Kitabı oxu: «Недописанная книга»
Глава 1
Творческий тупик
Белое поле пергамента было самым громким звуком в кабинете.
Оно не просто молчало. Оно кричало этой ослепительной, безжалостной белизной, подчёркнутой мерцанием масляной лампы и отражавшей пустоту в сознании мисс Луизы Браун. Перо с золотым пером лежало неподвижно рядом, его стальное острие высохло. Чернильница из темного стекла казалась чёрным бездонным колодцем, в который страшно было заглянуть. Между тиканьем маятника старинных напольных часов рождались и умирали фразы. «Леди М. отворила тяжёлую дубовую дверь…», «Туман, словно испарения Стикса, обволок особняк…», «Он ведал, что тайна…». Они застревали где-то меж горлом и кистью, рассыпались прахом. Луиза с размаху зачёркивала их, оставляя на бумаге гневные, бесполезные кляксы, похожие на следы яда или крови.
Она откинулась на спинку вольтеровского кресла, и старый кожаный чехол издал стон, будто разделяя её тягость. Её будуар в лондонском доме, некогда уютное убежище дамы-литератора с книжными шкафами до потолка, пахнущее воском, старой бумагой и лавандой, теперь казался ей камерой. Тома в сафьяновых переплётах давили корешками, золочёные буквы на титулах шептались за её спиной, насмехаясь: «Нас написали. А тебе не дано». Даже любимая фарфоровая чашка для промокания печатей стояла пустая и пыльная.
Контракт.
Слово это висело в воздухе, гуще лондонского промышленного смога. Оно исходило от мистера Генри Эштона, её издателя, чьи письма, доставляемые мальчиком-рассыльным, становились всё лаконичнее и холоднее: «Прошу сообщить о прогрессе», «Ожидаю первую тетрадь к означенному числу», «Дорогая мисс Браун, время – деньги». Соглашение на новый трёхтомный роман, который должен был упрочить её положение после умеренного успеха её дебютных «Вечерних элегий», превратилось в удавку. Выданный аванс был почти истрачен – на аренду этого самого дома с «видом, подобающим автору с претензией», на тишину, которую она теперь не могла выносить. «Сентиментальный роман с элементами таинственности», – значилось в описании для объявлений. Ирония была горькой. Сама её жизнь превращалась в мелодраму, где главным злодеем была её же иссякшая муза, а вся «таинственность» сводилась к необъяснимому страху перед чистым листом.
Она встала, складки её темно-коричневого платья шуршали, нарушая гнетущую тишину. Подошла к высокому окну, отодвинула тяжёлую портьеру из дамаста. Лондон за свинцовыми стёклами был серым, влажным, анонимным. Газовые фонари на улице уже зажглись, борясь с наступающими сумерками и туманом, их свет расплывался жёлтыми призрачными пятнами. Фиакры и кареты с глухим стуком колёс по брусчатке увозили людей по своим делам. У каждого – своя история, своё направление. А она застряла. Застряла в точке ноля. История, которую она намеревалась поведать – история о покинутой невесте, обретающей тайну в наследственном поместье, – казалась ей вдруг вымученной, дешёвой, в духе мисс Брэддон, но без её пера. У неё не было души, ни одной подлинной нити, за которую можно было бы ухватиться, чтобы вытянуть на свет весь этот картонный мир.
Она потянулась к каминной полке, к миниатюре в овальной рамке из слоновой кости. С портрета смотрела девушка с тёмными, как у Луизы, волосами, уложенными по моде тридцатых годов, и грустными, но ясными глазами. Мать. Кэтрин Браун. Она умерла. После неё остался не столько след тайн, сколько шлейф недоговорённостей, обрывочных воспоминаний и одна-единственная странная история, рассказанная в лихорадочном бреду.
Луиза закрыла глаза, позволив усталости и отчаянию унести её назад, в детскую в их загородном доме в Суррее, с потертым ковром и трещиной на потолке, похожей на контур дракона. Запах лаванды и камфоры от платья матери, звук её голоса, тихого и хрипловатого от болезни, когда она читала ей сказки Андерсена. А потом, в одну из ночей, когда жар особенно бушевал, мать схватила её за руку, и её пальцы были сухими и горячими, как пергамент.
– Луиза… слушай, – прошептала Кэтрин, и её глаза, блестящие лихорадочным блеском, смотрели куда-то поверх головы дочери. – Запомни… «Отель д’Амбер». Янтарный. На севере, в Йоркшире, где туманы с мора стелятся по долинам и не рассеиваются до весны… Его выстроил безумец-фабрикант, начитавшийся готических романов. Из красно-коричневого кирпича, будто из запёкшейся крови. И свет там… свет там странный. Сквозь витражи льётся, густой, как старый херес, мёртвый и тёплый. Никогда не оставайся там, слышишь? Никогда.
– Почему, мама? – испуганно спросила маленькая Луиза.
– Потому что там теряют не только вещи… – голос Кэтрин стал едва слышным, и она закашлялась, прежде чем продолжить. – Там теряют себя. Зеркала… Их там множество. И они лгут. Они показывают тебе то, чего нет. Или скрывают то, что есть… Они могут привязать к себе тень. И тогда твоя собственная тень… начинает смотреть на тебя чужими глазами…
Мать умолкла, её дыхание стало прерывистым, а взгляд потух, вернувшись в реальность комнаты. Больше она к этой истории никогда не возвращалась, а через несколько недель её не стало. Луиза, повзрослев, списала тот странный монолог на горячку и поэтическую, но больную фантазию умирающей женщины.
Но сейчас, стоя у окна и глядя, как туман затягивает улицы Лондона, словно живой, дышащий организм, Луиза вдруг с невероятной ясностью вспомнила не только слова, но и ощущение – леденящий страх, смешанный с непреодолимым любопытством, который передался ей тогда от матери. «Отель д’Амбер». Зеркала, которые лгут.
Идея ударила её, как внезапный порыв ледяного ветра в лицо. Что, если… Что если именно там? Что если этот туманный, проклятый, зеркальный отель и есть недостающий ключ? Не вымышленный особняк, а реальное, дышащее тайной место. Она могла бы поехать туда. Остановиться на несколько дней. Не как беглая невеста из её романа, а как наблюдатель, как автор, жаждущий вдохновения. Она будет записывать атмосферу, детали, легенды. Возможно, найдёт какую-нибудь старую историю, которую можно будет обратить в сюжет.
Это было безумием. Молодой леди, пусть и зарабатывающей пером, одной отправляться в глухой йоркширский уголок, в захудалый отель с дурной славой? Издатель счёл бы её помешанной. Общество… Но разве общество сидело перед этим осуждающе белым листом?
Волнение, первое за многие недели, стало разливаться по её жилам, тёплым и тревожным, как предвестие лихорадки. Она отвернулась от окна, её глаза уже не видели унылого кабинета. Они видели башни, утопающие в тумане, длинные коридоры, отражающиеся в бесконечных зеркалах, тени, двигающиеся не в такт с людьми.
Она быстро подошла к письменному столу, не садясь. Схватила перо, макнула его в чернильницу, не дав себе времени на раздумья. На чистом, только что так пугавшем её листе она вывела крупными, решительными буквами:
«ОТЕЛЬ Д’АМБЕР. ЙОРКШИР. ЗАМЕТКИ ДЛЯ НОВОГО РОМАНА»
Под этим заголовком она написала первое предложение, которое пришло без малейшего усилия, будто всегда ждало своего часа:
«Поезд до Йорка отходил на рассвете, увозя меня из мира здравого смысла в объятия призрачной легенды…»
Луиза отложила перо. За окном полностью стемнело, но внутри неё впервые за долгое время забрезжил свет. Это не было спокойным, уверенным сиянием. Это был тот самый странный, янтарный, мёртвый и тёплый свет из рассказа матери. Он манил и сулил опасность. И она, отчаявшаяся авторша, готова была пойти у него на поводу.
Завтра она начнёт inquiries – расспросы. Найдет ли кто-нибудь из знакомых, бывавших на севере, упоминания об этом месте? Возможно, в архивах или старых путеводителях… А потом – билет на поезд. И вперед, навстречу туману.
Творческий тупик был пройден. Впереди, сквозь мрак и неопределённость, зиял иной путь – путь в Зазеркалье. Луиза Браун сделала первый шаг.
Под заголовком «ОТЕЛЬ Д’АМБЕР» она написала еще несколько строк, пока мысль была горяча, а пальцы слушались:
«…Легенды говорят о зеркалах, заточающих не отражения, а души. И о свете, что не освещает, а заставляет тени шевелиться собственной, не зависящей от тебя, жизнью. Я еду не за сюжетом. Я еду за правдой, которая, быть может, окажется страшнее любого вымысла. И если я не вернусь – пусть эти заметки послужат объяснением, или предостережением».
Она откинулась, читая написанное. Сердце колотилось с непривычной силой – не от страха, а от предвкушения. Это был импульс, чистый и дикий. Впервые за месяцы она чувствовала не бесплодное напряжение, а направление.
Стук в дверь будуара заставил её вздрогнуть и инстинктивно прикрыть рукой исписанный лист, будто в нем уже таилась крамола.
– Войдите, – сказала Луиза, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Дверь открылась, и в комнату вошла миссис Эбби, экономка, женщина лет пятидесяти с лицом, которое всегда казалось слегка неодобрительным, даже когда она улыбалась. В руках у неё был серебряный поднос с чайником, чашкой и небольшим кусочком фруктового кекса.
– Вы не звонили, мисс, но я подумала, вы, возможно, забыли о времени, – сказала миссис Эбби, ставя поднос на край стола, её взгляд скользнул по беспорядку из испорченных листов и застыл на свежем, только что исписанном. – Работа движется?
– Начинает, миссис Эбби, начинает, – ответила Луиза с лёгкостью, которой не чувствовала. – Спасибо за чай.
– Очень хорошо, сударыня.
Экономка кивнула, ещё раз бросив оценивающий взгляд на стол, и удалилась, бесшумно закрыв за собой дверь.
Луиза вздохнула. Её тетя, Изабелла, была женщиной доброй, но твёрдой в своих взглядах на приличия и будущее единственной племянницы.
Она допила чай, почти не чувствуя его вкуса. Мысли метались, как птицы в клетке, но теперь у них была цель – вырваться. Ей нужно было узнать об отеле больше, и сделать это незаметно. Публичные библиотеки? Возможно. Но запросы могут привлечь внимание. Старые газеты? Коллекции Общества любителей древностей? Нужен предлог.
Внезапно её осенило. Среди книг на самой верхней полке, подаренных когда-то её покойной матерью, был толстый том в потёртом кожаном переплёте: «Живописные виды и достопримечательности Британии» с гравюрами. Издание середины века. Мать Кэтрин, живая, весёлая и чуть эксцентричная, иногда показывала ей картинки оттуда, рассказывая не казённые, а странные, подчас мрачные истории о местах. Она и была тем родственным духом, который одобрял стремление Луизы к письму.
Луиза встала, подошла к книжному шкафу. Потребовалось встать на низкую скамеечку, чтобы дотянуться. Пыль пахла временем. Она сняла тяжёлый том и, сдув с обложки серый пух, отнесла его к столу.
Страницы шуршали, пожелтевшие и хрупкие. Виды Эдинбурга, озёрный край, руины аббатств… Она листала, задерживаясь на гравюрах с мрачноватыми замками. Йоркшир, Йоркшир… Вот он, раздел. Долины, вересковые пустоши, старинные рыночные городки. Она водила пальцем по подписям, сердце замирало в груди. Замок Болтон, аббатство Фаунтинс… Ничего похожего на отель.
И вот, почти в конце раздела, на странице, которую, казалось, реже перелистывали, она нашла то, что искала. Не гравюру, а небольшое текстовое примечание, набранное мелким шрифтом, словно издатель стеснялся его размещать.
«Любопытному путешественнику, не страшащемуся глухих дорог, можно рекомендовать осмотреть своеобразную архитектуру т.н. "Амбер-Хауса" близ деревни Хэзертон в Западном Йоркшире. Построенный в 1840-х гг. для мистера Э.С. (предположительно, Элайджи Стерлинга, разбогатевшего на шерстяных мануфактурах), он сочетает в себе элементы неоготики и… причудливого личного видения заказчика. Местные жители обходят это место стороной, ссылаясь на "дурную ауру" и странные происшествия, более подобающие суеверным сказкам, нежели серьёзному описанию. Дом ныне функционирует как частный пансион под вывеской "Амбер Отель", но поток постояльцев невелик».
Вот он. Амбер Отель. Не «д’Амбер», как в бреду вспоминала тётя Изабелла, а именно так. И Элайджа Стерлинг. И дурная слава.
Луиза перечитала строчки ещё раз. «Странные происхождения»… «Дурная аура»… Это было даже лучше, чем она надеялась. Это была не просто выдумка больного воображения, а зафиксированный, пусть и скептически, факт.
Но почему тётя Изабелла, обычно такая весёлая и практичная, в бреду говорила об этом месте с таким ужасом? Бывала ли она там? Мать никогда не упоминала о такой поездке. И почему после смерти сестры Кэтрин наложила на эту тему табу?
Луиза осторожно закрыла книгу. План, ещё смутный час назад, теперь кристаллизовался. Она поедет. Под предлогом «творческого уединения для работы над романом». У Луизы есть её собственные, хоть и небольшие, деньги – скромный доход от первого романа, который она откладывала. И решимость, подпитываемая месяцами отчаяния.
Она быстро сложила исписанный лист и спрятала его в потайной ящик стола, под папку с давними черновиками. Затем подошла к зеркалу в резной раме. Свет лампы падал на её лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами от бессонных ночей, но теперь с новым, твёрдым блеском в тёмно-карих глазах.
– Я еду, мама, – тихо прошептала она отражению. – Я посмотрю, чего ты так испугалась. И, быть может, найду там то, что не могу найти здесь.
Отражение молчало, лишь тень от дрожащего пламени лампы колыхала его черты. Но Луизе на миг почудилось – нет, ей показалось, – что в глубине зеркала, за её собственным силуэтом, мелькнуло другое движение. Быстрое, ускользающее, как тень птицы за окном. Она резко обернулась. Комната была пуста. Только часы тикали, отсчитывая время до её бегства.
Она глубоко вдохнула, взяла себя в руки.
Она потушила лампу на столе, оставив комнату в полумраке, освещённую только отблесками огня в камине. Вышла, плотно закрыв за собой дверь. Но чувство, что за ней наблюдают – не из мира людей, а из мира отражений, – не оставляло её всю дорогу по коридору к парадной лестнице.
Первый шаг был сделан. Дверь в Зазеркалье, пусть пока лишь в её мыслях, приоткрылась. И что-то по ту сторону, казалось, уже ждало.
Луиза стола на крыльце дома своей тети Изабеллы. Та осуждающе смотрела на нее, ее глаза прямо говорили, что она против этой странной поездки. Сама мысль о писательстве не нравилась ее тете. Вскоре, подошла ее подруга Ребекка, она всегда поддерживала ее в такие моменты – когда Изабелла была против.
– Ну что? Что ты собираешься делать в Амбер Отеле?
Спросила Ребекка, садясь на коня.
– Найти там хоть чуточку вдохновения. – Промолвила Луиза.
– А как же ужасы? И тайны, происходящие там?
Ребекка говорила так, будто пыталась напугать Лу, но та лишь отмахнулась от её слов, как от навязчивого сна.
Следующие минуты их похода на вокзал, сопровождались молчанием со стороны Луизы. Весь поход говорила Ребекка, жалуясь на несправедливость, а Луиза кивала, поддакивая и только изредка вставляя слова.
Молчание длилось ровно до первого поворота на оживлённую улицу, где запах конского навоза смешался с дымом из труб. Ребекка, кажется, только и ждала этого момента, чтобы выпустить пар, копившийся под давлением осуждающего взгляда тёти Изабеллы.
– Вдохновение, – фыркнула она, будто это было ругательство. – В Янтарном Отеле. Уверена, там его навалом. Вместе с плесенью, сквозняками и призраками неоплаченных счетов. Но, конечно, это куда интереснее, чем сидеть в приличном салоне и слушать, как леди Изабелла перечисляет достоинства очередного незадачливого холостяка из хорошей семьи. «У него стабильное положение», – вот их самый громкий комплимент. Стабильное, как болото. И такое же глубокое и полное жизни.
Она ловко правила лошадью, а слова лились легко и ядовито, будто она давно их отрепетировала.
– Взять, к примеру, этого нового поклонника леди Мэриотт, того, что с усами-моржовыми. Весь вечер вчера говорил о «женской логике» как о забавной болезни. Уверял, что мы, милые создания, способны мыслить только ассоциациями, как попугаи. А сам при этом трижды путал Чарльза Диккенса с Уилки Коллинзом и был свято уверен, что Австралию открыл сэр Фрэнсис Дрейк. И что ты думаешь? Все дамы снисходительно улыбались, а леди Мэриотт смотрела на него, как на нового Мессию. Потому что у него есть имение в Шропшире. Имение! Значит, может позволить себе быть идиотом. Это их главная привилегия.
Луиза кивнула, глядя на проплывающие мимо витрины. Ребекка, ободрённая молчаливым согласием, продолжала, наращивая сарказм.
– Они все играют в одну игру. Играют в «Больших Детей», которых нужно опекать, и в «Суровых Владык», которые эту опеку терпят. Нужно им сочувствие – они тут же хрупкие, мир их не понимает, работа тяжкая. Попробуй предложить реальную помощь, решение – обижаются. Как же, посягнула на их священную территорию Гения и Ответственности! А нужно им почувствовать себя значительными – тут же надевают маску покровителя. «Не волнуйся, милочка, я всё улажу». А «улаживают» так, что потом десять человек месяц расхлёбывают. Но виновата, конечно, будет «милочка» – слишком взволновалась, помешала мыслительному процессу.
Она на мгновение замолчала, пропуская громыхающую телегу.
– И самое восхитительное в этом цирке – их абсолютная, непоколебимая уверенность. Уверенность в том, что их мнение о твоём платье – важнее твоего. Что их оценка твоих литературных опытов – истина в последней инстанции, даже если они последний раз книгу в руки брали в школе. Твой Эштон, издатель, разве не тот же фрукт? Судит, кассирует, даёт советы, как тебе писать «правильно». А сам, я уверена, не способен связать и трёх предложений без «гм» и «э-э-э». Но он – мужчина. Он – в деле. Значит, имеет право.
Ребекка бросила взгляд на Луизу, всё так же погружённую в свои мысли.
– Вот ты и едешь искать вдохновение в старый отель с дурной славой. Потому что здесь, в цивилизованном Лондоне, тебе его душат на корню. Вежливо, с улыбкой. «Милая мисс Браун, не слишком ли мрачно? Не слишком ли смело? Дамы так не пишут». А что дамам положено? Вышивать крестиком и молчать в такт. Нет, я не против всех поголовно. Я против этой… этой системы, где наша роль – быть благодарной аудиторией для их монологов и умелой шваброй для их амбиций.
Она вздохнула, и в её голосе вдруг прорвалась усталость, прикрытая всеми этими остротами.
– Просто будь осторожна там, в своём отеле. Если там и есть призраки, то они, наверное, куда честнее. Они хотя бы не притворяются, что заботятся о твоём благополучии, пока ты им удобна.
Вокзал уже вырисовывался впереди, громадный и дымный. Ребекка закончила свой монолог так же внезапно, как и начала, слегка подбадривая лошадь.
– Ну, вот мы и приехали. К воротам в мир призраков и, будем надеяться, подальше от мира живых, но весьма докучливых господ. Пиши, если что. А если не напишешь… что ж, я, пожалуй, тоже начну подумывать о поездке в какое-нибудь гиблое место. Отдохнуть от благ цивилизации.
Глава 2
Сквозь туман
Луиза, с небольшим, но тяжёлым чемоданом, в своём практичном шерстяном костюме и шляпке с невысокой тульей, почувствовала, как её окружает не просто туман, а целое море молочной, ледяной дымки. Последняя лошадь с телегой растворилась в ней, словно никогда и не существовала, оставив лишь приглушённый звук копыт на булыжнике.
Городок казался вымершим. Фасады невысоких домов из тёмного кирпича были слепы, занавешены. Воздух пах угольной пылью, сырой штукатуркой и далёким морем.
«Амбер Отель» возник не сразу. Сперва из пелены выплыли мрачные зубцы парапета и остроконечные фронтоны, потом проступила массивная, давящая громада из серого камня. Его архитектура была тяжеловесной, псевдоготической, памятником самоуверенности какого-нибудь викторианского промышленника. Он не приветствовал, а наблюдал. Холодным, каменным взглядом.
Луиза потуже затянула пальто и заставила себя ступить на подъездную аллею, усыпанную не гравием, а мелким шлаком, скрипевшим под её каблуками с предательской громкостью. Туман цеплялся за чёрные, голые ветви старых вязов, росших по обе стороны.
Массивная дубовая дверь с коваными железными накладками и молотком в виде горгоны поддалась после второго толчка, впустив её в царство полумрака и запахов. Запах старого дома, знакомый и чужой: воск для паркета, пыль на тяжёлых портьерах, тлеющие в камине угли, сладковатый дух увядших цветов в вазе и под ним – тонкая, неуловимая нота затхлости, будто из комнат, наглухо запертых на десятилетия.
Вестибюль был огромен и высок. Газовые рожки под зелёными стеклянными абажурами едва боролись с сумраком, отбрасывая на стены, обтянутые тёмным тиснёным бархатом, дрожащие островки света. Где-то тикали напольные часы, отсчитывая время с неспешной, сонной важностью.
За конторкой из тёмного ореха никого не было. Луиза поставила чемодан и неловко потерла замёрзшие руки в лайковых перчатках. Звук её движения потерялся в гулком пространстве.
– Вы заблудились, мисс?
Голос был сухим, ровным, без тени вопросительной интонации. Он раздался сбоку, откуда вела широкая лестница с резными дубовыми перилами. Луиза вздрогнула.
Женщина, спускавшаяся по ступеням беззвучно, будто скользя, была немолода. Её фигура в строгом платье из чёрного шантунга с высоким воротником и узкими рукавами казалась тенью, оторвавшейся от стены. Лицо бледное, вытянутое, с тонкими губами и седыми волосами, убранными в безупречный гладкий узел на затылке. Но врезались в память глаза – светло-серые, почти водянистые, лишённые всякого тепла. Они осматривали Луизу, её костюм, чемодан, как таможенный инспектор – подозрительный груз.
– Нет. У меня, я полагаю, есть бронь. Луиза Браун.
– Луиза Браун. Да, – женщина произнесла это так, будто сверялась с каким-то внутренним, не очень приятным списком. Она подошла к конторке, её тонкие пальцы в чёрных кружевных митенках раскрыли толстую, кожаную книгу регистраций. – На неделю. «Для уединённых занятий», как указано. Из Лондона.
Она подняла взгляд. В нём на миг вспыхнула та самая холодная усмешка, что бывает у старого слуги, наблюдающего за ошибками нового господина.
– «Амбер» предоставляет уединение в избытке. Порой даже чрезмерном. Гости с живым воображением… иногда оказываются к нему не готовы. Начинают слышать шаги в пустых коридорах.
– Мне именно уединение и необходимо, – поспешно ответила Луиза, чувствуя, как под этим аналитическим взглядом её уверенность тает, как воск на жаровне.
– Как вам будет угодно. Я – миссис Элизабет Стерлинг. Я руковожу этим отелем. – Она сделала небольшую, театральную паузу. – Комната для вас готова.
Она не позвонила в колокольчик, не сделала знака горничной. Просто её рука потянулась к стене, где на медных крюках висели ключи – большие, старинные, с массивными бляхами из латуни. Её пальцы, не колеблясь, сняли один, самый дальний, с номером «217». Ключ был тяжёл, почти как дуэльный пистолет. Рукоять, чёрная от времени, была украшена замысловатой, витой резьбой, изображавшей, как показалось Луизе, сплетение змей или корней.
– Номер двести семнадцать. На втором этаже. Лестница – здесь.
Она протянула ключ. Луиза сняла перчатку, чтобы взять его. Прикосновение к холодному, шершавому металлу заставило её слегка передёрнуться.
– Завтрак подают с восьми до десяти в зимнем саду, – отчеканила миссис Стерлинг, её взгляд уже скользнул поверх головы Луизы, в глубину тёмного коридора. – Рекомендую не отклоняться от маршрута. В старых домах легко потеряться.
Это прозвучало не как заботливый совет, а как первое, не терпящее возражений правило этого странного, холодного места.
– Бенсон! – резко, не повышая тона, позвала миссис Стерлинг.
Из-за угла, где терялся в полумраке коридор, появился мальчик лет пятнадцати, в костюме-тройке, слишком большом для его тщедушной фигуры. Лицо его было бледным, глаза бегло и испуганно скользнули по Луизе, прежде чем опустились к паркету.
– Покажи мисс Браун до её номера и отнеси вещи.
Мальчик молча кивнул, шагнул вперёд и потянулся к чемодану. Его пальцы, тонкие и бледные, почти сливались с ручкой из жёлтой кожи. Он поднял ношу, казавшуюся ему неподъёмной, и, сгорбившись, направился к лестнице. Луиза, всё ещё держа в руке холодный ключ, поспешила за ним.
Лестница скрипела под ногами, но скрипела как-то избирательно, будто выдавая только её шаги. Бенсон двигался бесшумно, словно тень. Газовые рожки на стенах второго этажа горели ещё тусклее, отбрасывая дрожащие круги света на стены, обшитые тёмным дубом и украшенные мрачными гравюрами с охотничьими сценами. Воздух здесь был ещё холоднее и неподвижнее, пахнул пылью и замшевшей старой бумагой.
Мальчик остановился в самом конце коридора, перед массивной дверью из тёмного дерева. Латунная пластичка с цифрами «217» была тусклой, почти чёрной. Он молча поставил чемодан, уставившись на дверную ручку, ожидая.
Луиза вставила ключ в замочную скважину. Механизм сдался не сразу, с громким, сухим щелчком, который гулко отозвался в пустом коридоре. Дверь открылась внутрь с протяжным, жалобным скрипом.
Номер предстал перед ней в сумеречном свете, пробивавшемся сквозь высокое, узкое окно, затянутое кружевной занавеской и массивной портьерой из плюша. Комната была просторной, но обстановка казалась тяжёлой, застывшей во времени: большая кровать с балдахином из тёмного бархата, массивный платяной шкаф с зеркальной дверцей, тускло отражавшей комнату, письменный стол у окна, кресло у камина, в котором тлели жалкие угольки. Обои – тёмно-зелёные, с выцветшим золотым узором – местами отставали от стен. Над камином висела большая, мутная акварель с изображением самого отеля, каким он, вероятно, был в лучшие времена: ярким, с ухоженными газонами, без этого вечного тумана.
– Горячая вода для умывания в кувшине на комоде, мисс, – тихо, почти шёпотом, проговорил Бенсон, оставаясь за порогом. – Умывальник – за ширмой. Ночной горшок – под кроватью. Если что потребуется… – он запнулся, сглотнул, – …звоните в колокольчик. Шнур – у изголовья.
Он кивнул в сторону кровати, где из стены действительно свисал шёлковый шнур с кистью.
– Спасибо, – сказала Луиза.
Мальчик в ответ лишь быстро скользнул взглядом по её лицу, и в его глазах Луиза прочла не служебную почтительность, а что-то другое. Не страх даже, а предостережение. Словно он хотел что-то сказать, но язык не поворачивался.
– Завтрак… – начала Луиза, но Бенсон уже отступил на шаг.
– В зимнем саду, мисс. С восьми. – И он повернулся, чтобы уйти, его ботинки на резиновой подошве не издали ни звука на половике.
– Бенсон, – окликнула она его, неожиданно для себя. Он замер, не оборачиваясь. – Здесь… давно работаешь?
Он медленно обернулся. Его лицо было непроницаемым, маска снова на месте.
– Достаточно, мисс. Всю жизнь.
И он исчез в полумраке коридора, растворившись в нём быстрее, чем того требовала простая прогулка.
Луиза заперла дверь изнутри, повернув ключ дважды. Скрип запора прозвучал удивительно громко и… успокаивающе. Она прислонилась спиной к холодному дереву и закрыла глаза, пытаясь отдышаться.
Тишина в комнате была абсолютной, густой. Не было слышно ни уличного шума, ни звуков из других номеров. Только тиканье собственных карманных часов в сумочке и едва уловимое потрескивание углей в камине. Это была та самая тишина, о которой она так мечтала в шумном Лондоне. Тишина, в которой должны были рождаться слова.
Почему же теперь она ощущала её не как пустое пространство для творчества, а как тяжёлое, давящее одеяло? И почему взгляд этого мальчика, Бенсона, вызывал у неё большее беспокойство, чем ледяная вежливость миссис Стерлинг?
Она подошла к окну, откинула тяжёлую портьеру и попыталась выглянуть. Туман за стеклом был таким же густым, как и прежде. Она едва различала очертания вязов внизу и смутную линию ограды. Мир за пределами «Амбер Отеля» перестал существовать. Остался только он – этот каменный колосс, поглотивший её, и тишина, в которой теперь слышался не зов творчества, а настороженное, выжидательное молчание самого дома.
Луиза отстегнула пряжки чемодана. Звук щелчков показался ей неприлично громким, оскорбляющим тишину. Она разложила немногочисленные вещи: пишущие принадлежности на письменный стол, бельё в ящик комода, платья – на вешалку в шкаф. Зеркало в дверце шкафа было старым, со следами амальгамы. Её отражение в нём казалось призрачным, размытым, будто смотрело на неё сквозь толщу воды.
Устроившись, она села на край кровати. Пружины жалобно заскрипели. Теперь она не просто чувствовала усталость от дороги – её охватило полное изнеможение, тяжесть во всех членах, словно воздух в комнате был гуще обычного. Мысли о романе, о кризисе, о пустом листе бумаги пришли туманными и вялыми. Вместо них в голову лезли обрывки материнских рассказов, таких же смутных, как пейзаж за окном: «…ой, Лу, там такие зеркала в холле, в них себя не узнать…», «…а сад! Там была беседка, вся в розах, но пахло почему-то не розами…».
Она встряхнула головой, пытаясь отогнать наваждение. Нужно было действовать, осмотреться, победить этот гнетущий ступор. Луиза подошла к камину. Акварель над ним при ближайшем рассмотрении оказалась ещё мрачнее. Художник (или заказчик) изобразил отель в сумерках, с тёмными, пустыми окнами, а на переднем плане, у фонтана, стояла небольшая фигурка в светлом платье. Лица разобрать было невозможно, но поза казалась неестественно скованной.
Она потрогала край рамы – пальцы тут же покрылись пылью. Ничего удивительного. Всё здесь дышало забвением.
За ширмой из потемневшего дерева и выцветшей шёлковой ткани она обнаружила фаянсовый умывальник и кувшин с водой. Вода, как и предупреждал Бенсон, была едва тёплой. Луиза умыла лицо, и это немного освежило её. Вытираясь грубым полотенцем с вышитой монограммой «А.О.», она вдруг почувствовала чей-то взгляд. Резко обернулась. В комнате, конечно, никого не было. Только её размытое отражение в зеркале шкафа, искажённое и отдалённое.
«Нервы, – строго сказала она себе вслух. Звук собственного голоса в пустой комнате был странным, чужим. – Просто нервы и усталость. Завтра, при свете дня, всё будет иначе».
Она решила осмотреть комнату до конца, чтобы развеять тревогу практическим делом. Заглянула под кровать – там, кроме обещанного фаянсового горшка в деревянном ящике, лежал клубок пыли. Платяной шкаф, кроме её двух платьев, был пуст и пах нафталином. Ящики письменного стола тоже оказались пусты, если не считать пары высохших мух и обрывка старой, пожелтевшей газеты. Луиза развернула его. Дата стёрлась, но в заметке, рассказывавшей о благотворительном базаре в пользу приюта, среди прочих фамилий мелькнула знакомая: «…а также супруги Стерлинг оказали щедрую поддержку…». Рядом с текстом был нечёткий штамп типографии, похожий на маленький, стилизованный янтарный слиток.
