Kitabı oxu: «Либертарианство. История, принципы, политика»

Name: Либертарианство. История, принципы, политика
Author: Дэвид Боуз
ISBN: 978-5-91603-666-4

Şrift:

Перевод с английского: М. Кислов, А. Куряев

В соответствии со ст. 1299 и 1301 ГК РФ при устранении ограничений, установленных техническими средствами защиты авторских прав, правообладатель вправе требовать от нарушителя возмещения убытков или выплаты компенсации.

* * *

1
Грядущая эра либертарианства

В 1995 г. социологи из Института Гэллапа обнаружили: 39 % американцев считают, что «федеральное правительство стало таким большим и могущественным, что представляет собой непосредственную угрозу правам и свободам простых граждан». Социологи не поверили своим глазам и сделали еще одну попытку, убрав слово «непосредственную». С этим утверждением согласились 52 % американцев. В том же году газета «USA Today» поместила на первой полосе материал об американцах, родившихся после бума рождаемости первых послевоенных десятилетий, где говорилось, что «многие из 41-миллионного поколения X…¹ склоняются к старой философии, которая вдруг стала казаться новой, – либертарианству». С этой оценкой, также в репортаже на первой полосе, соглашается «Wall Street Journal»: «Значительная часть настоятельных претензий, предъявляемых сегодня [избирателями], не являются традиционно республиканскими или даже консервативными. Они либертарианские… Создается впечатление, что, испытывая постоянно растущее презрение к правительству, все больше и больше американцев склоняются – зачастую сами не осознавая того – к философии либертарианства».

В 1995 г. Дэвид Броудер писал в газете «Washington Post» о множестве американцев, заявляющих, что они приветствовали бы появление третьей партии: «Отличительная черта этих потенциальных независимых избирателей – помимо их разочарования вашингтонскими политиками обеих партий – их либертарианская закваска. Они скептически смотрят на демократов, поскольку отождествляют их с большим правительством. Они подозрительно относятся к республиканцам по причине растущего влияния внутри республиканской партии религиозных правых».

Откуда взялся этот внезапный интерес средств массовой информации к либертарианству?

Как заметила «USA Today», либертарианство ставит под вопрос общепринятую точку зрения и отвергает устаревшие идеи этатистов, поэтому очень привлекательно для молодых. Что касается меня самого, то когда, учась в колледже, я впервые открыл для себя идеи либертарианства, мне казалось очевидным, что большинство либертарианцев должны быть молодыми (причем я смутно догадывался, что либертарианские книги, которые я читал, написаны пожилыми людьми). Кто, как не молодой человек, мог разделять столь бескомпромиссное видение личной свободы? Отправившись на свое первое либертарианское мероприятие вне колледжа, я был несколько удивлен, что первому человеку, с которым я столкнулся, было около сорока, а в то время мне это казалось достаточно почтенным возрастом. Прибывшая следом молодая женщина под тридцать больше соответствовала моему представлению о тех, кого я ожидал встретить. Однако ее первым вопросом было: «Вы не видели моих родителей?» Вскоре я узнал, что ее родители, которым шел шестой десяток, были ведущими либертарианскими активистами в штате, и навсегда распрощался со своими ошибочными представлениями о том, какими должны быть люди, становящиеся либертарианцами. Я обнаружил, что родители этой молодой женщины и миллионы американцев, которые сегодня разделяют либертарианские убеждения, являют собой воплощение давней американской традиции личной свободы и оппозиции принуждающему государству.

Либертарианство – это убеждение, что каждый человек имеет право жить так, как хочет, если уважает равные права других. Либертарианцы защищают права каждого человека на жизнь, свободу и собственность – права, которыми люди обладают изначально, вне зависимости от существования государства.

С точки зрения либертарианца, все отношения между людьми должны быть добровольными; единственные действия, которые должны быть запрещены законом, – это все то, что подразумевает применение силы против тех, кто сам не применял силу: убийство, насилие, грабеж, похищение людей и мошенничество.

Большинство людей привычно верят в этот моральный кодекс и живут по нему. Либертарианцы считают, что этот кодекс должен применяться последовательно – то есть его нужно применять и по отношению к государству и правительству, а не только к отдельному человеку. Государство должно существовать для защиты прав, для защиты нас от тех, кто может использовать против нас силу. Когда государство применяет силу по отношению к людям, которые не нарушали права других, оно само становится нарушителем прав. Исходя из этого, либертарианцы осуждают такие действия государства, как цензура, призыв на воинскую службу, регулирование цен, конфискация имущества, а также вмешательство в нашу личную жизнь, включая ее экономический аспект.

Столь прямо выраженные либертарианские представления могут показаться чем-то не имеющим отношения к реальности, словно учение для мира ангелов, которого никогда не было и не будет. Не правда ли, в сегодняшнем, крайне сложном и зачастую неуютном мире государству есть где себя показать? Однако вот сюрприз: ответ на вопрос – нет. На самом деле, чем более усложненным делается мир, тем лучше работает либертарианство по сравнению, например, с монархией, диктатурой и даже послевоенным государством всеобщего благосостояния американского разлива. Политическое пробуждение в сегодняшней Америке – первейшее и главное свидетельство того, что либертарианство вовсе не пережиток прошлого. Это философия, нет, больше – практический план для будущего. В американской политике это передовой отряд, не отвлекающий маневр, а атакующий авангард.

Либертарианская мысль распространена сегодня настолько широко, а американское правительство стало настолько разбухшим и нелепым, что два самых остроумных писателя Америки – либертарианцы. П. Дж. О’Рурк резюмировал свою политическую философию следующим образом: «Дать деньги и власть государству – все равно что дать виски и ключи от машины подросткам». Дэйв Бэрри понимает правительство почти так же четко, как Томас Пейн: «Лучший способ понять суть проблемы – это посмотреть на то, что делает правительство: оно берет деньги у одних людей и, прикарманив изрядную долю, оставшееся отдает другим».

Либертарианство – старая философия, но его система взглядов в отношении свободы в рамках закона и экономического прогресса делает его особенно подходящим для динамичного мира – как его ни называй: информационной эпохой, третьей волной или третьей промышленной революцией, – в который мы сейчас входим.

Возрождение либертарианства

Может возникнуть вопрос: США – в целом свободная и процветающая страна, зачем нужна какая-то новая философия правления? Разве нам плохо живется при нынешней системе? Действительно, общество, в условиях которого мы живем, принесло беспрецедентное процветание большему числу людей, чем когда-либо ранее. Но мы сталкиваемся с проблемами – высокие налоги, плохие школы, расовая напряженность, деградация окружающей среды и т. д., – с которыми наша нынешняя система не справляется. Как я попытаюсь показать, либертарианство предлагает способы решения этих проблем. Для начала я приведу три причины, по которым в канун нового тысячелетия либертарианство является правильным выбором для Америки.

Во-первых, мы даже близко не подошли к тому процветанию, которое могло бы иметь место. Если бы наша экономика росла теми же темпами, что в период с 1945 по 1973 г., наш валовой внутренний продукт был бы на 40 % больше, чем сейчас. Однако один этот факт не дает истинной картины экономического ущерба, который нам наносит избыточное государство. В мире глобальных рынков и ускоряющихся технологических изменений мы не должны расти темпами сорокалетней давности – мы должны расти быстрее. В большей степени полагаясь на рынки и индивидуальное предпринимательство, мы обеспечили бы более высокий уровень благосостояния всем нам, что особенно важно для тех, кто сегодня обездолен.

Во-вторых, как заявили упоминавшиеся выше 52 % американцев растерявшимся социологам, наше правительство стало слишком могущественным и уже начинает представлять угрозу нашей свободе. Правительство собирает слишком много налогов, слишком активно занимается регулированием и вмешивается куда не следует. Политики от Джесси Хелмса до Джесси Джексона стремятся навязать 250 млн американцев свой собственный моральный кодекс. Такие события, как атака на «Ветвь Давидову», убийство Вики Уивер и Дональда Скотта, избиение Родни Кинга² и учащающиеся попытки правительства забрать частную собственность без судебного разбирательства, заставляют опасаться вышедшего из-под контроля правительства и напоминают о необходимости восстановить жесткие ограничения власти.

В-третьих, в быстро меняющемся мире, где каждый человек будет иметь беспрецедентный доступ к информации, централизованная бюрократия и принудительные правила просто не смогут поспеть за реальной экономикой. Существование мировых рынков капитала означает, что инвесторы не останутся заложниками национальных правительств и их налоговых систем с чрезмерно высокими ставками налогообложения. Развитие телекоммуникаций приведет к тому, что все больше и больше работников также получат возможность укрыться от высоких налогов и других поползновений навязчивого правительства. В XXI столетии будут процветать страны, привлекающие продуктивных людей. В безграничное будущее можно попасть, только имея ограниченное правительство.

XX век был веком государственной власти, от Гитлера и Сталина до тоталитарных государств за железным занавесом, от диктатур по всей Африке до бюрократических «государств всеобщего благосостояния» Северной Америки и Западной Европы. Многие считают: раз мир все более усложняется, вполне естественно, что правительства становятся больше и могущественнее. Однако в действительности XX век во многих отношениях представляет собой отклонение от магистрального пути, по которому развивалась 2500-летняя история западного мира. Начиная с древних греков, история Запада была по большей части историей возрастающей свободы при постепенном ограничении государственного принуждения и произвола.

Сегодня, в конце XX в., некоторые признаки говорят о том, что мы, возможно, возвращаемся на путь ограничения государства и расширения свободы. С крахом коммунизма исчезли последние аргументы в пользу централизованного планирования. Развивающиеся страны приватизируют государственную промышленность и делают рынки свободными. Внедряя капитализм, страны Тихоокеанского бассейна в течение жизни одного поколения перешли от нищеты к мировому экономическому лидерству.

В США бюрократическому левиафану угрожает возрождение либертарианских идей, на которых в свое время была основана эта страна. На наших глазах рухнули все заветные чаяния социально-милитаристского государства. Американцы стали свидетелями провала большого правительства. В 1960-е они узнали, что правительства ведут войны, в которых нельзя победить, шпионят за своими внутренними оппонентами и лгут об этом. В 1970-е стало ясно, что государственное управление экономикой ведет к инфляции, безработице и стагнации. 1980-е годы открыли, что расходы на государство с его навязчивой опекой растут даже тогда, когда в борьбе за президентское кресло кандидаты наперебой обещают изменить ситуацию. Теперь, в 1990-е, американцы готовы применить эти уроки, чтобы сделать XXI век не веком государства, а веком свободного человека.

Эти изменения проистекают из двух главных источников. Во-первых, из растущего во всем мире признания неэффективности государственного планирования и присущего ему деспотизма. Во-вторых, из роста политических движений, основанных на идеях³, особенно на идеях либертарианства. Как написал в книге «Почему американцы ненавидят политику» Э. Дж. Дионне: «Возрождение либертарианства – одна из наименее известных, но наиболее замечательных тенденций последних лет. В 1970–1980-е годы антивоенные, антиавторитаристские, антиправительственные и антиналоговые настроения объединились, чтобы оживить долго бездействовавшее политическое направление».

Почему возрождение либертарианства происходит именно сейчас? Основная причина в том, что в XX столетии были опробованы все альтернативы либертарианству – фашизм, коммунизм, социализм, государство всеобщего благосостояния, – и ни одна из них не смогла обеспечить мира, процветания и свободы.

Первым с исторической сцены сошел фашизм, представленный Италией времен Муссолини и гитлеровской Германией. Его экономическая централизация и расовый коллективизм сейчас отвратительны любому цивилизованному человеку, так что мы склонны забывать, что до Второй мировой войны многие западные интеллектуалы восторгались «новыми формами экономической организации в Германии и Италии», как писал журнал «Nation» в 1934 г. Осознание злодеяний национал-социализма в Германии помогло создать не только движение за гражданские права, но и таких предвестников либертарианского ренессанса, как книги «Бог из машины» Изабел Патерсон и «Дорога к рабству» Фридриха Хайека.

Другой грандиозной тоталитарной системой XX столетия был коммунизм, осуществленный в Советском Союзе и его государствах-сателлитах. Общие принципы коммунизма разработал Карл Маркс. Коммунизм сохранял свою привлекательность для идеалистов гораздо дольше, чем фашизм. По крайней мере до разоблачений в 1950-х годах сталинских чисток многие американские интеллектуалы считали коммунизм благородной, несмотря на некоторые перегибы, попыткой устранить неравенство и «отчуждение», порождаемые капитализмом. В 1980-е годы некоторые американские экономисты всё еще продолжали превозносить СССР за экономический рост и эффективность – фактически вплоть до момента краха системы.

Крушение коммунизма в 1989–1991 годах не стало для либертарианцев сюрпризом. На протяжении многих лет они не уставали повторять, что коммунизм не только противоречил свободе и достоинству человека, но и был разрушительно неэффективен, и эта неэффективность нарастала со временем, тогда как капиталистический мир демонстрировал успехи. Крах коммунизма сильно сказался на идеологическом ландшафте мира: развитой социализм фактически перестал фигурировать в идеологических дебатах в качестве одной из целей общественного развития. Сейчас очевидно, что общество, тотально контролируемое государством, – это подлинная катастрофа, и все больше людей задается вопросом, почему общество хочет ввести немного социализма, если полный социализм ведет к таким плачевным результатам.

А что происходит в государствах всеобщего благосостояния Запада? Основные идеологические битвы ведутся в относительно узких рамках, но они всё еще важны. Разве государство не должно контролировать рынок? Разве государства всеобщего благосостояния не более гуманны, чем были бы государства либертарианские? Хотя Западная Европа и США никогда не пытались построить полный социализм, подобные соображения привели к тому, что на протяжении XX в. контроль государства над экономическим аспектом жизни людей невообразимо усилился. Европейские правительства национализировали больше отраслей промышленности и создали больше государственных монополий, чем США. Авиаперевозки и телефонная связь, угольная промышленность, металлургия, автомобилестроение, радио и телевидение вошли в число отраслей, которые в США оставались в основном частными, а в Западной Европе принадлежали государству. Раньше, чем США, европейские страны учредили государственные программы социальных пособий «от колыбели до могилы».

В США национализация коснулась немногих отраслей (в их числе железные дороги Conrail и Amtrak), однако масштабы регулирования и ограничений экономического выбора растут по всей стране, и хотя мы не создали такой же всеохватной системы «социального страхования», как в Европе, наши трансфертные платежи простираются от программы «Женщины – младенцы – дети» (WIC) до программы «Рывок на старте», ссуд на оплату обучения в колледже, пособий по безработице, социального страхования и «Медикэр»⁴ – неплохое начало для построения государства, опекающего «от колыбели до могилы».

Тем не менее во всем мире государства всеобщего благосостояния сталкиваются с серьезными трудностями. Налоговые ставки, необходимые для поддержания крупномасштабных трансфертных программ, калечат западные экономики. Зависимость от государства девальвировала ценность семьи, работы и бережливости. От Германии до Швеции и Австралии государства всеобщего благосостояния больше не способны выполнять свои обещания.

Уже через 15 лет, начиная с 2012 г., государственная система социального страхования в США будет испытывать дефицит средств, а полностью деньги закончатся к 2029 г. Официальные прогнозы показывают, что деньги на «Медикэр» кончатся уже в 2001 г., а к 2006 г. дефицит составит 443 млрд долл. Экономисты подсчитали, что американец, родившийся в 1975 г., будет вынужден тратить 82 % доходов, заработанных им в течение всей жизни, на налоги, взимаемые для поддержания программ социальных субсидий; вот почему молодые люди негодуют по поводу перспективы бо́льшую часть жизни работать на то, чтобы финансировать трансфертные программы, которые в конце концов с неизбежностью обанкротятся. Опрос 1994 г. показал, что 63 % американцев в возрасте от 18 до 34 лет не верят, что государственная система социального страхования просуществует до их выхода на пенсию; они охотнее верят в НЛО (46 %), чем в государственную систему социального страхования (28 %).

Демонтаж государства всеобщего благосостояния будет сложной экономической и политической проблемой, но все больше и больше людей – в США и в других странах – признают, что большое государство западного типа переживает замедленный вариант краха, покончившего с коммунистической системой.

В начале 1970-х годов экономический рост в США и Европе очень сильно замедлился. Объяснения этому давались самые разные; наиболее неоспоримое, по моему мнению, заключается в том, что десятилетием ранее неимоверно возросло бремя налогов и государственного регулирования. Количество страниц в «Federal Register», где публикуются новые нормативные акты, увеличилось в два раза с 1957 по 1967 г. и еще в три раза с 1970 по 1975 г. Еще сильнее страдает Великобритания, где налоги выше, чем в США, и социализма значительно больше. В XIX в. это была богатейшая держава мира, но к 70-м годам XX в. ее экономическую стагнацию и недовольство населения именовали не иначе как «британской болезнью».

Эти проблемы привели к выбору Маргарет Тэтчер премьер-министром Великобритании в 1979 г. и Рональда Рейгана президентом США в 1980-м. Тэтчер и Рейган отличались от предыдущих лидеров своих партий. Вместо того чтобы управлять государством всеобщего благосостояния немного эффективнее, чем лейбористская или демократическая партии соответственно, они пообещали отказаться от социализма в Британии и высоких налогов в США. Их программы ни в коем случае нельзя назвать последовательно либертарианскими, но избрание этих лидеров показало, что избиратели были недовольны экономическим бременем большого правительства.

К сожалению, и Рейган, и Тэтчер, несмотря на продолжительность их пребывания у власти, не много сделали для замедления роста государства всеобщего благосостояния. Да, Тэтчер приватизировала немало национализированных предприятий, включая British Airways, телефонную компанию, государственное жилищное строительство и автомобильную компанию Jaguar. Но она не стала ничего предпринимать против субсидий, выплачивавшихся среднему классу, и доля государственных расходов в ВВП не была снижена. Можно утверждать, что в экономической сфере Рейган добился еще меньшего. Он сократил ставки подоходного налога, но затем поднял налоги на заработную плату в целях сохранения краеугольного камня государства всеобщего благосостояния – социального обеспечения. Доля национального дохода, приходящаяся на государственные трансфертные платежи, продолжала расти.

В 1980-е годы были основания ожидать, что страна столкнется с банкротством государства всеобщего благосостояния, до того как станет возможной реформа. Но наиболее разительным оказался успех не Тэтчер в Британии или Рейгана в Америке, а Новой Зеландии, где у корпоративистского и патерналистского государства всеобщего благосостояния кончились деньги. По иронии судьбы именно лейбористское правительство премьер-министра Дэвида Ланджа и министра финансов Роджера Дугласа ликвидировало пошлины, создававшие тепличные условия для бизнеса, снизило налоги, урезало социальные пособия для среднего класса и рассматривало такие идеи, как ваучерная система оплаты обучения, позволяющая родителям самостоятельно выбирать школу для ребенка. Во всемирном рейтинге экономической свободы Новая Зеландия взлетела с мрачных 4,9 балла из 10 в 1985 г. до 9,1 к 1995 г., заняв третье место в мире. Чили и Аргентина, два других особенно расточительных государства всеобщего благосостояния, также достигли дна и осуществили масштабные реформы в 1990-х годах. Как и в Новой Зеландии, реформы в Аргентине пришли с неожиданной стороны – от президента Карлоса Менема из перонистской партии, которая с 1940-х по 1970-е годы реализовывала популярные программы социального обеспечения, превратившие Аргентину из одной из богатейших в мире стран в бедную страну с государством-банкротом.

Разочарование в политике

Неспособность западных государств выполнить свои обещания обеспечить процветание, безопасность и социальную справедливость вкупе с безуспешными попытками реформ привела во всех странах Запада к глубокому разочарованию в политиках. Историк Пол Джонсон писал в своей книге «Современность»: «Разочарование в социализме и других формах коллективизма… всего лишь один аспект куда более значительной потери доверия к государству как надежному и стремящемуся к всеобщему благу институту власти. В XX в. государство было тем институтом, который разросся больше других, одновременно став самым большим провалом века. <…> И если во времена Версальского договора в 1919 г. большинство образованных людей верили, что разросшееся государство может увеличить общую сумму человеческого счастья, то к 1990 г. в это не верил никто, кроме незначительной, непрерывно сокращающейся и морально раздавленной группы фанатиков… Эксперимент ставился бессчетное число раз и практически во всех случаях провалился. Государство оказалось прожорливым транжирой и не имеющим себе равных растратчиком ресурсов. Кроме того, государство стало самым ненасытным убийцей за всю историю человечества».

К 1990-м годам во всех крупных западных странах произошло беспрецедентное падение популярности политиков. Можно утверждать, что в США на всех президентских выборах с 1968 г. избиратели голосовали за кандидата, с которым связывали наибольшие надежды на уменьшение роли государства. Однако самое большое и самое громоздкое правительство в человеческой истории оказалось невосприимчивым к желанию общества подсократить его размеры и могущество. (Заметьте, я, естественно, не утверждаю, что правительство США является наиболее тираническим вообще; вовсе нет. Однако, я думаю, можно без преувеличения сказать, что правительство США контролирует больше ресурсов, распределяет больше помощи и издает больше правил и нормативных актов, чем любое другое правительство в мире.) К 1993 г. разочарование общества четко фиксировалось в социологических опросах. Институт Гэллапа проводит регулярные опросы общественного мнения о доверии федеральному правительству. С середины 1960-х годов этот показатель неуклонно снижается. Неудивительно, что самого низкого, как казалось, уровня он достиг в 1974 г., в конце провального президентства Ричарда Никсона. Затем он немного вырос, но за последний год неумелой администрации Джимми Картера упал еще ниже. Доверие федеральному правительству выросло на волне первоначального энтузиазма, связанного с обещанной Рональдом Рейганом революцией, но затем продолжило свое падение, пока не достигло самого низкого уровня за все время проведения опросов в январе 1993-го, когда пост президента занял Билл Клинтон. Никогда прежде доверие общества правительству не было таким низким в самом начале президентского срока. Стоит ли удивляться, что общество без энтузиазма встретило предложенную Клинтоном амбициозную программу правительственного активизма: повышение налогов, программа стимулирования экономики, национальная молодежная служба и, конечно, его грандиозный план фактической национализации медицинского обслуживания.

Результаты другого опроса подтвердили охлаждение общества к правительству. При ответе на вопрос: «Что вы предпочитаете, более компактное правительство, предоставляющее меньше услуг, или большое правительство, предоставляющее большое количество услуг?» – процент высказавшихся в пользу «более компактного правительства» увеличился с 49 в 1984 г. до 60 в 1993-м и до 68 в 1995-м. (Заметьте, этот вопрос даже не напоминал, что больше услуг означает больше налогов.) Другой постоянно задаваемый в этих исследованиях вопрос звучал так: «Как часто вы считаете, что правительство в Вашингтоне поступает правильно?» В 1964 г. 14 % ответили «всегда» и 62 % – «чаще всего». К 1994 г. ответ «всегда» практически исчез, а доля ответов «чаще всего» упала до 14 %. Доля варианта «только иногда» возросла с 22 до 73 %, а 9 % респондентов предложили свой ответ: «Никогда». Принимая все это во внимание, не приходится удивляться, что к середине 1995 г. число избирателей, выступающих за создание третьей партии, выросло до 62 %.

Майкл Ледин из Американского института предпринимательства утверждает: во время «холодной войны» избиратели на Западе считали, что они должны поддерживать свой правящий класс, дабы избежать гораздо худшей участи. Но в 1990-х годах «внешняя угроза исчезла, и люди готовы востребовать обратно контроль над своей судьбой».

Эти люди понимают, по крайней мере интуитивно, что век политики не сдержал своих обещаний. Они готовы к встрече с политической философией и политическим движением, которые смогут объяснить, почему политика потерпела неудачу и чем ее можно заменить.

Причины политических провалов

Исследованию проблем, связанных с принуждающим правительством, и либертарианской альтернативе будет посвящена значительная часть этой книги. Здесь мы ограничимся кратким введением. США поражены болезнью, которая диагностируется по всему миру: слишком много государства. Чем больше государство, тем масштабнее провал; так, например, крах политики государственного социализма очевиден для всех. Как неустанно предупреждали либертарианцы на всем протяжении XX в., социализм и все остальные попытки заменить индивидуальные решения распоряжениями государства отнимали свободу и подавляли достоинство личности – то, ради чего в западной цивилизации велось столько битв. Кроме того, социализм сталкивался с несколькими непреодолимыми политическими и экономическими проблемами:

• проблема тоталитаризма – соблазн злоупотребления такой сконцентрированной властью непреодолим;

• проблема стимулов – отсутствие стимула для людей работать усердно и эффективно;

• проблема расчета – неспособность социалистической системы, не имеющей системы цен и рынков, распределить ресурсы в соответствии с предпочтениями потребителей.

Десятилетиями либертарианские экономисты, такие как Фридрих Хайек и Людвиг фон Мизес, не уставали повторять, что социализм просто не может работать, не может эффективно использовать все ресурсы и знания великого общества для обслуживания потребителей, и десятилетиями социал-демократы на Западе отклоняли эти заявления, утверждая, что советский коммунизм не просто худо-бедно существует, а его экономика растет быстрее, чем экономики стран Запада.

Социал-демократы были не правы. Хотя неповоротливая советская экономика и могла производить в больших количествах низкосортную сталь и бетон, занимаясь, по выражению родившегося в Венгрии философа Майкла Поланьи, «зримым производством», и даже запускала людей в космос, ей никогда не удавалось произвести ничего из того, что желали иметь потребители. К концу 1980-х годов советская экономика не составляла 2/3 экономики США, как утверждало ЦРУ; не «использовала свою рабочую силу полностью», как утверждал экономист из Гарвардского университета Джон Кеннет Гэлбрейт; не являлась «мощным двигателем экономического роста», как многие поколения студентов колледжей узнавали из учебника нобелевского лауреата Пола Самуэльсона. В действительности советская экономика составляла примерно 10 % экономики США, если вообще позволительно сравнивать столь несравнимые вещи, и крайне неэффективно использовала высокий интеллектуальный потенциал страны. Нежизнеспособное порождение индустриального века, в информационную эпоху советская экономика производила впечатление пещерного прошлого – факт, очевидный для всех, кто посещал СССР, за исключением западных интеллектуалов.

Вмешательству государства в функционирование общества и рынков в США сопутствуют те же проблемы, хотя и в более мягкой форме. Власть развращает, поэтому возможность государства указывать людям, как им жить, или отнимать деньги у тех, кто их зарабатывает, и отдавать другим является постоянным соблазном. Налоги и государственное регулирование снижают стимулы людей производить богатство, а государственные социальные пособия плохо сказываются на стимулах работать, сберегать и помогать семье и друзьям в случае болезни, нетрудоспособности или ухода на пенсию. И, хотя американские бюрократы не повторяют грубых ошибок, совершавшихся социалистическими плановыми органами, абсолютно очевидно, что государственные предприятия менее эффективны, менее склонны к нововведениям и более расточительны, чем частные фирмы. Сравните хотя бы Почтовую службу США с компанией Federal Express. Или посмотрите, как решаются проблемы клиентов в American Express и Налоговом управлении. Или сравните частный многоквартирный дом с государственным жильем. Если люди не владеют данным имуществом, они не будут заботиться о нем как собственники; люди, которые не инвестировали в предприятие своих собственных денег и не получают прибыль от его успехов, никогда не будут вводить новшества, обслуживать клиентов и снижать издержки так, как это делают стремящиеся получить прибыль предприниматели.

В книге «Общество изобилия» Джон Гэлбрейт обнаруживает «частное богатство и государственную нищету» – т. е. общество, в котором ресурсы, находящиеся в частном владении, обычно содержатся в чистоте, эффективно используются, имеют надлежащий уход, повышающий их качество, в то время как места общественного пользования грязны, переполнены и небезопасны, – и делает странный вывод, что нам следует направлять больше ресурсов в государственный сектор. Данная книга предлагает другой выход.

Базовые политические альтернативы

На протяжении столетий люди спорили о фундаментальных проблемах политики и форм правления. Согласно Аристотелю, возможны четыре политические системы: тирания, аристократия, олигархия и демократия. В середине XX в. многим казалось, что в число альтернатив можно включить коммунизм, фашизм и демократический капитализм. Сегодня интерес сохранился только к демократическому капитализму, поэтому многие интеллектуалы легко восприняли провозглашенный Френсисом Фукуямой «конец истории», означающий, что великие битвы за идеологию закончились триумфом демократии на основе смешанной экономики. Однако в то время, когда книга Фукуямы вышла в свет, в одной части мира вызревал исламский фундаментализм, а некоторые политические лидеры и интеллектуалы в Азии под флагом «азиатских ценностей» начинали обосновывать некую разновидность авторитарного капитализма.

В любом случае предполагаемый триумф демократии до сих пор оставляет большое поле для соперничающих идеологий. Сомнительно даже определение «демократии» как западной альтернативы фашизму и социализму. Либертарианцы, как следует из названия, считают, что наиболее важной политической ценностью является свобода, а не демократия. Какая разница, могут спросить многие современные читатели? Разве свобода и демократия не одно и то же? Конечно, стандартная интерпретация американской истории вроде бы подсказывает положительный ответ на этот вопрос. Но задумайтесь: Индия – крупнейшая в мире демократия, однако ее приверженность свободе слова и плюрализму слаба, ее граждане опутаны паутиной протекционистских ограничений, стесняющих свободу на каждом шагу. В течение последних нескольких десятилетий Гонконг не был демократией – его граждане не имели права выбирать своих правителей путем голосования, – и тем не менее индивидуальному выбору и свободе здесь предоставлялось больше простора, чем где бы то ни было еще. Связь между свободой и демократией существует, но все-таки эти два понятия не тождественны. Как говорит мой друг Росс Леваттер, живя в обществе, где супруга выбирают большинством голосов всех граждан государства, мы жили б в условиях демократии, но у нас бы не было особой свободы.

Слово «свобода» имеет два разных значения, и это порождает путаницу; различия между ними хорошо рассмотрены французским либертарианцем XIX в. Бенжаменом Констаном в эссе «Свобода древних в сравнении со свободой современников». Констан отмечал, что для древнегреческих писателей идея свободы означала право участвовать в общественной жизни, в принятии решений для всего общества. Таким образом, Афины были свободным государством, поскольку все граждане, т. е. все свободные совершеннолетние афинские мужчины, могли выйти на арену и участвовать в процессе принятия решений. Сократ в действительности был свободен, поскольку мог участвовать в коллективном решении казнить его за его еретические убеждения. В отличие от этого понимания современная идея свободы делает упор на право людей жить так, как они хотят, свободно говорить и исповедовать свою религию, владеть собственностью, заниматься торговлей, быть защищенными от произвольного ареста или задержания – выражаясь словами Констана, «приходить и уходить без разрешения и без необходимости отчитываться в своих мотивах и предприятиях». Правительство, основанное на участии тех, кем оно управляет, – важная гарантия прав личности, но собственно свобода – это право выбирать и делать то, что считаешь нужным.

Для либертарианцев главный политический вопрос – отношения отдельного человека с государством. Какие права имеют люди (если вообще имеют)? Какая форма правительства (если оно вообще должно быть) будет наилучшим образом защищать эти права? Какие полномочия должно иметь государство? Какие требования могут выдвигать отдельные люди друг другу через механизм правительства? По мнению Эдварда Крейна из Cato Institute, существуют всего два основных способа организации общества: принудительный, посредством диктатуры государства, и добровольный, посредством мириад взаимосвязей между отдельными людьми и частными объединениями. Все политические системы – монархия, олигархия, фашизм, коммунизм, консерватизм, либерализм, либертарианство – сводятся к простому вопросу: кто будет принимать решение о каком-то конкретном аспекте вашей жизни, вы сами или кто-то другой?

Кто тратит деньги, которые вы зарабатываете, вы или Конгресс?
Кто выбирает школу, в которую ходит ваш ребенок, вы или школьный совет?
Кто решает, какие лекарства вам принимать во время болезни, вы или Управление по контролю за качеством пищевых продуктов и медикаментов в Вашингтоне?

В гражданском обществе решения, касающиеся вашей жизни, принимаете вы сами. В политическом обществе эти решения принимают за вас, и, поскольку люди, естественно, сопротивляются тому, что жизненно важные вопросы решаются без их участия, политическое общество неизбежно основывается на принуждении. В этой книге мы будем изучать следствия, вытекающие из этого положения.

Ключевые идеи либертарианства

С учетом сказанного выше я бы хотел разъяснить некоторые ключевые идеи либертарианства, основные темы, которые будут повторяться на протяжении всей книги. Они выкристаллизовывались в течение многих столетий. Первые намеки на них можно найти в Древнем мире – в Китае, Греции и Израиле; постепенно в работах таких мыслителей XVII–XVIII вв., как Джон Локк, Давид Юм, Адам Смит, Томас Джефферсон и Томас Пейн, они начали обретать форму современной либертарианской философии.

Индивидуализм. Элементарной единицей социального анализа либертарианцы считают отдельного человека, индивида. Только индивиды делают выбор и отвечают за свои действия. Либертарианская мысль подчеркивает достоинство каждого индивида, которое влечет за собой как права, так и обязанности. Постепенное признание достоинства все большего круга людей – женщин, людей различных религий и рас – один из величайших триумфов либертарианцев в западном мире.

Права личности. Поскольку люди являются носителями морали, они имеют право на защиту их жизни, свободы и собственности. Эти права не предоставляются государством или обществом; они присущи природе людей. Правильность того, что люди обладают гарантией этих прав, понятна интуитивно; бремя объяснения должно лежать на тех, кто отбирает права.

Стихийный порядок. Для того чтобы люди могли выжить и полностью реализовать себя, в обществе должна поддерживаться высокая степень порядка. Легко предположить, что порядок должен устанавливаться центральной властью, таким же образом, как мы устанавливаем порядок в коллекции марок или футбольной команде. Великое прозрение либертарианского социального анализа заключается в том, что порядок в обществе возникает спонтанно, из действий тысяч или миллионов людей, которые в стремлении достичь собственных целей координируют свои действия с действиями других. На протяжении человеческой истории люди в каждом конкретном случае выбирали бо́льшую свободу, но тем не менее умудрились создать сложное общество с запутанной организацией. Все самые важные институты человеческого общества – язык, право, деньги и рынки – развились спонтанно, без централизованного руководства. Гражданское общество – единая сложная сеть объединений и связей между людьми – другой пример стихийного порядка; объединения внутри гражданского общества создаются для определенной цели, но само гражданское общество не является организацией и не имеет отдельной цели.

Верховенство права. Либертарианство – это не распущенность или гедонизм. Оно не имеет ничего общего с утверждением, что «люди могут делать все, что захотят, и никто им не указ». Нет, либертарианство предлагает общество свободы в рамках закона, где люди вольны жить своей жизнью до тех пор, пока они уважают равные права других. Верховенство права означает, что люди подчиняются общеприменимым и спонтанно разработанным юридическим правилам, а не произвольным приказам, и эти правила должны защищать свободу людей искать счастья своим собственным путем, а не нацеливать их на достижение какого-то заданного извне результата.

Ограниченное правительство. Для обеспечения прав люди учреждают правительства. Однако правительство – опасный институт. Либертарианцы испытывают сильную антипатию к концентрации власти, поскольку, по выражению лорда Актона, «власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно». Таким образом, они хотят разделить и ограничить власть, а это означает главным образом ограничить правительство – как правило, посредством писаной конституции, перечисляющей и ограничивающей полномочия, которые люди делегируют правительству. Ограниченное правительство – основное политическое следствие либертарианской идеологии, и либертарианцы обращают всеобщее внимание на исторический факт, что именно рассредоточение власти в Европе – по сравнению с другими частями мира – привело к свободе личности и способствовало экономическому росту.

Свободные рынки. Для выживания и процветания людям необходимо заниматься экономической деятельностью. Право на имущество влечет за собой право обменивать его по взаимному согласию обеих сторон. Свободные рынки – это экономическая система, состоящая из свободных людей, наличие которых необходимо для создания богатства. Либертарианцы считают, что люди будут и более свободными, и более богатыми, если вмешательство правительства в их экономический выбор будет минимизировано.

Добродетель производства. Либертарианский импульс XVII в. в значительной степени был реакцией против монархов и аристократов, живших за счет производительного труда других людей. Либертарианцы отстаивали право людей самим распоряжаться плодами своего труда. Эти усилия сформировали в обществе чувство уважения к работе и производству и, что особенно важно, к растущему среднему классу, на представителей которого аристократы смотрели свысока. Либертарианцы развили домарксистский классовый анализ, деливший общество на два основных класса: тех, кто производит богатство, и тех, кто силой отнимает его у других. Томас Пейн, например, писал: «Граждане страны делятся на два класса: тех, кто платит налоги, и тех, кто получает налоги и живет за их счет». Подобным же образом выразился в 1824 г. и Джефферсон: «Наш государственный аппарат превышает необходимые размеры – слишком много паразитов живет за счет прилежно трудящихся людей». Современные либертарианцы защищают право людей самостоятельно распоряжаться заработанным и выступают против класса политиков и бюрократов, отнимающих у людей заработанное ими, чтобы передать тем, кто ничего не производит.

Естественная гармония интересов. Либертарианцы полагают, что в справедливом обществе интересы мирных производительных людей гармоничны. Индивидуальные планы одного человека, направленные, к примеру, на получение работы, начало бизнеса, покупку дома и т. д., могут вступать в конфликт с планами других людей, поэтому многих из нас рынок заставляет менять свои планы. Но благодаря действию свободного рынка процветают все, и между фермерами и торговцами, производителями и импортерами нет никаких неустранимых конфликтов. Только когда государство начинает распределять вознаграждение на основе политического давления, люди оказываются вовлеченными в групповые конфликты, вынуждены организовываться и бороться с другими группами за кусок политической власти.

Мир. Либертарианцы всегда боролись против извечного проклятья войны. Они понимали, что война несет с собой смерть и разрушение, подрывает семью и экономику и сосредоточивает власть в руках правящего класса (последнее объясняет, почему правители не всегда разделяют стремление большей части общества к миру). Конечно, очень часто свободным людям приходилось с оружием в руках защищать свои общества от внешних угроз; но на протяжении всей человеческой истории война, как правило, была общим врагом мирных производительных людей по обе стороны конфликта.

Рассмотрению этих вопросов и посвящена книга. У читателя могло сложиться впечатление, что либертарианство – не более чем стандартная современная система политических принципов: индивидуализм, частная собственность, капитализм, равенство перед законом. Действительно, после столетий интеллектуальной, политической, а иногда и насильственной борьбы по крайней мере на Западе эти ключевые принципы либертарианства стали фундаментом современной политической мысли и современной системы правления и постепенно принимаются на вооружение в других частях мира. Тем не менее необходимо добавить три пункта. Во-первых, содержание либертарианства не исчерпывается названными выше общими либеральными принципами. В отличие от большинства современных мыслителей и, конечно же, любого современного правительства, либертарианство применяет эти принципы в полном объеме и последовательно. Во-вторых, хотя в целом наше общество все еще основано на равных правах и капитализме, каждый день в Вашингтоне и Олбани, Сакраменто и Остине⁵(не говоря уже о Лондоне, Бонне, Токио и других местах) появляются все новые и новые исключения из этих принципов. Каждая новая директива правительства отнимает часть нашей свободы, и каждый раз, прежде чем соглашаться на сужение нашей свободы, нам следует очень хорошо подумать. В-третьих, свободное общество эластично; некоторое время оно может процветать и под гнетом множества ограничений; однако его эластичность не бесконечна. Люди, заявляющие, что верят в либеральные принципы, и при этом поддерживающие всё новые и новые мероприятия по конфискации богатства, созданного производительными людьми, введение все новых и новых ограничений свободного взаимодействия между людьми, всё новые и новые исключения из прав собственности и власти закона, передачу все большей власти от общества государству, неосознанно участвуют в разрушении основ цивилизации.

Левые или правые?

В современном американском политическом дискурсе на каждого наклеивается определенный ярлык: левый/правый, либеральный/консервативный. Соответственно возникает вопрос, к какой части политического спектра – левой или правой – относится либертарианство. Давайте посмотрим, что означают эти термины. В словаре «American Heritage Dictionary» мы читаем, что либералы выступают за «прогресс и реформы», а консерваторы являются сторонниками «сохранения существующего порядка и подозрительно относятся к предложениям об изменениях». В словаре «Random House Dictionary» мы читаем, что левые защищают «либеральные реформы… обычно в поддержку большей личной свободы или улучшения социальных условий», тогда как правые «защищают сохранение существующего социального, политического или экономического порядка, иногда авторитарными средствами». Итак, если бы мне пришлось выбирать, я бы выбрал «левых». Но если ориентироваться на эти стандарты, можно ли назвать консерваторами, скажем, Рональда Рейгана и Ньюта Гингрича? Разве они не поддерживали серьезные изменения в американском правительстве, которые, по их мнению, являлись «реформой» и были направлены на «улучшение социальных условий»? Данные определения мало что говорят о современной американской политике. В некоторых учебниках по политологии на основе дихотомии левые/правые политические идеологии ранжируются в виде континуума:

Но действительно ли либерализм – это умеренная форма коммунизма, а консерватизм – умеренная форма фашизма? Как фашизм, так и коммунизм являются тоталитарными идеологиями, и не имеют ли они поэтому больше общего друг с другом, чем со своими соседями по спектру левые/правые?

Политический комментатор Чарльз Краутхаммер, пытаясь придать словам «либеральный» и «консервативный» такой смысл, чтобы их можно было применять в любой стране мира, предложил следующее определение: «правое» означает «меньше правительства», а «левое» – «больше правительства». Его схема выглядела бы так:

Однако в реальном мире люди не всегда последовательны в отношении размеров правительства. Где на схеме Краутхаммера вы поместили бы консерваторов, которые хотят сократить налоги и ограничить порнографию в Интернете? Или либералов, выступающих за усиление государственного регулирования и одновременно за отмену законов, направленных против гомосексуалистов?

В целом, если посмотреть на тех, кто называет себя либералами или консерваторами, можно заметить некую закономерность. Либералы, как правило, выступают за усиление вмешательства государства в экономическую жизнь – налоги и регулирование – и уменьшение вмешательства государства в свободу слова и личных решений. Консерваторы, как правило, выступают за уменьшение вмешательства государства в экономическую жизнь и усиление вмешательства государства в вопросы свободы слова и личной свободы. Некоторые политологи считают, что эта классификация лучше описывает политический спектр современной Америки; того, кто не вписывается в эту классификацию, называют «запутавшимся». Политологи Уильям Мэддокс и Стюарт Лили в книге «Beyond Liberal and Conservative» задают простой вопрос: «Поскольку этот подход имеет два измерения – экономические вопросы и личные свободы, – каждый из которых имеет два значения, не стоит ли исходить из четырех возможных комбинаций?» Они предложили схему, приведенную ниже.

Либертарианцы считают, что история цивилизации – это движение к свободе. И, кроме того, позиции либертарианцев и «популистов» (возможно, более подходящее определение – «этатисты») в действительности более последовательны и однородны, чем позиции либералов и консерваторов. Поэтому почему бы не повернуть схему так, чтобы показать, что последовательная приверженность свободе – это не просто одна из четырех альтернатив, а фактически кульминация политической мысли? В результате мы получаем следующую схему:

Теперь мы можем ответить на вопрос, сформулированный выше. В современном американском спектре, основанном на дихотомии левые/правые, либертарианцы не могут быть ни левыми, ни правыми. В отличие как от современных либералов, так и от современных консерваторов либертарианцы последовательны в своей вере в свободу личности и ограниченное правительство. Некоторые журналисты пишут, что либертарианцы являются консерваторами в экономических вопросах и либералами в социальных, но логичнее было бы сказать, что современные либералы являются либертарианцами по (некоторым) социальным вопросам, но этатистами по экономическим, тогда как современные консерваторы – либертарианцы по (некоторым) экономическим вопросам, но этатисты по вопросам социальным.

Примечание о ярлыках: почему «либертарианцы»?

Некоторые говорят, что им не нравятся ярлыки. В конце концов, каждый из нас слишком сложен, чтобы его можно было классифицировать как белого или черного, гомосексуалиста или натурала, богатого или, бедного или, по идеологическим параметрам, как социалиста, фашиста, либерала, консерватора или либертарианца. Однако ярлыки в некотором смысле полезны; они помогают концептуализировать опыт, экономят слова. И, если наши убеждения логичны и последовательны, возможно, для их описания существует определенный ярлык. В любом случае, если вы сами не придумаете определение для своей философии или движения, его придумает кто-нибудь другой. (Именно так система человеческого творчества и прогресса в условиях свободного рынка получила название «капитализм» – термин, который подразумевает накопление денег, что имеет место в любой экономике. Это название придумал заклятый враг капитализма Карл Маркс.) Поэтому для описания своей политической философии и движения, способствующего ее распространению, я использую термин «либертарианство».

Почему для названия политической философии выбран такой неуклюжий термин, как либертарианство? Этот неологизм слишком громоздок. Возможно, выбор не самый удачный. Однако на то есть определенные исторические причины.

Элементы либертарианства можно обнаружить у древнекитайского философа Лао-Цзы, а также в концепции высшего закона древних греков и израильтян. Современную форму либертарианские идеи начали приобретать в Англии XVII в. в произведениях левеллеров⁶и Джона Локка. В середине того столетия противников королевской власти начали именовать вигами, или иногда просто оппозицией, или деревенскими (т. е. писавшими в поместьях в отличие от придворных) писателями.

В 1820-х годах представители среднего класса в испанских кортесах, или парламенте, стали называть себя liberales (свободными). Они боролись с serviles (рабами), которые представляли знать и абсолютную монархию. К сожалению, для обозначения тех, кто защищает власть государства над людьми, термин «serviles» не закрепился. А вот слово «либерал» для обозначения защитников свободы и власти закона распространилось быстро. Партия вигов в Англии стала называться либеральной партией. Сегодня философия Джона Локка, Адама Смита, Томаса Джефферсона и Джона Стюарта Милля именуется либерализмом.

Но где-то в 1900 г. смысл термина «либерал» изменился. Называть себя либералами стали люди, поддерживавшие большое правительство и желавшие поставить под контроль и ограничить свободный рынок. Экономист Йозеф Шумпетер заметил: «В качестве высшего, хотя и непреднамеренного комплимента враги системы частного предпринимательства сочли разумным присвоить его имя». Поэтому сегодня мы называем философию личных прав, свободных рынков и ограниченного правительства – философию Локка, Смита и Джефферсона – классическим либерализмом.

Однако для современной политической философии классический либерализм не совсем подходящее название. «Классический» звучит как старый, устаревший, окаменевший. (А кроме того, если в нашу эпоху исторического невежества вы назовете себя классическим либералом, большинство будет думать, что вы поклонник Тедди Кеннеди!) Некоторые сторонники ограниченного правительства стали пользоваться названием своих старых противников – «консерваторы». Но правильно понимаемый консерватизм означает если не защиту абсолютной монархии и старого порядка, то по крайней мере нелюбовь к переменам и желание сохранить существующее положение вещей. Было бы странно именовать консерватизмом капитализм свободного рынка – самую прогрессивную, динамичную и постоянно меняющуюся систему из всех известных в мире. Эдвард Крейн предложил, чтобы современные преемники Локка и Смита называли себя «рыночными либералами», сохранив слово «либерал» с его этимологической связью со свободой, но заново подтвердив либеральную приверженность рынкам. Этот термин был хорошо встречен рыночно-либеральными интеллектуалами, но, по-видимому, не был воспринят журналистами и общественностью.

Социалист – вот, без сомнения, наиболее подходящий термин для обозначения защитников гражданского общества и свободных рынков. Томас Пейн проводит различие между обществом и правительством, а либертарианский автор Альберт Джей Нок называет все, что люди делают добровольно – из любви, в благотворительных целях или ради прибыли, – «социальной властью», которой всегда угрожает агрессия со стороны государственной власти. Поэтому можно сказать, что те, кто защищает социальную власть, являются социалистами, а те, кто поддерживает государственную власть, являются этатистами. Но, увы, в США и слово «социалист», и слово «либерал» закрепили за собой те, кто не отстаивает ни гражданское общество, ни свободу.

Во всем остальном мире, как правило, защитников свободы всё еще называют либералами. В Южной Африке либералы, такие как Хелен Сузман, отвергли систему расизма и экономических привилегий, известную как апартеид, в пользу прав человека, нерасовой политики и свободных рынков. В Иране либералы противостоят теократическому государству и стремятся к «демократическому капитализму» западного стиля. В Китае и России либералы – это те, кто хочет заменить тоталитаризм во всех его аспектах классической либеральной системой свободных рынков и конституционным правительством. Даже в Западной Европе «либерал» все еще воспринимается как сторонник несколько размытой версии классического либерализма. Германские либералы, которых можно обнаружить, например, в Свободной демократической партии, противостоят социализму социал-демократов, корпоративизму христианских демократов и патернализму тех и других. За пределами США даже американские журналисты понимают традиционное значение слова «либерал». В 1992 г. газета «Washington Post» в репортаже из Москвы сообщала, что «либеральные экономисты критикуют правительство за недостаточно быстрое осуществление структурных реформ, что позволяет неэффективным государственным предприятиям продолжать штамповать никому не нужные товары». Либеральные экономисты, такие, как Милтон Фридмен, выступают с аналогичной критикой в США, однако «Washington Post» называет их консервативными экономистами.

К 1940-м годам в США слово «либерал» было полностью отдано на откуп сторонникам большого правительства. Некоторые классические либералы одно время сопротивлялись, упрямо настаивая, что именно они были истинными либералами, а так называемые либералы в Вашингтоне фактически воссоздали старый порядок государственной власти, который в свое время был свергнут благодаря борьбе либералов. Однако остальные смирились с новым словоупотреблением. В 1950-х годах Леонард Рид, основатель Фонда экономического образования, начал называть себя либертарианцем. Это слово уже длительное время использовалось для обозначения защитников свободной воли (в противоположность детерминизму) и, подобно слову «либерал», происходило от латинского liber (свободный). В 1960–1970-е годы оно постепенно было воспринято растущей группой либертарианцев в качестве самоназвания. В 1972 г. была образована либертарианская партия. В то время некоторые из величайших либертарианцев XX в. еще отвергали этот термин, как, например, Айн Рэнд, именовавшая себя «радикалом за капитализм», или Фридрих Хайек, продолжавший называть себя классическим либералом или старым вигом.

В этой книге я принимаю современную терминологию. Я называю идеи, которые защищаю, и движение, которое стремится их распространить, либертарианством. Либертарианство можно рассматривать как политическую философию, последовательно применяющую идеи классического либерализма, доводя либеральную аргументацию до выводов, ограничивающих роль правительства более строго и защищающих свободу отдельного человека в большей степени, чем любые другие классические либералы. В большинстве случаев я использую слово «либерал» в его традиционном смысле; сегодняшних либералов, именуемых так по недоразумению, я называю либералами государства всеобщего благосостояния или социал-демократами. И должен отметить, что либертарианские идеи и либертарианское движение гораздо шире любой политической партии, в том числе либертарианской. Упоминание либертарианства не следует воспринимать как указание на либертарианскую партию, если об этом не говорится прямо.

Старые идеологии не прошли проверку временем. Повсюду – от посткоммунистического мира до военных диктатур Африки и слабеющих обанкротившихся государств всеобщего благосостояния Европы и Северной и Южной Америки – мы наблюдаем последствия провала принуждения и этатизма. В то же время мы видим подвижки в направлении либертарианских решений: конституционное правительство в Восточной Европе и Южной Африке, приватизация в Британии и Латинской Америке, демократия и власть закона в Корее и на Тайване и повсеместные требования о снижении налогов. Мы даже видим, что люди во многих частях мира – в Квебеке, Хорватии, Боснии, на севере Италии, в Шотландии и в большей части Африки, не говоря уже о пятнадцати новых республиках бывшего СССР, – бросают вызов своим большим, назойливым и закосневшим национальным государствам и требуют автономии. Либертарианство предлагает альтернативу принуждающему государству, что должно повсеместно найти отклик у миролюбивых людей, занимающихся производительной деятельностью.

Нет, либертарианский мир не станет идеальным. Все равно будут существовать неравенство, бедность, преступность, коррупция, негуманное отношение человека к человеку. Но в отличие от теократических пророков, фантазеров-утопистов социалистического толка или мечтательных патерналистов Нового курса и Великого общества⁷ либертарианцы и не обещают райских кущ. Карл Поппер однажды сказал, что попытки создать рай на земле неизбежно приводят к созданию преисподней. Либертарианство стремится не к идеальному обществу, а к более совершенному и более свободному обществу. Оно обещает мир, в котором больше решений будет приниматься правильным образом правильными людьми – вами. Это не приведет к полному исчезновению преступности, бедности и неравенства, но в значительной степени снимет остроту этих проблем.

2
Корни либертарианства

В известном смысле можно утверждать, что история знает только две политические философии: свобода и власть. Либо люди свободны жить своей жизнью, так, как считают нужным, если они уважают равные права других, либо одни люди будут иметь возможность заставлять других поступать так, как в противном случае те бы не поступили. Нет ничего удивительного в том, что власть имущих всегда больше привлекала философия власти. У нее было много названий: цезаризм, восточный деспотизм, теократия, социализм, фашизм, коммунизм, монархия, уджамаа⁸, государство всеобщего благосостояния, – и аргументы в пользу каждой из этих систем были достаточно разнообразными, чтобы скрыть схожесть сути. Философия свободы также появлялась под разными названиями, но ее защитников связывала общая нить: уважение к отдельному человеку, уверенность в способности простых людей принимать мудрые решения относительно собственной жизни и неприятие тех, кто готов прибегнуть к насилию, чтобы получить желаемое.

Возможно, первым известным либертарианцем был живший примерно в VI в. до н. э. китайский философ Лао-Цзы, известный как автор сочинения «Дао Дэ Цзин. Книга о Пути и Силе». Лао-Цзы учил: «Народ, не получив ни от кого приказа, сам меж собою уравняется». Дао – классическая формулировка духовного спокойствия, связанного с восточной философией. Дао состоит из инь и ян, т. е. представляет собой единство противоположностей. Это понятие предвосхищает теорию стихийного порядка, подразумевая, что гармония может быть достигнута в результате конкуренции. Оно также рекомендует правителю не вмешиваться в жизнь людей.

И все же мы говорим, что либертарианство возникло на Западе. Делает ли это его исключительно западной идеей? Я так не думаю. Принципы свободы и прав личности столь же универсальны, как законы природы, большинство которых было открыто на Западе.

Предыстория либертарианства

Существуют две основные традиции западной мысли – греческая и иудейско-христианская, и обе они внесли свой вклад в развитие свободы. Согласно Ветхому Завету, народ Израиля жил без царя или какой-либо иной принудительной власти, руководство осуществлялось не насилием, а всеобщей приверженностью людей договору с Богом. Затем, как записано в Первой книге Царств, евреи пришли к Самуилу и сказали: «Поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов». Но когда Самуил попросил Бога исполнить их просьбу, Бог ответил: «Вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет и приставит к колесницам своим… и дочерей ваших возьмет, чтобы они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы; и поля ваши и виноградники и масличные сады ваши лучшие возьмет и отдаст слугам своим… и от посевов ваших и из виноградных садов ваших возьмет десятую часть… от мелкого скота вашего возьмет десятую часть, и сами вы будете ему рабами; и восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда».

Хотя народ Израиля проигнорировал это страшное предупреждение и создал монархию, эта история служит постоянным напоминанием о том, что истоки государства ни в коем случае не имеют божественного происхождения. Предупреждение Бога относилось не только к древнему Израилю, оно сохраняет свое значение и в наши дни. Томас Пейн привел его в работе «Здравый смысл», чтобы напомнить американцам, что «характер немногих добрых царей», правивших за 3000 лет со времен Самуила, «не способен освятить это звание и загладить греховность… происхождения» монархии. Великий историк свободы лорд Актон иногда ссылался на «принципиально важное возражение» Самуила, предполагая, что всем британским читателям XIX в. понятно, о чем идет речь.

Хотя евреи и получили царя, они, возможно, были первым народом, развившим идею о том, что царь подчиняется высшему закону. В других цивилизациях законом был сам царь, как правило, ввиду приписываемой ему божественной природы. Однако евреи говорили египетскому фараону и своим собственным царям, что царь тем не менее всего лишь человек, а все люди подсудны Божьему закону.

Естественное право

Аналогичная концепция высшего закона развивалась в Древней Греции. В V в. до новой эры драматург Софокл рассказал историю об Антигоне, чей брат Полиник напал на город Фивы и был убит в бою. За эту измену тиран Креонт приказал оставить его тело гнить за воротами, непогребенным и неоплаканным. Антигона бросила вызов Креонту и похоронила брата. Представ перед Креонтом, она заявила, что закон, установленный человеком, пусть даже он и царь, не может нарушать «закон богов, неписаный, но прочный»: «Ведь не вчера был создан тот закон. Когда явился он, никто не знает»⁹.

Идея закона, которому подсудны даже правители, выдержала испытание временем и развивалась на протяжении всей европейской цивилизации. В Древнем Риме она получила развитие в философии стоиков, которые утверждали, что даже если правителем считается народ, он все равно может делать только то, что считается справедливым согласно естественному праву. Тот факт, что эта идея стоиков была пронесена сквозь тысячелетия и сохранила свое влияние на умы европейцев, частично можно объяснить счастливой случайностью: один из представителей стоицизма, знаменитый римский оратор Цицерон, считался величайшим автором латинской прозы, поэтому на протяжении многих столетий образованные люди на Западе заучивали его тексты наизусть.

Спустя примерно семьдесят лет после смерти Цицерона в ответ на вопрос, нужно ли платить налоги, Иисус дал знаменитый ответ: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу». Сказав так, Он разделил мир на два царства, ясно давая понять, что не вся жизнь подконтрольна государству. Эта радикальная идея укоренилась в западном христианстве, но не в восточной церкви, полностью подконтрольной государству, что не оставляло места для общества, где могли развиться альтернативные источники власти.

Плюрализм

Независимость западной церкви, которая стала известна как римско-католическая, означала существование в Европе двух влиятельных институтов, соперничавших за власть. Ни государству, ни церкви сложившаяся ситуация особо не нравилась, но именно благодаря разделению власти между ними возникла возможность для развития свободы личности и гражданского общества. Папы и императоры часто свергали друг друга, что способствовало делегитимизации и тех и других. Этот конфликт между церковью и государством уникален в мировой истории, что помогает объяснить, почему принципы свободы впервые появились на Западе.

В IV в. н. э. императрица Юстина приказала епископу Милана св. Амвросию передать его кафедральный собор империи. Амвросий достойно возразил императрице: «По закону ни мы не можем передать его вам, ни Ваше Величество не может принять его. Ни один закон не позволяет вторгнуться в дом частного человека. Не полагаете ли вы, что можно отобрать дом Бога? Установлено, что для императора законно всё, что всё принадлежит ему. Но не обременяйте вашу совесть мыслью о том, что, как император, вы имеете какие-то права на святыни. Не возвышайте себя, но, раз уж правите, будьте покорны Богу. Написано: Божие Богу, кесарю кесарево».

Императрица была вынуждена пойти в храм Амвросия и просить прощения за свой поступок¹⁰.

Спустя столетия подобное повторилось в Англии. Архиепископ Кентерберийский Томас Бекет¹¹ защищал права церкви от посягательств Генриха II. Король открыто объявил о своем желании избавиться от «этого назойливого попа», и четыре рыцаря отправились убить Бекета. Через четыре года Бекет был причислен к лику святых, а Генрих II в наказание за свое преступление должен был босым прийти в храм убитого по его приказу Бекета и поклясться впредь не посягать на права церкви.

Борьба между церковью и государством препятствовала возникновению абсолютной власти, что позволило развиться автономным институтам [гражданского общества], а отсутствие абсолютной власти у церкви способствовало бурному развитию диссидентских религиозных воззрений. Рынки и ассоциации, отношения, построенные на клятвах, гильдии, университеты и города с собственными уставами – все это помогло развитию плюрализма и гражданского общества.

Веротерпимость

Чаще всего либертарианство рассматривается как философия главным образом экономической свободы, но своими историческими корнями оно в большей степени связано с борьбой за религиозную терпимость. Ранние христиане начали развивать теории веротерпимости в ответ на преследования со стороны римского государства. Одним из первых был карфагенянин Тертуллиан, известный как «отец латинской теологии», который примерно в 200 г. н. э. писал: «Фундаментальное право человека, привилегия природы, чтобы каждый поклонялся согласно своим собственным убеждениям. Религия одного человека не может ни навредить, ни помочь другому человеку. Несомненно, что принуждение к религии не является частью религии, к которой нас должна вести добрая воля, а не сила».

Аргументы в пользу свободы уже здесь формулируются в виде фундаментальных или естественных прав.

Рост торговли, числа различных религиозных течений и гражданского общества означал, что внутри каждого общества существовало много источников влияния, и плюрализм требовал формального ограничения правительства. В течение одного замечательного десятилетия в трех отстоящих далеко друг от друга частях Европы были сделаны важные шаги к ограниченному представительному правительству. Наиболее известный, по крайней мере в США, шаг был сделан в Англии в 1215 г., когда на Руннимедском лугу восставшие бароны заставили короля Иоанна Безземельного подписать Великую хартию вольностей, которая гарантировала каждому свободному человеку защиту от незаконного посягательства на его личность или имущество и справедливость для каждого. Возможности короля по сбору податей ограничивались, для церкви устанавливалась свобода выборов на духовные должности, были подтверждены свободы городов.

Примерно в то же самое время, около 1220 г., в германском городе Магдебурге был разработан свод законов, основанный на свободе и самоуправлении. Магдебургское право признавалось столь широко, что его приняли сотни вновь образованных городов по всей Центральной Европе и судебные решения в некоторых городах Центральной и Восточной Европы ссылались на решения магдебургских судей. Наконец, в 1222 г. вассальное и мелкопоместное дворянство Венгрии – в то время во многом являвшееся частью европейского дворянства – заставило короля Эндре II подписать Золотую буллу, которая освобождала среднее и мелкое дворянство и духовенство от налогообложения, даровала им свободу распоряжаться собственностью по своему усмотрению, защищала от произвольного ареста и конфискаций, учреждала ежегодную ассамблею для представления жалоб и даже давала им Jus Resistendi – право оказывать сопротивление королю, если он нарушал свободы и привилегии, установленные в Золотой булле¹².

Принципы, лежащие в основе этих документов, далеки от последовательного либертарианства: гарантируемая ими свобода не распространялась на большие группы людей, а Великая хартия вольностей и Золотая булла открыто дискриминировали евреев. Тем не менее эти документы стали важными вехами на пути неуклонного продвижения к свободе, к ограниченному правительству и распространению концепции личности на всех людей. Они продемонстрировали, что́ люди по всей Европе думали об идеях свободы, и создали классы людей, настроенных свои свободы защищать.

Позже, в XIII в., св. Фома Аквинский, возможно величайший католический теолог, и другие философы развили теологические доводы в пользу ограничения королевской власти. Аквинат писал: «Король, который злоупотребляет своими полномочиями, утрачивает право требовать повиновения. Это не мятеж, не призыв к его свержению, поскольку король сам является мятежником, которого народ имеет право усмирить. Однако лучше сократить его власть, дабы он не мог злоупотреблять ею». Тем самым идея, что тирана можно свергнуть, получила теологическое обоснование. Английский епископ Иоанн Солсберийский, бывший свидетелем расправы над Бекетом в XII в., и Роджер Бэкон, ученый XIII в., которого лорд Актон назвал самым выдающимся английским автором той эпохи, даже отстаивали право убивать тирана, чего в других частях мира невозможно представить.

Испанские схоласты XVI в., объединяемые в так называемую Саламанкскую школу, развили учение Аквината в области теологии, естественного права и экономической науки. Они предвосхитили многие темы, которые позже можно будет обнаружить в трудах Адама Смита и австрийской школы. С кафедры университета города Саламанки Франциско де Виториа осудил порабощение испанцами индейцев в Новом Свете с точки зрения индивидуализма и естественных прав: «Каждый индеец – человек и, таким образом, способен обрести спасение или вечные муки… А поскольку он человек, каждый индеец имеет свободу воли и, следовательно, является хозяином своих действий. <…> Каждый человек имеет право на свою собственную жизнь, а также на физическую и духовную неприкосновенность». Виториа и его коллеги развили доктрину естественного права в таких областях, как частная собственность, прибыль, проценты и налогообложение; их труды оказали влияние на Гуго Гроция, Самуэля Пуфендорфа, а через них – на Адама Смита и его шотландских коллег.

Предыстория либертарианства достигла кульминации в период Ренессанса и протестантской Реформации. Повторное открытие классического учения и гуманизма в эпоху Ренессанса обычно считается приходом современного мира на смену Средневековью. Со всей страстью романиста Айн Рэнд высказалась о Ренессансе как о рационалистической, индивидуалистической и светской разновидности либерализма: «Средние века были эпохой мистицизма, слепой веры и покорности догме о превосходстве веры над разумом. Ренессанс стал возрождением разума, освобождением человеческого ума, победой рациональности над мистицизмом – нерешительной, неокончательной, но пылкой победой, которая привела к рождению науки, индивидуализма, свободы».

Историк Ральф Райко, однако, утверждает, что роль Ренессанса как прародины либерализма переоценивается; средневековые хартии о правах и независимые юридические институты давали больше простора для свободы, чем прометеевский индивидуализм Ренессанса.

Более значительна в истории развития либеральных идей роль Реформации. Протестантских реформаторов Мартина Лютера и Жана Кальвина никак нельзя назвать либералами. Однако, разрушив монополию католической церкви, они непреднамеренно способствовали распространению протестантских сект, некоторые из которых, например квакеры и баптисты¹³, внесли важный вклад в развитие либеральной мысли. После религиозных войн люди стали сомневаться в том, что общество должно иметь только одну религию. Прежде считалось, что в отсутствие единой религиозной и моральной власти в обществе начнут бесконтрольно множиться моральные убеждения и оно в буквальном смысле распадется. Эта глубоко консервативная идея имеет долгую историю. Ее корни восходят по меньшей мере к Платону, утверждавшему, что в идеальном обществе необходимо регулировать даже музыку. В наше время эту идею поднял на щит социалист Роберт Хейлбронер, писавший, что социализм требует наличия сознательно принятой коллективной нравственной цели, «для которой каждый несогласный голос несет угрозу». Она также проглядывает в словах жителей городка Кэтлетт, штат Виргиния, поделившихся с «Washington Post» своими опасениями, когда в их небольшом городке был построен буддистский храм: «Мы верим в единого истинного Бога и боимся этой ложной религии, она может плохо повлиять на наших детей». К счастью, после Реформации большинство людей заметило, что наличие в обществе различных религиозных и нравственных взглядов не привело к его распаду. Напротив, разнообразие и конкуренция сделали общество сильнее.

Сопротивление абсолютизму

К концу XVI в. церковь, ослабленная внутренним разложением и Реформацией, нуждалась в поддержке государства больше, чем государство нуждалось в церкви. Слабость церкви способствовала росту королевского абсолютизма, что особенно хорошо видно на примере правления Людовика XIV во Франции и королей из династии Стюартов в Англии. Монархи начали создавать собственную бюрократию, вводить новые налоги, основывать регулярные армии и требовать для себя все больше власти. По аналогии с идеями Коперника, доказавшего, что планеты вращаются вокруг Солнца, Людовик XIV, будучи центром жизни во Франции, называл себя королем-солнцем. Его заявление: «Государство – это я» – вошло в историю. Он запретил протестантство и попытался стать главой католической церкви во Франции. За свое почти семидесятилетнее правление он ни разу не созвал сессию Генеральных штатов – представительного собрания Франции. Его министр финансов проводил политику меркантилизма, в соответствии с которой государство контролировало, планировало и направляло экономику, предоставляя субсидии и монопольные привилегии, вводя запреты и национализируя предприятия, устанавливая ставки заработной платы, цены и стандарты качества.

В Англии короли династии Стюартов также стремились установить абсолютистское правление. Они пытались игнорировать общее право и повышать налоги без одобрения Парламента – представительного собрания Англии. Однако в Англии гражданское общество и влияние парламента оказались намного устойчивее, чем на континенте, и абсолютистские поползновения Стюартов сдерживались на протяжении сорока лет с момента вступления на престол Якова I. Кульминацией сопротивления абсолютизму стала казнь в 1649 г. сына Якова Карла I.

В то время как во Франции и Испании укоренялся абсолютизм, путеводной звездой религиозной терпимости, свободы коммерции и ограниченного центрального правительства стали Нидерланды. Получив в начале XVII в. независимость от Испании, Нидерланды создали конфедерацию городов и провинций, став ведущей торговой державой столетия и приютом для бежавших от притеснений. Английские и французские диссиденты часто издавали свои книги и памфлеты в голландских городах. Один из таких беженцев, философ Бенедикт Спиноза, родители-евреи которого бежали из Португалии от преследований со стороны католиков, описал в своем «Богословско-политическом трактате» счастливое взаимодействие религиозной терпимости и процветания в Амстердаме XVII в.: «Примером может служить город Амстердам, пожинающий, к своему великому успеху и на удивление всех наций, плоды этой свободы; ведь в этой цветущей республике и великолепном городе все, к какой бы нации или секте они ни принадлежали, живут в величайшем согласии, и, чтобы доверить кому-нибудь свое имущество, стараются узнать только о том, богатый он человек или бедный и привык ли он поступать добросовестно или мошеннически. Впрочем, религия или секта нисколько их не волнуют, поскольку перед судьей они нисколько не помогают выиграть или проиграть тяжбу, и нет решительно никакой столь ненавистной секты, последователи которой (лишь бы они никому не вредили, воздавали каждому свое и жили честно) не находили бы покровительства в общественном авторитете и помощи начальства».

Голландский пример социальной гармонии и экономического прогресса вдохновлял протолибералов в Англии и других странах.

Английская революция

В Англии сопротивление королевскому абсолютизму вызвало сильное интеллектуальное брожение, и первые ростки отчетливо протолиберальных идей можно увидеть в Англии XVII в., и здесь либеральные идеи развивались в ходе отстаивания религиозной терпимости. В 1644 г. Джон Мильтон опубликовал эссе «Ареопагитика» – яркое выступление в защиту свободы религии и против официального лицензирования прессы. О связи между свободой и добродетелью – вопрос, который беспокоит американских политиков по сей день, – Мильтон писал: «Свобода – лучшая школа добродетели». Добродетель, говорил он, только тогда добродетельна, когда выбирается свободно. О свободе слова он высказался так: «Кто знает хотя бы один случай, когда бы истина была побеждена в свободной и открытой борьбе?»

В междуцарствие, после казни Карла I, когда престол был пуст и Англия находилась под властью Оливера Кромвеля, шли бурные интеллектуальные дебаты. Левеллеры провозгласили полный набор идей, которые стали известны как либерализм. Они поместили защиту религиозной свободы и древние права англичан в контекст идеи самопринадлежности человека и естественных прав. В знаменитом памфлете «Стрела, направленная против всех тиранов» один из лидеров левеллеров Ричард Овертон заявил, что каждый человек «владеет самим собой», т. е. каждый имеет право собственности на самого себя и, таким образом, имеет право на жизнь, свободу и собственность. «Никто не имеет власти над моими правами и свободой, и я не имею этой власти над правами и свободой других».

Несмотря на усилия левеллеров и других радикалов, в 1660 г. династия Стюартов вернулась на трон в лице Карла II. Карл пообещал уважать свободу совести и права землевладельцев, но он и его брат Яков II снова попытались расширить королевскую власть. Во время Славной революции 1688 г. парламент предложил корону голландскому штатгальтеру Вильгельму II и его жене Марии, дочери Якова II (оба внуки Карла I). Вильгельм и Мария согласились уважать «истинные, древние и бесспорные права» англичан, изложенные в Билле о правах 1689 г.

Эпоху Славной революции можно назвать временем рождения либерализма. Первым настоящим либералом и отцом современной политической философии по праву считается Джон Локк. Не познакомившись с идеями Локка, невозможно понять мир, в котором мы живем. Великий труд Локка «Второй трактат о правлении», опубликованный в 1690 г., был написан несколькими годами ранее в опровержение абсолютистских идей философа Роберта Филмера и в защиту прав личности и представительного правления. Локк задается вопросом, в чем суть правительства и зачем оно нужно. Он убежден, что люди наделены правами независимо от существования правительства – именно поэтому мы называем их естественными правами, коли они существуют от природы. Люди создают правительство для защиты своих прав. Они могли бы делать это сами, но правительство является эффективной системой защиты прав. Однако, если правительство выходит за рамки этой роли, люди имеют право на восстание. Представительное правительство – лучший способ удержать его на нужном для общества пути. В согласии с философской традицией, складывавшейся на Западе на протяжении столетий, он писал: «Правительство не вольно поступать, как ему вздумается… Закон природы выступает как вечное руководство для всех людей, для законодателей в такой же степени, как и для других». Локк столь же ясно сформулировал идею прав на собственность: «Каждый человек обладает некоторой собственностью, заключающейся в его собственной личности, на которую никто, кроме него самого, не имеет никаких прав. Мы можем сказать, что труд его тела и работа его рук по самому строгому счету принадлежат ему. Что бы тогда человек ни извлекал из того состояния, в котором природа этот предмет создала и сохранила, он сочетает его со своим трудом и присоединяет к нему нечто принадлежащее лично ему и тем самым делает его своей собственностью».

Люди имеют неотчуждаемое право на жизнь и свободу, они приобретают право на ранее никому не принадлежавшее, когда «сочетают [его] со своим трудом», примером чего может служить фермерство. Роль правительства – защищать «жизнь, свободу и имущество» народа.

Эти идеи были восприняты с энтузиазмом. Европа все еще находилась под властью королевского абсолютизма, но Англия после правления Стюартов с подозрением относилась ко всем формам правительства. Эта мощная философская защита естественных прав, власти закона и права на революцию встретила там теплый прием. На судах, отправлявшихся из Англии, идеи Локка и левеллеров были доставлены в Новый Свет.

Либеральный XVIII век

Ограниченное правительство принесло Англии процветание. Подобно тому как столетием ранее либералов вдохновляла Голландия, теперь либеральные мыслители, вначале на континенте, а затем и во всем мире, начали ссылаться на английскую модель. Начало эпохи Просвещения можно датировать 1720 г., когда, бежав от французской тирании, в Англию прибыл французский писатель Вольтер. Там он увидел религиозную терпимость, представительное правительство и процветающий средний класс. Вольтер обратил внимание, что в отличие от Франции, где аристократы свысока смотрели на тех, кто занимался торговлей, в Англии к торговле относились с бо́льшим уважением. Он также заметил, что, когда людям разрешают свободно торговать, личная выгода вытесняет предрассудки, о чем говорилось в его знаменитом описании фондовой биржи в «Философских письмах»: «Если вы придете на лондонскую биржу – место более респектабельное, чем многие королевские дворы, – вы увидите скопление представителей всех народов, собравшихся там ради пользы людей: здесь иудеи, магометане и христиане общаются друг с другом так, как если бы они принадлежали к одной религии, и называют «неверными» лишь тех, кто объявляет себя банкротом. Здесь пресвитерианин доверяет анабаптисту, а англиканец принимает обещание квакера. Уходя с этих свободных и мирных собраний, одни отправляются в синагогу, вторые выпить… иные идут в свою церковь, со своими шляпами на головах, чтобы дождаться там божественного вдохновения, – и все без исключения довольны».

XVIII век был великим столетием либеральной мысли. Идеи Локка были развиты многими авторами, в частности Джоном Тренчардом и Томасом Гордоном, опубликовавшими серию газетных эссе за подписью «Катон» в честь Катона Младшего, защищавшего Римскую республику от притязаний на власть со стороны Юлия Цезаря. Эти эссе, обвинявшие правительство в том, что оно продолжает нарушать права англичан, стали известны как «Письма Катона». (Псевдонимы, восходящие к Римской республике, были популярны у авторов XVIII в.; например, политические эссе отцов-основателей США Александра Гамильтона, Джеймса Мэдисона и Джона Джея «Федералист» публиковались под псевдонимом «Публий».) Во Франции физиократы¹⁴ разработали современную экономическую науку. Их название происходит от греческих слов physis (природа) и kratos (правило); они отстаивали закон природы, имея в виду, что обществом и созданием богатства управляют естественные законы, аналогичные законам физики. Лучший способ повысить предложение реальных товаров – разрешить свободно заниматься коммерческой деятельностью, которой не препятствуют монополии, ограничения гильдий и высокие налоги. Отсутствие принудительных ограничений создало бы гармонию и достаток. Именно в это время появился знаменитый либертарианский лозунг «laissez faire». Согласно легенде, Людовик XV спросил группу купцов: «Чем я могу вам помочь?» На что те ответили: «Laissez-nous fаire, laissez-nous passer. Le monde va de lui-meme» («Позвольте нам действовать, оставьте нас в покое. Мир движется сам по себе»).

Во главе физиократов стояли Франсуа Кенэ и Пьер Дюпон де Немур, бежавший от Французской революции в Америку, где его сын основал небольшое дело в Делавэре. «Просвещенный деспот» Людовик XVI назначил министром финансов великого экономиста, связанного с физиократами, А. Р. Ж. Тюрго. Король желал ослабить бремя государства для народа Франции – и, возможно, создать больше богатства, которое можно было бы обложить налогами, поскольку, как указывали физиократы, «бедные крестьяне – бедное королевство; бедное королевство – бедный король». Тюрго издал шесть эдиктов по упразднению гильдий (превратившихся в окостеневшие монополии), отмене внутренних налогов и принудительного труда (барщины) и провозгласил веротерпимость в отношении протестантов. Яростное сопротивление со стороны тех, чьи интересы были затронуты реформами, привело к отставке Тюрго в 1776 г. С ним, как говорит Ральф Райко, «ушли последние надежды на французскую монархию», что тридцать лет спустя привело к революции.

В исторической науке внимание уделяется главным образом французскому Просвещению, но, кроме него, важное значение имело шотландское Просвещение. Шотландцы долго боролись с английским владычеством; они сильно страдали от британского меркантилизма и за прошедший век достигли более высокого уровня грамотности и создали лучшие школы, чем в Англии. Они были готовы к восприятию и дальнейшему развитию либеральных идей (и к тому, чтобы в течение следующего столетия доминировать в интеллектуальной жизни Англии). Среди ученых шотландского Просвещения были Адам Фергюсон, автор «Опыта истории гражданского общества» и фразы «результат человеческой деятельности, но не замысла», вдохновлявшей будущих теоретиков стихийного порядка; Френсис Хатчесон, предвосхитивший учение утилитаристов своим замечанием о «максимальном благе для максимального числа [людей]»; а также Дюгальд Стюарт, чья «Философия человеческого разума» широко изучалась в первых американских университетах. Однако наибольшую известность приобрели Давид Юм и его друг Адам Смит.

Юм был философом, экономистом и историком в те времена, когда университетская аристократия еще не приняла разделения знания на отдельные дисциплины. Современным студентам Юм прежде всего известен своим философским скептицизмом, но он также стоит у истоков нашего современного понимания производительности и доброжелательности свободного рынка. Юм защищал собственность и договоры, свободное банковское дело и стихийный порядок свободного общества. Выступая против доктрины торгового баланса меркантилистов, он указал на выгоды, которые каждый человек получает благодаря процветанию других, даже живущих в иных странах.

Наряду с Джоном Локком вторым отцом либерализма или того, что мы сейчас называем либертарианством, был Адам Смит. И поскольку мы живем в либеральном обществе, Локк и Смит могут считаться архитекторами современного мира. В сочинении «Теория нравственных чувств» Смит различает два вида поведения: личный интерес и благотворительность. Многие критики утверждают, что Адам Смит, или экономисты в целом, или либертарианцы считают, что все поведение людей мотивируется личным интересом.

В своей первой великой книге Смит дал четко понять, что это не так. Разумеется, иногда люди действуют из благожелательности, и общество должно поощрять такие настроения. Тем не менее, говорит Смит, если необходимо, общество может обойтись и без благотворительности, выходящей за рамки семьи. Люди все равно будут накормлены, экономика будет работать, а знание прогрессировать; однако общество не может существовать без справедливости, что означает защиту прав на жизнь, свободу и собственность. Поэтому главной заботой государства должна быть справедливость.

В более известном своем труде «Богатство народов» Смит заложил основы современной экономической науки. Он говорил, что описывает «простую систему естественной свободы». На элементарном уровне капитализм можно определить как то, что происходит, когда людей оставляют в покое. Смит показал, каким образом, когда люди производят и продают, руководствуясь своей собственной выгодой, «невидимая рука» заставляет их приносить пользу другим. Чтобы получить работу или продать что-нибудь за деньги, каждый должен выяснить, что хотели бы получить другие. Благожелательность важна, но «не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов». Таким образом, свободный рынок позволяет большему числу людей удовлетворить больше своих желаний и в конце концов наслаждаться более высоким уровнем жизни, чем при любой другой социальной системе.

Самым важным вкладом Смита в либертарианскую теорию стала разработка идеи о спонтанном порядке. Мы часто слышим о конфликте между свободой и порядком, и такая точка зрения представляется логичной. Однако Смит с большей полнотой, чем физиократы и другие, более ранние мыслители, показал, что порядок в человеческих делах возникает спонтанно. Позвольте людям взаимодействовать друг с другом свободно, защитите их права на свободу и собственность, и порядок возникнет без централизованного руководства. Рыночная экономика – одна из форм стихийного порядка; сотни и тысячи – а сегодня миллиарды – людей ежедневно выходят на рынок или в мир бизнеса, думая о том, как они смогут произвести больше товаров, или лучше выполнить работу, или заработать больше денег для себя и своей семьи. Никакая централизованная власть ими не руководит, не руководит ими и какой-либо биологический инстинкт наподобие того, который заставляет пчел производить мед, и тем не менее посредством производства и торговли они создают богатство для себя и других.

Рынок – не единственная форма стихийного порядка. Возьмем, к примеру, язык. Английский язык никто не сочинил и не обучил ему первых англичан. Он возник и изменялся естественно, спонтанно, в ответ на нужды людей. Или право. Сегодня мы считаем, что законы – это то, что принимает Конгресс, но обычное право¹⁵ возникло задолго до того, как какой-либо монарх или законодатель захотел его записать. Когда у двух человек возникали разногласия, они просили третьего выступить в качестве судьи. Иногда для заслушивания дела собирался суд присяжных. Судьи и присяжные должны были не «создавать» закон, а стремиться «найти» его, узнать, какой была обычная практика или какие решения принимались в похожих случаях. Так, дело за делом, развивался юридический порядок. Деньги – еще один продукт стихийного порядка; они возникли естественно, когда людям понадобилось что-то для облегчения торговли. Хайек писал, что «если бы [право] было придумано сознательно, оно бы заслуженно почиталось величайшим из всех изобретений человечества. Но оно, конечно, не было изобретено разумом какого-либо одного человека, точно так же, как язык или деньги или бо́льшая часть практик и обычаев, из которых состоит общественная жизнь». Право, язык, деньги, рынки – наиболее важные институты человеческого общества – возникли спонтанно.

После того как Смит систематически разработал принцип стихийного порядка, все основные принципы либерализма были сформулированы. К ним относятся: идея высшего закона, или естественного права, достоинство человека, естественные права на свободу и собственность и общественная теория стихийного порядка. Из этих основ вытекают более специальные идеи: свобода личности, ограниченное и представительное правительство, свободные рынки. Чтобы их сформулировать и дать им определение, потребовалось много времени; за них пришлось побороться.

Рождение либерального мира

Американской революции, как и Английской, также предшествовали бурные идеологические дебаты. В Америке XVIII в. либеральные идеи доминировали в еще большей степени, чем в Англии XVII столетия. Можно даже утверждать, что в Америке, в сущности, не было нелиберальных идей; различали только консервативных либералов, убеждавших, что, подобно англичанам, американцы должны мирно просить о своих правах, и радикальных либералов, которые в конце концов отклонили даже конституционную монархию и потребовали независимости.

Самым влиятельным из радикальных либералов был Томас Пейн. Его можно назвать странствующим проповедником свободы. Родившись в Англии, он уехал в Америку помогать совершить революцию, а когда эта задача была выполнена, он снова пересек Атлантику, чтобы помочь революции во Франции.

Общество и правительство

Величайшим вкладом Пейна в дело революции стал его памфлет «Здравый смысл», который, как утверждали, разошелся в первые три месяца примерно стотысячным тиражом в стране с трехмиллионным населением. Его читали все; те, кто не умел читать, слушали, когда его читали в салунах, и участвовали в обсуждении его идей. «Здравый смысл» – это не просто призыв к независимости. Пейн предложил радикально либертарианскую теорию обоснования естественных прав и независимости. Прежде всего он проводит различие между обществом и правительством: «Общество создается нашими потребностями, а правительство – нашими пороками… Общество в любом своем состоянии есть благо, правительство же и самое лучшее есть лишь необходимое зло, а в худшем случае – зло нестерпимое». Затем разоблачает происхождение монархии: «Будь мы в состоянии сорвать темный покров древности… мы бы обнаружили, что первые цари ничем не лучше главаря разбойничьей шайки, чье дикое поведение и превосходство в коварстве принесли ему звание первого среди грабителей».

В «Здравом смысле» и последующих произведениях Пейн развил идею о том, что гражданское общество существовало до правительства и люди могут мирно взаимодействовать, создавая стихийный порядок. Его вера в стихийный порядок усилилась, когда он увидел, что общество продолжает функционировать и после того, как колониальные правительства были изгнаны из американских городов и колоний. В своих трудах Пейн искусно сочетает нормативную теорию прав личности с позитивным анализом стихийного порядка.

Однако «Здравый смысл» и «Богатство народов» в 1776 г. не были единственными вехами в борьбе за свободу. Их даже нельзя назвать самыми важными событиями этого знаменательного года. В 1776 г. американские колонии приняли Декларацию независимости, которую, вероятно, можно считать величайшим либертарианским произведением в истории. Яркие слова Томаса Джефферсона провозгласили на весь мир либеральные представления: «Мы исходим из той очевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотъемлемыми правами, к числу которых относится право на жизнь, свободу и стремление к счастью; что для обеспечения этих прав люди создают правительства, черпающие свои законные полномочия в согласии управляемых, и что всякий раз, когда та или иная форма правления становится губительной для этих целей, право народа – изменить или упразднить ее и создать новую форму правления».

Влияние левеллеров и Джона Локка очевидно. Джефферсон кратко сформулировал три важные мысли: люди имеют естественные права; задача правительства – защищать эти права; если правительство выходит за рамки надлежащих полномочий, люди имеют право «сменить или упразднить его». За красноречие в изложении либеральных взглядов и за ту роль, которую на протяжении всей своей жизни он играл в либеральной революции, изменившей мир, журналист Джордж Уилл назвал Джефферсона «человеком тысячелетия». Я полностью согласен с таким определением. Однако следует отметить, что при написании Декларации независимости Джефферсон не был первопроходцем. Джон Адамс, возможно задетый вниманием, выпавшим на долю Джефферсона, спустя несколько лет заявил: «В [Декларации] не содержится ни одной новой идеи, только то, что стало общим местом в Конгрессе еще за два года до ее написания». Джефферсон и сам говорил, что, хотя он «при ее написании не обращался ни к каким книгам и памфлетам», он ставил своей целью «не сформулировать новые принципы или новые доводы», а просто «выразить американский склад ума». Идеи Декларации независимости были, по его словам, «настроениями того времени, выражавшимися в разговорах, письмах, памфлетах и начальных курсах публичного права». Либеральные идеи одержали в Соединенных Штатах безоговорочную победу.

Ограничение правительства

Одержав победу в войне и обретя независимость, американцы приступили к практическому воплощению идей, развивавшихся английскими либералами на протяжении XVIII столетия. Выдающийся историк из Гарвардского университета Бернард Бейлин писал в своей статье 1973 г. «Центральные темы Американской революции»: «Здесь были реализованы основные идеи радикального либертарианства XVIII в. Во-первых, убежденность в том, что власть есть зло, возможно, необходимость, но необходимость губительная; что власть беспредельно развращает; и что власть следует контролировать, ограничивать, сдерживать всеми способами, позволяющими обеспечивать минимальный уровень гражданского порядка. Писаные конституции, разделение властей, билли о правах, ограничение исполнительной, законодательной и судебной власти, ограничение права принуждать и начинать войну – все это выражает глубокое недоверие к власти, лежащее в сердце идеологии Американской революции и с тех пор являющееся нашим неизменным наследием».

Конституция Соединенных Штатов, основанная на идеях Декларации независимости, учредила правительство, достойное свободного народа. В ее основу был положен принцип, согласно которому люди обладают естественными правами до создания правительства и все полномочия правительства делегируются ему людьми для защиты их прав. Исходя из этого, творцы Конституции не стали устанавливать ни монархию, ни неограниченную демократию – правительство с широкими полномочиями, ограниченное только голосованием избирателей. Вместо этого они тщательно перечислили (в статье 1, раздел 8) полномочия федерального правительства. Конституция, величайшим теоретиком и творцом которой был друг и сосед Джефферсона Джеймс Мэдисон, стала поистине революционным прорывом, учредив правительство с делегированными, перечисленными и тем самым ограниченными полномочиями.

Первое предложение принять Билль о правах многие создатели Конституции сочли излишним, поскольку перечисленные полномочия были настолько ограничены, что правительство не имело возможности нарушать права людей. В конце концов было решено добавить Билль о правах, по словам Мэдисона, «для пущей осторожности». После перечисления конкретных прав в первых восьми поправках первый Конгресс добавил еще две, которые резюмировали всю структуру создаваемого федерального правительства. Девятая поправка гласит: «Перечисление в Конституции определенных прав не должно толковаться как отрицание или умаление других прав, сохраняемых за народом». В Десятой поправке говорится следующее: «Полномочия, не делегированные Соединенным Штатам настоящей Конституцией и не запрещенные для отдельных штатов, сохраняются соответственно за штатами либо за народом». Здесь опять нашли выражение фундаментальные догматы либерализма: люди имеют права до того, как они создадут правительство, и сохраняют все права, которые они явно не передали правительству; а национальное правительство не имеет никаких полномочий, помимо тех, которыми оно было явным образом наделено Конституцией.

Как в Соединенных Штатах, так и в Европе столетие после Американской революции было отмечено широким распространением либерализма. Писаные конституции и билли о правах защитили свободу и гарантировали верховенство права. Гильдии и монополии были в значительной степени ликвидированы, а все ремесла полностью открыты для конкуренции на основе заслуг. Значительно расширилась свобода печати и религии, права собственности стали более защищенными, а международная торговля – свободной.

Гражданские права

Индивидуализм, естественные права и свободные рынки логически привели к агитации за распространение гражданских и политических прав на тех, кто был лишен свободы и участия во власти, – прежде всего рабов, крепостных и женщин. Первое в мире общество против рабства было основано в Филадельфии в 1775 г., и в течение следующих ста лет рабство и крепостничество были упразднены во всем западном мире. Во время дебатов в британском парламенте по поводу идеи компенсации рабовладельцам за утрату их «собственности» либертарианец Бенджамин Пирсон возразил, что он-то «полагал, что именно рабы должны получить компенсацию». Издание Тома Пейна «Pennsylvania Magazine or, American Monthly Museum» в 1775 г. публиковало волнующие призывы в защиту прав женщин. Мэри Уоллстоункрафт, друг Пейна и других либералов, в 1792 г. опубликовала в Англии сочинение «Защита прав женщин». Первый феминистский съезд в США состоялся в 1848 г., когда женщины начали требовать для себя тех же естественных прав, которых белые мужчины добились в 1776 г. и которые теперь требовали предоставить черным мужчинам. Согласно выражению английского историка Генри Самнера Мэна, мир двигался от общества статуса к обществу договора.

Либералы также бросили вызов постоянно грозящему призраку войны. В Англии Ричард Кобден и Джон Брайт не уставали повторять, что свободная торговля объединит людей разных народов в миролюбивое сообщество и уменьшит вероятность возникновения войны. Благодаря новым ограничениям, наложенным на правительство, и усилению недоверия общества к правителям политикам стало сложнее вмешиваться в дела других государств и вступать в войны. После смуты Французской революции и окончательного поражения Наполеона в 1815 г. большинство народов Европы наслаждались столетием относительного мира и прогресса. Исключением были войны за национальное объединение и Крымская война.

Плоды либерализма

Освобождение творческих сил людей привело к поразительному научному и материальному прогрессу. Журнал «Nation», который в то время был подлинно либеральным изданием, оглядываясь на уходящий 1900 г., писал: «Освобожденные от мелочного вмешательства правительства, люди посвятили себя своей естественной задаче – улучшению условий собственной жизни, что принесло удивительные результаты, которые можно наблюдать повсеместно». Трудно переоценить технологические усовершенствования либерального XIX в.: паровой двигатель, железная дорога, телеграф, телефон, электричество, двигатель внутреннего сгорания. Благодаря накоплению капитала и «чуду сложных процентов» в Европе и Америке огромные массы людей начали освобождаться от каторжно тяжелого труда, который с незапамятных времен был естественным спутником человечества. Произошло беспрецедентное снижение детской смертности, и начался рост средней продолжительности жизни. Человек, оглянувшийся назад в 1800 г., увидел бы мир, который для большинства людей мало изменился за тысячи лет; к 1900 г. мир было уже не узнать.

На протяжении XIX в. либеральная мысль продолжала развиваться. Иеремия Бентам разработал теорию утилитаризма, утверждающего, что правительство должно содействовать «наибольшему счастью наивозможно большего числа членов общества». Хотя его философские предпосылки отличались от предпосылок теории естественных прав, он в целом пришел к тем же выводам об ограниченном правительстве и свободных рынках. Алексис де Токвилль прибыл в Америку, чтобы посмотреть, как работает свободное общество, и между 1834 и 1840 гг. опубликовал свои выдающиеся наблюдения под названием «Демократия в Америке». Джон Стюарт Милль в 1859 г. опубликовал очерк «О свободе» – мощное выступление в защиту свободы личности. В 1851 г. Герберт Спенсер, выдающийся ученый, чьи работы сегодня незаслуженно игнорируются и зачастую искажаются, издал исследование «Социальная статика», в котором выдвинул свой «закон равной свободы». Это произведение представляет собой раннее и ясное изложение современного либертарианского кредо. Основной принцип Спенсера гласит, что «каждый человек может требовать полной свободы реализовывать свои способности, если это не мешает всем остальным людям обладать такой же свободой». Спенсер подчеркивал, что «закон равной свободы явно применим ко всем людям – к женщинам наравне с мужчинами». Он также развил критику войны с позиций классического либерализма, противопоставив промышленное общество, в котором люди мирно занимаются производством и торговлей, добровольно участвуя в различных объединениях, военному обществу, в котором превалирует война и государство управляет жизнью своих подданных в своих собственных целях.

Золотой век Германии подарил миру великих писателей-либералов Гёте и Шиллера и философов и ученых Иммануила Канта и Вильгельма фон Гумбольдта, внесших важный вклад в либеральную философию. Кант подчеркивал автономию личности и попытался обосновать права и свободы личности на основе требований самого разума. Он потребовал «юридической конституции, которая гарантировала бы каждому его свободу в рамках закона, чтобы каждый был свободен искать свое счастье любым путем, который он считает наилучшим, до тех пор пока не нарушает законных свобод и прав своих сограждан». Гумбольдт в классическом труде «О пределах государственной деятельности», оказавшем сильное влияние на очерк Милля «О свободе», доказывал, что полное развитие человеческих сил требует не только свободы, но и «разнообразия ситуаций», под которым он понимал широкое разнообразие обстоятельств и условий жизни – говоря современным языком, «различные образы жизни», которые люди могли бы постоянно пробовать и выбирать. В начале столетия самым известным либералом на континенте был француз Бенжамен Констан. Один современник сказал о нем: «Он любил свободу так, как иные любят власть». Подобно Гумбольдту, Констан представлял свободу как систему, в которой люди могут наилучшим образом раскрывать и развивать свою личность и интересы. В одном из своих эссе он противопоставил значение свободы в античных республиках – равное участие в общественной жизни – современной свободе – свободе человека говорить, писать, владеть собственностью, торговать и следовать своим частным интересам. Соратником Констана была писательница мадам де Сталь, возможно более всего известная выражением «Свобода стара, нов деспотизм», относящимся к попыткам сторонников королевского абсолютизма отобрать давшиеся дорогой ценой свободы Средних веков, закрепленные в хартиях.

Другой французский либерал Фредерик Бастиа выступал в парламенте как страстный поборник свободной торговли; он написал множество остроумных и язвительных статей, критикующих государство и всю его деятельность. В своем последнем очерке «Что видно и чего не видно» Бастиа объяснил очень важную вещь: все, что делает государство – строит мосты, субсидирует искусство, платит пенсии, – вызывает простые и видимые следствия. Деньги циркулируют, рабочие места создаются, и людям кажется, что государство порождает экономический рост. Задача экономиста – осознать то, что невозможно увидеть: непостроенные дома, некупленную одежду, несозданные рабочие места, – потому что посредством налогов деньги забираются у тех, кто потратил бы их сам. В эссе «Закон» Бастиа подверг критике идею «узаконенного грабежа», при котором люди используют государство для присвоения того, что произвели другие. А в «Прошении фабрикантов свечей против конкуренции Солнца», выступив от имени производителей свечей, просящих парламент перекрыть солнечный свет, что заставило бы людей пользоваться свечами и днем, он высмеял французских предпринимателей, желавших оградить себя от конкуренции. Это была опережающая сатира на «антидемпинговое» законодательство.

В США во главе движения аболиционистов стояли, естественно, либертарианцы. Ведущие аболиционисты называли рабство «кражей людей», поскольку оно отрицало собственность человека на свое тело и похищало саму личность человека. Их аргументы были аналогичны аргументам левеллеров и Джона Локка. Уильям Ллойд Гаррисон писал, что его цель не просто отмена рабства, а «освобождение всего человечества от господства человека над человеком, от рабства личности, от правительства грубой силы». Другой аболиционист Лисандер Спунер на основе доводов против рабства, базирующихся на естественных правах, пришел к выводу, что никакой договор, включая Конституцию, который человек не подписывал лично, не может служить основанием для отказа ему в естественных правах. Подобно ему, Фредерик Дуглас также сформулировал свои аргументы за отмену рабства на основе идей классического либерализма – самопринадлежности и естественных прав.

Упадок либерализма

К концу XIX в. классический либерализм начал уступать позиции новым формам коллективизма и государственной власти.

Как это могло случиться, если либерализму удалось добиться таких успехов: избавить огромные массы людей от тяжелого ига этатизма и высвободить силы, приведшие к беспрецедентному повышению уровня жизни? Этот вопрос мучает либералов и либертарианцев на протяжении всего XX в.

Одна из проблем заключалась в том, что либералы обленились; они забыли предостережение Джефферсона, что «цена свободы – постоянная бдительность», и посчитали, что очевидная социальная гармония и изобилие, принесенные либерализмом, отобьют всякое желание возродить старый порядок. Некоторые либеральные интеллектуалы высказывали мнение, что либерализм был завершенной системой, в развитие которой ничего интересного сделать уже нельзя. Появившийся социализм, особенно в его марксистском варианте, теорию которого еще только предстояло разработать, привлек молодых интеллектуалов.

Возможно также, что люди забыли, каких трудов стоило создание общества изобилия. Американцы и британцы, родившиеся во второй половине XIX в., вступали в мир быстро увеличивавшегося богатства, развивающихся технологий и растущего уровня жизни; им не было известно, что мир не всегда был таким. А те, кто понимал, что мир был иным, могли предположить, что стародавняя проблема бедности уже решена и больше нет необходимости сохранять социальные институты, обеспечившие ее решение.

По тем же причинам вопросы производства и распределения стали обсуждаться в отрыве друг от друга. В мире изобилия люди стали воспринимать производство как должное и принялись обсуждать «проблему распределения». Великий философ Фридрих Хайек сказал мне в одном интервью: «Лично я убежден, что причиной, которая привела интеллектуалов, особенно в англоговорящем мире, к социализму, был человек, имевший репутацию великого героя классического либерализма, – Джон Стюарт Милль. В своем знаменитом учебнике «Основы политической экономии», увидевшем свет в 1848 г. и в течение нескольких десятилетий являвшемся основным руководством по этому предмету, переходя от теории производства к теории распределения, он заявляет следующее: „Как только вещи появляются, люди, порознь или коллективно, могут поступать с ними, как им заблагорассудится“. Будь это так, я бы признал, что очевидный моральный долг – следить, чтобы они были справедливо распределены. Однако это неверно, поскольку, если бы мы действительно делали с произведенными товарами все, что нам заблагорассудится, люди никогда не стали бы производить их снова».

Кроме того, впервые в истории люди поставили под вопрос терпимое отношение к бедности. До Промышленной революции бедны были все; не было предмета для изучения. Только когда большинство людей стали богатыми – по историческим стандартам, – люди начали задаваться вопросом, почему до сих пор существуют бедные. Так, Чарльз Диккенс сокрушался по поводу уже исчезавшего детского труда, благодаря которому многие дети смогли выжить, тогда как в прежние времена они были бы обречены на смерть, что, собственно, и происходило с большинством из них с незапамятных времен; а Карл Маркс предложил образ мира всеобщей свободы и изобилия. Между тем успехи науки и производства привели к появлению идеи о том, что инженеры и руководители корпораций могут управлять обществом точно так же, как они планируют деятельность крупной корпорации.

Утилитаристский акцент Бентама и Милля на «наибольшее счастье наивозможно большего числа членов общества» побудил некоторых ученых поставить под вопрос необходимость ограниченного правительства и защиты прав личности. Если главное – обеспечение процветания и счастья, зачем идти окольным путем защиты прав? Почему бы просто не нацелиться непосредственно на экономический рост и процветание для всех? Люди забыли концепцию стихийного порядка, изъяли из рассмотрения проблему производства и принялись разрабатывать схемы управления экономикой в направлении, заданном политически.

Конечно, мы не должны сбрасывать со счетов старую как мир человеческую страсть к власти над людьми. Кто-то забыл об источниках экономического прогресса, кто-то оплакивал распад семьи и общества, к чему привели свобода и изобилие, а кто-то искренне верил, что марксизм мог сделать богатыми и свободными всех, без необходимости работать в беспросветном фабричном аду. Однако было немало таких, кто использовал эти идеи как средство для захвата власти. Поскольку божественное право монархов больше не убеждало людей расставаться со свободой и собственностью, искатели власти взяли на вооружение национализм, эгалитаризм, расовые предрассудки, классовую борьбу и неопределенные обещания, что государство разрешит все проблемы.

К концу столетия оставшиеся либералы потеряли надежду на будущее. Журнал «Nation» в редакционной статье писал, что «материальный комфорт ослепил нынешнее поколение, заставив забыть о том, откуда он появился», и выражал беспокойство, что, «дабы от [этатизма] вновь отказались, должны произойти катастрофические международные войны». Герберт Спенсер опубликовал работу «Грядущее рабство» и перед смертью в 1903 г. скорбел о том, что мир возвращается к войне и варварству.

И действительно, как того опасались либералы, век европейского мира, начавшийся в 1815 г., оборвался в 1914 г. с началом Первой мировой войны. В значительной мере война была следствием того, что на смену либерализму пришли этатизм и национализм, но сама война для либерализма сыграла роль контрольного выстрела. В США и Европе в ответ на войну правительства расширили сферу деятельности и полномочия. Непомерное налогообложение, воинская повинность, цензура, национализация и централизованное планирование – не говоря уже о 10 млн павших во Фландрии, в Вердене и на других полях сражений – ясно говорили, что вслед за эпохой либерализма, которая только недавно сменила старый порядок, пришла эпоха мегагосударства.

Подъем современного либертарианского движения

На протяжении Прогрессивной эры, Первой мировой войны, Нового курса и Второй мировой войны американские интеллектуалы пылко верили в большое правительство. Герберт Кроули, первый редактор журнала «New Republic», писал в книге «Обетование американской жизни», что оно будет исполнено «не посредством… экономической свободы, а с помощью определенной степени дисциплины; не благодаря широкому удовлетворению желаний отдельных людей, а путем высокой степени их подчинения и самоотречения». Даже устрашающий коллективизм, поднимавший голову в Европе, не вызывал отвращения у многих прогрессистских журналистов и интеллектуалов в Америке. Энн О’Хеар Маккормик писала в газете «New York Times» в первые месяцы Нового курса Франклина Рузвельта: «Атмосфера [в Вашингтоне] странным образом напоминает Рим в первые недели после марша «чернорубашечников», Москву в начале реализации пятилетнего плана…

Нечто гораздо более реальное, чем молчаливое согласие, наделяет президента полномочиями диктатора. Эти полномочия – бесплатный дар, что-то вроде единогласной доверенности… Америка сегодня буквально требует приказов… Нынешний обитатель Белого дома не только обладает полномочиями, превосходящими полномочия любого из его предшественников, – он возглавляет правительство, которое располагает бо́льшим контролем над частной деятельностью, чем любое другое когда-либо существовавшее в Соединенных Штатах… [Администрация Рузвельта] желает создать федерацию промышленности, труда и правительства по модели корпоративного государства, существующего в Италии».

Хотя небольшое число либералов, среди которых особенно выделялся журналист Г. Л. Менкен, открыто протестовали, интеллектуалы и народ молчаливо согласились на переход к большому правительству. Кажущийся успех правительства в преодолении Великой депрессии и победа во Второй мировой войне породили веру, что правительство способно решить любые проблемы. Но уже спустя 25 лет после окончания войны общественные настроения начали поворачиваться против мегагосударства.

Экономисты австрийской школы

Между тем даже в самое трудное для либертарианства время продолжали появляться замечательные мыслители, которые развивали либеральные идеи. Одним из них был Людвиг фон Мизес, австрийский экономист, бежавший от нацистов вначале в Швейцарию в 1934 г., а затем в 1940 г. в США. В своей поразительной книге «Социализм» Мизес показал, что социализм не может работать, поскольку без частной собственности и системы цен невозможно определить, что и как следует производить. Его ученик Фридрих Хайек говорил о влиянии, которое «Социализм» оказал на некоторых подающих наибольшие надежды молодых интеллектуалов того времени: ««Социализм», впервые появившись в 1922 г., произвел сильное впечатление. Эта книга постепенно изменила существо взглядов многих молодых идеалистов, которые вернулись к своим университетским занятиям после Первой мировой войны. Я знаю это, потому что был одним из них… Социализм обещал желаемое – более рациональный, более справедливый мир. А потом появилась эта книга. Она нас обескуражила. Эта книга объяснила нам, что мы не там искали лучшее будущее».

Еще одним молодым интеллектуалом, вера в социализм которого была разбита Мизесом, был Вильгельм Рёпке, ставший главным советником Людвига Эрхарда, министра экономики Германии после Второй мировой войны и главного архитектора «немецкого экономического чуда» 1950–1960-х годов. Другим потребовалось больше времени, чтобы во всем разобраться. Американский экономист и автор многих бестселлеров Роберт Хейлбронер писал, что в 1930-х годах, когда он изучал экономическую теорию, довод Мизеса о невозможности планирования «не казался достаточно убедительной причиной, чтобы отвергнуть социализм». Пятьдесят лет спустя Хейлбронер признал в журнале «New Yorker»: «Оказалось, что Мизес был прав». Лучше поздно, чем никогда.

Главное произведение Мизеса – всеобъемлющий трактат по экономической теории «Человеческая деятельность». Эта книга представляет собой полное изложение экономической теории, которую Мизес считал наукой о всей целенаправленной деятельности человека. Мизес был бескомпромиссным сторонником свободного рынка; он убедительно показал, что всякое вмешательство правительства в функционирование рынка приводит к уменьшению богатства и снижению общего уровня жизни.

Ученик Мизеса Хайек стал не только блестящим экономистом – в 1974 г. он получил Нобелевскую премию, – но, возможно, величайшим социальным мыслителем столетия. В книгах «The Sensory Order», «Контрреволюция науки», «Конституция свободы» и «Право, законодательство и свобода» он исследует самые разнообразные темы, начиная с психологии и неправильного применения методов физики в социальных науках и заканчивая правом и политологией. В своем наиболее известном произведении «Дорога к рабству», увидевшем свет в 1944 г., Хайек предупреждал страны, которые в то время были вовлечены в войну с тоталитаризмом, что плановая экономика ведет не к равенству, а к новой сословно-классовой системе, не к процветанию, а к бедности, не к свободе, а к рабству.

Книга подверглась яростным нападкам со стороны социалистов и склонных к левизне интеллектуалов Англии и США, однако продавалась она очень хорошо (возможно, это одна из причин, почему авторы академических трудов ее так невзлюбили), вдохновив новое поколение молодых людей на изучение либертарианских идей. В своей последней книге «Пагубная самонадеянность», опубликованной в 1988 г., Хайек, которому тогда было почти девяносто, вернулся к проблеме, стоявшей в центре его научных интересов: стихийному порядку – «результату человеческой деятельности, но не замысла». Пагубная самонадеянность интеллектуалов, говорит он, заключается в допущении, что умные люди могут спроектировать экономику или общество лучше, чем с виду хаотичные взаимодействия миллионов людей. Эти умники не в состоянии осознать глубины своего невежества и того, каким образом рынок использует все локализованное знание, которым обладает каждый из нас.

Последние классические либералы

Небольшая группа писателей и политических мыслителей не позволяла забыть либертарианские идеи. Г. Л. Менкен больше известен как журналист и литературный критик, но ему также принадлежат глубокие размышления о политике; он говорил, что его идеалом является «правительство, балансирующее на грани того, чтобы вообще не быть правительством». Альберт Джей Нок (автор книги «Наш враг государство»), Гарет Гарретт, Джон Флинн, Феликс Морли и Фрэнк Ходоров были обеспокоены будущим ограниченного, конституционного правительства перед лицом Нового курса и политикой постоянной подготовки к войне, проводившейся США в XX в. Генри Хэзлит, журналист, писавший на экономические темы, служил связующим звеном между этими школами. Он работал в «Nation» и «New York Times», вел колонку в «Newsweek», написал восторженную рецензию на «Человеческую деятельность» Мизеса и популярно изложил принципы экономики свободного рынка в небольшой книге «Экономика за один урок»¹⁶, написанной на основе логики Бастиа о том, «что видно и чего не видно». Менкен сказал о нем: «Это один из немногих экономистов в истории человечества, умевших хорошо писать».

В мрачном 1943 г., в разгар Второй мировой войны и Холокоста, когда самое могущественное правительство за всю историю США вступило в союз с одной тоталитарной силой, чтобы победить другую, три замечательные женщины опубликовали книги, которые, можно сказать, вызвали к жизни современное либертарианское движение. Роуз Уайлдер Лейн, дочь Лоры Инголлз Уайлдер, автора книги «Домик в прерии» и других историй о грубом американском индивидуализме, опубликовала страстный исторический очерк «Открытие свободы». Романистка и литературный критик Изабел Патерсон опубликовала книгу «Бог из машины», в которой защищала индивидуализм как источник прогресса в мире. А Айн Рэнд опубликовала роман «Источник».

Айн Рэнд

«Источник» – обширный роман об архитектуре и цельности. Индивидуалистский лейтмотив этой книги не соответствовал духу времени, и критики подвергли ее свирепым нападкам. Однако роман нашел своих читателей, которым, собственно, и предназначался. Поначалу продажи шли медленно, затем начали быстро расти. Два полных года книга продержалась в списке бестселлеров газеты «New York Times». В 1940-х годах ее открыли для себя сотни тысяч читателей, а в общем итоге миллионы, и тысячи из них книга подвигла на более глубокое знакомство с идеями Айн Рэнд. Она продолжила работать и в 1957 г. написала еще более успешный роман «Атлант расправил плечи» и основала ассоциацию единомышленников, разделявших ее философию, которую она называла объективизмом. Хотя политическая философия Айн Рэнд и была либертарианской, не все либертарианцы были согласны с ее метафизическими, этическими и религиозными взглядами. Некоторым не нравились прямолинейность подачи и возникший вокруг нее культ.

Подобно Мизесу и Хайеку, Рэнд доказывала важность иммиграции не только для Америки, но и для американского либертарианства. Мизес бежал от нацистов, Рэнд бежала от коммунистов, пришедших к власти в ее родной России. Однажды после выступления ее спросили: «Почему нас должно заботить то, что о нас думает иностранка?» – и писательница ответила с присущей ей пылкостью: «Я сама решила быть американкой. А что сделали вы, кроме того, что дали себе труд родиться?»

Послевоенное возрождение

Вскоре после публикации романа «Атлант расправил плечи» появилась книга экономиста из Чикагского университета Милтона Фридмена «Капитализм и свобода», в которой автор утверждал, что политическая свобода не может существовать без частной собственности и экономической свободы. Известность Фридмена как экономиста, в 1976 г. получившего Нобелевскую премию, основывалась на его работах по денежной теории. Однако благодаря книге «Капитализм и свобода», колонке в журнале «Newsweek», которую он вел на протяжении многих лет, а также книге и серии телепередач 1980 г. «Свобода выбора» он стал самым известным американским либертарианцем прошлого поколения.

Другой экономист, Мюррей Ротбард, пользуется меньшей известностью, но тем не менее сыграл важную роль в создании как теоретической структуры современной либертарианской мысли, так и политического движения, связанного с этими идеями. Его перу принадлежит большой экономический трактат «Человек, экономика и государство», четырехтомная история Американской революции «Conceived in Liberty», краткое руководство по теории естественных прав и следующим из нее выводам «Этика свободы», популярный либертарианский манифест «К новой свободе», а также огромное множество брошюр и статей в общественно-политических журналах и информационных бюллетенях. Либертарианцы сравнивали его как с Марксом, создателем комплексной политико-экономической теории, так и с Лениным, неутомимым организатором радикального движения.

В 1974 г. либертарианство пережило взрыв интереса и уважения к себе в научной среде благодаря публикации произведения философа Роберта Нозика из Гарвардского университета «Анархия, государство и утопия». Прибегнув к остроумной и зубастой логике, Нозик изложил аргументы в пользу прав, из которых следовало: «…[существование] минимального государства, ограниченного узкими функциями защиты от насилия, воровства, мошенничества, принуждения к выполнению договоров и т. п., оправдано, однако любое более громоздкое государство будет нарушать право людей на то, чтобы их не принуждали делать определенные вещи, и его существование будет неоправданным; поэтому минимальное государство является вдохновляющей и правильной [целью]».

Он хитроумно призвал к легализации «капиталистических актов между лицами, достигшими возраста согласия». Книга Нозика – наряду с книгой Ротбарда «К новой свободе» и очерками Айн Рэнд по политической философии – определила содержание взглядов современных либертарианцев, которые в значительной степени заново сформулировали закон Спенсера о равной свободе: люди имеют право делать все, что хотят, если они уважают равные права других. Задача государства – защищать права людей от внешних агрессоров и от соотечественников, которые убивают, насилуют, грабят, нападают на нас или занимаются мошенничеством. Но если государство станет заниматься чем-то бо́льшим, оно само нарушит наши права и свободы.

Либертарианство сегодня

Либертарианство иногда обвиняют в том, что оно негибко и догматично, однако фактически оно задает принципы построения обществ, в которых свободные люди могут жить вместе в мире и гармонии, когда каждый сам ищет, говоря словами Джефферсона, «пути обустройства и улучшения своей жизни». Общество, созданное на основе либертарианских принципов, является наиболее динамичным и инновативным из всех когда-либо существовавших на земле, о чем свидетельствует беспрецедентный прогресс в науке, технологии и стандартах жизни со времен либеральной революции конца XVIII в. В либертарианском обществе широко распространена благотворительность, причем люди занимаются ею по зову сердца, без какого-либо принуждения со стороны государства.

Либертарианство является также стимулирующей творчество и динамичной основой для интеллектуальной деятельности. Сегодня именно идеи этатистов представляются старыми и избитыми на фоне подлинного взрыва интереса к либертарианским исследованиям в таких областях, как экономическая теория, право, история, философия, психология, феминизм, экономическое развитие, гражданские права, образование, защита окружающей среды, социальная теория, биоэтика, гражданские свободы, внешняя политика, информационные технологии и т. д. Либертарианство создало систему исходных принципов для научных исследований и решения проблем, но наше понимание движущих сил свободного и несвободного обществ будет продолжать развиваться.

Сегодня интеллектуальное развитие либертарианских идей продолжается, и их влияние растет благодаря умножению числа либертарианских журналов и научно-исследовательских учреждений, возрождению традиционной американской враждебности к централизованному правительству и, что самое главное, по причине очевидной неспособности большого правительства выполнить свои обещания.

3
Какие права у нас есть?

Как левые, так и правые критики жалуются, что в Америке 1990-х не стихают разговоры о правах. Во всех политических дебатах очень скоро стороны начинают основывать свои аргументы на правах – правах собственности, правах на социальное обеспечение, правах женщин, правах некурящих, праве на жизнь, праве на аборты, правах гомосексуалистов, праве на оружие и т. д.

Недавно один журналист спросил меня, что я думаю о предложении самозваных коммунитарианцев «на время приостановить эмиссию новых прав». Американские коммунитарианцы конца XX в. считают, что «коммуна», «сообщество» должны в некотором смысле быть превыше индивида, поэтому нет ничего удивительного в их предложении «перестать болтать» о правах. Как же глубоко они заблуждаются! Коммунитарианцы, видимо, представляют себе права в виде неких коробочек; когда их слишком много, они не помещаются в комнате. С точки зрения либертарианцев, у нас есть бесчисленное множество прав, заключенных в одном естественном праве. Человек имеет одно фундаментальное право: самому выбирать, как ему жить, если он не нарушает равных прав других людей.

Это одно-единственное право имеет бесконечное множество следствий. Как сказал Джеймс Уилсон, один из тех, кто подписал Конституцию, в ответ на предложение включить в Конституцию Билль о правах: «Перечислить все права человека! Уверен, господа, что никто из присутствовавших на последнем конвенте не взялся бы за это». В конце концов, человек имеет право носить или не носить шляпу; жениться или оставаться холостым; выращивать бобы или яблоки; открывать галантерейный магазин. В самом деле, если уж приводить конкретные примеры, человек имеет право продавать апельсины тому, кто желает их купить, даже при диаметре всего 2 3/8 дюйма (хотя действующим федеральным законодательством это запрещено).

Невозможно заранее перечислить все права, которые у нас есть; обычно мы берем на себя труд сформулировать их явно, только когда кто-то предлагает что-то ограничить. Отношение к правам как к осязаемым требованиям, количество которых должно быть ограничено, свидетельствует о неправильном понимании всей концепции прав.

Однако жалобы на «размножение прав» имеют некоторые основания. В современной Америке существует проблема размножения ложных «прав». Когда права становятся просто юридическими требованиями, связанными с интересами и предпочтениями, появляется почва для политического и социального конфликта. В отличие от прав между интересами и предпочтениями разных людей могут возникать противоречия. В свободном обществе подлинные права человека не противоречат друг другу. Однако существует много конфликтов среди держателей так называемых прав на социальное обеспечение, требующих, чтобы кто-то другой обеспечил нас тем, что мы желаем иметь, будь то образование, медицинская помощь, пособия, субсидии фермерам или беспрепятственный вид через чужую землю. Это фундаментальная проблема демократии заинтересованных групп и интервенционистского государства. В либеральном обществе люди принимают на себя риски и обязательства, заключая договоры; интервенционистское государство посредством политического процесса налагает на людей обязательства, противоречащие естественным правам людей.

Итак, какие права у нас все-таки есть и как отличить подлинное право от ложного? Вернемся к одному из основных документов в истории прав человека – Декларации независимости. Во втором абзаце Томас Джефферсон сформулировал заявление о правах и их смысле, с которым вряд ли что может сравниться по изяществу и краткости. Как отмечалось в главе 2, при написании Декларации перед Джефферсоном была поставлена задача выразить общие настроения американских поселенцев, и ее выполнение было поручено именно ему не потому, что он мог предложить какие-то новые идеи, а из-за присущего ему «особенного дара выразительности». Джефферсон так объяснил миру доводы американцев: «Мы исходим из той очевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотъемлемыми правами, к числу которых относится право на жизнь, свободу и стремление к счастью; что для обеспечения этих прав люди создают правительства, черпающие свои законные полномочия в согласии управляемых, и что всякий раз, когда та или иная форма правления становится губительной для этих целей, право народа – изменить или упразднить ее и создать новую форму правления».

Давайте попытаемся сделать выводы из документа, основавшего Америку.

Основные права

Всякая теория прав должна с чего-то начинаться. Большинство либертарианских философов начали бы доказательство раньше, чем это сделал Джефферсон. Люди, в отличие от животных, приходят в мир без инстинктивного знания своих нужд и способов их удовлетворения. Как сказал Аристотель, человек – это разумное и мыслящее животное; люди используют способность мыслить, чтобы понять свои нужды, мир вокруг себя и как использовать мир для удовлетворения своих нужд. Так, для того чтобы использовать свой разум, сотрудничать с другими людьми и достигать целей, которые в одиночку достичь невозможно, люди нуждаются в общественной системе.

Каждый человек – уникальная личность. Люди существа общественные – нам нравится взаимодействовать с другими людьми, и мы получаем от этого выгоду, – но мыслим и действуем мы индивидуально. Каждый индивидуум владеет собой. Какие еще существуют варианты, помимо владения самим собой?

• Кто-то – монарх или господствующая раса – может владеть другими людьми. Платон и Аристотель утверждали, что существуют разные виды людей, одни более умны, чем другие, и поэтому наделены правом и ответственностью править, подобно тому как взрослые направляют детей. Некоторые формы социализма и коллективизма – явно или неявно – основаны на идее, что многие люди некомпетентны принимать решения, касающиеся их собственной жизни, поэтому за них решения должны принимать более одаренные собратья. Однако это означало бы, что никаких универсальных прав человека не существует, а есть только права, которыми одни обладают, а другие нет, что отрицало бы человеческую природу тех, кто обречен кому-то всегда принадлежать.

• Все владеют всеми, завершенная коммунистическая система. В такой системе, прежде чем предпринять действие, необходимо получить разрешение от всех остальных. Но ни один человек не может дать разрешение, не посоветовавшись со всеми остальными. Регресс в бесконечность сделал бы любое действие логически невозможным. На практике, поскольку полное взаимное владение невозможно, такая система свелась бы к предыдущей: кто-то один (или одна группа) владел бы всеми остальными. Именно это и произошло в коммунистических государствах: партия стала диктаторской правящей элитой.

Таким образом, как коммунистическое, так и аристократическое правление делит мир на фракции или классы. Единственный вариант, который является гуманным, логичным и соответствующим человеческой природе, – самопринадлежность. Понятно, что в этом обсуждении проблема самопринадлежности затронута весьма поверхностно; в любом случае мне нравится простое заявление Джефферсона: естественные права самоочевидны.

Тысячелетиями завоеватели и угнетатели твердили, что люди не созданы равными, что одним предназначено править, другим – быть подданными. К XVIII в. этот древний предрассудок был отброшен; Джефферсон развенчал его с присущей ему выразительностью: «Люди не рождаются с седлами на спинах, равно как и не рождаются избранные со шпорами, которым Бог даровал право разъезжать верхом на остальных». Сейчас, когда мы вступаем в XXI в. идея равенства принята практически повсеместно. Конечно, люди не одинаково высоки, красивы, умны, добры, вежливы или успешны. Но у них есть равные права, поэтому они должны быть одинаково свободными. Как писал юрист-стоик Цицерон, «если богатство уравнивать нежелательно и невозможно, чтобы все имели одни и те же таланты, то законные права должны быть одинаковыми по крайней мере для всех граждан одного государства».

В наше время этот вопрос запутан до невозможности. С целью обеспечить равенство результатов многие пропагандируют вмешательство государства (как мягкое, так и репрессивное). Сторонники материального равенства, по всей видимости, не чувствуют необходимости отстаивать его как принцип; странно, но они, кажется, считают его самоочевидным. Защищая равенство, они, как правило, путают три идеи:

• Право на равенство перед законом, которое имел в виду Джефферсон.

• Право на равенство результатов, означающее, что каждый имеет одинаковое количество – чего? Обычно поборники равноправия имеют в виду одинаковое количество денег, но почему единственный критерий – деньги? Почему не равенство красоты, волос или труда? В действительности равенство результатов требует политического решения об измерении и распределении, но в любом обществе это решение можно принять только в том случае, если некая группа навяжет свои взгляды остальным. В мире разнообразия подлинное равенство результатов логически невозможно, и попытка достичь его приведет к чудовищным результатам. Обеспечение равных результатов требует неравного отношения к людям.

• Право на равенство возможностей, означающее равные шансы на успех в жизни. Люди, которые понимают слово «равенство» в этом смысле, обычно имеют в виду равные права, однако попытка создать истинное равенство возможностей может быть столь же диктаторской, как попытка обеспечить равные результаты. Дети, растущие в разных семьях, никогда не будут в равной степени подготовлены к взрослому миру, однако любая альтернатива свободе семьи приведет к созданию государства-няньки еще худшего порядка. Логика полного равенства возможностей вполне может привести к решению, описанному в рассказе Курта Воннегута «Гаррисон Бержерон», где красивых уродуют шрамами, грациозных заковывают в кандалы, а умных постоянно сбивают с мысли звуковыми помехами.

Вид равенства, соответствующий свободному обществу, – равные права. Как ясно утверждается в Декларации независимости, права не являются даром правительства. Они естественны и неизменны, присущи природе человека, и люди обладают ими в силу своей принадлежности роду человеческому, особенно в силу способности отвечать за свои действия. Даются ли права Богом или природой, в данном контексте не важно. Помните, первый абзац Декларации независимости говорит о «законах природы и ее Творца»? Важно то, что права неотчуждаемы, т. е. они не даруются каким-либо другим человеком. В частности, они не даруются правительством; люди создают правительства, чтобы защищать права, которыми они уже обладают.

Самопринадлежность

Поскольку каждый человек владеет собой, своим телом и своим разумом, он имеет право на жизнь. Незаконное отнятие жизни другого человека – убийство – самое серьезное из всех возможных нарушений его прав.

К сожалению, в наше время термину «право на жизнь» присвоено два сбивающих с толку значения. Было бы лучше, если бы мы придерживались формулировки «право самопринадлежности». Одни, главным образом политики правого фланга, используют принцип «право на жизнь» для защиты прав эмбрионов (еще нерожденных детей), выступая против абортов. Очевидно, это не тот смысл, который вкладывал в него Джефферсон. Другие, главным образом левые политики, утверждают: «право на жизнь» означает, что каждый имеет фундаментальное право на предметы жизненной необходимости – пищу, одежду, кров, медицинское обслуживание, возможно даже, на восьмичасовой рабочий день и двухнедельный отпуск.

Однако, если право на жизнь действительно означает вышеназванное, следовательно, один человек имеет право заставить других отдать ему всё это, нарушая их равные права. Философ Джудит Джарвис Томсон пишет: «Если я тяжело больна и спасти меня может лишь холодная рука Генри Фонды, приложенная к моему горячему лбу, все равно я не имею права на это». А если она не имеет права на прикосновение Генри Фонды, то с какой стати она будет иметь право на комнату в его доме или часть его денег, на которые смогла бы купить еды? Это означало бы заставить его служить ей, так как продукт его труда забирался бы без его согласия. Нет, право на жизнь означает, что каждый человек имеет право предпринимать действия, поддерживающие его жизнь и процветание, а не на то, чтобы заставлять других удовлетворять его потребности.

Согласно наиболее распространенному подходу в теории нравственности – этическому универсализму, общезначимая этическая теория должна быть применима ко всем людям, в любое время и в любом месте. Естественные права на жизнь, свободу и собственность люди могут иметь в любых нормальных обстоятельствах. Однако не везде осуществимы так называемые права на жилье, образование, медицинскую помощь, кабельное телевидение или «оплачиваемый периодический отпуск», щедро провозглашенные во Всеобщей декларации прав человека Организации Объединенных Наций. Некоторые страны слишком бедны, чтобы обеспечить всем досуг, жилье и даже пищу. И не забывайте, что нет никакой коллективной сущности, известной как «образование» или «медицинская помощь»; есть только конкретные, определенные товары: обучение в течение года в школе на Гудзон-стрит или операция, проводимая добрым доктором Джонсоном во вторник. Каждую конкретную единицу «жилья» или «образования» должен будет предоставить какой-то человек или группа людей, и предоставление ее одному человеку обязательно означает отказ в ней другим людям. Поэтому такие желанные вещи, как «всеобщие права человека», логически принципиально нереализуемы.

Право на самопринадлежность непосредственно ведет к праву на свободу; мы даже можем сказать, что «право на жизнь» и «право на свободу» – это просто два способа выражения одного и того же. Если люди владеют собой и имеют как право, так и обязанность предпринимать действия, необходимые для своего выживания и процветания, то они должны располагать свободой мысли и действий. Свобода мысли – это очевидное следствие самопринадлежности, хотя в принципе свободу мысли трудно ограничить. Кто может регулировать содержимое чьего-либо ума? Свобода слова также логически подразумевается в праве самопринадлежности. Многие государства пытались запретить или ограничить свободу слова, однако речь по своей природе мимолетна, поэтому контролировать ее сложно. Свобода печати – в наше время сюда входят теле- и радиовещание, кабельное телевидение, электронная почта и другие новые формы коммуникаций – это аспект интеллектуальной свободы, на которую чаще всего покушаются деспотические правительства.

А защищая свободу печати, мы обязательно говорим о правах собственности, поскольку идеи выражаются через собственность на типографии, учебные аудитории, автомобили с громкоговорителями, рекламные щиты, радиооборудование, частоты вещательного диапазона, компьютерные сети и т. д.

Права собственности

В действительности владение собственностью – это обязательное следствие самопринадлежности, поскольку все действия человека связаны с собственностью. Как еще можно искать счастье? Нам по крайней мере нужно место, где можно было бы стоять. Нам нужно право использовать землю и другую собственность для производства новых товаров и услуг. Мы увидим, что все права могут быть поняты как права собственности. Это положение часто вызывает споры и не всегда легко для понимания. Многие спрашивают, почему мы не можем добровольно совместно владеть нашими товарами и собственностью?

Собственность – это необходимость. «Собственность» не означает просто землю или какое-либо иное материальное благо. Собственность – это все, что люди могут использовать, контролировать или чем могут распоряжаться. Право собственности означает свободу пользования, владения и распоряжения объектом. Имеет ли эта необходимость порочный и эксплуатирующий характер? Вовсе нет.

Если бы наш мир не характеризовался редкостью благ, нам не нужны были бы права собственности. То есть, если бы мы располагали бесконечным количеством всего, что хотят иметь люди, не было бы необходимости в теории о том, как все это распределять. Однако редкость благ – основная характеристика нашего мира. Заметьте, что редкость не подразумевает бедность или недостаток предметов первой необходимости. Редкость просто означает, что желания человека в принципе неограниченны, поэтому нам всегда не хватает ресурсов для удовлетворения всех своих желаний сразу. Даже аскет, подавивший свое влечение к материальным благам и довольствующийся лишь самым необходимым, столкнется с наиболее фундаментальной редкостью: ограничениями своего тела, жизни и отпущенного ему времени. Время, посвящаемое молитве, он не сможет потратить на ручной труд, чтение священных текстов или совершение добрых дел. Ни увеличение богатства общества, ни безразличие к материальным благам не избавят нас от необходимости делать выбор, а следовательно, принимать решения о том, кто будет использовать производственные ресурсы.

Мы никогда не сможем упразднить права собственности, как обещают социалистические фантазеры. Существование вещей подразумевает, что кто-то обладает властью их использовать. В цивилизованном обществе люди не согласны с тем, чтобы власть принадлежала просто самому сильному или самому жестокому человеку; они хотят иметь теорию справедливого владения титулами собственности. Когда социалистические правительства «упраздняют» собственность, они обещают, что всем имуществом будет владеть общество в целом. Однако поскольку – жизненна теория или нет – лишь один человек может съесть конкретное яблоко, спать в конкретной кровати или стоять в конкретном месте, то кто-то должен решить, кто именно это будет. Этот кто-то – партийный чиновник, бюрократ или царь – и является реальным обладателем права собственности.

Либертарианцы считают: право самопринадлежности означает, что люди должны иметь право приобретать собственность и обмениваться ею, удовлетворяя свои потребности и желания. Чтобы накормить себя, дать кров нашим семьям или открыть дело, мы должны использовать собственность. А чтобы люди были готовы делать сбережения и инвестировать, они должны быть уверены, что их права собственности защищены законом и никто не придет и не конфискует созданное ими богатство, будь то засеянное поле, построенный дом, приобретенный автомобиль или сложная корпорация, представляющая собой сеть договоров между множеством людей.

Первоначальное обретение собственности. Прежде всего, как люди приобретают имущество? Возможно, если бы космический корабль с людьми прибыл на Марс, конфликтов по поводу земли не возникло бы. Просто выбирай место и начинай строить или сажать. Однажды некий карикатурист изобразил, как один пещерный человек говорит другому: «Давай разделим землю на небольшие участки и продадим их». В такой ситуации абсурдность предложения очевидна. Почему? А кто будет покупать эти участки? и на что? Однако с ростом населения возникает необходимость решать, кому принадлежит какой участок земли, источник воды или частота вещательного диапазона. Один способ приобретения собственности описал Джон Локк: кто первый «соединяет свой труд с» участком земли, тот приобретает на него право. Посредством соединения своего труда с участком до этого никому не принадлежавшей земли он сделал ее своей. После этого он имеет право построить на ней дом, огородить забором, продать или распорядиться ею иным образом.

Право собственности на каждую вещь состоит из набора правомочий, которые могут быть разделены. С одним объектом может быть связано столько прав, сколько аспектов насчитывается у данного объекта. Например, вы можете купить или взять в аренду право бурить нефть на определенном участке земли, но не заниматься на нем фермерством или строительством. Вы можете владеть землей, но не владеть водой под ней. Вы можете преподнести свой дом в качестве благотворительного дара, но сохранить право жить в нем до конца жизни. Как писал в книге «Свобода против власти» Рой Чайлдз: «До появления технологии вещания посредством электромагнитных волн определенные виды объектов… не могли быть собственностью, поскольку не существовало технологических средств, с помощью которых их можно было идентифицировать». Но как только была понята физическая природа вещания, мы смогли создать права собственности на частоты. Чайлдз продолжает: «По мере усложнения общества… и развития технологий появляющиеся виды собственности становятся все более и более сложными».

Принцип гомстеда – первоначального приобретения права собственности теми, кто первый использовал и преобразовал собственность, – может работать по-разному для разных видов собственности. Например, в естественном состоянии, когда бо́льшая часть земли никому не принадлежит, для приобретения прав собственности достаточно просто разбить лагерь на участке земли и быть там. Закладка фундамента дома и начало его строительства, безусловно, создадут право собственности. Права на воду – в озерах, реках или подземных резервуарах – традиционно приобретались иначе, чем права на землю. Когда в 1920-х годах началось использование частотного диапазона для радиовещания, как правило, применялся принцип гомстеда: начните вещание на определенной частоте, и вы приобретете право продолжать ее использовать. (Задача государства во всех этих случаях – просто защищать, как правило с помощью судов, права, которые люди приобретают сами.) Важно иметь определенный способ установления прав собственности и возможность передавать их от одного человека к другому на основе взаимного согласия.

Права собственности – это права человека. Что конкретно означает «владеть собственностью»? Можно привести определение Яна Нарвесона: «[Выражение] „х является собственностью А“ означает, что А имеет право определять направление использования х». Обратите внимание, что право собственности – это не право самой собственности или право, принадлежащее предмету собственности, как часто говорят оппоненты прав собственности. Нет, право собственности – это право человека на собственность, право отдельного человека использовать собственность, которую он справедливым путем приобрел, и распоряжаться ею. Права собственности – это права человека. В самом деле, как упоминалось выше, все права человека могут рассматриваться как права собственности, вытекающие из одного фундаментального права на самопринадлежность, нашего права собственности на свое тело. Как писал Мюррей Ротбард в книге «Власть и рынок»: «…в глубинном смысле нет вовсе никаких прав, кроме прав собственности… Это утверждение истинно в нескольких отношениях. Во-первых, каждый человек от рождения хозяин самому себе, собственной личности. В истинно свободном обществе „человеческое“ право каждого человека – это, в сущности, его право собственности на самого себя, из этого права собственности проистекает его право на продукты его труда. Во-вторых, так называемые «права человека» могут быть сведены к праву собственности… например, «право человека» на свободу слова. Это право предполагает, что каждый может высказывать все, что захочет. Обычно при этом упускают вопрос: где? Где человек имеет право высказываться? Во всяком случае, не на частной территории какого-либо постороннего человека. Короче говоря, он обладает этим правом, только когда находится на собственной территории или на территории того, кто позволяет ему это – на основе договора о дарении или об аренде недвижимости. Таким образом, не существует отдельного «права на свободу слова»; есть только право собственности: право свободно распоряжаться своей собственностью или вступать в договорные отношения с другими собственниками [включая тех, чья собственность, возможно, состоит только из их собственного труда]».

Если понимать свободу слова таким образом, то становится очевидной ошибка судьи Оливера Уэнделла Холмса, заявившего, что право на свободу слова не может быть абсолютным, поскольку в заполненном зрителями театре ни у кого нет права криком «Пожар!» поднимать ложную панику. Кто может кричать «Пожар!»? Либо владелец театра или один из его агентов, либо кто-то из зрителей. В первом случае получится, что владелец театра обманул своих клиентов: он продал им билеты на спектакль или фильм, а затем прервал представление, не говоря уже о том, что подверг опасности их жизни. Если это сделает кто-то из зрителей, то он тем самым нарушит условия своего договора: его билет дает ему право наслаждаться представлением, а не прерывать его. Довод о ложных криках «Пожар!» в заполненном зрителями театре не может служить причиной ограничения права свободы слова; этот пример показывает, как права собственности позволяют разрешать проблемы, и свидетельствует о необходимости их защищать и обеспечивать их соблюдение.

Аналогичный анализ применим к широко обсуждаемому праву неприкосновенности частной жизни. В деле 1965 г. Грисвольд против штата Коннектикут [Griswold v. Connecticut] Верховный суд опротестовал закон штата, запрещающий использование противозачаточных средств. В «полутени, образованной отсветами» разных частей Конституции, судья Уильям Дуглас выискал право на неприкосновенность частной жизни для супружеских пар. В течение тридцати лет консерваторы, такие как судья Роберт Борк, высмеивали столь неопределенное, беспочвенное рассуждение. Несмотря на это, полутень постепенно распространялась: вначале на право не состоящих в браке пар пользоваться противозачаточными средствами, потом на право женщин на прерывание беременности, пока наконец в 1986 г. неожиданно не выяснилось, что отсветов недостаточно, чтобы распространить эту полутень на гомосексуальные акты, осуществляемые по взаимному согласию в частной спальне. Теории неприкосновенности частной жизни, выведенной из права собственности, не нужны никакие полутени и отсветы – неизбежно оказывающиеся весьма расплывчатыми, – чтобы прийти к выводу, что человек имеет право покупать противозачаточные средства у тех, кто желает их продать, или вступать в сексуальные отношения с выразившими согласие партнерами в собственном доме. Принцип «мой дом – моя крепость» обеспечивает более прочную основу для неприкосновенности частной жизни, чем «полутень, образованная отсветами».

От тех, кто отвергает либертарианский принцип прав собственности, требуется больше, чем просто критика. Они должны предложить альтернативную систему, которая столь же эффективно определяла бы, кто может использовать каждый конкретный ресурс и каким образом, гарантировала, чтобы о земле и другом имуществе адекватно заботились, предоставляла базу для экономического развития и избавляла от войны всех против всех, которая может начаться, когда контроль над ценными ресурсами четко не определен.

Генетическая теория справедливости Нозика

В вышедшей в 1974 году книге «Анархия, государство и утопия» гарвардский философ Роберт Нозик весьма доходчиво разъяснил альтернативные концепции прав собственности. Этот предмет часто называют «справедливостью распределения», однако данный термин уводит обсуждение в сторону.

Как указывает Нозик, этот термин подразумевает, что существует некий процесс распределения, который, возможно, был искажен и который нам, вероятно, хотелось бы исправить. Однако в свободном обществе централизованное распределение ресурсов отсутствует. Милтон Фридмен рассказывал о своем визите в Китай в 1980-х годах, где один из министров спросил его: «Кто в Соединенных Штатах отвечает за распределение материалов?» От такого вопроса Фридмен едва не лишился дара речи, и ему пришлось объяснять, что в рыночной экономике нет человека или комитета, «ответственного за распределение материалов». В развитой экономике миллионы людей производят товары на основе сложной сети контрактов, а затем обмениваются ими. Как говорит Нозик: «Все, что человек получает, он получает от других людей в обмен на что-то другое или в виде подарка».

Нозик утверждает, что в области прав собственности существует два подхода к вопросу справедливости. Первый – исторический: если люди приобрели свою собственность честно, они имеют на нее право и будет неправильно применять силу для перераспределения собственности. Второй основан на образцах, или конечных результатах, или, как их называет Нозик, «текущих временных срезах». То есть «справедливость распределения определяется тем, как распределены вещи (кто чем владеет), и оценивается в соответствии с некоторым структурным принципом справедливого распределения». Защитники распределения в соответствии с образцом не спрашивают, было ли имущество приобретено честно, – они смотрят, соответствует ли сегодняшний образец распределения тому, что они считают правильным образцом. Люди могут предпочитать различные образцы: белые должны иметь больше собственности (или денег, или чего-либо еще), чем черные, христиане должны иметь больше, чем евреи, умные люди должны иметь больше, хорошие люди должны иметь больше, люди должны иметь то, что им нужно. Некоторые из этих положений вызывают отвращение. В пользу других могут высказываться ваши друзья или другие достойные люди. Но у всех них имеется нечто общее: они исходят из предположения, что справедливость распределения определяется тем, кто чем владеет, безотносительно к тому, как оно было получено. Однако в основе сегодняшней критики капитализма обычно лежит один из вариантов уравниловки: «каждый должен иметь одинаковую собственность», или «недопустимо, чтобы кто-то имел более чем в два раза больше, чем кто-то другой», или так далее в том же духе. Именно эту альтернативу либертарианству мы будем рассматривать.

Нозик формулирует свою генетическую теорию справедливости следующим образом: во-первых, люди имеют право завладевать собственностью, которая никому не принадлежит. Это принцип справедливости приобретения. Во-вторых, люди имеют право дарить свою собственность другим или добровольно обмениваться ею с другими. Это принцип справедливости передачи. Таким образом:

Если бы мир был совершенно справедливым, следующее индуктивное определение полностью покрыло бы предмет справедливости владения имуществом:

1. Человек, который получает имущество в соответствии с принципом справедливости приобретения, получает право на такое владение.

2. Человек, который получает имущество в соответствии с принципом справедливости передачи от кого-то другого, кто имеет право на это имущество, получает право на это имущество.

3. Никто не имеет права на владение имуществом, если оно не приобретено в соответствии с (последовательным) применением пунктов 1 и 2.

Полный принцип распределительной справедливости просто гласил бы, что распределение произведено справедливо, если все имеют право на владение имуществом, которое они получили в ходе распределения. Распределение справедливо, если возникает из другого справедливого распределения на основе законных методов. Как только люди получают собственность (включая неотторжимые от них умственный и физический труд их разум и тела), они могут законно обменивать ее на любую другую собственность, которая была законно приобретена их контрагентом по сделке. Они также могут подарить ее. Но чего люди делать не могут, так это отбирать собственность другого человека без его согласия.

Затем Нозик обсуждает вопрос равенства в знаменитом разделе своей книги «Как свобода разрушает образцы». Предположим, что за отправную точку мы берем общество, где богатство распределено методом, который вы считаете наилучшим. Это может быть метод, согласно которому любой христианин имеет больше, чем любой еврей, или что всей собственностью (за исключением наших личных тел) владеют члены коммунистической партии или кто-либо иной. Предположим, что ваш любимый образец состоит в том, чтобы все люди располагали одинаковым количеством богатства и наше гипотетическое общество полностью ему соответствует. А теперь пусть произойдет всего одно событие.

Представьте, что рок-группа Pearl Jam отправляется в концертное турне. Билеты на их концерт стоят 10 долл. За все турне их концерты посетит 1 млн человек. В конце турне 1 млн человек станет на 10 долл. беднее, чем они были до того, а участники Pearl Jam будут на 10 млн долл. богаче, чем все остальные члены общества. Возникает вопрос: богатство теперь распределено не поровну. Является ли это несправедливым? и если да, то почему? Мы согласились, что в самом начале распределение богатства было справедливым, поскольку оговорили, что оно соответствует вашему видению справедливого распределения. При этом каждый человек по определению получил право на деньги, которые у него на тот момент были, и тем самым получил право тратить их по своему выбору. Многие реализовали свои права, и теперь музыканты из Pearl Jam богаче, чем кто-либо другой. Неправильно ли это?

Все люди, посетившие их концерты, решили потратить свои деньги именно таким образом. Но ведь они могли купить альбомы Майкла Джексона, сухой завтрак или газету «New York Review of Books». Они могли отдать деньги Армии спасения или фонду «Среда обитания человека». Если они имели право на деньги, которые у них были вначале, они, разумеется, имеют право тратить их, и в этом случае образец распределения богатства изменится.

Каким бы ни был образец, когда одни люди решают потратить свои деньги, а другие решают предложить им соответствующие товары или услуги, чтобы иметь больше денег, которые можно потратить, образец будет постоянно меняться. Кто-то обратится к Pearl Jam и предложит рекламировать их концерты в обмен на часть сбора от билетов или будет производить и продавать их альбомы. Кто-то откроет типографию для изготовления билетов для их концертов. Как говорит Нозик, чтобы не допустить неравенства богатства, необходимо «запретить капиталистические акты между взрослыми, достигшими возраста согласия». Далее он указывает, что «без постоянного вмешательства в жизнь людей» невозможно поддерживать ни один образец распределения. Либо вы должны постоянно препятствовать людям тратить деньги по их выбору, либо вам придется постоянно – или через регулярные промежутки времени – отбирать у людей деньги, которые решили им дать другие.

Теперь легко сказать, что мы не возражаем, чтобы рок-музыканты становились богатыми. И разумеется, тот же принцип применяется и к капиталистам, даже к миллиардерам. Если Генри Форд изобретет машину, которую люди хотят купить, Билл Гейтс – компьютерную операционную систему, Сэм Уолтон – дешевый и эффективный способ продажи товаров народного потребления и нам позволено тратить свои деньги по своему усмотрению, то они будут богатеть. Чтобы помешать этому, нам пришлось бы запретить лицам, достигшим возраста согласия, расходовать собственные денег по своему усмотрению.

Вам не терпится поговорить о детях? Справедливо ли, чтобы дети магнатов, в отличие от нас с вами, рождались в большем достатке, возможно, ведущем к более качественному образованию? Данный вопрос свидетельствует о неправильном понимании природы сложного общества. В первобытной деревне, состоящей из небольшого числа людей, которые, вероятнее всего, являются разросшейся семьей, вполне уместно распределять добычу племени и другие блага на основе «справедливости». Однако разнородное общество никогда не согласится на «честное» [fair] распределение благ. Мы можем сойтись лишь на справедливости: люди должны иметь возможность оставлять у себя то, что они произвели. Это означает не то, что сын Генри Форда имел «право» унаследовать богатство, а то, что Генри Форд имел право получить богатство и затем передать его тому, кому пожелает, включая своих детей. Распределение, осуществляемое центральной властью, – подобно тому, как отец выдает вам деньги на карманные расходы или учитель выставляет оценки, – может считаться справедливым или несправедливым. Сложный процесс, в ходе которого миллионы людей производят товары и продают или дарят их другим, – это совсем другое дело, и нет смысла судить его на основе правил справедливости, которые применимы к небольшой централизованно управляемой группе.

Согласно генетической теории справедливости, люди имеют право обмениваться своим справедливо приобретенным имуществом. Некоторые идеологии придерживаются принципа «каждому по его —». Принцип Маркса – «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Обратите внимание, что Маркс разделяет производство и распределение; эти два условия разделены некой властью, решающей, каковы ваши способности и мои потребности. Нозик предлагает либертарианскую рекомендацию, объединяющую производство и распределение в справедливую систему: «От каждого по тому, что он предпочитает делать, каждому по тому, что он делает для себя (возможно, с помощью других, полученной на основе договоров) и что другие желают сделать для него и решают дать из того, что им было дано ранее (согласно этой максиме) и что они еще не израсходовали или не передали». Здесь недостает энергии хорошего лозунга. Поэтому, перефразируя Нозика, мы можем резюмировать только что сказанное следующим образом:

От каждого по тому, что он выбирает, каждому по тому, как его выбирают.

Аксиома неагрессии

Каковы пределы свободы? Вывод из либертарианского принципа, гласящего, что «каждый человек имеет право жить так, как он считает нужным, если он не нарушает равные права других», таков:

Ни у кого нет права совершать агрессию в отношении человека или чьей-либо собственности.

Это то, что либертарианцы называют аксиомой неагрессии, являющейся главным принципом либертарианства. Обратите внимание, что аксиома неагрессии не запрещает ответного применения силы, например для возврата украденного имущества, для наказания тех, кто нарушил права других, для возмещения ущерба или даже для предотвращения вреда, который может причинить другой человек. Она лишь утверждает, что неправильно применять силу в отношении человека или его имущества, или угрожать ее применением, если сам он не сделал ничего подобного. Поэтому справедливость запрещает убийство, изнасилование, нападение, грабеж, похищение людей и мошенничество. (Почему запрещено мошенничество? Разве оно является применением силы? Да, поскольку мошенничество – это разновидность воровства. Если я пообещал за 1 доллар продать вам пиво Heineken, а в действительности дал Bud Light, это значит, я украл у вас доллар.)

Как я отмечал в главе 1, большинство людей привычно верят в нравственный кодекс и живут по нему. Либертарианцы считают, что этот кодекс должен применяться единообразно, как к действиям людей, так и к действиям правительств. Права не кумулятивны; нельзя сказать, что права шести человек перевешивают права трех человек, поэтому шестеро могут забрать собственность трех. Точно так же не может и миллион человек «объединить» свои права, чтобы забрать собственность тысячи. Вот почему либертарианцы осуждают действия правительства, отнимающие нашу личность или нашу собственность или угрожающие нам штрафами или тюрьмой за то, как мы живем своей личной жизнью, или за то, что мы вступаем в добровольные отношения (включая коммерческие сделки) с другими людьми.

С либертарианской точки зрения, свобода – это состояние, когда право отдельного человека на самопринадлежность и его право собственности не нарушаются. Философы иногда называют либертарианскую идею о правах «негативной свободой», в том смысле, что она налагает на других только негативные обязательства – обязанность не совершать агрессию против других. Однако для каждого индивидуума, как говорит Айн Рэнд, право – это моральный призыв к позитивному – «его свободе действовать в соответствии с его собственными суждениями, его собственными целями, по его добровольному, невынужденному выбору».

Коммунитарианцы иногда говорят, что «с точки зрения морали язык прав не полон». Это верно; права имеют отношение только к определенной сфере нравственности – действительно весьма узкой области, – не ко всей морали. Права устанавливают определенные минимальные стандарты того, как мы должны вести себя друг с другом: мы не должны убивать, насиловать, грабить или иным образом совершать агрессию против других. Говоря словами Айн Рэнд: «Предварительное условие цивилизованного общества – исключение физической силы из общественных отношений, из чего следует принцип, что если люди желают иметь дело друг с другом, они могут делать это только посредством разума: путем обсуждения, убеждения и добровольной, невынужденной договоренности». Однако защита прав и основание мирного общества есть только предварительное условие цивилизации. Ответы на бо́льшую часть важных вопросов о том, как нам следует обращаться с другими людьми, должны даваться на основе иных моральных максим. Это не означает, что идея прав недействительна или неполна в той сфере, где она применяется; это означает, что бо́льшая часть решений, принимаемых нами каждый день, включает в себя выбор, пределы которого в широком смысле ограничены обязательством уважать права всех остальных.

Следствия из естественных прав

Базовые принципы самопринадлежности, закона равной свободы и аксиомы неагрессии бесконечно богаты следствиями. Либертарианцы могут противопоставить столько же прав, сколькими способами государство задумает регулировать и экспроприировать жизнь людей.

Наиболее очевидное и возмутительное посягательство на право самопринадлежности – недобровольное рабство. С незапамятных времен люди предъявляли претензии на право держать других в рабстве. Рабство не всегда было расовым; обычно оно начиналось с пленения побежденных в войне противников. Победители превращали пленных в рабов. Величайшим либертарианским крестовым походом в истории была попытка отменить систему рабского труда, кульминацией которого стало аболиционистское движение XIX в. и героическая «Подземная железная дорога»¹⁷. Однако, несмотря на Тринадцатую поправку к Конституции, отменившую недобровольное рабство, мы по сей день сталкиваемся с его проявлениями. Что представляет собой воинская повинность – призыв на военную службу, – как не временное рабство (с трагическими и окончательными последствиями для тех, кто погибает во время службы в армии)? Сегодня нет другого вопроса, который так четко отделял бы либертарианцев от тех, кто ставит коллективное выше индивидуального. Либертарианец убежден, что если страна того стоит, то ее будут защищать добровольно, и одни люди не имеют права заставлять других отдавать один или два года жизни, а возможно, и саму жизнь, без собственного согласия. Основной либеральный принцип достоинства индивидуума нарушается, когда индивидуумы считаются национальными ресурсами. Некоторые консерваторы (сенатор Джон Маккейн и Уильям Бакли-младший) и некоторые сегодняшние так называемые либералы (сенатор Эдвард Кеннеди и президент Фонда Форда Франклин Томас) отстаивают систему принудительной национальной службы, в соответствии с которой все молодые люди должны будут один или два года отработать на государство. Такая система была бы гнусным нарушением права человека на самопринадлежность, и мы можем только надеяться, что Верховный суд признает ее неконституционной ввиду противоречия Тринадцатой поправке.

Свобода совести

Большинству людей будет нетрудно увидеть связь либертарианства с принципами свободы совести, свободы слова и свободы личности. Современные идеи либертарианства зародились в борьбе за веротерпимость. Что может быть более свойственным человеку, более личным, чем его мысли? Идеи естественных прав и сфера неприкосновенности частной жизни появились тогда, когда религиозные диссиденты разработали аргументы в защиту веротерпимости. Свобода слова и свобода печати тоже являются аспектами свободы совести. Никто не имеет права мешать другому человеку выражать свои мысли и убеждать других в правильности своего мнения. Сегодня этот довод должен распространяться на радио и телевидение, включая кабельное, Интернет и другие формы электронных коммуникаций. Люди, не желающие читать книги, написанные коммунистами (или либертарианцами!), смотреть жестокие фильмы, скачивать из Интернета порнографические фотографии, и не обязаны это делать; однако у них нет права мешать другим поступать в соответствии с их выбором.

Государство вмешивается в свободу слова множеством способов. Американское государство постоянно пытается запретить или регулировать якобы непристойные, вульгарные или порнографические фильмы и литературу, несмотря на четкую формулировку Первой поправки: «Конгресс не должен издавать ни одного закона… ограничивающего свободу слова или печати». Как гласил заголовок статьи в журнале «Wired»: «Какое слово в выражении „ни одного закона“ вам непонятно?»

Либертарианцы видят в американском праве десятки нарушений свободы слова. Совсем недавно в законе 1996 г., регулирующем связь через Интернет, было запрещено распространение информации об абортах. Федеральное правительство часто использует свою почтовую монополию, чтобы не допустить доставку морально или политически оскорбительных материалов. Радио- и телевещатели должны получать федеральные лицензии и соответствовать различным федеральным правилам относительно содержания вещания. Бюро по контролю за продажей спиртных напитков, табачных изделий и огнестрельного оружия запрещает производителям вина и других алкогольных напитков помещать на этикетках сведения о результатах медицинских исследований, говорящих о том, что умеренное употребление алкоголя снижает риск сердечно-сосудистых заболеваний и увеличивает продолжительность жизни, хотя в последних руководствах по диете, издаваемых Министерством здравоохранения и социальных служб, об этой пользе сообщается. В 1990-х годах более десяти штатов приняли законы, запрещающие публично порочить качество скоропортящихся продуктов, т. е. фруктов и овощей, без наличия подтверждающих «научных исследований, фактов или данных».

Арендодатели не могут указывать в рекламе, что жилье находится «в нескольких шагах от синагоги» – эффективный маркетинговый ход для привлечения ортодоксальных евреев, которым по субботам нельзя водить машину, – поскольку это якобы подразумевает намерение дискриминировать других людей. Колледжи пытаются запретить политически некорректную речь; университет Коннектикута запретил студентам «неуместный смех, необдуманные шутки и явное исключение (другого студента) из беседы». (Чтобы быть здесь точным, отмечу, что частные колледжи, на мой взгляд, имеют право устанавливать правила взаимодействия своих преподавателей и студентов, включая кодекс речи, что, однако, не означает мудрости такого решения. Но государственные колледжи ограничены Первой поправкой.)

И разумеется, каждая новая технология провоцирует выдвижение новых цензурных требований со стороны тех, кто ее не понимает или, наоборот, слишком хорошо понимает, что новые формы коммуникаций могут расшатать существующий порядок. Закон о реформе телекоммуникаций 1996 г., замечательным образом дерегулировавший значительную часть этой отрасли, тем не менее включает в себя Закон о благопристойности коммуникаций, запрещающий взрослым смотреть программы, которые могут оказаться неподходящими для детей. Во Франции Закон 1996 г. требует, чтобы минимум 40 % музыкального вещания радиостанций составляли произведения на французском языке. Он также требует, чтобы каждая вторая французская песня исполнялась артистом, у которого никогда не было хитов. «Мы навязываем людям музыку, которую они не хотят слушать», – говорит программный директор одной радиостанции.

И что самое важное, люди, которые хотят потратить деньги на финансирование предвыборной кампании приглянувшихся им политиков, ограничены взносами в 1000 долл., что равносильно тому, как если бы сказать газете «New York Times»: в редакционной статье допускается превознесение Билла Клинтона, но тираж этого выпуска не должен превышать 1000 экземпляров. Вот так политический истеблишмент, провозглашая свою приверженность свободе слова, препятствует словам, которые могут угрожать его власти.

В пользу свободы выражения существует и утилитаристский аргумент: в борьбе мнений рождается истина. Как сказал Джон Мильтон: «Кто знает хотя бы один случай, когда бы истина была побеждена в свободной и открытой борьбе?» Однако для большинства либертарианцев основная причина для защиты свободы выражения – права личности.

Право самопринадлежности, конечно же, подразумевает право самому решать, какую пищу, напитки или лекарства вводить в наши собственные тела, с кем заниматься любовью (предполагая, что выбранный нами партнер согласен) и как лечиться (предполагая, что врач согласен предоставить свои услуги). Эти решения, безусловно, являются столь же сугубо личными, как и выбор религии. Мы можем совершать ошибки (по крайней мере в глазах других), но право владения своей жизнью означает, что вмешательство других должно ограничиваться советами и увещеваниями, но не принуждением. В свободном обществе такие советы должны исходить из частных источников, а не от государства, которое по самой своей природе является потенциально принуждающим институтом (а в нашем обществе – реально принуждающим). Задача правительства – защищать наши права, а не совать нос в нашу личную жизнь. Тем не менее правительства нескольких штатов совсем недавно, в 1980 г., запретили подавать в ресторанах спиртное, а примерно в двадцати штатах сегодня запрещены гомосексуальные связи. Федеральное правительство в настоящее время запрещает использовать некоторые спасающие жизнь и облегчающие боль наркотики, которые доступны в Европе. Оно угрожает тюрьмой, если мы решаем употреблять такие наркотики, как марихуана или кокаин. Даже когда оно не запрещает чего-либо, государство вмешивается в наш личный выбор. Оно запугивает нас губительными последствиями курения, изводит советами придерживаться правильной диеты – весь наш ежедневный рацион структурирован в виде четкой пирамидальной схемы – и диктует, как заниматься безопасным и счастливым сексом. Либертарианцы не возражают против советов, однако мы не думаем, что правительство должно насильно забирать наши деньги в виде налогов и тратить их на разработку советов о том, как нам жить.

Свобода договоров

Право заключать договоры чрезвычайно важно для либертарианства и самой цивилизации. Британский ученый Генри Самнер Мэн писал, что история цивилизации была движением от сословного общества к договорному, т. е. от общества, где каждый человек рождался на своем месте и был ограничен принадлежностью к определенному сословию, к обществу, в котором отношения между людьми определяются свободным согласием и соглашением.

Либертарианство не синоним распущенности и хаоса. В либертарианском обществе люди могут быть связаны множеством правил и ограничений. Однако лишь самое общее из них не выбирается добровольно: минимальная обязанность уважать естественные права всех остальных. Бо́льшую часть правил, связывающих нас в свободном обществе, мы принимаем посредством договора, т. е. по собственному выбору. Мы можем, например, принять обязательство, подписав соглашение об аренде. В этом случае владелец принимает обязательство пустить арендатора жить в дом, скажем, на один год и поддерживать его в оговоренном состоянии. Арендатор принимает обязательство ежемесячно платить арендную плату и не допускать в доме повреждений. В договоре могут оговариваться другие обязательства, которые берет на себя одна из сторон: уведомление за 30 дней о прекращении договора, гарантия наличия отопления и горячей воды (возможно, в современной Америке это считается само собой разумеющимся, но в Америке 50 лет назад это было не так, как, впрочем, и сегодня во многих частях мира), никаких шумных вечеринок и т. д. Как только договор подписан, обе стороны связаны его условиями. Можно сказать, что, подписав контракт, обе стороны получили новые права – не естественные, а специальные. Владелец теперь имеет право на ежемесячный платеж от арендатора, а арендатор имеет право жить в доме в течение согласованного срока. Это не всеобщее право на доход или жилье, а специфическое право, созданное добровольным соглашением.

В свободном обществе предметом договора может быть практически все: ипотека, брак, занятость, продажи, кооперативные соглашения, страхование, членство в клубе или ассоциации и т. д. Почему люди подписывают договоры? Главным образом, чтобы избавиться от части неопределенности, сопутствующей нашей жизни, и чтобы быть в состоянии выполнять проекты, которые требуют гарантий продолжения сотрудничества со стороны других. Можно по утрам звонить своему работодателю и спрашивать, есть ли у него работа для вас и сколько он готов платить, однако вы оба предпочитаете заключать долгосрочное соглашение (даже при том, что в США большинство контрактов о найме на работу позволяет любой стороне по желанию прекратить соглашение). Можно платить домовладельцу каждое утро за снимаемое на ночь жилье, но очевидно, что обе стороны предпочтут устранить возникающую при этом неопределенность. А для тех, кто не может заключить долгосрочное соглашение, существуют краткосрочные альтернативы, такие как гостиница, где наиболее частым договором является договор о предоставлении помещения на одну ночь.

Какова природа договора? Является ли он просто обещанием? Нет, договор – это взаимный обмен правами на имущество. Чтобы контракт был действительным, обе стороны должны иметь законное право на имущество, предлагаемое к обмену. Если оно у них есть, они могут согласиться передать свое право другому лицу в обмен на право на определенное имущество, которое есть у него. Мы уже упоминали, что с каждым объектом связан набор прав собственности; владелец может передавать весь набор прав или только некоторые из них. Когда вы продаете яблоко или дом, вы обычно передаете всю совокупность прав в обмен на определенное вознаграждение, чаще всего в виде денег, от другой стороны. Но когда вы сдаете дом внаем, вы передаете только право проживать в этом доме в течение определенного периода при соблюдении определенных правил. Когда вы ссужаете деньги, вы передаете право на определенную сумму денег сейчас в обмен на право на определенную сумму в определенный момент в будущем. Поскольку всегда лучше иметь деньги сейчас, чем позже, заемщик обычно соглашается вернуть бо́льшую сумму, чем взятая взаймы. Таким образом, «проценты» – это стимул, который убеждает заимодавца дать деньги сейчас и получить их назад лишь спустя некоторое время. Невыполнение контракта – форма кражи.

Если Смит занимает у Джонса 1000 долл., договорившись через год вернуть 1100 долл., и не делает этого, он, по сути дела, становится вором. Он украл 1100 долл., которые принадлежат Джонсу. Если Джонс продает Смиту автомобиль, гарантируя, что магнитола в нем работает, а она неисправна, то Джонс является вором: он взял деньги Смита и не дал того, что обязался дать по договору.

В отсутствие договоров экономика вряд ли могла бы обеспечить людям уровень жизни, хоть сколько-нибудь превышающий простое выживание. Контракты позволяют нам составлять долгосрочные планы и вести дела на обширной географической территории с людьми, которых мы не знаем.

Для ровного функционирования расширенного общества важно, чтобы люди выполняли принятые на себя обязательства и обеспечивалось принудительное выполнение договоров [в случаях одностороннего отказа, не предусмотренного договором]. Если люди вообще не заслуживают доверия, никто из нас не станет заключать договоры с незнакомыми людьми, и рыночная экономика не сможет развиваться и процветать. Если отдельные люди не выполняют взятые на себя обязательства по договору, то остальные не будут вести с ними дел и их возможности в рыночной системе сильно ограничатся. Однако, когда люди выполняют свои контракты, а особенно когда это относится к большинству людей, обширные и сложные сети договоров могут создать растянутые во времени и пространстве производственные цепочки, позволяя нам достигать удивительных технологических успехов и уровня жизни, о котором прежде нельзя было и мечтать.

1.поколение беби-бумеров – американцы, родившиеся с 1946 по 1964 г. За эти годы в США родилось 78 млн детей, которых делят на старших (1946–1954) и младших (1955–1964) беби-бумеров. Поколение Х – родившиеся в период между 1965 и 1983 гг. Второй беби-бум – около 1980 г. рождаемость в США начала расти, и с 1989 по 1993 г. впервые с 1960-х гг. в стране ежегодно рождалось более 4 млн детей. К 1997 г. численность детей и подростков до 15 лет достигла 57 млн человек, включая 20 млн детей от 4 до 8 лет.

2.атака на «Ветвь Давидову» – 19 апреля 1993 г. под техасским городом Уэйко во время атаки со стороны ФБР вспыхнул деревянный хутор религиозной секты «Ветвь Давидова»; из огня успели выбежать лишь 9 человек, а около 75, в том числе женщины, дети и духовный вождь сектантов Дэвид Кореш, погибли. История началась 28 февраля 1993 г., когда к коммуне сектантов подъехали в фургонах для перевозки скота 75 вооруженных военных в стальных шлемах и бронежилетах и стали ломиться в дверь. Поводом были данные о том, что в ските Кореша незаконно хранятся гранаты и пулеметы. Началась перестрелка, в результате которой сектанты потеряли шесть человек убитыми, а нападавшие четверых. 51 день ФБР вело осаду и по ночам транслировало через репродукторы кошачье мяуканье и песню Нэнси Синатры со словами «эти ботинки пройдутся по тебе». 19 апреля 1993 г. специальные танки укрепленными на них крановыми стрелами стали пробивать дыры в дощатых строениях хутора и закачивать туда слезоточивый газ. Вспыхнул пожар. ФБР вызвало пожарных, но какое-то время не пускало их к хутору, ссылаясь на опасность. Когда пожарные добрались до огня, спасать уже было некого. Поначалу некоторые обвиняли сектантов и их лидера в самосожжении, но суд установил, что Кореш не виноват во взрыве, а в гибели нескольких десятков человек повинны правительственные чиновники и привлеченные ими военные.
  убийство Вики Уивер – Рэнди Уивер с женой Вики, тремя дочерьми и 14-летним сыном Сэмми жили в отдалении от других людей в небольшом домике на хребте Руби-Ридж в горах штата Айдахо на принадлежащем им земельном участке. Рэнди придерживался расистских взглядов. Его жена, будучи христианской фундаменталисткой, не отдавала детей в школу и учила их сама. На жизнь они зарабатывали продажей дров и консервированных ягод. На одном из слетов экстремистской организации «Арийские нации» на озере Хейден, куда Уиверы ездили три или четыре раза, Рэнди, по сути дела, стал жертвой провокации со стороны полиции. Агент, работавший под прикрытием, попросил его укоротить стволы двух ружей. Уивер, всегда нуждавшийся в деньгах, охотно согласился подработать и отпилил стволы в указанном месте. При этом он на несколько миллиметров перешел черту, отделяющую законное оружие от незаконного обреза, и его арестовали. Федеральное агентство по контролю за продажей спиртных напитков, табачных изделий и огнестрельного оружия предложило ему стать осведомителем. Уивер отказался и не явился по вызову в суд, так как дата была указана неправильно.
  21 августа 1992 г. группа захвата из шести судебных исполнителей с полной боевой выкладкой вторглась в пределы частного владения Уивера. Один из них начал бросать камни в сторону дома, чтобы выяснить, на какой шум отреагируют собаки. На лай из дома вышли Сэмми и друг Уиверов Кевин Харрис. Следуя за собаками, они наткнулись на группу захвата. Раздались выстрелы. Безоружный Сэмми был убит в спину, когда бежал к дому. Харрис застрелил одного из агентов (позже он был оправдан судом, признавшим его действия необходимой самообороной).
  Группа захвата была отозвана на базу для отдыха. После смерти судебного исполнителя в дело вступило ФБР. Впоследствии в Америке разгорелись ожесточенные дебаты по поводу цели операции, разработанной сотрудниками ФБР: намеревались они задержать и арестовать Уивера и Харриса или просто убить их. Слишком многое в материалах расследования, проведенного Министерством юстиции, говорило в пользу второй версии.
  Около 5 часов вечера 22 августа снайперы ФБР заняли свои позиции, а спустя час все взрослые, находившиеся в доме, были либо убиты, либо тяжело ранены, хотя не произвели ни одного выстрела в сторону агентов ФБР. Примерно в шесть Рэнди Уивер, Кевин Харрис и 16-летняя Сара Уивер вышли из дома и направились к сараю, где лежало тело убитого Сэмми. Снайпер выстрелил в спину Рэнди. Люди бросились обратно. Когда они вбежали в дом, Вики Уивер осталась стоять за закрытыми дверями, держа на руках грудного младенца. Снайпер выстрелил второй раз: пройдя через дверное окно, пуля попала в голову Вики, мгновенно убив ее, и ранила в грудь Кевина Харриса.
  Продержавшись 11 дней, раненый Уивер сдался властям. Присяжные оправдали его и Харриса почти по всем обвинениям. Уиверу пришлось лишь отсидеть один год за обрез.
  убийство… Дональда Скотта – рано утром 2 октября 1992 г. сводное подразделение в количестве 31 человека пересекло границу округа Лос-Анджелес и приступило к операции на территории округа Вентура, не уведомив местную полицию. Группа состояла из заместителей шерифа округа Лос-Анджелес, агентов DEA, чиновников из Управления парков США, солдат Национальной гвардии штата Калифорния и Пограничной охраны. Имея на руках ордер на обыск, они планировали арестовать Дональда Скотта – эксцентричного миллионера, владельца живописного ранчо стоимостью 2,5 млн долл., по обвинению в выращивании марихуаны. По данным информаторов, на ранчо Скотта находилась плантация из 4000 растений марихуаны. Между 8 и 9 часами команда правоохранителей прибыла в поместье Скотта. С грохотом вломившись в дверь, они оттеснили спустившуюся на шум жену Скотта через кухню в гостиную. Женщина кричала: «Не стреляйте! Не убивайте меня!» Разбуженный криками Дональд, страдавший от похмелья и плохо видевший после недавно перенесенной операции по удалению катаракты, выбежал из спальни, потрясая над головой короткоствольным револьвером 38-го калибра кольт «кобра». Офицеры велели ему бросить оружие и застрелили, когда он опускал руку. Оставив его лежать в луже крови, прибывшие начали искать улики. Все их усилия оказались тщетными: ни малейших намеков на наркотики обнаружено не было. (Позже ранчо обыскали с помощью вертолетов и собак, с использованием высокочувствительных приборов, способных обнаружить микроскопические количества веществ. Результат также оказался нулевым.) Вдова и друзья Дональда Скотта говорили, что его наркотиком был алкоголь, а не марихуана.
  Расследовавший это дело прокурор округа Вентура Майкл Брэдбери в 64-страничном докладе пришел к выводу, что истинной целью обыска был не поиск несуществующей плантации конопли, а захват поместья на основании законов о конфискации имущества и раздел захваченного между ведомствами, участвовавшими в операции. К примеру, Управление парков США давно положило глаз на это живописное поместье, включив его в список собственности, которую желало бы приобрести, а управление шерифа округа Лос-Анджелес вообще в значительной степени зависит от имущества, захваченного в ходе облав на наркоторговцев, ввиду недостаточности выделяемого бюджета. В день операции ее участникам было сказано, что для конфискации ранчо Скотта достаточно найти 14 растений конопли. Прокурор обвинил руководителя операции Гэри Спенсера, который и застрелил Скотта, в утрате «моральных ориентиров».
  Позже федеральные власти согласились выплатить наследникам Скотта 5 млн долл. за отзыв иска о смерти в результате противоправных действий.
  избиение Родни Кинга – 3 марта 1991 г. машина чернокожего механика Родни Кинга была остановлена за превышение скорости. Полицейские избили его, нанеся 56 ударов дубинками и ногами. Кинг получил черепно-мозговые травмы. Случайный прохожий Джордж Холидей заснял избиение на видео, отнес пленку в телестудию KTLA, и на следующий день ролик уже крутили CNN и другие крупные телекомпании. Опросы показали, что после просмотра записи 90 % телезрителей были уверены в превышении силы полицией при аресте пьяного, но неагрессивного чернокожего.
  Вначале только немногие отнеслись к случившемуся как к проявлению расизма. Однако оценка в корне изменилась после того, как судьей стал известный своими консервативными взглядами Стэнли Вейзберг, заседания суда перенесли в белый район, а одиннадцатью из 12 присяжных были избраны белые американцы, не скрывавшие своих симпатий к силам правопорядка. Афроамериканцев представлял только один присяжный. Суд состоялся в апреле 1992 г. Жюри присяжных совещалось семь дней.
  Когда двое из полицейских были оправданы, а третий осужден по самому незначительному пункту обвинения, в Лос-Анджелесе начались беспрецедентные беспорядки: грабежи, погромы и нападения на белых и выходцев из азиатских стран. Волнения удалось подавить лишь через пять дней; погибло 54 человека, 2000 человек получили ранения, около 7 тыс. были арестованы, материальный ущерб составил более 1 млрд долл.
  Сам Родни Кинг благодаря видеозаписи сумел не только подать на полицию в суд, но и после длительной многомесячной тяжбы отсудить компенсацию в 3 800 000 долл.

3.…политических движениях, основанных на идеях… – в противоположность движениям и партиям, ориентированным на узкие групповые интересы. Разницу между ними хорошо объяснил Людвиг фон Мизес: «Либерализм адресуется ко всем и предлагает программу, одинаково приемлемую для всех. Он никому не обещает привилегий. Призывая к отказу от проталкивания особых привилегий, он даже требует пойти на определенные жертвы, хотя, конечно, лишь временно, – отказаться от относительно небольшого преимущества, чтобы получить большую выгоду. Но партии особых интересов адресуются только к части общества. Этой части, для которой они только и намерены работать, они обещают особые преимущества за счет остального общества. <…> Чтобы понять истинный характер этих партий, необходимо иметь в виду тот факт, что изначально они появились с целью защиты особых привилегий от учений либерализма. Доктрины этих партий не являются, подобно доктрине либерализма, политическим приложением всеобъемлющей, тщательно продуманной теории общества. Политическая идеология либерализма выведена из фундаментальной системы идей, которая сначала была разработана в качестве научной идеи, без мыслей о ее политическом значении. В отличие от этого особые права и привилегии, отстаиваемые антилиберальными партиями, изначально уже существовали в общественных институтах, и именно в оправдание последних затем были предприняты попытки разработать соответствующую идеологию… Фермерские группы считают достаточным указать на необходимость сельского хозяйства. Профсоюзы апеллируют к необходимости труда. Партии среднего класса указывают на важность существования социального слоя, представляющего собой золотую середину. Кажется, их мало беспокоит, что подобные призывы никак не способствуют доказательству для широкой публики необходимости и даже выгодности особых привилегий, которых они добиваются. Группы, которые они хотят привлечь на свою сторону, пойдут за ними в любом случае, а что касается остальных, то любые попытки рекрутирования сторонников из их рядов будут тщетными» («Либерализм», с. 153–154).

4.Женщины – младенцы – дети (WIC) – специальная программа дополнительного питания для женщин, грудных младенцев и детей до 5 лет, подверженных рискам, связанным с недостаточным или несбалансированным питанием, путем предоставления продуктов питания, информации о здоровом питании и консультирования по другим источникам социальных пособий и медицинских услуг. Действует с 1974 г.
  Является программой социальных субсидий (grant program), а не социальных пособий (entitlement program), т. е. не предусматривает 100-процентного охвата всех, кто удовлетворяет условиям, позволяющим воспользоваться соответствующей помощью. Конгресс ежегодно рассматривает вопрос о выделении средств на эту программу. Администрируется Службой продовольствия и питания Министерства сельского хозяйства.
  Действует во всех 50 штатах, 33 индейских племенных организациях, Восточном Самоа, Пуэрто-Рико, на острове Гуам и Виргинских островах. Эти 88 агентств на уровне штатов управляют 2200 местных агентств и 9000 медпунктов.
  В 1974 г. охватывала 88 000 человек. К 1980 г. распространилась на 1,9 млн человек, к 1985 – на 3,1 млн, к 1990 – на 4,5 млн человек. В 2002 г. помощь по этой программе получали в среднем ежемесячно 7,47 млн человек (около 3,74 млн детей, 1,93 млн грудных младенцев (до 1 года), 1,8 млн женщин).
  На сегодняшний день охватывает всех грудных младенцев, имеющих право получать помощь по этой программе (около 47 % всех младенцев, рождающихся в США, участвуют в этой программе). А в целом программа уже распространяется на 90 % женщин, грудных младенцев и детей до 5 лет, удовлетворяющих условиям, дающим право на получение субсидий.
  В 1974 г. на эту программу было выделено 20,6 млн долл., в 1980 – 750 млн, в 1985 – 1,5 млрд, в 1990 – 2,1 млрд, в 2002 г. – 4,462 млрд долл.
  Программа «Рывок на старте» (Head Start) – образовательная и медицинская программа помощи детям из малообеспеченных семей, умственно отсталым и инвалидам, финансируемая через Администрацию по делам детей, молодежи и семей Министерства образования. Действует с 1965 г. В 1966 г. охватывала 733 тыс. детей при бюджете 199,8 млн долл. В 2002 г. – 912,3 тыс. детей при бюджете 6,5 млрд долл.
  «Медикэр» (Medicare) – федеральная программа льготного медицинского страхования для лиц старше 65 лет и инвалидов, учрежденная Конгрессом в 1965 г. Входит в общую федеральную программу социального страхования. Финансируется как федеральными властями, так и лицами, пользующимися этой программой. Программа предусматривает: 1) основное страхование на случай госпитализации (до трех месяцев), пребывания в домах престарелых и посещения медсестрами на дому (финансируется за счет налога на социальное страхование); 2) дополнительное страхование, включающее компенсацию за амбулаторное лечение и визиты к врачу (финансируется за счет добровольных ежемесячных взносов участников и долевых федеральных субсидий). При этом больной обязан заплатить первоначальный взнос за первый день пребывания в больнице. Дни вплоть до 60-го оплачиваются за счет программы. С 61-го по 90-й день включительно пациент обязан ежедневно платить 25 % суммы первого взноса. По истечении этого срока наступает «резервный период» (60 дней), которым можно воспользоваться один раз. В этот период больной платит ежедневно 50 % суммы первоначального взноса. Программа весьма детализирована и содержит многочисленные условия и оговорки. В 1988 г. Конгресс включил в программу страхование на случай стихийных бедствий. [ «Американа» – Англо-русский страноведческий словарь. Смоленск: Полиграмма, 1996.]

5.Олбани, Сакраменто, Остин – административные центры штатов Нью-Йорк, Калифорния и Техас.

6.левеллеры (уравнители) – радикальная политическая партия в период Английской революции XVII в., активно действовала в 1645–1649 гг. Во время гражданской войны некоторые английские радикалы начали публиковать и распространять памфлеты в защиту прав солдат. Они обращали внимание на то, что, проливая кровь за парламент, подавляющее большинство солдат не имеют права избирать его, и требовали, чтобы право голоса было предоставлено всем взрослым мужчинам, а выборы проводились каждый год.
  В 1645 г. Джон Лилберн (ок. 1614–1657), Джон Уалдман (1621–1693), Ричард Овертон (1625–1663) и Уильям Уолвин (1600–1680) создали новую политическую партию левеллеров. Их политическая программа включала: избирательные права для всех взрослых мужчин, ежегодные выборы в палату общин, полную свободу религии, отмену цензуры книг и газет, упразднение монархии и палаты лордов, суд присяжных, освобождение от уплаты налогов тех, чьи доходы не превышают 30 фунтов стерлингов в год, и ограничение максимального уровня процентной ставки 6 %.
  Вдохновленные Петицией о правах 1628 г., под предводительством Джона Лилберна, в то время служившего в чине лейтенанта в армии Кромвеля, левеллеры поначалу поддержали протекторат, однако позже выступили против Кромвеля, который не стал проводить требуемые ими реформы. В ответ некоторые лидеры партии были казнены, а другие брошены в тюрьму.
  Идеи левеллеров оказали влияние на их современника Томаса Гоббса и таких философов, как Джеймс Харрингтон и Джон Локк. Их предложения обрели вторую жизнь во время Славной революции 1688 г. и были закреплены в английском Билле о правах 1689 г. Левеллеры провозгласили многие идеи, которые впоследствии вошли в текст Конституции США, прежде всего в Билль о правах.

7.Новый курс – система мероприятий администрации президента Ф. Рузвельта в 1933–1939 гг., направленная на смягчение депрессии посредством государственного вмешательства в экономику, но фактически только усугубившая ее. Сочетала меры по усилению государственного регулирования экономики с реформами в социальной области. Новый курс в корне изменил принципы социальной политики и отношение общественности к роли федерального правительства.
В 1933 г. были приняты Закон о восстановлении национальной промышленности (National Industrial Recovery Act – NIRA) и Закон о регулировании сельского хозяйства (Agricultural Adjustment Act – AAA). NIRA предусматривал введение в различных отраслях «правил честной конкуренции», которые фиксировали цены на продукцию, объем производства, распределяли рынки сбыта и т. д. ААА предусматривал подъем цен на сельскохозяйственные продукты и выдачу с этой целью фермерам премий за сокращение посевной площади и поголовья скота. В 1935 г. были приняты Национальный закон о трудовых отношениях (National Labor Relation Act), закреплявший первоначально зафиксированное в п. 7а NIRA право рабочих на объединение в профсоюзы, первый в истории США Закон о социальном страховании (Social Security Act), Закон о справедливых условиях труда (Fair Labor Standards Act), установивший минимальную заработную плату и ограничивший максимальную продолжительность рабочего дня для некоторых категорий занятых. Позже Верховный суд США признал неконституционными два основных закона Нового курса – NIRA (1935) и ААА (1936).
Великое общество – политическая программа президента Линдона Джонсона (1908–1973; презид. 1963–1969); включала в себя войну с бедностью, развитие социального законодательства, программу «Медикэр», федеральную помощь образованию и культуре, создание Министерства жилищного строительства и городского развития.

8.уджамаа – кооперативная экономика, африканский социализм – соединение понятия модернизации и развития в русле немарксистского социалистического учения с преобладанием элементов крестьянского утопического социализма.

9.Ни одна трагедия Софокла не встречала со стороны афинской публики такого восторженного приема, как «Антигона»; за нее соотечественники почтили автора беспримерной наградой, назначив его полководцем в самосской войне вместе с Периклом. Про «Антигону» не раз говорили, что в поэзии она играет ту же роль, что Сократ – в прозе: он в истории изображает тот же тип мученика за правду, как она в вымысле. Вина обоих заключалась в том, что законы божьи они чтили выше человеческих. Приказы земных властей, приговоры земных судей они считали ниже законов неписаных, не провозглашенных публично, но начертанных в сердце каждого.

10.Императрица Юстина, мать Валентиниана Младшего, была убежденной и страстной арианкой. Она окружила себя арианским духовенством, арианскими министрами и арианскими телохранителями-готами. С крайним неудовольствием смотрела она на постепенное исчезновение арианства в Италии под влиянием учения великого епископа Медиоланского. При жизни Грациана, который любил Амвросия как отца, императрица не осмеливалась действовать в открытую. Но по смерти его, став регентшей при царственном мальчике, она сочла себя вправе потребовать для арианства некоторых привилегий.
  В 385 г. Юстина повелела, чтобы знаменитая привратная базилика, находившаяся вне городских стен Милана, была отдана арианам. Амвросий спокойно, но решительно отказал в этом требовании и отклонил даже обсуждение его в консистории. Между тем молва о велении императрицы породила сильные волнения в народе, для подавления которых потребовался весь авторитет архиепископа, так как народ считал церковь своей защитой против тирании гражданской власти. Это длилось на протяжении 385–386 гг. Сторонники императрицы понимали, что им не добиться своего, иначе как решительно расправившись с Амвросием. По пути в церковь и к гробницам мучеников он ежедневно проходил мимо дворца, но никто не осмелился поднять на него руку. Наконец Юстина передала архиепископу через своего посланника, чтобы он покинул город, прибавив, что он волен идти, куда пожелает. Амвросий отказался оставить свою паству.
  Конец этой истории положила угроза вторжения в Италию самозванца Максима, провозглашенного британскими солдатами императором. Однажды, еще до описываемых событий, Амвросий смог убедить узурпатора не нападать на Италию, и теперь Юстина вновь была вынуждена обратиться к архиепископу с просьбой выступить парламентером. Однако на этот раз Максим все же двинул свое войско к Альпам, и императрице с сыном Валентинианом пришлось бежать под защиту императора Феодосия в Фессалоники.
  Феодосий (ок. 346–395) ранее предостерегал Юстину касательно губительных последствий ее увлечения арианством и принимал провозглашенные Амвросием принципы: признание независимости церкви от государства в ее собственной сфере, признание роли церкви как блюстительницы нравственности и ее права на защиту со стороны государства.

11.В правление английского короля Генриха II Бекет был государственным канцлером, верным слугой короля, а в 1162 г. Генрих сделал его архиепископом Кентерберийским, возглавляющим церковь королевства. На исходе года Бекет отослал королю канцлерские печати в знак отставки со светского поста. Это завершило то, что некоторые называли «обращением»: став главой Английской церкви, Бекет резко изменился. Раньше он был обходительным придворным, принимал участие в королевских охотах, теперь же начал умерщвлять плоть и подвергать себя бичеванию (это обнаружили лишь после его смерти). Бекет стал заниматься благотворительностью, чего прежде за ним не водилось, много молился и вел духовные беседы со своими образованными и ратовавшими за обновление церкви клириками. Вряд ли только назначение было этому причиной. Ведь Томас не был светским человеком: он учился богословию во Франции и Англии, носил титул архидиакона. Но если раньше он служил королю, то теперь – Отцу Небесному. Защищать права церкви Бекету пришлось на юридической почве. Генрих II пытался добиться его подписи под указами, которые превращали Английскую церковь в королевскую вотчину. Только с разрешения короля, к примеру, епископ мог съездить в Рим. Запрещалось отлучать от церкви членов королевской семьи, что бы они ни совершали. Бекет предложил компромиссное решение: пусть указы действуют, но подписывать их, закрепляя беззаконие, он не станет. В 1164 г. Бекет был осужден королевским судом. Ему удалось бежать во Францию благодаря помощи народа и священников. Епископы же предали Бекета, подписав все, что приказал им король, и были отлучены Бекетом от Церкви. В декабре 1170 г. Генриху II из политических соображений пришлось дать Бекету разрешение вернуться. Народ встретил его с триумфом. Епископы обжаловали свое отлучение папе и отказались принести Бекету присягу как митрополиту. Король повелел Бекету не покидать пределы его епископства и как-то публично обмолвился: «Неужели никто не избавит меня от этого несносного попа?» В полдень 29 декабря 1170 г. четверо рыцарей, приближенных Генриха, вошли во дворец архиепископа. Бекет беседовал с клириками. Придворные начали обвинять его в том, что он отлучил королевских советников без согласия короля, ссора продолжалась несколько часов. Настало время вечернего богослужения; Бекет пошел в собор, где собирались монахи, а рыцари отправились домой за оружием. Бекету посоветовали запереть двери, но он отказался. Архиепископ и его свита были в северном приделе у алтаря, посвященного святому Бенедикту, когда вернувшиеся рыцари попытались выгнать архиепископа из храма, явно не желая убивать его в священном месте. Бекет прислонился спиной к огромной колонне, поддерживавшей хоры. Рыцари вновь затеяли бесполезный спор о том, что Бекет напрасно отлучил архиереев и должен их простить. «Я смогу их простить, – ответил Томас, – если они покаятся». – «Тогда ты умрешь», – сказал кто-то из четверых. «Я готов умереть за моего Бога, если благодаря этому церкви вернут свободу и мир». При неверном свете факелов рыцари зарубили его и бежали. Только после этого монахи решились приблизиться. Они бережно собрали кровь Бекета и похоронили его в мраморной гробнице (Butler J. The Quest for Becket’s Bones: The Mystery of the Relicks of St. Toh mas Becket of Canterbury. New Haven: Yale UP, 1995. P. 180. www.krotov.org).

12.Начало своего правления Эндре II ознаменовал политикой, проводимой в отношении крупных феодалов и их владений, которую он сам называл «новым порядком». Со времени создания Венгерского государства материальную основу королевской власти составляли крупные землевладения, дававшие двору огромные доходы. Эндре II роздал часть этих владений своим верноподданным, главным образом свите жены, немки Гертруды, и ее родственникам. В результате доходы значительно сократились. Восполнить дефицит король попытался за счет других источников, в том числе сдачи в аренду права на торговлю солью и добычу цветных металлов. Успеха это не принесло. Эндре II постоянно приходилось бороться с нехваткой денег, тем более что огромные средства пожирали бесчисленные войны короля, особенно те, что велись с целью завоевания богатейшего Галицко-Волынского княжества на юге Древней Руси, и крестовые походы в Иерусалим. Войны эти стабильных результатов не имели, поэтому неудивительно, что в Венгрии не осталось ни одного слоя населения, интересы которого не были бы ущемлены. Вследствие новой политики Эндре II очень скоро сформировалась мощная оппозиция королю, о чем свидетельствует и совершенное под руководством Бано Банко в 1213 г. покушение на жизнь Гертруды, имевшей огромное влияние на мужа. Противники политики, проводимой Эндре II, сгруппировались вокруг наследника престола, князя Белого, не согласного с нововведениями отца. В 1222 г. был осуществлен настоящий заговор, чужеземцев изгнали, а король вынужден был издать Золотую буллу. Золотой буллой поначалу называлась печать, удостоверяющая королевскую грамоту. Позднее так стал именоваться сам документ. К этому времени в Венгрии сложился сильный многонациональный слой дворянства, которое в случае притеснения со стороны крупных магнатов, подчинивших себе отдельные территории, могло рассчитывать на поддержку короля. Это дворянство и потребовало узаконить его права, что король выполнил в Золотой булле. Прекрасно вооруженное дворянство, на которое ложилось основное бремя воинских повинностей, освобождалось от уплаты податей. За ним сохранялась единственная обязанность – защищать страну от внешних врагов. Получили дворяне и право на свободное волеизъявление перед кончиной, и прочие права. Остальные пункты документа были продиктованы горьким опытом правления Эндре II. Ограничивались права иноземцев в ношении определенных званий и титулов, а также право предоставления им земельных владений. Эти меры должны были предотвратить дальнейший упадок королевской власти. Привилегии дворян, сформулированные в Золотой булле, не имел права нарушать даже король. Особенно знаменитым стал 31-й параграф, так называемое Приложение о сопротивлении, дававший дворянам право выступать против короля, если он нарушит положения Золотой буллы. Документ оставался в силе вплоть до 1687 г.

13.квакеры – члены религиозной христианской общины, основанной в Англии в 1647 г. Дж. Фоксом, проповедовавшим мистическое учение о «внутреннем свете». Из-за преследований в 1760-х гг. многие квакеры эмигрировали в Америку.
баптисты – христианская протестантская конфессия. Состоит из автономных конгрегаций. Баптисты считают, что истинная Церковь – это верующие, которым не нужна церковная иерархия, выступают с требованием отделения церкви от государства. Баптисты в целом не имеют религиозной догмы, идеологическую основу своего движения находят в Евангелии. Для них характерны строгие моральные принципы, запрет на курение табака и употребление спиртных напитков. США являются основным мировым центром распространения этой конфессии и ее второй родиной (после Англии).

14.физиократы – политико-экономическое направление в XVIII в., родоначальником которого был Франсуа Кенэ. Считали землю единственным источником богатства и поэтому единственно подлежащей обложению налогами. Они требовали, чтобы хозяйственная деятельность совершалась естественным путем согласно указаниям природы. Государство, по учению физиократов, не должно вмешиваться в хозяйственные отношения; его задача – охрана безопасности. Отсюда требование свободы промыслов. Физиократы признавали производительными лишь промыслы, при посредстве которых природа создает ценности вновь; те же, которые видоизменяют и перемещают ценности, но прямо ничего не создают, непроизводительны. Во многом физиократы явились предшественниками классической школы Адама Смита. Главнейшие представители учения физиократов: Дюпон де Немур, Этьен Бонно де Кондильяк и др.

15.обычное право – совокупность неписаных правил поведения (обычаев), сложившихся в обществе в результате их неоднократного традиционного применения и санкционированных государством.

16.Русск. пер.: Харзлитт Г. Экономика за один урок (М.: ООО «Издательский дом «Вильямс», 2007).

17.«Подземная железная дорога» – название тайной системы организации побегов негров-рабов из южных рабовладельческих штатов на Север и в Канаду в период, предшествовавший Гражданской войне. Была создана освободившимися рабами при поддержке белых аболиционистов. Состояла из «проводников», сети т. н. «станций», обычно ферм, хозяева которых давали приют и укрытие очередной «партии товара». Расстояние между двумя «станциями» составляло примерно один день пути. Система действовала в 14 штатах, наиболее активно в Огайо, Индиане и Пенсильвании. В 1860–1861 гг. с ее помощью было освобождено, по разным оценкам, от 50 до 100 тыс. рабов. [ «Американа».]

Pulsuz fraqment bitdi.