобы остаться верным избранному пути. Сколько суперреволюционеров 1920-1930-х гг., видевших в Лифшице «декадента», консерватора, поклонника Шпенглера и Вико, сломалось, «сошло с рельсов», не выдержав крутых поворотов истории! Достаточно вспомнить, как закончили свою жизнь А. Фадеев, В. Ермилов, Я. Эльсберг, В. Кирпотин. Нет, не им, а Лифшицу суждено было оказаться «последним марксистом», солдатом марксизма, не покинувшим свой пост до конца. В чем причина такой поразительной прочности «марксистского Логоса» Лифшица и Лукача?

«Логос» Лифшица непоколебим именно потому, что он – подвижный и изменчивый, но эта изменчивость есть гибкость мысли, которая опирается на безусловные грани, которые перейти нельзя. Отношение Лифшица и Лукача к модернизму в широком смысле слова и к либерализму – красноречивое свидетельство тому (несмотря на определенные разночтения: Лукач, в отличие от Лифшица, не считал, что либерализм в 1950–1970 гг. более опасен, чем догматизм, смотрите об этом их переписку и комментарии к ней в настоящем издании).

Только по этой причине они могли быть бесконечно гибкими. Доходя, как Лукач, до тертуллиановского этического максимализма: «Лучше быть заключенным в социалистическом лагере, чем профессором в буржуазном университете». И до отказа от дачи показаний против Имре Надя: когда мы вместе будем на свободе, тогда возобновим наш спор⁵⁴ О поразительном мужестве Лифшица в страшные 1930-е гг. пишут А.А. Тахо-Годи и Т.М. Коваленская, Н.А. Барская и другие свидетели.

Каков источник этого бесстрашия? «Я помню, как однажды, – вспоминает Лифшиц в своих "Беседах" – в позднейшие, более трудные годы, Елена Усиевич, судорожно схватив меня за руку, сказала: "Мы бессмертны!"»⁵⁵ Для человека периода первоначального христианства, не имеющего шансов на осмысленную и гуманную жизнь Пушкина, Гёте и Демокрита, материалистическое понимание бессмертия лишено смысла. Но за веру в христианское личное бессмертие человечество заплатило высокую плату. Развивая мысль Лессинга об истинном мужестве греков в отличие от бесчеловечных римлян, Лифшиц писал под впечатлением кончины Лукача: «…если даже кто-нибудь торжествует над всем, как факир, то это ведь тоже только игра природы. Есть люди, способные есть стекло, есть истерички, которые могут выдержать испытание каленым железом, средневековый «божий суд». Гордиться здесь особенно нечем. Это не человечно»⁵⁶. Ибо такое мужество – крайность и парадокс бесчеловечного мира.

Фанатик имеет свои преимущества перед Гёте и Спинозой, его самоотверженность есть определенный предел человеческой природы. Но на другом полюсе того бытия, где возможен подвиг «святости» – темнота, идиотизм основной массы населения, голод и пытки на дыбе. Лукач и Лифшиц предпочитали демонизм Пушкина и Моцарта как предвосхищение свободы и гуманной нравственности для всех. Они, подобно Гёте и Марксу, фабульный мир свободы и высокого человеческого достоинства, в котором за явление идеального в реальном не надо платить кострами для иноверцев и дикостью массовых человеческих жертвоприношений, самоуничижением и страхом, ставили выше веры в личное бессмертие. В мире бессмертного творчества природы, освобожденного и очеловеченного, метафизические хайдеггеровские страх и забота, сопровождаемые гнусным и мелочным интриганством, исчезают, заменяясь светлым пушкинским: «И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть, И равнодушная природа красою вечною сиять». В этом мире, где сияние вечной красоты – его онтологическое качество, природа уже не равнодушно, а с равной душой относится и к мотыльку-однодневке, и к гигантской метагалактике, существование которой длится миллиарды лет, что соответствует гуманной норме и становится реальностью благодаря человечеству, вернувшему бытие к его глубочайшим основам.

Гёте сказал в разговоре с Эккерманом: для того, чтобы стать великим человеком, надо получить великое наследие, так Наполеон получил в наследство Французскую революцию, а Лютер – поповское мракобесие. Мы получили в наследство еще более грандиозную революцию, чем Французская, и не меньшее массовое затемнение сознания, чем во времена Лютера. Но нынешние «властители дум» предпочитают носиться со своими стеклянными бусами, не замечая сундуков с настоящими драгоценностями. Лукач и Лифшиц показывают пример того, как можно этим наследством пользоваться. Хочется верить, что уже в наше время найдутся люди, которых воодушевит пример их удивительной и плодотворной дружбы – одного из реально-идеальных явлений Октябрьской революции. А если нет, то свет этой дружбы и смысл рожденного ею марксистского Логоса дойдет до тех, кто придет после нас. Может быть, по этой причине Лифшиц хотел взять эпиграфом для своего главного, не написанного им труда какие-нибудь слова Иоанна Предтечи.

В настоящем издании впервые публикуются все известные письма Лукача Лифшицу и Лифшица Лукачу. Оригиналы всех публикуемых писем находятся в Архиве Д. Лукача (Венгрия).

Копии писем по просьбе вдовы Мих. Лифшица Л.Я. Рейнгардтбыли переданы ей Архивом Д. Лукача и хранятся ныне в Архиве РАН. Сотрудники Архива Д. Лукача при любезном посредничестве сотрудницы Венгерского культурного центра в г. Москве Е. Варги предоставили ряд материалов для подготовки настоящего издания, чтобы уточнить те письма, которые неясно читались в копиях.

Выражаем признательность Архиву РАН, его директору В.Ю. Афиани и заведующей отделом Е.В. Туговой за предоставленные копии писем Мих. Лифшица и Д. Лукача и содействие в их публикации.

Все письма Лукача написаны по-немецки на машинке, рядом с письмами Лифшица уточнен способ их написания.

В Приложении приводятся документальные материалы, характеризующие исторический фон, на котором эта переписка разворачивалась. Большинство материалов Приложения публикуется впервые.

Принятые обозначения:

в квадратных скобках [] – уточнения от составителей пропущенных или сокращенных корреспондентами слов;

в угловых скобках < > – вставка принадлежит составителям.

Мих. Лифшиц и Д. Лукач. Переписка. 1931–1970 гг.

Д. Лукач – Мих. Лифшицу⁵⁷

Берлин, 20 сентября 1931 г.

Темпельхоф, Кайзеркорсо 4. IV лестн. у Мартина

Дорогой друг,

я был чрезвычайно пристыжен, получив Ваше письмо⁵⁸, хотя я («самокритично») всегда знаю, что очень ленив на письма. Но по отношению к Вам это потому так скверно, что Вы меня с этой стороны еще не знаете и потому, может быть, не поняли бы мое молчание. И это недоразумение особенно резко противоречило бы действительности оттого, что почти ни дня не проходит, чтобы я меланхолически не думал бы о тех прекрасных «полуэстетических, полуполитических, полуисторических» беседах, которые мы вели на «блаженном острове» института⁵⁹ и которых мне здесь не хватает. Здесь есть очень много умных людей и хороших товарищей⁵, но никого, с кем можно было бы вести философские беседы для самопонимания, никого, кто действительно и по существу дела интересовался бы философскими проблемами. Однако я не хочу только жаловаться. Так как в общем – если не говорить о работе – я чувствую себя здесь несравненно лучше, чем я себе это представлял. Меня приняли намного лучше, чем можно было ожидать. Первый секретарь, один из моих старых друзей 20–21 годов⁶⁰, сразу же дал мне очень интересную ячейку (огромное предприятие, где наше положение довольно плохое). Это уже само по себе было бы очень отрадно. Но кроме того, высказано пожелание использовать мое «доброе имя» в работе с интеллигенцией. И вот так я – представьте себе – попал к писателям и стал теперь «бонзой» в этой области⁶¹. Это очень почетно, но ужасно, так как на неделе имеешь три-четы-ре заседания, которые длятся с 6 часов дня до 1 часу ночи, кроме того, еще огромное количество встреч, телефонных разговоров, писем, циркуляров и т. д., так что я едва успеваю перевести дух. При этом мне очень повезло, так как я приехал прямо накануне «поворота» и мне удалось этот поворот в короткое время провести⁶². В результате этого возникло отношение доверия. Это означает, правда, очень много работы сейчас, и количество ее в ближайшее время, вероятно, еще более увеличится, но, по крайней мере, конец той изоляции, в которой мне приходилось жить за границей. Поэтому я все это охотно принимаю, правда, надеясь, что со временем, когда доверие еще более укрепится, смогу перейти к другой работе. Как Вы знаете, я не очень люблю писательскую отрасль и особенно коллег-писателей, в особенности если речь идет об «известных» буржуазных писателях, которых нужно обрабатывать одновременно и осторожно, и энергично. Кроме организационной работы это положение означает, что мне в ближайшем будущем придется много заниматься бумагомарательством по поводу современной литературы⁶³. Из всего этого Вы можете видеть, что с философской работой дело обстоит не хорошо. И, к своему несчастью, я примерно неделю назад получил задание прямо сейчас быстро написать объемную работу к гегелевскому юбилею⁶⁴. Дело в том, что наши к гегелевскому юбилею издают Sbornik⁶ и работа должна быть готова в начале октября. Я пытаюсь из моря моих заметок выловить вопрос о термидоре, но Вы можете себе представить, как такая работа, с таким уже самим по себе невозможным сроком сдачи (2–3 недели) и при таких условиях работы, будет выглядеть. Я пошлю ее Вам, как только она будет готова, с просьбой сразу же ее прочитать и сообщить мне Ваши замечания авиапочтой⁷, чтобы я мог ошибки, которые, конечно же, вкрадутся, исправить уже в корректуре. Если эта работа, на что я не надеюсь, все же окажется хорошей, то можно будет подумать о том, чтобы предложить ее и русскому «Знамени»⁶⁵. Но об этом мы можем поговорить только когда рукопись будет уже готова. Кстати, мне сообщили, что Фурщик, который сейчас редактирует немецкое «Знамя»⁶⁶, мной интересуется. Я попросил передать ему письмо к Вейлю⁶⁷, может быть, оно даже там появится⁸. Если удастся и то, и другое, то это было бы большим шагом вперед, из которого я, правда, при сегодняшних условиях работы вряд ли смогу извлечь пользу. При таких обстоятельствах дела с Мерингом не хороши⁶⁸. Я как раз хотел за него засесть, но тут пришел этот заказ на Гегеля. Теперь мне пришлось его отложить. Спросите, пожалуйста, не терпит ли дело до середины октября, потому что раньше я его представить никак не смогу. Как дела с Вашей эстетикой Маркса⁶⁹? В таком ли она уже состоянии, чтобы ее можно было напечатать в виде немецкой книги⁷⁰? Если да, пришлите мне при случае что-то вроде содержания, потому что тогда можно было бы поговорить об этом здесь, возможно, не с Вейлем, а с [вычеркнуто] каким-либо более близким к нам издательством. Что Вы скажете, если приложением к этой книге включить работы о Лассале и Меринге⁷¹, правда, только в том случае, если Вы могли бы написать похожую работу об эстетике Плеханова, потому что тогда в приложении были бы основные⁹ тенденции искажения марксистской эстетики во II Интернационале. Правда, было бы еще лучше, если бы в конце можно было бы дать краткое изложение воззрений Ленина⁷². Тогда это была бы действительно актуальная книга, которую можно было бы здесь издать. Если Вы согласны с этим планом и пришлете мне набросок, то совершенно необходимо одновременно сообщить, какие русские инстанции одобрили Вашу работу о Марксе, так как иначе тут люди испугаются (разумеется, Луначарский в этом отношении не будет успокоением, лучше всего было бы получить согласие людей из РАППа⁷³).

И Гертруд⁷⁴ тоже очень занята, но у нее все-таки больше времени, чем у меня, так что ее книга о кризисе продвигается⁷⁵. Дети приезжают 1 октября⁷⁶, потому так поздно, что не один месяц похоже было на то, что и мы станем жертвами кризиса. Но мы хотя едва-едва, но спаслись.

Большой сердечный привет Вам и Вашей жене от нас обоих.

<от руки> Д. Л.

Ваше письмо я прилагаю с корректурами, Вы можете по ним увидеть, какой большой прогресс Вы сделали в немецком языке. У Вас ошибки почти только в порядке слов.

Д. Лукач – Мих. Лифшицу

Берлин, 18 ноября 1932 г.

№ 24, Фридрихштрассе 129 дом А. Подъезд II лестн. II

Дорогой друг,

опять я бесконечно долго Вам не писал, и сейчас мое письмо тоже, собственно, не ответ на Ваше письмо. Я был, да и теперь еще ужасно занят повседневными делами и пытаюсь в промежутках все-таки закончить мою книгу⁷⁷. Но это очень трудно, потому что все вещи слишком сильно разветвляются – и все же, на мой вкус, слишком поверхностны. Все, что я в этот период делаю, как-то ублюдочно. Так, у меня было намерение написать для одного здешнего журнала маленькую работу о Фейербахе и литературе. Но получился из этого тот монстр, которого я Вам посылаю в Приложении⁷⁸, и посылку эту сопровождаю двумя просьбами.

1. И это главное: тщательно прочитайте эту работу и выскажите мне возможно быстрее и очень откровенно Ваше мнение. Ужасно, что здесь нет ни единого человека, с которым можно было бы по существу дела и откровенно поговорить о теоретических вопросах. А как Вы увидите, в этой работе речь идет о нескольких важных вопросах. Итак, я прошу Вас поскорее послать мне подробную критику.

2. Если Вы сочтете эту работу правильной, то отдайте ее «Литературному наследству», где был напечатан «Зикинген»⁷⁹, она могла бы появиться там, так как сейчас юбилей Фейербаха⁸⁰. (За «Зикингена» я еще не получил гонорар.) Посылаю также содержание книги. К сожалению, важная работа о Бальзаке все еще не написана⁸¹, и я не знаю, когда она состоится.

Что еще нового? Как у вас дела? Над чем работаете Вы⁸²? У нас – не считая нехватки времени – все хорошо, и Гертруд тоже энергично работает над своим «Кризисом»⁷⁵.

С сердечным приветом и от Гертруд и также Вашей жене.

Ваш Георг

Мих. Лифшиц – Д. Лукачу

<без даты¹⁰, по-русски, от руки >⁸³

Дорогие Георг и Гертруда!

Прошло уже два месяца со времени моего отъезда, а я еще не удосужился Вам написать. Мне было еще более некогда, чем в Москве. Видимо, у всякого человека есть свой стиль жизни, который он и возит за собой. Теперь я свободнее и начал лучше себя чувствовать, хотя меня обременяет и раздражает обилие хозяйственных забот. Кроме того, живя здесь, я должен поддерживать свое чернильное рабство – шесть статеек в месяц для Информбюро⁸⁴. Теперь я стал журналистом, как Вы, Юри, лет пять назад. Только не знаю, кто меня читает кроме редактора. Служебные мои занятия мне невероятно скучны, боюсь, что мне просто скучен всякий труд. Впрочем, некоторые слабые увлечения еще возможны. Я сделал здесь в Академии, где я работаю, доклад на тему о диалектике современной войны и в этой связи опять погружен в Ленина, эпоху империализма, национальный вопрос и тому подобное. Меня только во всем этом не хватало! Читаю журнал «Мировое хозяйство и мировая политика» и нахожу, что он интереснее других. Интересоваться такими вопросами в моем положении – почти то же самое, что интересоваться астрономией.

Никакого практического влияния на звезды оказать все равно нельзя.

Бог знает, скоро ли мы увидимся. Я уверен в том, что большие события, которые меня удерживают в моем нынешнем положении, продлятся не один и не два месяца. Да и захотят ли меня отпускать после этого. Большой вопрос! Я бы хотел получить от Вас, в виде утешения, какие-нибудь письма на теоретические темы. Это необходимо, как гимнастика, ибо бедная теория другого применения не имеет. Кстати, не желаете ли тряхнуть стариной? В Ленинграде выходит журнал «Звезда», в нем сейчас новая редакция, которая не так плохо настроена. Меня усиленно зовут сотрудничать⁸⁵. Мои писательские квоты, как Вы знаете, не велики. Не желаете ли Вы, Юри, что-нибудь написать⁸⁶? Бедный Юра Фридлендер все еще томится в своем изгнании⁸⁷, и Эренбург, видимо, ничего не сделал. Нельзя ли еще немного на него поднажать через Ольгу Осиповну⁸⁸ или как-нибудь иначе? В Ленинграде Юра очень популярен как местный «вундеркинд». Многие его превосходные товарищи, увы, погибли на фронте или от голода.

Ничего не знаю об Игоре⁸⁹, слышал, что он в Москве. Куда ему писать? Как поживает наша высокопоставленная дама-патронесса?

Надеюсь, что Вы оба здоровы, что есть какой-нибудь интерес к труду и к жизни, что философы не так уже донимают Вас⁹⁰. Кстати, что слышно у них? Как идут дела с изданием Ваших книг⁹¹, посланных Шершенко⁹²? Все это меня интересует. Главным образом то, что касается Вашего благополучия, здоровья, настроения и труда. Общие вопросы интересуют гораздо меньше. Отсюда меня не так раздражают все эти Баскины⁹³, Еголины⁹⁴ и К°. Надеюсь, что я научусь смотреть на все это как подобает философу.

Если Вам, Юри, не особенно тяжело это сделать, пришлите мне список книг по социологии, политике, национальному] вопросу, которые Вы читали в последнее время. Я ведь здесь не имею ничего под руками и не помню даже точного названия книги Отто Бауэра⁹⁵ и др. Может быть, я найду здесь кое-что в библиотеках (новейшая политико-социологическая литература особенно в связи с государством и национальностями). Впрочем, это не так обязательно – по возможности, чтобы я вовсе не одичал. А я Вам в следующем письме пришлю, может быть, тезисы моего доклада⁹⁶. Суета сует!

Обнимаю Вас.

Хотел бы побывать в Москве и попробовать вкусных блюд, приготовленных Гертруд.

Ваш М [иша].

Письмо жены Д. Лукача, Гертруд,
Мих. Лифшицу

9 июня 1944 г.

Дорогой Миша, когда вчера Дьюри после заседания пришел домой и рассказал мне о происшедшем⁹⁷, мне сразу стало ясно, почему Вы просили позвонить Вам, как бы поздно Дьюри ни придет домой: для Вас речь шла о вопросе, имеющем большое значение в двойном смысле: поднял ли он голос в мою защиту? И оправдал ли мои надежды последний друг, на которого я рассчитывал в моем деле?

И теперь я понимаю, как глубоко Вас должно было задеть то, что Дьюри ни слова не сказал в Вашу защиту. Конечно, Д[ьюри] совершил здесь ошибку, и никто не сознает эту ошибку в такой степени, как он сам. Он так подавлен, что то и дело вызывает во мне болезненное воспоминание времен моей молодости: моего отца, которому в его молодые годы за политические убеждения выбили в доме стекла и которого я потом из-за одного компромисса, который он заключил по материальным соображениям, застала всего в слезах. Здесь не имеет значения, что политические убеждения были ложны, что тот компромисс в наших глазах сегодня был бы смешным пустяком, сущность дела остается той же, так же как и мое [чувство] подавленности [и боли] об этих обоих столь дорогих мне людях.

Первоначально я собиралась подробно расписать Вам, как Дьюри пришел к совершению этой ошибки, как трудно сегодня лавировать между донкихотством и правильным использованием хотя и тесного, но все же пространства для маневра и т. д. – но дело ведь здесь не в объяснениях. Я просто прошу Вас, чтобы Вы не сердились долго на Дьюри и не презирали его чрезмерно. Я знаю, что здесь останется тень, но все же: друзья – это те, как говорит Гёте, кто уже закончил все расчеты. Что, конечно, не означает, что долг и долги вины можно накапливать бесконечно, но все-таки хотя бы то, что сделанные в прошлом инвестиции гарантируют определенный кредит.

Вы знаете так же хорошо, как и я, что выступление Дьюри ничего бы не изменило, и все же было бы хорошо, если бы он сказал несколько спокойных, добрых слов о Вашей работе. Дорогой Миша, попытайтесь не сердиться, подумайте о том, как тяжела и наша жизнь.

Гертруд

< слева под текстом от руки приписка Мих. Лифшица >

Милая душа, а я и не думал сердиться, зная, что такое эта жизнь. Но момент был злой! Как жаль, что я не могу ее снова увидеть. Читаю и плачу.

Мих. Лифшиц – Д. Лукачу

Ленинград. 12 января 1945 г.

< по-русски, от руки>

Дорогие Георг и Гертруда!

Давно Вам не писал – много работы, мало времени и сил. Военная служба заполняет всю жизнь, а когда служба кончается, нужно взяться за перо, начинается чернильное рабство – статьи в Информбюро. Я уже написал чуть ли не о всех русских художниках и теперь взялся за писателей. Они мои рабы, кормят моих детей, но сам я раб 20-ого числа, когда платят гонорар. Пока все шло хорошо. Но что будет, когда все писатели и художники иссякнут? Придется перейти на знаменитых футболистов, шахматистов и т. д.

Как Вам живется на философских хлебах? При каждой новой сводке вспоминаю Вас и домик на окраине Будапешта⁹⁸. Домик-то, увы! От него, наверно, мокрое место осталось⁹⁹. Придется новому венгерскому правительству подарить Вам другой¹⁰⁰. Просите дачу на берегу Дуная¹⁰¹. Я приеду в гости (если начальство отпустит)¹⁰². В Венгрии, наверно, тоже будет Союз писателей, Литфонд и дом творчества в замке какого-нибудь магната, потомка одного из министров Атиллы или Франца-Иосифа. Президентом Литфонда – я надеюсь – будет Ольга Осиповна⁸⁸ (в качестве представительницы демократического фронта). Этот пост нужно сохранить в надежных руках. В доме творчества будут подавать старое венгерское, а мы захватим с собой русскую горькую. И будем жить на берегу голубого Дуная под звуки Штрауса и Брамса.

В Болгарию меня когда-то приглашал старик Георгий Бакалов, обещая почетное место в тамошнем Институте Маркса и Энгельса. Но Бакалов – увы – умер в Париже¹⁰³. Зато член регентского совета Павлов-Досев¹⁰⁴ нам хорошо известен. Там уже началось предсказанное Платоном господство философов. В Греции совсем другое. Заметили ли Вы, что в новом греческом правительстве несколько Джонов¹⁰⁵ и только один Перикл?

Я шучу все на эти темы, так как у меня теперь в голове преимущественно международные отношения. Ради них я даже насел на английский язык. Читаю краснобая Черчилля¹⁰⁶ медленно, как Шамполион разбирал свои иероглифы. Ругаю англичан за их собачий язык, однако думаю скоро одолеть. Мне нужно было бы сейчас встретиться с каким-нибудь английским Лукачем. Но, увы, Лукач во всем свете только один, да и тот остался в Москве.

В моих нынешних занятиях Ваше общество было бы для меня незаменимо. Я взялся за сложное дело – хочу внести в область гражданской истории, политики, теории государства, международных отношений, войны хотя бы то, что мы сделали для эстетики. Ведь наше объяснение исторической эмпирии до сих пор остается абстрактно-марксистским: мы, например, объясняем империалистическую войну борьбой интересов, но не объясняем (как несущественное), почему группировка держав в 1914 г. была та, а не другая, оставляем в стороне всю диалектику политических форм и т. д. Здесь еще непочатый край вульгарной социологии.

Есть у меня кое-какие мысли, но боюсь, что, по обыкновению, они не дойдут до систематической реализации. Не хватает знаний, а знания – функция времени. Эта жизнь уходит на глазах, уходит в занятиях пустых. Говорят, что паровым молотом, весящим несколько тонн, очень хорошо колоть орехи. Мои занятия носят, примерно, такой характер.

Общее положение – сносное. В квартире тепло. Комната хорошая. Отношения по службе неплохие. Питание не на высоте, но терпеть можно. Здоровье не особенно хорошее, однако работать еще могу.

Что же у Вас? Напишите мне. Имеете ли Вы сведения о Ферри¹⁰⁷? Как Игорь? Бываете ли у Елены Феликсовны¹⁰⁸? Как идет «Социология знания»¹⁰⁹ и прочее? Есть ли сведения об издании Ваших книг в Америке¹¹⁰?

Обнимаю Вас обоих. Желаю в новом году крепкого здоровья. Лида¹¹¹ Вам кланяется. Она поедет в Москву. Я застрял здесь крепко.

Горячий привет! М[иша].

Ленинград 12.1.1945 г.

Мих. Лифшиц – Д. Лукачу

<без даты¹¹, по-русски, от руки>

Дорогие друзья!

Итак, мое шутливое письмо¹¹² оказалось пророческим – вы уезжаете¹¹³! И кто знает, увидимся ли мы когда-либо снова? – Все так глупо устроено на этом свете. В самом деле, приходится винить себя, что время мало использовано для совместной работы, для наших задушевных бесед. Виноват, конечно, я, как более молодой, к тому же за мной всегда бывала остановка, мне не хватало времени. И ведь действительно не хватало – с тех пор как остались позади счастливые времена подвала в Институте Маркса и Энгельса⁵⁷! Слова ничего не стоят и нечего сожалеть, поскольку помочь уже ничем нельзя. Будем надеяться хотя бы, что в ближайшие годы между нами не будет каменных стен и прочих преград. Может быть, ваш отъезд – дело временное¹¹⁴, или обстоятельства потребуют посещений Москвы¹¹⁵ – послушайте только моего совета: не летайте, не поддавайтесь соблазну, лучше пострадать немного дольше в поезде. Куда вы едете – я не знаю. Надеюсь, не к своим новым друзьям, которые проливают крокодиловы слезы после ваших докладов¹¹⁶. Если на родину, то это, может быть, будет не так плохо, однако – не спешите, побудьте с нами, пусть сначала все наладится. Надо подумать о здоровье, о возрасте. Я очень рад вашим успехам, еще более рад оптимистическим известиям о Ферри. Но что касается фельдмаршалов, то ваше здоровье дороже целого генерального штаба, и я не хотел бы, чтобы вы тратили много сил на просвещение этих «эччеленца»¹², даже у вас на родине. Или, может быть, вы сами теперь получаете звание генералиссимуса? В таком случае не забудьте об одном капитане, который может быть морским атташе в стране, не имеющей моря. Увы, я не могу приехать в Москву попрощаться с вами, разве что вы потребуете этого через вышестоящие инстанции. Надеюсь скоро узнать от Лиды все подробности вашего отъезда. Будете ли вы мне аккуратно писать? Благодарю за теоретические замечания. Прошу и в дальнейшем все, что придет вам в голову по поводу моих проблем, сообщать мне; я очень нуждаюсь в библиографических указаниях, очень заинтересован вашей «социологией знания». Кстати, вы обещали мне узнать название сборника и статьи, в которой фигурирует рассказанное мне вами (со слов, кажется, Видена¹¹⁷) место о будущем Германии с точки зрения английского капитализма. Я читаю сейчас – сколько хватает времени – английские и американские журналы, если что-нибудь интересует вас – охотно напишу.

Писать о своей жизни мне нечего. Она внешне терпима, хотя тяжела. Угнетает меня бесперспективность; я человек неглупый, способный делать обобщения, и понимаю, что я попал в ловушку, крышка которой захлопнулась. Когда я перебираю в уме все силы, которые могли бы мне помочь, то вижу ясно, что все они направлены против меня и грозят мне окончательным удушением. Один шанс против девяносто девяти, что я еще сумею работать, что мне дадут свободу, что кто-нибудь заступится за меня. Буду надеяться на этот шанс; сравниваю себя с Эпиктетом¹¹⁸.

В крайнем случае, остается еще один выход – когда немного подрастут мои галчата. Сейчас, пока, они требуют, чтобы я жил для них – раз не могу жить для большего числа людей.

Итак, всего лучшего. Не говорю прощайте. До свидания. Будем следовать каждый своей судьбе. Не забывайте меня и пишите. Алла иль Алла, Магомет ра-суль Алла!¹³

Ваш М.Л.

Мих. Лифшиц – Д. Лукачу

5 февраля 1945 г.

< по-русски, от руки >

Дорогой Юри!

Не знаю, застанет ли Вас еще это письмо в Москве¹¹⁹. Во всяком случае, хотел бы напомнить Вам о том, что я, пожалуй, забыл сказать перед отъездом, хотя это очень важно.

Из всех философов прошлого мое положение напоминает мне разве что Эпиктета. Но у меня нет столько внутренней свободы или самодовольства, сколько было у этого джентльмена в ошейнике. Скоро у Вас будет много возможностей в разных местах и среди разных, имеющих влияние людей, распространить известие или слух, что существует среди гиперборейцев муж, достойный лаврового венка. Это – я. Пусть это будет преувеличение, неправда или вексель на будущее. Но ведь другого выхода нет! Покривите душой ради меня. Единственный способ сделаться вольноотпущенником у нас это заслужить внимание извне – особенно это так будет в ближайшие годы. Два слова Томаса Манна или какого-нибудь англичанина, американца, черта, дьявола достаточны для того, чтобы я получил слабую возможность трудиться по своей специальности. И честное слово – это не будет совершенно напрасный труд. В отличие от Канта, я напишу какую-нибудь «Критику нечистого разума», eine «Kritik der unreinen oder sogar schmutzigen Vernunft»¹⁴. Если даже она будет издана в количестве трех экземпляров, напечатанных на машинке, – один из них в роскошном переплете с посвящением получите Вы.

Итак, вот, Юри, моя просьба. Скажу Вам правду – я очень мало надеюсь на освобождение от военной службы. В первом туре сражение уже проиграно. Московское начальство приказало меня ни в коем случае не отпускать. Можно будет еще попробовать. Но, конечно, надеяться можно только на случайность. На помощь Е.Ф. [Усиевич]¹⁰⁸ и т. п. я мало рассчитываю. Вообще ближайшие годы жить будет трудно. Я думаю, Вам понятно, что все течение моей военной службы (начиная с Пинской флотилии¹²⁰) и мое нынешнее положение является прямым следствием всей бесконечной драчливости «Литературного критика»¹²¹, никчемной драчки с союзом писателей и т. д. и т. п. Во всем этом я был замешан только по чувству товарищеского долга и даже против моей воли. А расплачиваться приходится мне. Я уже испытал унизительную процедуру напоминания Е.Ф. [Усиевич] о моем положении. По-моему, она продолжает забывать обо мне. Я уже сделал вывод по отношению к Кеменову¹²². Тяжелы бывают такие выводы, но лучше остаться одному и опуститься на дно, чем тешить себя ложью. Впрочем, я еще не могу окончательно придти к заключению, что в сорок лет я растерял свои прежние жизненные позиции, что мне нужно все начинать сызнова в совершенно новой среде. И, по правде сказать, нет никакой охоты начинать. В научном отношении у меня именно в последнее время прилив новых идей, в наименее ясных мне ранее областях. Очень жалею, что не могу познакомиться с Вашей работой о социологии знания, поскольку именно теоретико-познавательные, онтологические и психо-физиологические вопросы меня сейчас очень интересуют. Если есть лишний экземпляр библиографического списка использованной литературы¹²³ – пришлите хотя бы его в письме.

Когда Вы будете draussen¹⁵, не хотите ли заключить контракт на обмен книгами? Так как Вы теперь читаете по-русски, а я хорошо знаю Ваши интересы, то я мог бы посылать Вам из Ленинграда полезную литературу (здесь ее много) в обмен на иностранщину. Мои интересы Вам тоже превосходно известны. Обмен этот делает ВОКС.

Кстати, из двух моих книжек не можете ли Вы мне Чемберлена¹²⁴ прислать бандеролью? (Так как я сейчас читаю Канта). Книгу Горького разрешите презентовать Вам на память.

Игорь мне не пишет, а я не знаю его точного адреса. Не знаете ли, что с Игорем, как его здоровье?

Когда Ваш отъезд? Как устраиваются Ваши дела?

Горячий привет Гертруд и всей семье от меня и Лиды¹¹¹. 5/П 45 г.

Д. Лукач – Мих. Лифшицу¹²⁵

для Миши¹⁶

Будапешт, 11 февраля 1946 г.

Дорогие друзья,

сегодня случайно выдался день посвободней, и я пользуюсь этой редкой возможностью, чтобы Вам написать. Жизнь в последние 14 дней была сплошной ужас, поток различнейших заседаний и совещаний по самым разнородным вопросам, начиная с реорганизации Академии наук и кончая мелкими вопросами в Arbeiterkulturbund¹⁷, в промежутке три больших доклада («Ленин о вопросах культуры»¹²⁶ в Союзе писателей, «Демократия и литература»¹²⁷ в большом открытом цикле докладов нашей партии, «Кризис демократии»¹²⁸, реферат в большой открытой дискуссии по озаглавленному так докладу), при этом доклады нужно было писать сразу для публикации и т. д., и т. д. Сегодня относительное затишье после этой бури.

Это маленькое введение уже дает определенную картину стиля нашей жизни¹²⁹. Но я хотел бы свободное время использовать прежде всего для того, чтобы дать Вам определенную картину здешнего положения. Здесь все еще в наличии относительное равновесие между силами демократии и реакции. Реакция наносит удары непрерывно, но пока без успеха. Было разработано Положение о проведении земельной реформы¹³⁰, которое по существу означало бы в значительной степени аннулирование земельной реформы; это нападение было отбито. Несколько дней назад в парламенте официальный оратор Партии мелких сельских хозяев, составляющей большинство в парламенте, выступил в открыто шовинистически-под-стрекательском тоне; возник большой парламентский скандал, и партия была вынуждена публично заявить, что соответствующий господин высказал только свои личные взгляды, и т. д. При этом идет открыто реакционное подстрекательство со стороны так называемого князь-примаса кардинала Миндсенти, главы католической церкви¹³¹. Как следствие этого вчера в Будапеште уже прошла хотя и маленькая, но открыто фашистская уличная демонстрация. Что касается репрессий, то тут идет «позиционная война». Полиция в левых руках (начальник полиции – коммунист, хороший и умный товарищ¹³²) и арестовывает всех заговорщиков, большую часть спекулянтов и т. д.¹³³.Однако прокуроры и суды большинство снова отпускают. Как отец в старом еврейском анекдоте, который, услышав о новейших похождениях своего сына, закричал: «Я бы тоже смеялся, если бы дурак был не мой», мы бы тоже могли смеяться над такой партизанщиной, когда, например, группу заговорщиков отпускают и мигом в тот же день силами политической полиции снова арестовывают. Эта «позиционная война» в решающем экономическом вопросе выражается для нас в высшей степени невыгодно в том, что мы ничего не можем сделать против инфляции¹³⁴. Попытка заштемпелевать деньги до 25 % стала полным фиаско; сегодня поток различнейших заседаний продолжается бешеным темпом. Вот вам наглядный пример стоимости наших денег: моего месячного оклада университетского профессора хватило бы на то, чтобы купить на черной бирже полдоллара. Каково соотношение сил между правыми и левыми, скоро станет ясно, так как сейчас начинается борьба за сокращение и чистку государственного аппарата. Это, по всей вероятности, вызовет некоторое движение в наших рядах. Влево или вправо – сегодня еще не видно. Потому что положение и внутри левых партий вовсе не простое. Если я правильно помню, то в одном из прошлых писем писал вам о правых и левых крыльях разных партий. Наше постоянное общение с левым крылом, усиление этого левого крыла временами идут очень хорошо, особенно с левым крылом социал-демократов. Но вопрос очень сильно усложняется близостью переговоров о мире¹³⁵. Разумные люди во всех партиях знают довольно точно, что мы вряд ли можем рассчитывать на очень хорошие переговоры о мире, и уж вовсе не может быть надежды на исправление границ¹³⁶. Но только Коммунистическая партия отваживается открыто об этом говорить¹³⁷. Обе крестьянские партии, даже и более левая из них Национально-крестьянская партия, ведут совершенно безответственную шовинистическую пропаганду, замазывают вину в войне, пробуждают иллюзии и т. д., и т. д. Очень интересно, что несколько дней назад в Форум-клубе (эксклюзивный клуб, где объединилась интеллигенция четырех образовавших коалицию партий¹³⁸, – где я, кстати сказать, один из президентов) были внешнеполитические дебаты, где – так как дискуссия находилась в интимном кругу – все ораторы высказывались трезво и разумно. Наш товарищ Реваи¹³⁹ с полным правом устроил дружеский скандал, почему эти же самые люди, которые в закрытых помещениях так трезвы и разумны, сразу же становятся шовинистическими агитаторами, если выступают публично. Эта речь произвела там впечатление; на долговременное воздействие, естественно, рассчитывать нельзя. Это положение омрачает наши отношения с левым крылом Национально-крестьянской партии. Она долгое время была очень хороша. Сотрудничество с этой партией очень важно, особенно в области культуры, поскольку ее вес среди интеллигенции несравненно больше, чем ее численность; лучшие писатели и т. д. у них¹⁴⁰. Мы были уже на пороге совместного издания крупного журнала, главной задачей которого было бы начать преодоление продолжающегося вот уже 25 лет (или еще дольше) раскола венгерской литературы и искусства на сельскую и городскую¹⁴¹. Дело долгое время выглядело благоприятно, так как левая интеллигенция этой партии имеет действительное доверие к Реваи и ко мне. Переговоры, однако, провалились в последний момент, так как вожди «центра» этой партии против того, чтобы партия до заключения мира связывала себя такой кооперацией. То есть здесь много таких, в том числе и в правом крыле демократии, которые хотят сохранить полную свободу действий для возможных поворотов после заключения мира. Этим они, естественно, ослабляют дееспособность левого крыла демократии и продлевают это неблагоприятное и нерадостное временное состояние. Так что я и сейчас не могу указать никаких верных перспектив. Если я говорю, что мы, несмотря ни на что, пробьемся, то это только субъективная надежда.

Я думаю, уже из этого анализа вы видите, что я стал человеком не только загнанным, но, как говаривала Елена¹⁰⁸, «респектабельным». Это изменение принесло с собой некоторые интересные и приятные вещи, напр[имер], в январе я получил большую литературную премию (премию Баумгартена), завтра получаю от города Будапешта премию за научную работу (премия Свободы). Это означает, что мы и в условиях инфляции можем жить без забот. «Респектабельность» приносит с собой вместе с очень многими излишними заседаниями, визитами и т. д. также и кое-что интересное. Постов у меня нет, ни в государственном аппарате, ни в партийном аппарате, но я принимаю участие во многих межпартийных обсуждениях (в обсуждениях, которые не имеют официального характера на уровне высокой политики, но по существу дела довольно важны) и благодаря этому познакомился со здешней относительно молодой демократической интеллигенцией, что было небезынтересно. Это положительные моменты, а отрицательные – то, что научная работа в таких условиях совершенно невозможна.

Но теперь довольно обо мне. Меня наполняет большим беспокойством то, что Елена больна – пожалуйста, пришлите нам при первой возможности подробное сообщение об уже, как мы надеемся, наступившем выздоровлении. Меня беспокоит также, что я и от Миши вообще не получаю прямых известий. Я предполагаю, что Вы письма, адресованные ему, переслали¹⁴². В ближайшие дни выходит маленькая хрестоматия Маркса на венгерском языке¹⁴³; если возможность отослать это письмо затянется, то я пошлю с ним экземпляр для Миши. Веду, кроме того, переговоры с партийным издательством по поводу издания его работ¹⁴⁴. Не исключено, что мне удастся этого добиться. На сегодня заканчиваю, так как нужно еще просмотреть и отредактировать массу вещей – поскольку у меня сегодня «незанятый» день.

Итак, большой привет вам всем (включая Фридлендера, повороты судьбы которого меня очень обрадовали⁸⁷). Пишите как можно скорее и как можно подробнее. От Миши даже и двум словам буду рад чрезвычайно.

Дьюри

Мих. Лифшиц – Д. Лукачу и своим друзьям

<без даты¹⁸, по-русски, от руки>

Дорогие друзья!

Я только что прочел одно письмо Юри, еще одно у меня есть, а прочие до меня не дошли. Надеюсь, что их удастся разыскать у Елены, которая сейчас больна. Я, наконец, демобилизован¹⁴⁵, после больших хлопот. Только что приехал в Москву, сделал свои дела и через несколько часов уезжаю обратно в Ленинград, где у меня еще Лида¹¹¹ и Вета¹⁴⁶. В течение лета думаю перебраться в Москву. Страшно рад получить вести от Вас. Видел Анчи¹⁴⁷, которая прекрасно выглядит. По приезде в Ленинград напишу Вам подробно. По Вашему письму вижу, что бодрость и энергия есть; веры в будущее много. Я тоже стал легче смотреть в туманное будущее и надеюсь, что в новом положении мир будет выглядеть для меня более приятным. Не верю в то, что мы больше никогда не будем теоретически работать вместе. Мы еще создадим новый марксистский «Логос»¹⁴⁸. Спасибо за присылку венгерской книжки¹⁴⁹. К сожалению, не могу прочесть предисловие. Не забывайте меня.

Привет от Лиды. Е(елую вас. Миша.

Д. Лукач – Мих. Лифшицу и друзьям

25 марта 1946 г.

Дорогие друзья,

я начинаю с важнейшего для меня актуального вопроса: Миша наконец снова свободен от военной службы и в Москве. Я надеюсь, что в результате снова может возникнуть непосредственная связь между нами. Будет ли она опять – как в старые добрые времена – теоретической, я, к сожалению, сомневаюсь. У меня очень мало времени, его почти нет для теории, и я, конечно, не знаю, каковы будут Мишины обстоятельства в Москве. Пока что я посылаю венгерский экземпляр Маркса и Энгельса о литературе и искусстве с моим предисловием¹⁵⁰. Пассаж о Мише Гертруд для вас переведет отдельно¹⁵¹. Как я уже писал, я планирую издать здесь по крайней мере Мишиного Маркса¹⁵², план все еще в силе, но исполнение придется отложить, так как сейчас сколько-нибудь объемная книга стоит 6–7 миллионов пенгё, что примерно соответствует месячному окладу чиновника нижнего уровня. Есть, правда, несколько отчаянных издателей, которые печатают мои книги (так, в ближайшие дни в партийном издательстве выйдет моя книга о русских реалистах¹⁵³, а через несколько недель – книга «Гёте и его время»¹⁵⁴). Но что они из тиража продадут, об этом лучше не думать. Вследствие этих обстоятельств и перевод Гертруд из Добролюбова¹⁵⁵ лежит в архиве издательства¹⁹.

Перехожу теперь к более интересным вопросам. Мы недавно успешно пережили кризис. Вы, может быть, читали, что партия большинства, Партия мелких сельских хозяев, была вынуждена исключить из своих рядов 20 реакционных депутатов вследствие давления масс снизу, прежде всего давления будапештских рабочих. Дело это было, несомненно, тактическим успехом левой партии и может – если обстоятельства останутся хорошими и партии будут действовать правильно – означать начало процесса оздоровления. За этот успех следует благодарить то, что реакционные силы, которые сами по себе довольно сильны, вследствие обстоятельств вынуждены были нанести удар преждевременно. Причина этого – в аграрной реформе. Теперь как раз время для того, чтобы юридически зафиксировать результаты раздела земли. Крупные землевладельцы собирают все силы, чтобы это саботировать и даже более того, чтобы аннулировать результаты раздела земли, под различными предлогами забрать у крестьян землю обратно. Это привело к довольно сильным волнениям на селе, которые наша партия и Национальная крестьянская партия умело использовали. Со времени объявления закона о разделе земли¹⁵⁶ отношения между рабочими и крестьянами еще никогда не были такими хорошими. Это изолировало реакцию от масс (за исключением городской мелкой буржуазии) и принудило ее к отступлению. Это отступление делается со многими и частью довольно умелыми уловками; истинная причина исключения 20-ти идеологически замазывается, и даже сомнительно, означает ли разрыв организационный разрыв на деле. Сейчас речь идет о том, удастся ли левым партиям дальше продвигаться вперед. К сожалению, в самом решающем вопросе, в вопросе инфляции, почти нет шансов достичь чего-то мало-мальски успешного¹⁵⁷. Возможно, однако, во-первых, юридически завершить аграрную реформу, а именно так, чтобы отклонить притязания крупного землевладения. Во-вторых, есть возможность провести энергичное сокращение в государственном аппарате и т. д., что с классовой точки зрения означало бы сильное ослабление власти Gentry¹⁵⁸. В-третьих, есть возможность создать крестьянские товарищества, что до сих пор непрерывно саботировалось, в-четвертых, есть возможность в области огосударствления горнодобывающей промышленности добиться контроля над предприятиями, работающими на репарацию¹⁵⁹. Все это не обойдется без больших боев. С моей точки зрения, дело не только в том, чтобы как-нибудь достичь этих целей, но и главным образом в том, чтобы борьба привела, с одной стороны, к углублению сегодняшних хороших отношений между рабочими и крестьянами, что означает, что крестьянские массы, которые сейчас в Партии мелких сельских хозяев (это, к сожалению, партия большинства¹⁶⁰), приблизятся к нам, с другой стороны – что здесь теснейшим образом взаимосвязано, – чтобы разрыв, существующий между крестьянскими массами Партии мелких сельских хозяев, с одной стороны, и ее реакционным правым крылом из крупных капиталистов и крупных землевладельцев – с другой, углубился и стал бы осознан в крестьянских массах¹⁶¹. Насколько мы этого достигнем, сегодня еще не ясно. Очень многое при этом зависит от международного положения, от за-1 35 ключения мира и т. д.

Конечно, успехи имеют и здесь сложные субъективные условия, постоянный контакт и возможно более свободное от трений сотрудничество между леводемократическими партиями. Здесь есть очень сложные проблемы.

Демократическое левое крыло Партии мелких сельских хозяев очень слабое и поэтому не всегда (и редко в достаточной степени) может влиять на крестьянский центр партии. В Национально-крестьянской партии нет единства. После выборов¹⁶² преобладало правое крыло, и партия очень сильно подчинилась шовинистским течениям. Лишь реакционное нападение на земельную реформу вызвало здесь изменение, и на съезде партии, который прошел недавно, правое крыло потерпело поражение (этим я не хочу сказать, что левое крыло победило). С тех пор улучшаются, конечно, и наши отношения. Очень сложны также и наши отношения с братской партией¹⁶³. Там тоже есть правое крыло, которое нельзя назвать несущественным. Хуже то, что левое крыло идеологически идет очень своеобразными путями. Оно хочет, например, – правда, только в пропаганде, не на практике, – перескочить через современную стадию демократии, ведет открытую пропаганду за социализм, отрицает важность национального вопроса и т. д. Отсюда возникают двойные трения между обеими рабочими партиями: как практический оппортунизм, так и пропагандистское ультралевачество приводят к многочисленным конфликтам, особенно в организациях нижнего уровня. В последнее время состоялись и теоретические дискуссии между теоретическими органами обеих рабочих партий¹⁶⁴; приведут ли они к выяснению или к обострению отношений, пока еще не ясно. Все это разыгрывается в основном за кулисами, в длинных личных встречах и т. д.

Такова общая картина. Для специфики моей партийной работы среди интеллигенции отсюда следует: очень много работы и очень мало результатов. В партии ужасно много комиссий и заседаний, докладов, брошюр и статей, но ни большинство массы интеллигенции, ни большинство действительных верхов не завоевано для демократии. В этой связи расскажу, что вас, может быть, заинтересует, что в связи с опубликованием моих первых вещей начинаются литературные дискуссии. Пока на уровне защиты 1’art pour Part²⁰ и чистого «мастерства» против притязаний реализма¹⁶⁵. Но и здесь мы стоим лишь в начале.

Надеюсь, это письмо застанет вас всех, прежде всего Елену¹⁰⁸, в более хорошем состоянии, чем раньше. Болезнь Елены нас обоих очень обеспокоила. Пожалуйста, напишите подробно, как ее состояние сейчас. И про состояние Раи¹⁶⁶. Если у Игоря есть экземпляр его Щедрина¹⁶⁷, пусть его пошлет, может быть, позднее можно будет сделать перевод.

На обороте (см. ниже. – Ред.) я еще добавляю для Миши перевод тех частей (из предисловия к сборнику), которые касаются его.

Сердечный привет всем вам шлет Дьюри

Гертруд²¹

Отбор и компоновка – работа проф. Лифшица, превосходного <ausgezeichneten> исследователя в области марксистской эстетики. Правда, в обстоятельствах нашей страны невозможно издать этот сборник во всей его полноте. Проф. Лифшиц издал на русском языке полное собрание литературных штудий Маркса и Энгельса в объемном томе в 800 страниц¹⁶⁸.