Kitabı oxu: «Жатва. Игры на краю Империи»

Şrift:

Пролог

Сектор 12, Норильск. Утро Жеребьёвки.

Свет приходит не сразу. Сначала в окне проступает серый квадрат. Потом в нём проявляется труба ТЭЦ. Потом — снег.

Не белый. У нас снег не бывает белым: за сутки он набирает сажу и ложится на крыши, на провода, на бетон тем же цветом, что мои волосы. Пепельным. Мама говорит: помыть бы. Я давно не пробую. Пыль въелась ещё тогда, когда я бегала к проходной встречать отца, а он подбрасывал меня над сугробом, и ладони у него были чёрными, и мне было наплевать.

За окном минус тридцать один. Я знаю без градусника. По тому, как хрустит рама. По тому, как тянет шрам на предплечье — старый, с того лета, когда я лезла через арматуру у отвала, но до сих пор живой, ноет на морозе, как чужой зуб.

В комнате темно. Электричество у нас выключают в двадцать два ноль-ноль, и вчера я одевалась при свечке. Свечку Тёмка попробовал на вкус и решил, что это сыр. Сыра он не ел ни разу, спорить было не с чем.

Я сажусь, матрас подо мной скрипит: набивка слежалась в лепёшку. Пол ледяной. Нащупываю валенки, сую в них ноги, пальцы сразу сводит — не от боли, от привычки. Тёмка на верхней полке сопит, выкинув руку поверх одеяла. Варежка надета на неё на ночь. Он спит в варежках с ноября. Я не снимаю. Пусть.

— Тём, — говорю я. — Подъём.

— Уже утро? — не открывая глаз.

— Нет. Но уже пора.

Он шмыгает носом, переворачивается, смотрит на меня одним глазом. Волосы дыбом, щека в полоску от подушки. Десять лет, а на лице уже вся наша шахта: скулы да серые разводы у висков, которые не отмываются.

— Каша будет?

— Будет.

— Настоящая?

— Синтетическая. Зато горячая. Это почти победа.

Он фыркает, но встаёт. Сползает с полки, цепляется за край, и я ловлю его автоматически, одной рукой, не глядя. Тело лёгкое, как пустая консервная банка. С каждым месяцем всё легче, и я стараюсь не замечать, и замечаю каждый раз.

На кухне мама уже сидит за столом. Не готовит — просто сидит, зажав в ладонях кружку, в которой давно остыло. Перед ней на клеёнке лежит отцовская каска. Жёлтая, с треснувшим козырьком. Она её не убирает третий год, и я её не убираю, потому что тогда придётся что-нибудь сказать, а слов нету.

— Мам, я кашу поставлю.

Она кивает. Не мне — кружке.

Снимаю кастрюлю, отмеряю крупу, доливаю воды из ведра. Плита газовая, одна конфорка, зажигалка чиркает со второго раза. Через минуту по комнате идёт запах не еды, а мокрого картона с солью. Тёмка всё равно тянется ложкой, и я отодвигаю его руку.

— Сначала я. Потом ты. Потом, если повезёт, добавка.

— Добавки не бывает.

— Сегодня бывает. Сегодня я добрая.

Он смотрит с подозрением. Правильно смотрит. Я и сама себе не верю.

Из ведра достаю сушёную рыбу — тонкую, как щепка, с солью по краям, — ломаю пополам и половину прячу в карман его пальтишка. Не себе. На площади простоим часа два, у него начнёт сводить живот, он станет храбриться и ни за что не скажет. Я знаю: в прошлом году было ровно так же. И в позапрошлом.

Мама поднимает голову. Глаза ясные, и от этого хуже: когда ясные, она смотрит сквозь меня, на дверь, за которой он уходил в смену.

— Рукав, — говорит она вдруг. — У тебя рукав распорот.

Смотрю. Точно: на локте разошёлся шов, вата выглядывает белым языком.

— Зашью.

— Сегодня не надо. — И тише: — Сегодня пусть будет как есть.

Я не спрашиваю почему. Спрошу — она ответит, утро треснет пополам, и я не выйду из этой кухни. Поэтому киваю, доедаю кашу, ставлю кружку в раковину, беру Тёмкину шапку и натягиваю ему за уши, слишком туго, как всегда.

— Больно.

— Значит, не продует.

— Ты всегда так.

— Я всегда права. Одевайся.

Он натягивает пальтишко, доставшееся от соседского парня, которое сидит на нём мешком, и шарф, который я связала из трёх разных клубков. Полосатый, дурацкий и очень тёплый. Он им гордится. Я делаю вид, что не замечаю.

В дверях оборачиваюсь. Мама так и сидит. Каска на клеёнке.

— Мы к обеду, — говорю я.

Она не отвечает. Но губы шевелятся, и я знаю что: «Возвращайся». Каждое утро одно и то же. Сегодня я впервые слышу в этом не привычку, а просьбу.

На улице мороз берёт за горло сразу, без разбега. Дышишь — и внутри носа что-то слипается. Тёмка вцепляется в мою руку, его варежка, большая, с чужого плеча, скользит по моей ладони. Сжимаю крепче.

Не меня. Не меня. Не меня.

Я не молюсь. Я считаю. Слова идут в такт шагам, и это работает лучше, чем думать: левый сапог — не, правый — меня, левый — не. Так можно дойти куда угодно, даже туда, куда не хочется.

Дорога к площади идёт мимо бараков, мимо проходной, потом вдоль забора, за которым стоят грузовые вагоны. Пассажирских у нас нет. Вагоны пришли ночью — я слышала, как прогрохотали по стыкам, длинные, как ночь, с решётками на окнах. Привезли муку, увозят металл. Иногда увозят людей, но об этом вслух не говорят, и я сегодня тоже не стану.

Очередь уже тянется от самой арки. Серые куртки, серые шапки, серые лица — и только у охранников на рукавах красные повязки, такие яркие, что на них больно смотреть. На столбе динамик, затянутый марлей от снега. Из него шипит, щёлкает, потом начинается гимн Единой Державы. Звучит с посторонним дребезгом: один динамик из трёх работает, и на высоких нотах сдаётся, выдавая вместо хора сухой треск. Вчера по всем баракам гоняли Обращение Канцлера. Включали даже там, где приёмник сломан, — на всякий случай. У Стахова голос мягкий, и от этого его слушают даже те, кто не хочет.

Все стоят молча. Шапки не снимают — на тридцати градусах патриотизм заканчивается быстро. Тёмка дёргает меня за рукав.

— А если он сегодня скажет про нас?

— Про Сектор двенадцать?

— Про меня.

Смотрю вниз. Полосатый шарф поднят до самых глаз.

— Скажет про всех сразу. Он так умеет.

— А про меня отдельно?

— Отдельно — только если ты натворишь. Натворил?

Он думает секунду.

— Свечку.

— Тогда держись. Сейчас объявят.

Он хихикает, плечи расправляются. Я готова отдать за это половину каши, которую уже съела. Через секунду он замолкает: мы подходим к площади.

Площадь — бетонный короб между административным корпусом и старым клубом. Раньше тут, говорят, был сквер. Я помню только экран. Он висит на стене клуба, огромный, с выбитым нижним углом, где пиксели застыли синим и не гаснут даже ночью. Голограммы бывают в Новограде. У нас — панель, которой лет тридцать; её не чинят, потому что некому, и не выбрасывают, потому что жалко.

На экране нарезка прошлогодней Жатвы. Звук отстаёт на полсекунды, но лица узнаются: парень из Сектора 4, девочка из Сектора 9. И голос, слишком чистый для нашего динамика:

«…и ещё один незабываемый сезон, друзья! Германа Вольского вы не перепутаете ни с кем!»

Тёмка тянет шею.

— Он правда такой? Который улыбается.

— Улыбаться его работа. Наша — стоять.

На стене корпуса портрет. Канцлер Стахов: седой, улыбается мягко, как сосед, зашедший одолжить соли.

Над сценой, на кронштейне, висит глазок дрона. Маленький, обледенелый, с облупившейся краской, поворачивается рывками, как старая птица. Смотрит на очередь, задерживается на мне на полсекунды — я успеваю подумать, что зря вчера не отмыла скулу, — и уползает дальше. В Новограде таких, говорят, тысячи. У нас один, и он чихает на морозе.

Сцена сколочена из досок, сверху натянута ткань с гербом. На ней уже стоят двое: наш надзиратель, дядя Гриша, в тулупе и с папкой, и женщина, которой тут не место. Белое пальто, белые сапоги, волосы уложены так, будто ветер — это слуга, получивший инструкцию. Из Новограда. Присылают каждый год.

Сегодня она говорит:

— Какая у вас замечательная зима!

Дядя Гриша кивает. Прячет руки.

Толпа гудит негромко, по-своему: кто кашляет, кто переминается, кто сморкается в рукав. Справа тётка Зоя из нашего барака бормочет:

— Двадцать лет. Двадцать лет за тот бунт всё платим. И ещё будут.

— Тётка Зоя, — шипит соседка. — Динамик.

— А мне что, — отвечает та, но тише. — Мне уже всё равно.

Я не оборачиваюсь. Про Голодный бунт я знаю по школьной линейке, по плакату в столовой и по тому, как мама однажды выключила приёмник посреди речи и весь вечер не зажигала свет. Два трибута с каждого Сектора, юноша и девушка, от шестнадцати до двадцати. Раз в год. На всю Державу. И мы смотрим — обязательно смотрим, — потому что в каждом бараке висит табель просмотров, а за пропуск вычитают из пайка.

Тёмке десять. В жребии он не значится. Знаю — и всё равно считаю шаги, и всё равно держу его варежку так, что, наверное, больно. Он сегодня вообще ни разу не пожаловался, и это хуже любой жалобы.

Не меня. Не меня. Не меня.

Регистрация идёт медленно. Сканер у дяди Гриши не работает с марта, поэтому он тычет каждому в ладонь чернильным штампом и пишет фамилию в тетрадь. Чернила пахнут спиртом и чем-то железным. Подходит моя очередь.

— Волкова, — говорит он, не глядя. — Кира. Семнадцать.

— Восемнадцать в марте.

— Сегодня семнадцать. — Он ставит штамп. — Руку не разжимай, а то размажешь.

Он смотрит поверх моей головы, на трубу ТЭЦ. И я понимаю, что он тоже считает: не меня, не мою, не сегодня. У него свои двое дома, папка в руках дрожит чуть-чуть, и я делаю вид, что не вижу.

Штамп на ладони холодный. Я не разжимаю.

Потом нас загоняют плотнее: девушки — к левому краю, юноши — к правому, младшие — за верёвку. Тёмку оттесняют на полшага, я разворачиваюсь, почти хватаю его обратно — и в этот момент динамик щёлкает, гимн обрывается на полуслове, женщина в белом поднимает руку.

Толпа стихает не сразу. Сначала затихает передний ряд, потом средний, потом задние, и тишина подползает к сцене, как вода в подвал. Слышно, как скрипит ткань с гербом. Слышно, как у кого-то в кармане тикает будильник. Слышно, как сопит Тёмка — тонко, часто, со всхлипом.

Женщина берёт со столика барабан. Жестяной, с облупившейся эмалью, с ручкой, которую до неё держали столько людей, что та блестит, как монета. Бумажные карточки внутри шуршат, когда она его крутит. Раз. Два. Три. Она крутит дольше, чем нужно, и улыбается, и я вдруг понимаю, что ей нравится эта пауза: ей за неё платят.

— Девушки! — Голос, усиленный нашим дрянным динамиком, всё равно остаётся гладким. — Сектор двенадцать начинает Жатву!

Она запускает руку в барабан. Пальцы в белой перчатке. Достаёт одну карточку. Разворачивает медленно, будто там что-то интересное, а не моя фамилия.

Пауза.

Я считаю удары собственного сердца и сбиваюсь на третьем.

— Кира Волкова!

Площадь делает вдох. Один, общий, короткий — и выдыхает уже без меня.

Сначала я не понимаю. Слово «Кира» я слышу каждый день, оно примёрзло ко мне, как варежка к рукаву, и мозг его просто не пускает внутрь. Потом доходит второе — «Волкова», — и подошвами уходит пол, и я вижу всё сразу, чересчур резко: синий выбитый угол экрана, шрам на предплечье, чернильный отпечаток у себя на ладони, полосатый шарф, поднятый до глаз, и руку Тёмки, которая всё ещё в моей.

Он не плачет. Он говорит:

— Ты же сказала, к обеду.

Я хочу ответить. В горле стоит что-то твёрдое, размером с кашу, которую я доела десять минут назад.

— Скажи им, — шепчет он. — Скажи, что ты не пойдёшь.

За спиной кто-то произносит моё имя ещё раз — не в микрофон, просто так, с облегчением, которое человек не успел спрятать. Тётка Зоя вздыхает: «Ну, хоть не моя». Дядя Гриша не поднимает глаз от тетради. Дрон на кронштейне дёргается и разворачивается ко мне, и красный огонёк на нём загорается ровно в тот момент, когда я понимаю, что он и раньше смотрел, просто не показывал.

Женщина в белом пальто делает мне знак: сюда, милая, сюда, не бойся. Улыбка не меняется ни на миллиметр.

— Кира! — зовёт она, будто я заблудилась. — Иди к нам. Мы ждём.

Кто-то сзади кладёт мне руку на плечо — не грубо, просто направляет. Я делаю шаг, верёвка, за которой стоят младшие, натягивается между мной и Тёмкой, и пальцы наши разъезжаются. Он цепляется за край моей фуфайки, за распоротый рукав, за ту самую вату, которую мама велела не зашивать, — и вата остаётся у него в кулаке, белая, смешная, ненужная.

— Держи, — говорю я наконец. Голос чужой, но слушается. — Рыба в кармане. Не сразу, когда живот сведёт.

— Кира…

— И шарф не снимай. Слышишь? Ни за что не снимай.

Я отнимаю его руку сама. Медленно, палец за пальцем, и это самое трудное из всего, что я делала в жизни: труднее арматуры у отвала, труднее зимы, когда кончился уголь и мы топили досками из сарая.

Ступенька. Вторая. Доски прогибаются и гудят под сапогом, как пустая бочка. Ветер тут сильнее, без бараков; он подхватывает полу фуфайки, и на секунду я слепну от снежной крошки. Женщина в белом берёт меня за локоть — пальцы тёплые, ухоженные, совершенно не настоящие — и ставит лицом к площади.

Экран за моей спиной дёргается. Пиксели сбегаются, синий угол мигает, и моё лицо — чумазое, с размазанной сажей на скуле, с дыркой на локте — становится больше всего города. Две минуты назад меня не знал никто за пределами нашей очереди.

Теперь знают все двенадцать Секторов.

Динамик шипит, прочищается, и тот же гладкий голос выносит в мороз одно слово, от которого площадь снова замирает:

— Юноши.

Часть первая. Жеребьёвка

Глава 1

Сектор 12. Та же площадь. Сорок минут спустя.

— Юноши.

Барабан крутится снова. Жесть скрипит на морозе, карточки шуршат, а я стою на сцене лицом к площади и не знаю, куда девать руки. Ладонь с чернильным штампом держу перед собой, как чужую. Вторую всё ещё сжимаю в кулак: пальцы помнят Тёмкину варежку и не разжимаются, хотя там уже давно ничего нет.

Женщина в белом на этот раз не тянет паузу. Паузу она уже продала, дальше по расписанию.

Запускает руку в барабан. Достаёт карточку. Разворачивает одним движением.

— Даниил Орлов!

Площадь не вздрагивает. Она вздыхает — не так, как при моём имени. При моём был короткий общий вдох и выдох с облегчением. Сейчас выходит какой-то скрипучий, знакомый звук, будто человек нашёл в кармане старую квитанцию, которую давно потерял и не желал находить.

Справа, где стоят юноши, расступаются. Не от страха — от привычки.

— Орлов, — говорит кто-то за верёвкой.

— Сын того самого.

— Проходную сдал. Помнишь?

— Тише вы. Динамик.

Кто-то всё равно не выдерживает, уже из задних рядов:

— Предательский сын! В Жатву его, туда и дорога!

Голос тонкий, петушиный, и сразу понятно, что крикнул не тот, кто смотрел в лицо, а тот, кто стоял за чужими спинами. Красная повязка у сцены дёргается, делает полшага в сторону крика — и толпа в том месте мгновенно становится тише и плотнее, как вода, затягивающая полынью. Крикуна не найти. Никто не выдал, никто не заступился.

Орлов не реагирует. Даже шаг не сбивается. Только рука поднимается к воротнику — не поправить, а проверить, что он на месте, — и опускается обратно. Я замечаю это и сразу жалею, что заметила: теперь я знаю про него одну вещь, которую он мне не говорил, и не знаю, что с ней делать.

Дрон на кронштейне разворачивается к правому краю, красный огонёк вспыхивает, и экран за нашей спиной дёргается: вместо лица Канцлера на секунду появляется крупный план сапога, потом воротник, потом цифры на шее. Женщина в белом делает маленький жест ладонью — ближе, милый, ближе.

— На полшага, — говорит она уже без микрофона, всё так же улыбаясь. — Свет падает неудачно.

Даня не двигается. Женщина ждёт ровно секунду, потом сама переставляет его за локоть, легко, как вешалку, и отходит полюбоваться. Он позволяет. И от этого «позволяет» мне становится не по себе сильнее, чем от крика.

Он не спешит. Идёт через бетон широким шагом, и снежная крошка разлетается у него из-под сапог. Высокий, плечи шире тулупа, тёмные волосы. Шапку он не поправляет. Когда поднимается на ступеньку и воротник отворачивается, я успеваю разглядеть цифры на шее. Не имя. Номер. Три или четыре знака, дальше не видно: свет серый, а экран за нашей спиной подсвечивает синим.

Он встаёт рядом, на расстоянии локтя, и не смотрит на меня. Смотрит поверх площади, на трубу ТЭЦ.

— Поздравляю, — говорит негромко. — У тебя рукав распорот.

— Спасибо, — отвечаю я. — У тебя номер на шее. Мы оба сегодня при параде.

Угол его рта дёргается. Не улыбка — что-то дёрнулось и сразу ушло обратно. Больше он не говорит ни слова, и я почему-то благодарна: если бы сейчас кто-нибудь начал меня утешать, я бы разошлась по шву похлеще этого рукава.

Женщина в белом поднимает обе руки. Динамик щёлкает, прочищается.

— Два трибута! Сектор двенадцать выполняет долг перед Единой Державой!

Экран за спиной мигает. Нарезка прошлогодней Жатвы гаснет, пиксели сбегаются, и на всю стену клуба проявляется лицо. Канцлер Стахов крупным планом. Тот же мягкий прищур, что и на портрете у двери, только здесь он двигается, и от этого кажется, будто он смотрит именно на наш ряд.

— Мы помним каждого, — говорит он. Голос идёт прямо с панели, без дребезга, чистый, как чужой город. — Именно поэтому мы считаем. Спасибо, Сектор двенадцать.

Толпа молчит. Гимн включается с опозданием на две секунды, и в эти две секунды слышно, как ветер гонит по бетону сухой снег. Потом гимн всё-таки накрывает площадь, всё тот же, с треском на высоких нотах, и люди начинают расходиться ещё до конца — не из неуважения, а потому что у всех смена, паёк, печка, и Жеребьёвка уже кончилась, и мы с Даней остались на сцене, как два предмета, которые забыли убрать со стола.

— Нам надо что-то решить, — говорю я. Голос садится на первой же фразе, и я злюсь на него и повторяю громче: — Про нас. Прямо сейчас.

Даня наконец поворачивает голову. Глаза светлее, чем я ожидала по волосам, и смотрит он не на меня, а чуть ниже, на мой кулак, который я всё ещё не разжала.

— Решить?

— Мы из одного Сектора. Это что-нибудь значит или нет.

— Значит, что нам обоим не повезло в один день. — Он переводит взгляд на площадь. — Всё остальное придумают в Новограде. Им за это платят.

— Тогда так и договоримся. Ничего не значит.

— Договорились.

И от того, как быстро он соглашается, становится легче и одновременно холоднее. Легче — потому что не надо никому верить. Холоднее — потому что впереди целый поезд, а за поездом что-то, где двое из одного Сектора всё равно окажутся рядом, хотим мы этого или нет. Я разжимаю кулак. На ладони синий отпечаток штампа и белая полоска от собственных ногтей.

Я ищу полосатый шарф. Нахожу сразу: Тёмка стоит за верёвкой там, где его оттеснили, не шевелится, рука сжата. Я знаю, что у него в кулаке. Мама стоит чуть позади, без ватника, в одном платье, и на её плече лежит снег, а она его не стряхивает.

Дядя Гриша подходит к сцене, не поднимая глаз.

— Кира, Даниил. За мной.

У него в руках та же папка. Он перекладывает её из одной руки в другую, и я вижу, что пальцы у него белые — не от мороза, от того, что он всё это время держался за неё слишком крепко.

Нас ведут не домой. Нас ведут в административный корпус, через ту самую дверь, мимо портрета. Внутри жарко. Сразу, с порога, в лицо бьёт сухой воздух с запахом нагретого железа и пыли, и я невольно расстёгиваю фуфайку, а потом застёгиваю обратно: в этой жаре мой распоротый рукав выглядит ещё нелепее, чем на морозе. У стены стоит батарея, настоящая, горячая, и кто-то приладил к ней сушиться чью-то варежку. Рядом на тумбочке — графин с водой. Вода без плёнки льда. Я смотрю на него дольше, чем следовало бы.

Женщина в белом замечает мой взгляд.

— Воду можно, — говорит она и сама же себе кивает, довольная собственной добротой. — Но только после досмотра.

Она делает движение к моему карману — быстрое, привычное, двумя пальцами, как берут билет. Я отдёргиваюсь раньше, чем успеваю подумать. Улыбка на её лице впервые за утро дрогает.

— Там рыба.

— Рыба?

— Сушёная. Половина. Она не режет, не греет и не записывает.

Даня за спиной коротко кашляет — или смеётся, в этом коридоре не разберёшь. Женщина смотрит на карман, потом на моё лицо, потом решает, что спорить из-за половины сушёной рыбы ниже её достоинства, и отводит руку.

— Оставьте, — говорит она. — Только не разворачивайте её при камерах. Это невыигрышно.

Невыигрышно. Я повторяю про себя это слово и кладу ладонь на карман поверх рыбы. Оно задевает сильнее, чем «предательский сын», и я понимаю, что запомню его надолго, что в Новограде таких слов будет много и каждый раз придётся решать: проглотить или ответить. Пока выбираю первое. Не из вежливости. Просто охранник уже держит секундомер наготове, и минуты, отпущенные на прощание, идут, пока она тут разбирается с моей рыбой.

Женщина в белом снимает перчатки, и пальцы у неё оказываются такими же ухоженными, как и в перчатках.

— Десять минут, — говорит она. — Родственников двое, не больше. Передачи не разрешены. Ничего острого, ничего с батареей, ничего, что записывает. Всё остальное — сколько поместится в карман.

— У неё рукав дырявый, — говорит Даня, глядя в потолок. — Так что поместится всё.

Женщина смотрит на него секунду, решает, что это комплимент, и улыбается.

— Какой у вас замечательный юмор, — говорит она и уходит, а за ней уходит тепло: не всё, но заметно.

У двери в комнату для прощания стоит охранник с красной повязкой. Не грубый, не злой, просто у него в руках секундомер и он его не выключает. Щёлк. Пошёл отсчёт.

— Входите, — говорит он. — Оба.

Комната маленькая. Стол, два стула, та же батарея под окном, на подоконнике — тонкая полоска инея снаружи и капель изнутри. Женщина из Новограда велела «не передавать ничего», и на столе, разумеется, уже лежит бумажка с её же карандашной пометкой: ПРОВЕРЕНО. Я успеваю подумать, что они проверяли пустой стол, и от этого почему-то становится легче, и сразу стыдно, что легче.

Дверь открывается.

Мама входит первой. На ней отцовский ватник — впервые на ней, а не на гвозде у входа; рукава подвернуты дважды, и всё равно кистей не видно. Тёмка за ней, в полосатом шарфе, завязанном так туго, что нижняя часть лица у него приподнята, и он похож на человека, которому только что сказали не плакать и он честно старается.

Никто не бросается друг к другу. Мы просто стоим секунду, все трое, и смотрим — я на ватник, мама на мой рукав, Тёмка на свои валенки. Потом мама делает два шага и кладёт мне ладони на плечи. Ладонь тёплая. Она всегда была тёплой, даже когда в доме топились доски из сарая, и я это помню, и оказывается, что помню слишком хорошо, потому что сейчас в горле снова встаёт тот же твёрдый ком, что на площади.

— Ты ела? — спрашивает она.

Я киваю.

— Кашу, — уточняю, потому что молчать не выходит. — Горячую.

— Хорошо, — говорит мама. И кивает, будто я отчиталась о чём-то очень важном и всё сошлось. Больше она про еду не спрашивает.

Она не плачет. Я ждала слёз и заранее собралась их выдержать, а она не плачет, и это сбивает меня сильнее, чем что-либо другое. Глаза у неё ясные, как утром, только сейчас она смотрит не сквозь меня, а прямо в меня, и держит, и не отпускает.

— Рукав, — говорит она. — Я же говорила, зашить надо было.

— Ты сама сказала: пусть будет как есть.

— Я сказала про сегодня. — Она проводит большим пальцем по шву, по белому языку ваты, и палец у неё дрожит совсем немного. — Теперь уже не сегодня. Теперь другое.

Она отпускает моё плечо, лезет в карман ватника и достаёт зажигалку. Отцовскую. Железную, с облупившимся боком, с колесиком, которое заедает. Я узнаю её по звуку раньше, чем по виду: мама чиркает один раз, искры нет, чиркает второй — и в комнате на секунду появляется маленький жёлтый язычок, такой нелепый при свете, что охранник за дверью кашляет.

— Она со второго раза, — говорит мама. — Не теряй.

Я беру. Железо холодное, а через секунду уже нет — греется от её ладони, а потом от моей. Зажигалка весит совсем немного. Странно, что столько всего может весить так мало.

— Мам…

— Не геройствуй, — говорит она. — Считай.

И всё. Больше ни слова. Ни «вернись», ни «я буду ждать», ни того, что говорят в трансляциях, когда победитель выходит под гимн. Два слова, и оба — про то, как мне двигаться дальше, а не про то, как ей тут оставаться. Я зажимаю зажигалку в кулаке так, что колесико впивается в ладонь, и киваю, потому что если открою рот, выйдет не голос.

Тёмка всё это время молчит. Он подходит, встаёт вплотную и разжимает кулак.

Ватка из моего рукава, серая теперь от его ладони. И половина сушёной рыбы, та самая, что я сунула ему в карман утром, даже соль по краю налипла на вату.

— Ты сказала, когда живот сведёт, — говорит он. — У тебя сведёт раньше.

— Сегодня я добрая, помнишь? Добавка была.

— Добавки не бывает.

— Тогда считай, что я её одолжила.

Он смотрит снизу вверх, и нижняя губа у него дрожит, и он её прикусывает — сильно, до белой полоски, — и я вижу, что он держится изо всех сил, и что у него это почти получается, и что я не имею права это сломать. Поэтому я не прижимаю его. Я просто беру рыбу, кладу в свой карман, рядом с зажигалкой, и ватку беру тоже, и не выбрасываю.

— Шарф не снимай, — говорю я.

— Сам не снимай, — отвечает он про шарф, которого у меня нет, и мы оба понимаем, что он имел в виду, и оба делаем вид, что не понимаем. Это у нас семейное.

— Ещё минута, — говорит охранник из коридора.

Мама делает шаг назад. Тёмка делает шаг назад. Они оказываются рядом, плечом к плечу, и я впервые за утро вижу их обоих сразу, целиком, и понимаю, что не успела запомнить, как они выглядят, когда стоят вместе. Запомнить надо было раньше. Я обещаю себе запомнить сейчас — и ловлю себя на том, что уже смотрю на дверь, потому что смотреть на них дольше нельзя: секундомер щёлкает, и если я ещё раз вдохну этим тёплым воздухом с нагретого железа, я просто не выйду.

— Идите, — говорит мама.

Я выхожу. В коридоре оборачиваюсь, и вижу только край ватника, полосатый шарф и руку Тёмки, которая снова сжата — теперь уже пустая. Дверь закрывается мягко, без стука. Охранник щёлкает секундомером и поворачивает колесико обратно, к нулю. Будто десять минут можно замотать назад, если очень постараться.

Даня стоит у батареи. К нему никто не пришёл. Он сушит над ней ладони, хотя на улице был недолго и руки у него не мёрзли, — просто так, чтобы занять их. У двери за ним на стене висит табель просмотров, и в строке на сегодня уже стоит галочка: Жеребьёвка, Сектор 12, явка полная. Кто-то поставил её заранее, до того, как вынули первую карточку.

— Ну что, — говорит он, не оборачиваясь. — Пойдём греться на улицу.

— Смешно.

— Я не шутил. Тут жарко, и от этого хочется спать. А спать нам, кажется, нельзя.

Он прав, и я злюсь, что он прав, и иду за ним к выходу, и на пороге мороз бьёт по лицу так, что в глазах темнеет на секунду. Это даже помогает.

До станции нас ведут через весь посёлок. Не короткой дорогой — длинной, мимо проходной, мимо ларька, мимо копра, который торчит над бараками чёрной решётчатой башней. Охранников двое, спереди и сзади, оба с красными повязками, оба молчат. Даня идёт впереди меня на полшага, и когда мы проходим мимо проходной, гудит смена: один длинный гудок, потом короткий. Я дёргаюсь раньше, чем соображаю почему. Даня смотрит сбоку, но ничего не спрашивает. Третий год я дёргаюсь на этот звук. В тот день гудок был дважды длинным, и отец не вышел, и каска до сих пор лежит на клеёнке. Больше я об этом не думаю — я иду дальше и считаю шаги.

У ларька очередь за крупой. Люди поворачиваются, и не здороваются, и не отворачиваются тоже: просто стоят и смотрят, как смотрят на грузовик, который увозит чужой шкаф. Мальчишка лет девяти высовывается из-за материного локтя, лепит снежок, целится — и не бросает: мать хватает его за капюшон и притягивает обратно, не говоря ни слова. Тётка Зоя стоит крайней, узнаёт меня, разводит руками и тут же прячет их в карманы, будто поймала себя на чём-то неудобном.

Дальше — коротко и громко.

Из середины очереди вылетает снежок, слепленный на скорую руку, с песком вместо середины. Попадает Дане в плечо, чуть ниже воротника, и рассыпается белым по тулупу. Крик вдогонку:

— За отца ответишь!

Передний охранник разворачивается так резко, что у него с капюшона сыплется иней. Задний делает два шага к очереди, и очередь сама отступает — без крика, без толкотни, люди просто встают на полшага назад все разом, будто это движение отрепетировали. Никто не показывает, кто бросил. Никто не смотрит на Даню.

А я смотрю. И, не успев себя остановить, делаю полшага к нему — не защитить, просто встать ближе, просто чтобы между нами не было пустого места, в которое только что прилетел снежок. Он замечает. Конечно замечает.

— Не надо, — говорит он тихо, одними губами.

— Я не собиралась.

— Собралась.

Он смахивает снег с плеча одним движением, без спешки, не глядя на то место, куда попали. И добавляет уже обычным голосом:

— И не вставай между мной и очередью. Там считают иначе, чем ты.

Я отступаю обратно. Злость приходит с опозданием, как всегда: сначала на него, потом на себя, потом на очередь, и в конце концов не остаётся ни на кого — только холодный ком под рёбрами, который никак не проглотить. До самой станции я считаю шаги и сбиваюсь дважды.

На повороте к нашему бараку я замедляю шаг. Всего на полшага, сама не заметила как. Задний охранник кладёт мне руку на локоть — не грубо, просто направляет.

— Не надо, — говорит Даня, по-прежнему глядя вперёд. — У них секундомер.

— У тебя на всё есть ответ?

— Нет. Только на повороты.

Я не отвечаю, но шаг прибавляю. И до самой станции больше не оборачиваюсь.

Станция — это три пути, занесённые снегом, столб с динамиком и состав, который я слышала ночью. Он стоит теперь на виду: вагоны длинные, зелёные, с решётками на маленьких окнах, с белыми разводами инея по швам. Из-под колёс идёт пар, хотя мороз не думал сдавать. В голове состава вагон с занавеской и светом в окне; женщина в белом поднимается туда по трапу, и за ней дверь закрывается сразу, без сквозняка. Наш вагон — восьмой, считая от неё. Без занавески. Без света.

У соседнего пути грузчики вталкивают ящики с металлом, считая вслух: семнадцать, восемнадцать, девятнадцать. На боку трафарет: СЕКТОР 12 — СЕКТОР 1. Голос у грузчика ровный, как у человека, который считает не в первый и не в последний раз.

В конце перрона, за сеткой, полосатый шарф. Он всё-таки пришёл. Стоит один, не машет, не кричит, засунув руки в карманы, и смотрит на восьмой вагон так, будто пытается запомнить, с какой стороны дверь. Я не поднимаю руки — охранник с секундомером смотрит поверх меня, но всё равно не поднимаю. Пусть запоминает вагон, а не то, как я машу. Так легче для нас обоих.

Локомотив выпускает пар, длинный и белый. Когда он уходит, шарфа за сеткой уже нет.

На столбе у пути экран поменьше площадного, но тот же: Канцлер Стахов, мягкий прищур, и по кругу, по кругу, по кругу —

«…мы помним каждого… именно поэтому считаем…»

Динамик здесь совсем дряхлый, и на слове «считаем» голос проваливается в треск, отчего фраза звучит почти как угроза. Никто из охранников не смеётся. Никто не поднимает головы. Для них это не речь, это погода.

— Сектор двенадцать, — говорит передний охранник, сверяясь с папкой. — Два трибута. На борт.

Он отодвигает засов. Железо гремит на весь перрон, и внутри вагона что-то отзывается — пустота, наверное. Пахнет мокрым металлом, старой мукой и рыбой, которой здесь возили столько, что запах въелся в доски так же, как сажа въелась в мои волосы. Пол в сизых разводах инея. У дальней стены — куча пустых мешков, сложенных аккуратно, почти по-домашнему.

Я ставлю ногу на подножку. Подошва скользит, я хватаюсь за край проёма, и на ладони остаётся холодная ржавчина поверх чернильного штампа. Фамилия расплывается. Дядя Гриша сегодня утром велел не разжимать руку, а я её разжала, и теперь «Волкова» у меня на коже — просто синее пятно. Почему-то это кажется важным, и я не успеваю понять почему: меня вталкивают внутрь, и темнота сразу накрывает с головой.

Даня поднимается следом. Я слышу его сапоги, но не вижу его: окно зарешечено, свет с перрона ложится двумя тонкими полосками на пол и до него не достаёт.

Я делаю шаг к стене — к той самой, где мешки, где, кажется, можно укрыться от сквозняка, — и в этот момент из темноты говорит голос. Сухой, низкий, с тем самым прищуром, который не спрячешь даже здесь.

— Не садись у стены. Там дует.

Я замираю. В кармане у меня зажигалка и половина рыбы, в кулаке — ватка из собственного рукава, а в голове, почему-то, мамино «считай».

— Орлов?

Молчание. И вместо ответа — лязг засова за спиной, короткий, как выстрел, и первый толчок под вагоном.

Глава 2

Грузовой конвой. Первые сутки.

Поезд трогается не сразу. Сначала дёргается, потом отпускает, потом снова дёргается — и только с третьего раза начинает катиться ровно. Я стою там, где застала меня темнота, с рукой на холодном железе, и не сажусь. Не потому что послушалась. Просто ноги не сгибаются.

Две полоски света от перронного фонаря ползут по полу, сужаются, одна пропадает, потом пропадает вторая. Остаётся решётка окна, за ней — ночь, снег, редкие огни, которые пролетают и не задерживаются. Вагон накрывает темнотой, как ладонью: гудки, счёт грузчиков, треск динамика — всё остаётся снаружи. Внутри слышно только колёса. Стык. Стык. Стык. И тонкий свист под дверью, там, где железо не прилегает к железу.

Пахнет сухой мешковиной, ржавчиной и крупой, которую везли здесь когда-то очень давно и забыли. Холод подбирается снизу: сначала к подошвам, потом к щиколоткам, потом к коленям. Я считаю стыки, потому что мама велела считать, а шагов тут больше нет. На семнадцатом сбиваюсь. Начинаю сначала.

Щепку под дверью я проверяю дважды за первый час. Первый раз — просто трогаю пальцем, на месте ли, не выбило ли толчком; второй раз уже прислушиваюсь, не звенит ли она на том ходе, на котором Даня её расслышал. Не звенит. И от этого вагон делается чуть понятнее: щель заткнута, мешки у стены, фляга у двери, колёса идут ровно. Я считаю предметы, а не стыки, потому что предметы не сбиваются: мешков двенадцать, крюк один, фляга одна, брикет ещё не выдан. В Секторе 12 перед сном мама точно так же обходила кухню — кастрюля, ведро, каска на клеёнке, — и я только теперь понимаю, что это был не порядок, а способ убедиться, что за ночь ничего не убыло. Здесь убывать вроде бы нечему, и я всё равно обхожу.

— Я же говорил, — подаёт голос из угла. — У стены дует.

— Я не села.

— Вижу.

— Ты вообще что-нибудь видишь? Тут и своей ладони не видно.

— Достаточно.

Голос сухой, без тени шутки, и всё-таки в нём что-то есть — не насмешка, а привычка разговаривать так, будто собеседник уже всё понял и спорить лень. Я не отвечаю. Слышно, как он двигается: сапог, потом колено, потом короткий скрип дерева. Свист под дверью становится тише. Не пропадает — именно тише, будто ему зажали горло.

— Что ты сделал?

— Щель. Под дверью, справа, шириной в палец, а тянет как из трубы. — Пауза, ещё один скрип. — Заткнул щепкой и клоком мешка. Держится, пока не дёрнет сильно.

— Откуда ты знал, где она?

— Она звенела.

Я прислушиваюсь. Стык. Стык. Колёса. И правда: на определённом ходе под дверью появляется тонкий, почти комариный писк, который я принимала за ветер. Он не принимал. Он разговаривал с вагоном, а не со мной, и вагон ему ответил.

— Садись сюда, — говорит он. — Тут пол плотнее. Мешки не трогай, они ещё нужны.

Я нащупываю место ногой и сажусь, прижимая колени к груди. Фуфайка скрипит от инея. Подо мной и правда не тянет. В одном кармане тихо шуршит рыба, в другом лежит зажигалка; я кладу ладонь сверху, чтобы не гремело. Не знаю зачем. Просто так спокойнее: две вещи, которые можно потрогать и которые пока никто не отобрал.

Я всё равно не удерживаюсь и начинаю обследовать вагон сама. Не потому что не верю ему. Просто руки привыкли: в тайге, когда ставишь капкан, сначала проверяешь, где наст проваливается, где держит, откуда потянет, если ветер сменится. Здесь вместо наста — железо, но принцип тот же. Я веду ладонью по полу от двери к углу, нахожу две доски, которые чуть ходят под пальцами, потом третью, под которой пусто, и останавливаюсь на ней.

— Тут, — говорю я. — Под этой дует сильнее, чем под дверью.

Он не отвечает сразу. Слышно, как он подвинулся, потом тихий скрип: он кладёт ладонь туда же, куда я.

— Под ней не дует, — говорит он наконец. — Под ней пусто. Это шпангоут, доски к нему не пришиты. Дует вон там, у правой стойки, но ты её не нашла, потому что она не звенит.

— Она звенит, — говорю я. — Только не на этом ходу.

Пауза. Потом он коротко выдыхает носом — не смех, но что-то очень похожее.

— Ладно. Ты слушаешь пол. Я слушаю железо. Разница небольшая.

— Разница в том, что по полу я хожу, а по железу — ты.

— Значит, пока сидим, слушаем оба.

И на этом спор кончается, даже не успев стать спором. Я отнимаю ладонь и понимаю, что держала её на этой доске дольше, чем нужно, просто чтобы не сидеть сложа руки, и что он это тоже понял. Хочется сказать что-нибудь резкое, чтобы вернуть всё на место, но вместо этого я считаю до десяти и молчу. Договор с площади выполняется: один вопрос, один ответ, ничего сверху. Только почему-то после его «слушаем оба» место между нами стало уже, чем было, и я не знаю, кто его подвинул.

Проходит час. Может, два. Стыки складываются в длинную ровную дорожку, и я ловлю себя на том, что уже не считаю, а просто слушаю, и что это почти одно и то же. За решёткой меняется снег: сначала он летит вбок, потом вниз, потом совсем пропадает, и вместо него идёт чёрная стена — тайга, вплотную к путям, без просвета. Ветер сюда не достаёт, но я всё равно вижу, как качаются верхушки, и по ним угадываю, какой на улице мороз. Дома по таким верхушкам я решала, идти к отвалу или не идти.

— Ты из шахты? — спрашивает он.

— Из отвала. Это не совсем шахта.

— Понятно.

И всё. Не спрашивает, что я там делала, не говорит, откуда сам. Я жду продолжения секунд пять, потом понимаю, что его не будет, и почему-то это даже удобно. Мы договорились на площади, что ничего не значит.

Договор выполняется: он задал один вопрос, я дала один ответ, и между нами осталось ровно столько места, сколько было в самом начале.

А я всё равно думаю про отвал. Про то, как в прошлом ноябре ставила капканы за второй насыпью, где снег наметает выше колена и наст держит только до полудня. Отец показывал класть приманку с подветренной стороны и говорил: не жили, а считай, где зверь пройдёт сам. Я тогда обиделась, потому что хотела ловить, а он учил ждать. Теперь я умею и ждать, и считать, и отличать след песца от собачьего, и находить воду под снегом, когда фляга кончилась, и терпеть, когда пальцы не сгибаются. Всё это помещается в одной голове и весит меньше, чем половина рыбы в кармане. Жалко только, что в жребии не спрашивают, что ты умеешь. Там спрашивают, как тебя зовут.

— Наст держит? — спрашивает Даня из темноты.

Я моргаю, возвращаясь в вагон.

— До полудня. После оттепели — нет.

— А под настом вода?

— Если под ним ручей, то есть. Если грунт, то нет.

— Понятно.

Опять «понятно». Опять ни слова о том, зачем он спросил. И я не спрашиваю, потому что знаю ответ сама: он сказал, что слушает железо, а сейчас проверил, слушаю ли я что-нибудь ещё. Проверил и отложил. Не «пригодится», не «запомню» — просто отложил, как откладывают инструмент, который пока не нужен. От этого мне становится не обидно, а любопытно, и любопытство я тоже откладываю: в нашем положении это роскошь вроде добавки к каше.

Голод приходит не сразу и не как боль. Сначала просто появляется пустота под рёбрами, потом она начинает двигаться, потом к ней прилипает тихий звон в ушах. Я знаю этот звон. В Секторе 12 он бывает к вечеру второго дня, когда паёк уже съеден, а до следующей выдачи ещё ночь. Я умею его не слушать: считаешь до сорока, потом считаешь обратно, и где-то к середине счёта он уходит. Сейчас я досчитываю до сорока, и он не уходит.

Рыбу я не достаю. Она на Тёмку. Нет, не на Тёмку — он её сам вернул, половину, со словами про живот. Значит, она теперь на меня, и всё равно я её не достаю, потому что если съем сейчас, в первый же час, то дальше будут ещё сутки без ничего, а я не умею растягивать еду, я умею её терпеть. Разница небольшая, но она есть, и я за неё держусь.

Поезд сбавляет ход. Стыки редеют, потом идут совсем редко, потом раз — и тишина. Не остановка с перроном: под вагоном не шипит, снаружи нет голосов, только лязг сцепок пробегает от хвоста к голове и замирает. Я поднимаю голову.

В щель под дверью протискивается свет фонаря, жёлтый и дрожащий. Кто-то идёт вдоль состава снаружи, медленно, считая вагоны вслух:

— …шестой… седьмой… восьмой…

Голос останавливается ровно напротив нашей двери.

— Двенадцатый, — говорит он не нам, а кому-то ещё, дальше по путям. — Два. Принято.

Засов не открывают. Вместо этого в узкую кормушку у самого пола просовывается рука в серой перчатке, швыряет что-то твёрдое и убирается. Свет уходит. Стыки снова начинаются, сначала медленно, потом ровно, и вагон катит дальше.

Я нахожу брошенное на ощупь. Брикет. Прессованная каша, размером с два кулака, с оттиском «СУТОЧНАЯ НОРМА» прямо по верху. Рядом фляга, ледяная, с примерзшей крышкой. Один брикет. Одна фляга. Нас двое.

— Кормят раз в сутки, — говорю я. — Наверное.

— Наверное, — соглашается он. — Или один на вагон. Тоже вариант.

Я ломаю брикет о колено. Он не ломается, тогда я бью ребром ладони по оттиску, и он расходится на две неровные части, одна заметно тяжелее. Крошки сыплются на пол, и я их собираю, потому что в Секторе 12 крошки собирают, даже если они с пола вагона, где возили муку неизвестно когда.

— Выбирай, — говорю я и протягиваю обе.

— Мне всё равно.

— Тогда я возьму ту, что больше.

— Честно.

— Я не про честность. Я про вес.

Он берёт меньшую, и в темноте слышно, как он её жуёт — медленно, без жадности, с какой-то даже скукой. Я съедаю свою быстрее и сразу жалею. Вкуса почти нет, только соль и мокрый картон, тот самый, что по утрам поднимался от кастрюли на нашей кухне, и на секунду кухня оказывается здесь, в вагоне: газовая конфорка, свечка, которую Тёмка принял за сыр, каска на клеёнке. Я моргаю, и кухни нет. Есть решётка, мешки и колёса.

Флягу мы открываем вдвоём: я держу, он срывает примерзшую крышку. Вода внутри со льдом, но настоящая, без плёнки, и я делаю глоток и передаю ему. Он делает глоток и передаёт обратно. Ни «спасибо», ни «на, допей». Два движения, и всё понятно.

— У тебя на шее, — говорю я потом. — Цифры.

Жующая пауза обрывается. Не резко — просто становится тише, чем было.

— У тебя на ладони штамп, — отвечает он. — Я не спрашивал.

Я замолкаю. И не потому, что обиделась, а потому что он прав и возразить нечем. В голове проходит сразу несколько вариантов ответа, один другого злее, и я их все проглатываю. На площади я уже решила, что мы ничего друг другу не должны. Так зачем я полезла? Сама не знаю. Наверное, потому что сидеть молча в темноте с чужим человеком труднее, чем идти молча по морозу, а я за сегодня и так натерпелась тишины.

Стык. Стык. Стык.

Я прислоняюсь затылком к железу и закрываю глаза. Не сплю — просто закрываю, чтобы решётка не мелькала. Сначала ничего не происходит, а потом под вагоном меняется звук. Не стык. Короткий частый перебор, будто колёса нашли на рельсе зазубрину и никак не могут её перескочить. Я открываю глаза. Даня уже не сидит: он на корточках, рука на мешке, смотрит на крюк у стены.

— Держись, — говорит он.

— За что...

Вагон дёргает.

Не как на стрелке, не как при сцепке. Бьёт снизу и сбоку одновременно, мешки у дальней стены оседают все разом, фляга катится через весь пол и ударяется о моё колено, а от стены, где на крюке висел какой-то железный лом, отрывается сам крюк и идёт к моей голове короткой дугой. Я вижу его уже не глазами — вижу свист, чувствую, как дёрнулась рука, и в следующую секунду что-то тяжёлое хватает меня за плечо и сдвигает вправо, на пол, под мешки.

Скрежет. Удар о дерево. Тишина на полсекунды, потом снова колёса, ровные, как ни в чём не бывало.

— Губа, — говорит Даня.

Я трогаю. Верхняя разбита, кровь тёплая и сразу солёная, и это почти смешно: первая настоящая еда за сутки — собственная кровь.

Кровь идёт тонкой полоской, я сглатываю, и в висках стучит чаще, чем колёса. Первым делом я проверяю карман: зажигалка на месте, рыба на месте, ватка на месте. Всё на месте, кроме мешка. И это почему-то смешно — что я проверяю железо и рыбу раньше, чем собственную губу.

Лом лежит в полуметре, крюк выгнут, и я понимаю, что он успел подставить под него мешок, а не руку, и что мешок теперь распорот по шву, и что мука из него тонким слоем легла мне на колени.

— Могло попасть, — говорю я.

— Попало. В мешок.

— Я про себя.

— Я про то, что посчитал.

Он не смотрит на меня, сидит на корточках у стены и разглядывает выгнутый крюк, поворачивая его к щели света. На пальцах у него мука, на локте — синяя полоса от железа. Он и вправду посчитал: где упадёт, сколько летит, что подставить. А я просто сидела и считала стыки.

— Ты успел, — говорю я. — А я даже не поняла, с какой стороны.

— Ты поняла, когда уже летела. Это тоже считается.

— Не считается.

— Считается. — Он поворачивает выгнутый крюк к щели, и свет на секунду ложится на его пальцы. — Главное, что ты не встала. Вставшие ловят железо головой.

Я хочу спросить, откуда он знает про вставших, и не спрашиваю. У него на такие вопросы всегда найдётся «понятно», и я уже начинаю ненавидеть это слово, хотя оно пока ни разу не было неправдой.

— Держи. — Он отрывает от мешка чистый клок и протягивает.

Я не беру сразу. Потом беру, прижимаю к губе, и мешковина пахнет той же старой крупой, только теперь ещё и железом.

— Спасибо, — говорю я, и слово получается чужим, будто я его впервые произношу вслух.

— Не за что. Мешок уже был дырявый.

Мы оба знаем, что он не дырявый был, а стал, и оба делаем вид, что поверили. У нас сегодня вообще много такого: я делаю вид, что не лезла к нему с цифрами, он делает вид, что не заметил, я делаю вид, что не заметила, что он заметил. И от этого в вагоне становится чуть теплее, хотя щель под дверью мы всё равно потом затыкаем заново.

Тишина после этого стоит долгая, и я её не выдерживаю первой.

— Ты всё время отвечаешь вместо того, чтобы ответить, — говорю я.

— Например?

— Например, я спросила про цифры на шее. Ты сказал про штамп на ладони. Это не ответ.

— Это ответ. Просто не тот, который ты ждала.

— Я вообще ничего не ждала. Мне не нужно с тобой дружить.

— Тогда и не начинай, — говорит он ровно. — Мы уже договорились на площади.

И я замолкаю, потому что он поймал меня на моих же словах: если «ничего не значит», то мне и вправду нет дела, отвечает он или увиливает. Хочется сказать, что одно другому не мешает, но это уже будет разговор, а разговор — как раз то, чего мы оба обещали не заводить. Я прижимаю мешковину к губе и смотрю в решётку, за которой тайга идёт сплошной чёрной стеной.

— Говори тише, — добавляет он через минуту.

— Здесь же никого.

— Здесь вагон. А вагон слушает не хуже железа. — Он кивает куда-то вверх, в темноту под потолком. — Не знаю, ставят ли сюда что-нибудь. Но я бы исходил из того, что ставят.

Я поднимаю голову. Под потолком ничего нет: ни глазка, ни провода, ни даже дырки, в которую можно было бы что-нибудь спрятать. И от этого «ничего» становится не спокойнее, а наоборот. Считаю до десяти, потом всё-таки спрашиваю:

— Ты всегда так?

— Только в поездах.

— А в Новограде?

— В Новограде, — говорит он, — я постараюсь вообще не разговаривать.

После этого я всё-таки разговариваю. Не с ним — с вагоном, шёпотом, просто чтобы проверить, правда ли слышно.

— Раз, — говорю я. — Два. Три.

Из темноты под потолком не приходит ничего. Ни щелчка, ни эха, ни даже того комариного писка под дверью, который мы заткнули щепкой. И от этого «ничего» я почему-то верю ему больше, чем если бы кто-нибудь ответил: пустота, которая ничего не вернула, всё равно оставляет место для того, кто слушает.

— Убедилась? — спрашивает Даня.

— Убедилась, что не убедилась.

— Это тоже результат.

Он устраивается у стены, подложив под бок распоротый мешок, и я слышу, как он устраивается: сначала плечо, потом колено, потом ровное дыхание. Спит он или просто закрыл глаза, я не понимаю. Я тоже закрываю, и перед глазами сразу встаёт площадь: верёвка, за которой стоят младшие, и Тёмкина рука, сжатая уже впустую. Я прогоняю её счётом до сорока, она уходит, но возвращается на тридцать восемь, и я начинаю сначала. Так и проходит остаток ночи: не сон, не явь, а ровная работа, в которой главное — не остановиться.

Ночь приходит не по небу, а по рукам: сначала немеют пальцы, потом запястья, потом уже непонятно, где моя ладонь, а где холодное железо. Я достаю зажигалку. Просто подержать. Колесико заедает, как всегда: первый раз — пусто, второй — маленький жёлтый язычок, и на секунду вагон становится видимым: мешки, решётка, мука на коленях, его сапог у самой щели, и тень от крюка на стене, длинная и кривая.

— Дома тоже со второго? — спрашивает Даня.

— Угадал.

— У всех так. У кого есть что чиркать.

Я гашу, закрывая ладонью, и жар остаётся в железе ещё секунды три. Прячу обратно в карман, к рыбе. Тёмка сегодня, наверное, доел свою половину и теперь проверяет, не осталось ли соли на варежке. Мама, наверное, сидит за столом, и свет выключили в двадцать два ноль-ноль, и каска всё на том же месте.

Я считаю до сорока, считаю обратно, и на двадцати семи звон в ушах наконец уходит. Это не победа, но и не поражение, и я решаю, что на сегодня хватит.

Мешки я всё-таки пересчитываю. Двенадцать, и три распоротых, и один, в котором мука перемешалась с ржавчиной. Бессмысленное занятие, но оно заполняет паузу, а паузы в этом вагоне опаснее сквозняка: стоит перестать что-нибудь делать, и сразу начинаешь думать про четвёртый день, про табло, про то, что будет, когда дверь откроют уже не на минуту. Я считаю мешки дважды, оба раза выходит двенадцать, и на втором разе почти засыпаю — не по-настоящему, а тем коротким провалом, в котором Тёмка всё ещё стоит за верёвкой, а полосатый шарф поднят до глаз. Просыпаюсь оттого, что зуб стучит о зуб. Не от холода даже — оттого, что на секунду расслабила челюсть.

Долго потом я просто сижу и слушаю состав. Где-то в середине его, между нашим вагоном и паровозом, что-то начинает постукивать иначе — не стык, а короткий сухой перебор, будто кто-то ведёт ногтем по железу и никак не доведёт до конца. Я спрашиваю глазами, хотя в темноте это бессмысленно.

— Дверь, — говорит он, и я не удивляюсь, что он ответил. — Засов держится на одном штифте. Видишь, как он подпрыгивает на каждом стыке?

Я не вижу. Но теперь слышу.

— Если состав встанет, — говорит Даня, — мы выйдем за восемь секунд. Штифт выбить, ручку дёрнуть на себя, не вбок. Вбок заклинит.

— А зачем нам выходить?

— Пока незачем.

— А если не встанет?

— Тогда нас вынесут.

Я хочу спросить, что именно он имеет в виду, и не успеваю: под вагоном проходит короткий скрежет, потом ещё один, потом толчок такой силы, что мешки у стены оседают все разом и фляга снова катится через пол.

Поезд встаёт. Не на станции. За решёткой нет ни фонаря, ни перрона, ни голосов — только снег и чей-то фонарик, который идёт к нам от хвоста состава.

Глава 3

Грузовой конвой. Третьи сутки.

Поезд встаёт. Не на станции.

Фонарик идёт от хвоста, подпрыгивая на шпалах, и каждый раз, когда он проваливается между ними, свет на миг пропадает и снова появляется ближе. Я сижу не дыша. Стыки кончились, и от этого тишина стала громче любого гудка: слышно, как оседает снег на крыше вагона, как капает с решётки, как у меня в кармане шуршит рыба — слишком громко, по-моему, слишком заметно.

Фонарик снаружи движется не по прямой. Он то проваливается между шпалами, то поднимается, и я по одному этому движению понимаю, что человек идёт не по снегу, а по металлической площадке вдоль состава: по снегу свет качался бы мягче. Я считаю его шаги, хотя они мне не принадлежат, и на девятом свет замирает ровно напротив нашей двери. В вагоне Даня сказал бы «она звенела» про щель; здесь я сама слышу, как звенит тишина, и это совсем другой звук — не писк, а такое короткое дрожание в ушах, которое бывает, когда перестаёшь дышать. Считаю до десяти и всё-таки впускаю воздух, медленно, чтобы не вышло громче фонарика.

Состав стоит неровно: наш вагон чуть завален на правый бок, и от этого фляга, которая после толчка укатилась к двери, медленно ползёт обратно к моим коленям, сантиметр за сантиметром. Я смотрю на неё и не могу отвести глаз: если она стукнется о железо, звук будет тихий, а в этой тишине тихий — тоже громкий. Даня, не глядя, вытягивает ногу и прижимает флягу сапогом.

Снаружи, кроме фонарика, появляется второй звук: шаги. Не по снегу — по металлической площадке, значит, кто-то идёт не вдоль путей, а по самому составу, по сцепкам. Стук, пауза, стук. Он проходит над нашей головой, останавливается ровно посередине вагона, и я явственно слышу, как под крышей скребёт что-то твёрдое — не то каблук, не то крюк.

— Считают, — шепчет Даня.

— Кого?

— Вагоны. И нас в них.

Фонарик тем временем доходит до седьмого вагона, и жёлтый круг на миг задерживается на щели под нашей дверью. Я перестаю дышать. Свет стоит секунду, две, три — и уходит дальше, к голове, даже не поднявшись к решётке. Шаги наверху тоже уходят. Тишина после них делается такой плотной, что в ушах начинает звенеть, и я со злостью понимаю, что боюсь не остановки и не фонарика, а именно этой тишины: когда ничего не происходит, не за что зацепиться и нечего считать.

— Восемь секунд, — шепчет Даня.

— Я не просила их.

— Считай.

Рука его уже на двери. Не на ручке — ниже, там, где подпрыгивал штифт. Я не вижу пальцев, только слышу короткий скрип ногтя по железу. Фонарик тем временем доходит до нашего вагона, останавливается, и жёлтый круг уползает вверх по стенке, к решётке окна. Если он сейчас светит внутрь, мы на виду: два человека, сидящие на полу в муке, с выгнутым крюком между ними.

Я прижимаюсь к мешкам. Даня не двигается вообще.

Свет задерживается на решётке секунды три — и уходит дальше, к голове состава. Шаги снаружи хрустят по снегу, удаляются, и вместе с ними приходит голос, уже не шёпотом, а в полную силу, кому-то впереди:

— Сектор шесть, два трибута. Принято. Девятый вагон, считай от паровоза.

Ответа не слышно. Зато слышно другое: лязг сцепки, потом короткий свисток, и на соседнем пути, совсем близко, начинает двигаться ещё один состав. Медленно, со скрипом, вагон за вагоном, и в каждом маленьком окне — решётка. Я успеваю насчитать семь окон, когда в одном из них, в третьем, на секунду проявляется лицо. Девочка. Лет моих, может чуть младше. Она смотрит не на меня — сквозь меня, туда, где за нашим вагоном темнеет тайга, и не шевелится, хотя свет фонаря проходит прямо по её щеке. Потом её вагон уезжает вперёд, и окно становится пустым, и следующим, и следующим.

Я не успеваю понять, как горло само делает вдох покороче, и уже открываю рот — не крикнуть даже, просто окликнуть, просто чтобы она повернулась и увидела, что в соседнем вагоне тоже кто-то сидит. Данина рука ложится мне на рукав, чуть выше локтя, и не тянет, не жмёт: просто лежит. Я захлопываю рот так быстро, что зубы стукают по разбитой губе, и сглатываю кровь.

— Не надо, — говорит он одними губами.

— Я не собиралась.

— Собиралась.

Те же два слова, что у ларька, и от этого я злюсь сильнее, чем злилась тогда: он даже не смотрит на меня, а уже знает. Смотрит он на решётку соседнего состава, и я тоже смотрю, и окна идут одно за другим, пустые, с одинаковыми крестиками железа, и в каждом могло быть лицо, которое я теперь не окликну никогда.

Из темноты, прямо над нашей дверью, раздаётся голос:

— Восьмой, тихо. Слышно.

Не громкий. Даже не сердитый. Просто человек с фонарём сообщает правило, и правило оказывается коротким: трибуты не перекликаются между вагонами. Я узнаю его в момент, когда оно уже почти нарушено, и от этого оно запоминается лучше любого плаката в столовой.

Даня убирает руку с моего рукава. Я считаю до десяти и не говорю ни «спасибо», ни «сама знаю».

А ещё я думаю про Сектор шесть. Про то, что «два трибута» прозвучало так же буднично, как у нас на станции «два ящика», и что где-то в том составе едет мальчик, которому, наверное, тоже выдали брикет на двоих и который, наверное, тоже не знает, что до высадки четыре дня. Имени его я не знаю и не узнаю до самой Арены, и всё равно запоминаю именно третье окно, уже пустое, с крестиком железа. На всякий случай. Как запоминают место, где можно было окликнуть и не окликнули.

— Двадцать четыре, — говорит Даня.

— Что?

— Нас. Два с каждого Сектора. Двенадцать по два.

Он говорит это так, будто сообщает, сколько вагонов в составе, и от этого цифра почему-то бьёт сильнее, чем если бы он её произнёс с тяжестью. Двадцать четыре человека, которые сейчас едут кто где, в темноте, под решётками, и каждый, наверное, считает что-то своё. Я не думала про них до этой секунды. Я думала про себя, Тёмку, маму, кашу и про то, что у меня разбита губа. А они уже ехали.

— Дверь, — напоминаю я, потому что молчать дальше не выходит. — Ты её держишь?

— Держу.

— Так открывай или закрывай.

Он молчит ещё секунду, и я понимаю, что он решает не про дверь, а про меня: пустит меня к щели или нет. Потом штифт тихо щёлкает, и ручка уходит на себя на ширину ладони.

Мороз входит сразу, целый, без предупреждения. Он не похож на наш, норильский, который подбирается исподволь: этот бьёт плоско, как доска, и на секунду я вообще перестаю понимать, где у меня лицо. В щели видно полосу снега, рельс, ещё рельс, и за ними — башню с горящим табло. Буквы на табло сбегаются, разбегаются, и складываются в одну строку:

ДО ЖАТВЫ: ЧЕТЫРЕ ДНЯ.

— Четыре, — говорю я. — Трое суток дороги, и ещё одни сверху.

— Значит, не врут, — отвечает Даня. — Говорят, до высадки семьдесят два часа на подготовку. Как раз.

— Кто говорит?

— Все. В Секторе 12 тоже говорили, просто ты не слушала.

Я и правда не слушала. У нас эти слова висели на плакате в столовой, между нормой выдачи и табелем просмотров, и я каждый день проходила мимо и никогда не складывала их в то, что они означают. Семьдесят два часа — это трое суток, в течение которых меня будут мыть, одевать, учить и показывать по всем экранам Единой Державы. А на четвёртый день высадят. Я смотрю на табло, и цифра «четыре» не меняется, и от этого она кажется обидной: столько всего ещё надо успеть, а она уже стоит, готовая, и никуда не денется.

— Закрывай, — говорю я.

— Сама решила?

— Сама. Мне надо подумать.

— Тогда думай быстро. Поезд тронулся.

Он не успевает договорить: состав дёргает с места, дверь идёт обратно сама, и Даня едва успевает убрать пальцы. Железо бьёт в косяк с таким лязгом, что я вздрагиваю всем телом, и в ту же секунду снаружи, прямо у нашего вагона, раздаются шаги — не удаляющиеся, а вернувшиеся. Кто-то идёт обратно от головы состава, считая вагоны заново.

— …седьмой… восьмой…

Штифт. Даня нажимает его ладонью, раз, второй, он не садится: щепка, которой мы затыкали щель, выбита дверью и теперь мешает. Я вижу это не глазами, а по тому, как у него меняется дыхание. Протягиваю руку, нахожу щепку на полу, вытаскиваю. Он вставляет штифт, крутит, и тихий щелчок тонет в первом же стыке.

Свет фонаря проходит по двери, не задерживаясь. Шаги уходят к хвосту. Стыки начинаются снова: сначала редко, потом ровно, потом так часто, что я перестаю их различать, и они сливаются в один долгий гул.

— Восемь секунд, — говорю я. — У нас ушло больше.

— У нас ушло ровно столько, сколько ушло.

— Ты обещал восемь.

— Я обещал, что выйдем. Не обещал, что красиво.

Я хочу на это что-нибудь ответить, но смешно получается первым, и я смеюсь — тихо, только воздухом, чтобы не треснула губа. Он не смеётся, но угол его рта снова дёргается, та же самая короткая судорога, что была на сцене. Два раза за двое суток. Я замечаю и делаю вид, что не заметила. У нас с этим теперь система.

Смех проходит быстро, и на его место приходит то, о чём я до этой минуты даже не думала спрашивать.

— Ты не открыл, — говорю я. — Насовсем.

— Не открыл.

— Мы же могли выйти. Ты сам сказал — восемь секунд.

— Могли.

— Тогда почему?

Даня поворачивает выгнутый крюк в ладони, и я вижу, что он до сих пор его не бросил, хотя смысла в нём нет уже минут десять.

— Снаружи некуда. Тайга, снег по колено, до ближайшего поста не знаю сколько. И состав считают дважды. Ты вышла бы, я вышел бы, а на четвёртый день нас всё равно привезли бы, только уже в другом вагоне и без фляги.

— Ты решил за меня.

— Решил за дверь. Ты в неё просто вцепилась.

— Мы договорились, что ничего не значит, — говорю я, и голос выходит тоньше, чем хотелось бы. — Значит, тебе не должно быть дела, что я вцепилась.

Он поднимает голову. В темноте лица не видно, но по тому, как он выдыхает, я понимаю: он попал в ловушку, которую сам же поставил, и он это тоже понял.

— Ловко, — говорит он.

— Я не про ловкость.

— Знаю. — Он всё-таки кладёт крюк на пол, аккуратно, у самой стены. — В следующий раз скажи «выходим». Я открою. Без разговоров.

— В следующий раз, — повторяю я, и оба делаем вид, что не заметили, как это прозвучало. В следующий раз. Как будто он будет, и как будто мы уже решили, что будем в нём вдвоём. А на площади мы договорились ровно про обратное.

Дальше дорога идёт кусками. Не часами — именно кусками, потому что время в вагоне не течёт, а выдаётся: брикет, фляга, брикет, фляга, и между ними сон, который больше похож на провал. Я просыпаюсь оттого, что меня трясут за плечо, и первым делом не понимаю, где мои пальцы.

— Руки, — говорит Даня. — Синие.

Я смотрю и не верю. Пальцы и правда синие, до самых ногтей, и двигаются с опозданием, медленно и не все сразу. Он берёт мою ладонь, зажимает между своими, и я должна была бы отдёрнуть, но не отдёргиваю: у него тоже холодно, но хоть не так, и через минуту в кончиках начинает покалывать, потом жечь, и я морщусь, а он не отпускает, пока жжение не проходит.

— Считай до сорока, — говорю я.

— Зачем?

— Помогает. Мама сказала.

Он считает. Не вслух, но я вижу по губам: раз, два, три, и дальше беззвучно. На сорок он разжимает пальцы и отпускает мою руку, и мы оба смотрим в разные стороны, и никто ничего не говорит.

Через минуту я снова кладу ладонь в карман — проверить, на месте ли зажигалка. На месте. Рыба тоже, уже твёрдая, как старая корка, и я наконец отламываю от неё тонкую полоску и жую, медленно, растягивая соль на целый переход между двумя станциями. Это не еда. Но звон в ушах уходит, и я решаю, что это засчитано.

А потом за решёткой начинаются окна. Не вагонные — настоящие, большие, в домах, которые стоят так близко к путям, что я успеваю разглядеть, что за ними. В одном кто-то режет на столе что-то оранжевое, тонкими кружками, и складывает на белую тарелку ровной горкой. В другом ребёнок прижимает ладони к стеклу и смотрит на наш состав, а его отодвигают от окна — не резко, просто берут за плечо, как берут, когда хотят уберечь от сквозняка. Ничего особенного. Просто еда на тарелке, тёплый свет и ни одной решётки.

Живот сводит так резко, что я пригибаюсь. Даня косится, но не спрашивает. Я считаю до сорока и обратно, и только к последнему десятку проходит. В Секторе 12 в такие окна я бы тоже смотрела, только с другой стороны, и на тарелке была бы каша, и ребёнка не отодвигали бы, потому что стекло всё равно затянуто инеем. Мысль короткая, без злости, почти без слов; я проглатываю её вместе с остатками соли и больше к ней не возвращаюсь.

На третью выдачу фляга оказывается пустой. Не совсем — на дне остаётся ледяная плёнка, и Даня выковыривает её ногтем, делит на два куска и один протягивает мне. Лёд тает во рту медленно, без вкуса, но сначала сводит зубы, а потом отпускает, и я понимаю, что за эти сутки научилась добывать воду тремя способами: из фляги, изо льда и из снега, набранного с решётки, когда поезд стоит. Дома я умела все три и не считала их умением. Здесь они почему-то становятся почти работой.

— Если под настом ручей, — говорит Даня вдруг, — то зимой он подо льдом, а не под снегом.

Я поднимаю голову. Он смотрит в решётку, не на меня, и повторяет ровно мои же слова, сказанные двое суток назад в темноте, когда я ещё не знала, зачем он спрашивал.

— Ты всё-таки запомнил.

— Я отложил. Пригодилось.

— Пока не пригодилось. До Арены ещё.

— До Арены ещё, — соглашается он. — Поэтому и отложил, а не выбросил.

И я впервые ловлю себя на том, что он сказал «до Арены» так, будто мы оба туда доедем, и что я это не поправила. Договор с площади трещит по шву, и трещит не от слов, а от мелочей: от фляги, от льда, от того, что он помнит про ручей. Я делаю вид, что не слышала. Он делает вид, что не сказал. У нас с этим теперь система, и система работает всё хуже.

За решёткой меняются Секторы. Я узнаю их не по карте, а по тому, что видно и слышно сквозь железо. Сначала тайга кончается и начинается сортировочная: сотни путей, стрелки, которые щёлкают даже сквозь стук колёс, башни с прожекторами и вагоны, составленные в такие ровные линейки, что хочется их пересчитать. Даня говорит, не спрашивая меня, что это девятый, и я верю: у нас в Секторе 12 про девятый говорили как про место, где никогда не спят. Потом идут плотины — чёрная вода, бетонная стена у самого горизонта, провода, провода, провода, и воздух даже в вагоне становится влажным. Потом трубы, и запах химии пробивается сквозь ржавчину и мешковину, резкий, от которого сводит скулы; я дышу через шарф, которого у меня нет, и смеюсь сама над собой, потому что шарф остался на Тёмке, где ему и положено быть.

На третьи сутки я вижу первый экран не на станции.

Он висит над путями, огромный, прозрачный, и в нём — лицо Канцлера, метров в двадцать, с тем же мягким прищуром, что на нашем обледенелом портрете у двери. Только там, дома, он был под стеклом и инеем, и улыбку приходилось угадывать, а здесь она движется: губы шевелятся, глаза смотрят поверх поезда, и звук идёт не из динамика, а откуда-то сверху, ровный, без единого треска.

«…мы помним каждого… именно поэтому считаем…»

Я жду, что на слове «считаем» голос провалится, как у нас на столбе. Не проваливается. Он доходит до конца, чистый до последнего звука, и от этого фраза звучит уже не как угроза и не как обещание, а как расписание. Как «семнадцать, восемнадцать, девятнадцать» у грузчиков. Считают — и всё.

— Он улыбается, — говорю я. — И всё время смотрит мимо.

— Так удобнее, — отвечает Даня. — Мимо можно долго.

Я не отвечаю. Не потому что согласна, а потому что в голове впервые за всю дорогу складывается не мысли, а список. Не плакать при камерах. Не благодарить, если дадут еду. Не спрашивать, что будет на четвёртый день, — всё равно скажут сами, и не тогда, когда мне нужно. Не вытаскивать зажигалку, пока рядом кто-то есть. И главное: не показывать, что больно, потому что боль здесь, кажется, тоже считается и тоже идёт на экран.

Список получается коротким и дурацким, но я повторяю его дважды, как мантру, только без «не меня», и от этого делается легче. Я умею терпеть. Просто впервые решаю терпеть не молча, а с правилами.

Под экраном, на откосе, лежит снег. Я смотрю на него долго, не отрываясь, и не сразу понимаю, что именно не так. Он белый. Не пепельный, не серый, не со ржавыми разводами у путей — белый, ровный, как будто его кто-то расстелил специально перед тем, как мы проедем. У нас такого не бывает даже в верхушках тайги, даже в январе, даже в тот год, когда ТЭЦ стояла неделю и труба не дымила.

Я прижимаюсь лбом к решётке, и железо оставляет на коже полосу. Снег уходит назад, экран уплывает вверх, а на его месте появляются купола — сначала один, потом сразу пять, прозрачные, с мягким светом изнутри, и между ними башни, тонкие и высокие, каких я не видела ни на одном плакате. На плакатах Новоград рисовали плоским. Он оказывается объёмным, и от этого дыхание у меня сбивается сильнее, чем от белого снега.

Стыки редеют. Вагон вкатывается под крышу, и сразу становится светло — не резко, а мягко, как будто кто-то прибавил огня в печи, хотя печки здесь нет и быть не может. Снаружи больше не хрустит. Гул колёс меняется: он теперь отражается от стен, и в нём появляется ещё один звук, высокий и ровный, которого я сначала не узнаю.

Дверь нашего вагона отодвигают без всякого штифта — просто берутся за ручку снаружи, и она уходит вбок легко, без скрипа, без единого заедания. Даня смотрит на неё с таким интересом, будто она его предала.

В проёме стоит женщина в белом пальто. Та самая, с площади, только сапоги у неё теперь сухие, а на плече — тонкий плащ, которого на морозе не было. Она не входит, просто заглядывает, и улыбка у неё ровно та же, ни на миллиметр не изменившаяся за трое суток.

Я первой делаю не то, что надо: поднимаю руку к щеке и тру её ладонью, потому что заметила сажу ещё утром на площади и с тех пор помню про неё каждую минуту. Ладонь становится серой, щека, наверное, хуже, и женщина в белом делает крошечный жест — не остановить, просто замечает.

— Не надо, милая, — говорит она мягко. — Это потом уберут. Всё уберут.

Я слышу не «уберут», а «отберут», поправляю себя и всё равно слышу второе. Опускаю руку. В кармане у меня зажигалка, ватка и полоска рыбы, и я с такой ясностью понимаю, что первое, что здесь сделают, — попросят их выложить, что ладонь сама сжимается. Женщина смотрит на мой кулак секунду, не больше, и улыбается чуть шире.

— Не переживай, — говорит она. — Сначала покормят.

За её плечом на перроне стоит человек в сером с планшетом. Он не смотрит на нас — смотрит в экран и водит пальцем, как грузчик, сверяющий накладную. Сверяет, значит, и нас тоже. Я считаю до десяти и не шевелюсь, пока он не поднимает голову.

— Ну вот и всё, милая, — говорит она. — Приехали. Улыбнись, тебя уже смотрят.

Я поднимаю голову.

Над перроном висит ровный гул. Сотни маленьких глазков, выстроенных по краю купола, и ни одного обледенелого.

Глава 4

Новоград. Центр Подготовки. Первый час.

Первый шаг на перрон я делаю и сразу же делаю второй, поменьше, потому что ноги не верят.

Не морозу. Отсутствию мороза. В Секторе 12 воздух всегда есть: он давит на щёки, липнет в носу, скрипит под сапогом, его приходится раздвигать плечом. Здесь его будто выключили. Я иду, а сопротивления нет, и от этого покачивает сильнее, чем от вагона. Подошвы стучат по чему-то гладкому и тёплому, и каждый звук возвращается обратно мягко, без эха, как в комнате, где кто-то постелил половики.

Снег за краем перрона белый. Я уже видела его из окна, но одно дело — смотреть сквозь решётку, совсем другое — стоять в двух шагах. Он лежит ровной полосой вдоль стеклянной стены, не тронутый ни сажей, ни ржавчиной, ни колеями, и мне почему-то хочется его не трогать. Как будто это не снег, а что-то разложенное для показа.

— Дыши, милая, — говорит женщина в белом. — Ты посинела.

— Я всегда такая.

— Сегодня ты у нас не всегда.

Она идёт впереди, и плащ на её плече не качается. Я иду следом и впервые за четверо суток не слышу собственных шагов.

Нас ставят на круг, нарисованный на полу белой линией. Не загоняют, не толкают: просто показывают, где стоять, и я встаю, потому что ноги сами идут туда, куда показали. Круг маленький, на двоих, и Даня оказывается настолько близко, что я слышу, как скрипит у него рукав, когда он складывает руки.

Сверху спускается глазок. Не как у нас, не рывками: он снижается ровно, без единого качка, и останавливается на уровне моего лба, в полуметре. Я не успеваю подумать, как рука сама идёт вверх — отмахнуться, прогнать, как дома отмахивались от того, обледенелого, когда он слишком долго висел над очередью.

— Не махать, — говорит один из серых. — Снимается.

Рука замирает в воздухе. Глазок стоит, не мигая, и красный огонёк на нём горит ровно, без того полусекундного опоздания, по которому на площади я поняла, что он и раньше смотрел. Здесь он не скрывает, что смотрит. Здесь это не подглядывание, а работа, и мне от этого стыднее, чем если бы подглядывали.

Из распоротого рукава в это время выпадает щепка — та самая, которой мы в вагоне затыкали щель под дверью, и которая после толчка забилась мне в вату. Она падает на тёплый пол со смешным сухим стуком. Один из серых не нагибается: он достаёт из кармана тонкий пинцет, берёт щепку, кладёт в прозрачный пакет и пишет на нём что-то пальцем. Я успеваю прочесть только «СЕКТОР 12» и свою фамилию через дефис.

— Это ещё зачем? — спрашиваю я.

— Приобщим, — отвечает он.

Даже щепку. Даже ту, которую Даня выстругал ногтем из доски, чтобы нам не дуло в ноги. Я смотрю на пакет, и в голове встаёт вагон, темнота, его «слушаем оба», и почему-то именно сейчас, а не в коридоре, до меня доходит, что всё это тоже лежало в планшете, пока мы считали стыки.

Широкий план, если бы кто-нибудь его снимал: вокзал размером с наш клуб и с нашу площадь вместе взятые, прозрачная крыша, под ней купол-экран, по которому идёт всё то же «мы помним каждого», только без единого треска; башни за стеклом, тонкие, уходящие вверх так высоко, что я не сразу нахожу, где они кончаются; люди в светлых куртках, которые не оглядываются на решётчатый вагон и на двух замёрзших трибутов в вагонной пыли. Уже рядом: я, Даня, двое в сером с планшетами и женщина в белом. Вплотную: капля, которая бежит у меня по щеке, — не слёзы, просто иней на волосах наконец растаял и стекает вместе с сажей. Я смахиваю её тыльной стороной ладони, и ладонь становится серой, а щека, судя по всему, хуже. Слышно: ровный высокий гул над головой, сотни маленьких моторов, и ни одного хруста.

— Глазки, — говорит Даня тихо, у самого моего уха.

— Вижу.

— Считай их, если хочешь. Только не запоминай, где какой.

— Зачем мне их считать?

— Чтобы не смотреть вверх.

Я опускаю голову. И сразу понимаю, что он прав: смотреть вверх здесь всё равно что стоять на площади и разглядывать дрон с красным огоньком. Только там он был один и чихал на морозе, а здесь их сотни, и им не холодно, и каждый поворачивается ровно на полсекунды раньше, чем я успеваю подумать про него.

Пол под ногами греется. Я замечаю это не сразу: сначала просто перестаёт ныть шрам на предплечье, потом начинают болеть пальцы — не от холода, а наоборот, оттого что отходят, — и только потом доходит, что тепло идёт снизу, из самого пола. У нас в бараке батарею топили досками из сарая, и то один раз в сутки. Здесь её нет вообще. Здесь просто пол, и он тёплый, и от этого мне не уютно, а неловко, будто я села за чужой стол.

Дверь впереди открывается, когда до неё ещё шага три. Не от толчка, не от руки: женщина в белом даже не замедляется, а створки уходят в стороны сами, мягко, без скрипа. Даня сзади коротко выдыхает.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего. У нас такую дверь открывают ногой. И то не всегда.

— Здесь она открывается оттого, что на неё посмотрели.

— Хуже, — говорит он. — Здесь она открывается оттого, что на неё посмотрели заранее.

Мы оба замолкаем: за спиной идёт человек в сером, и разговор про двери, вероятно, тоже не его первый разговор про двери. Это я соображаю не сразу, а через несколько шагов, и тут же вспоминаю вагон, щепку под дверью, его «вагон слушает не хуже железа» и то, как я потом шептала «раз, два, три» в темноту под потолком. Мне становится жарко уже не от пола.

— Стойте, — говорит человек в сером.

Мы останавливаемся. У него в руках планшет, тонкий, без проводов, и палец на экране двигается так же, как у грузчика с накладной на перроне. Он не здоровается, не представляется и не смотрит нам в лица.

— Сектор двенадцать. Два трибута. Принято. — Палец. Пауза. — С этого момента у вас семьдесят два часа. Тренировки, стилисты, интервью, эфир. Всё снимается. Всё считается. Вещи при себе оставить до осмотра. Разговоры в вагоне приобщены.

Я переспрашиваю, потому что не верю ушам:

— Приобщены — это как?

— Это значит, что их можно посмотреть, — отвечает он всё так же ровно. — Их уже посмотрели.

У меня в голове проносится не вся дорога, а почему-то одно: «— Раз. — Два. — Три.» Шёпотом, в темноту, просто проверить, слышно ли. Я даже помню, как тогда подумала, что пустота под потолком всё равно оставляет место для того, кто слушает. Оказалось, не оставляет. Оказалось, там был кто-то, кто слушал и записал, и теперь это лежит в планшете рядом с моей фамилией, между «два трибута» и «семьдесят два часа».

— И что теперь? — говорю я. — Мне за «раз, два, три» что-нибудь будет?

Человек в сером впервые поднимает глаза. Они у него светлые и совершенно не заинтересованные, как у человека, который смотрит на графу, а не на человека.

— Ничего не будет. Это не нарушение. Это материал.

— Материал, — повторяю я.

— Можно спросить?

— Можно, — говорит человек в сером. — Отвечать не обязаны.

— Какое у меня число?

— Маленькое.

— Маленькое — это сколько?

— Маленькое — это пока. — Палец идёт по экрану, и он наконец произносит целую фразу, первую за всё утро:

— В последний вечер вас будут спрашивать в эфире. Отвечать надо по сценарию, сценарий вам дадут. Всё, что скажете не по нему, тоже пойдёт в эфир, только уже без вас.

Я перевожу это на понятный себе язык: говори как велят, а если не как велят — тебя всё равно покажут. В Секторе 12 за пропуск просмотра вычитали из пайка. Здесь, выходит, вычитают из чего-то другого, и я даже не знаю из чего, и от этого незнания злюсь сильнее, чем от самого правила.

— А если я не захочу, чтобы на меня смотрели? — говорю я.

Он поднимает глаза второй раз, и в них по-прежнему нет ничего, кроме графы.

— Тогда число станет ещё меньше. Оно и так маленькое.

Даня рядом совсем перестаёт дышать — не в прямом смысле, просто я перестаю слышать даже его рукав, — и я понимаю, что сейчас он мысленно говорит мне «не надо», и что он прав, и что я всё равно уже сказала. Три раза за две минуты. Четыре, если считать дверь. Я считаю. Мама велела считать, а не геройствовать, и я считаю собственные промахи, потому что больше считать нечего.

Палец на экране останавливается. Человек в сером поворачивается к Дане и добавляет, не глядя:

— Ты молчишь. Это записано отдельно.

Даня не отвечает. Графа про него, наверное, самая короткая из всех, и я впервые чувствую к ней что-то вроде зависти.

— Да. У каждого из вас уже есть число. Оно меняется, когда на вас смотрят. — Палец снова идёт по экрану. — Ваше пока маленькое. Не расстраивайтесь.

Даня рядом стоит совершенно неподвижно, и я понимаю, что он ещё в вагоне решил не разговаривать и что решение это было правильным. Остаётся только не смотреть на него, чтобы не потянуло спросить, о чём он всё это время молчит. Я прикусываю язык — в прямом смысле, до той самой разбитой губы, — и просто киваю. Кивать тоже, наверное, материал. Ладно.

— Дальше, — говорит человек в сером.

Коридор за дверью длинный, светлый, и стена справа на всём протяжении — зеркало. Не наше, кривое, в которое дома смотрелась мама, поправляя воротник, а цельное, во весь рост, без единого пятна. Я иду и вижу себя сбоку, потом прямо, потом сразу целиком, и останавливаюсь раньше, чем успеваю себя одёрнуть.

Худая. Пепельные волосы, слипшиеся у висков, с инеем, который уже превратился в воду. Серо-зелёные глаза, и на этом лице они чужие, будто их кто-то вставил, пока я ехала.

Я моргаю. Оно моргает.

Сажа размазана по скуле полосой, рукав на локте распорот, вата выглядывает белым языком. И я точно знаю, что в кармане лежат ватка, которую Тёмка держал в кулаке, полоска рыбы и зажигалка.

Три детали за раз. Больше я смотреть не могу.

— Не трогай, — говорит женщина в белом, и в её голосе впервые появляется что-то живое, почти весёлое. — Сейчас хуже сделаешь.

Я уже сделала. Ладонь прошла от скулы к подбородку, и полоса стала шире, и теперь на зеркале тоже остался серый след, тонкий, в форме вопроса. Я тру его рукавом — тем самым, распоротым, — и след размазывается ещё больше.

— Я просто хотела... — начинаю я и не договариваю, потому что не знаю, что именно хотела. Убрать сажу? Стать похожей на людей в светлых куртках? Перестать быть материалом, который уже посмотрели? Всё это звучит как что-то, о чём дома не говорят вслух, и я его не говорю.

— Понимаю, милая, — говорит она, хотя ничего не понимает. — Всё уберут.

Опять «уберут». Опять я слышу «отберут». И впервые ловлю себя на том, что это уже не игра слов, а самое обычное расписание: сначала осмотр, потом стилисты, потом число, которое меняется, когда на тебя смотрят. Мама на прощание велела не геройствовать, а считать. Я считаю: три дня, двенадцать Секторов, двадцать четыре трибута, двое из двенадцатого, одна зажигалка, половина рыбы, один распоротый рукав. Пока сходится.

Пахнет едой.

Не кашей. Не мокрым картоном с солью, который поднимался от кастрюли каждое утро и от которого Тёмка всё равно тянулся ложкой. Чем-то жареным, с дымком, с чем-то сладким поверх, и ещё горячим хлебом, и этот запах идёт не из столовой, а из открытой двери мимо которой нас ведут, и он буквально берёт меня за живот и поворачивает. Я замедляю шаг. Женщина в белом замечает, не оборачиваясь — наверное, у неё тоже есть число, которое меняется, когда на неё смотрят, — и делает короткий жест кому-то внутри.

Из двери выходит девушка в белом переднике, держит поднос. На подносе — маленькая булочка, румяная, с трещиной сверху, и стакан с чем-то прозрачным и горячим, от которого идёт пар.

— Перекус перед осмотром, — говорит она. — Держите.

Я беру стакан двумя руками, потому что одной не удержу — пальцы ещё не совсем мои, — и беру булочку, и тут же, не подумав, засовываю её в рукав. Движение старое, отработанное: дома я всегда прятала Тёмке то, что удавалось не съесть, и совала именно туда, в рукав, где вата, где теплее, где он потом находил и делал вид, что удивлён. Рукав распорот. Булочка проваливается глубже, к локтю, крошки сыплются на тёплый пол.

И только тогда до меня доходит, что Тёмки нет. Что он за две с лишним тысячи километров, в полосатом шарфе, и что прятать мне больше некому.

Я стою с булочкой в рукаве и со стаканом в руках, и все вокруг идут, и никто не останавливается, и это хорошо, потому что если бы сейчас кто-нибудь остановился и спросил, я бы разошлась по шву похлеще этого локтя.

Я вытаскиваю булочку обратно, отряхиваю от ваты, откусываю. Она мягкая, тёплая, солёная с краешком и сладкая внутри, и первая мысль у меня не «вкусно», а «он бы её съел за два укуса». Вторая — что я её всё-таки ем. Третья — что мне за это не будет ничего, потому что это тоже материал.

Я тянусь за второй булочкой. Не для себя — и сама не успеваю понять, для кого, пока рука уже лежит на подносе. Девушка в переднике смотрит прямо на мои пальцы и не говорит ни слова; просто чуть подвигает поднос ближе, будто поправила его нечаянно. Я беру. Прячу не в рукав — туда уже не спрячешь, он распорот, — а просто в ладонь под стаканом, и сразу понимаю, что делаю: несу еду человеку, с которым на площади договорилась, что мы друг другу ничего не должны.

Стакан тем временем горячее, чем я ждала. Пальцы разжимаются сами, стекло идёт вниз, и Даня ловит его на лету, не глядя, одной рукой, и ставит мне обратно в ладони. Два движения. Ни «держи», ни «осторожно». Булочка остаётся зажатой между моей ладонью и горячим стеклом, и я её всё-таки не отдаю — не успеваю, потому что коридор уже движется, и потому что отдать значит объяснить, а объяснять здесь не положено.

— Горячий, — говорит он.

— Сама вижу.

— Видеть и держать — разные вещи.

Он уходит вперёд на полшага, и я иду следом с булочкой, которую так никому и не отдала, и с числом, которое стало ещё меньше. Вторую я съедаю сама, уже без мыслей про Тёмку, просто потому что она есть. И это, наверное, самый неправильный поступок за сегодня, хотя мне за него не будет ровно ничего.

— Не поперхнись, — говорит Даня.

— Я не поперхиваюсь.

— Ты не дышишь.

Я делаю вдох, и горячий пар из стакана попадает прямо в нос, и я всё-таки попёрхиваюсь, тихо, без звука, но он замечает, конечно замечает, и угол его рта дёргается третий раз за дорогу. Я считаю его улыбки. Три. Не знаю зачем. Просто теперь есть что считать, кроме стыков.

Дальше коридор раздваивается. У развилки стоит ещё один человек в сером, и у него в руках не планшет, а распечатка, которую он держит, не глядя, потому что всё уже знает наизусть.

— Девушки — налево. Юноши — направо.

На площади было ровно так же: девушки к левому краю, юноши к правому, младшие за верёвку. Тогда я ещё держала Тёмкину варежку и думала, что хуже этой минуты не будет. Оказалось, будет, и вот она, только верёвки нет, и держать не за что, и оба коридора одинаково светлые, и в обоих на стенах зеркала, так что, куда ни посмотри, везде я.

— Ну вот, — говорит Даня. — Я и не разговаривал.

Он говорит это в спину уже уходящему охраннику, а не мне, и голоса почти не слышно за гулом моторов. Но я слышу. Двое суток назад в вагоне он обещал, что в Новограде постарается вообще не разговаривать, и я тогда решила, что это очередной способ отделаться от меня. А он, выходит, просто исполнил. До самой развилки. И теперь уходит направо, не оборачиваясь, с рукой, на которой ещё синяя полоса от железа, и с номером на шее, который я так и не разглядела толком.

Мне хочется крикнуть что-нибудь короткое. «Считай» или «не вставай между», или просто «Орлов». Я открываю рот — и закрываю, потому что над развилкой висит глазок, и он поворачивается ровно в тот момент, когда у меня в горле уже готово слово. Правило вагона я узнала слишком поздно, правило коридора — вовремя: трибуты не перекликаются. Я глотаю слово вместе с последним куском булочки, и он уходит направо, а я иду налево, и между нами остаётся ровно столько места, сколько было на площади. Ровно столько. Ни на полшага больше. Я это проверяю, потому что считать я умею.

Налево коридор выводит в зал. Светлый, высокий, с рядом скамей вдоль стены. На стене — портреты, штук двадцать, все в одинаковых рамках, все с одинаковой улыбкой, которую я сначала принимаю за одну и ту же, пока не подхожу ближе и не вижу, что лица разные, а улыбка и правда поставленная, как на нашем портрете Канцлера, только моложе и с прищуром порезче. Под каждой рамкой табличка с годом. Я иду вдоль, не останавливаясь, и читаю на ходу, и почти у самого конца спотыкаюсь о буквы:

ЛИТВИНОВ К. — ПОБЕДИТЕЛЬ. ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД.

На скамейке под этой табличкой сидит человек в мятом пальто, голова откинута к стене, глаза закрыты. Рядом на полу стоит пустой стакан, и пахнет от него не едой, а чем-то резким, аптечным, тем самым, чем в Секторе 10 несло сквозь решётку вагона. Он не шевелится. Никто на него не смотрит, и я тоже не смотрю — просто прохожу мимо и почему-то запоминаю, что табличка прижата к стене лицом вниз, а стакан стоит ровно.

Я считаю годы уже от этой рамки назад: пятнадцать, четырнадцать, тринадцать, дальше по порядку, сколько хватает глаз. Лица разные, улыбка одна, поставленная, как у Канцлера, только моложе и с прищуром порезче. Победители. Значит, все эти люди выжили. И все они висят здесь, на стене Центра, а не стоят на площадях своих Секторов, и это почему-то не радует: стена длинная, а скамейка под ней одна.

Под самой последней рамкой табличка лежит лицом вниз, прижатая к стене, и я уже протягиваю руку — просто посмотреть, просто потому что считаю и мне не хватает одной строки, — когда человек в мятом пальто говорит, не открывая глаз:

— Не трогай.

Голос у него низкий, с трещиной, и совсем не пьяный, каким должен быть голос человека с пустым стаканом у ног. Я руку убираю. Он не шевелится, не смотрит, и добавляет уже тише, скорее стене, чем мне:

— Там не год.

Я не переспрашиваю. В вагоне я научилась не задавать вопросов, на которые отвечают «понятно», а здесь и вовсе отвечать некому; поэтому я считаю до десяти, убираю руку в карман и иду дальше, и табличка остаётся лежать лицом вниз. Одна строка, не хватает одной строки, и я её не перевернула. Это запомнится дольше, чем если бы перевернула.

— Дальше, милая, — говорит женщина в белом, и в её голосе снова появляется та же живая весёлость, что у зеркала. — Не отставай.

Я не отстаю. Но перед самой дверью всё-таки проверяю карман — не ладонью, а локтем, прижимаю руку к боку на секунду, как будто поправляю фуфайку. Зажигалка на месте. Рыба на месте. Ватка на месте. Три вещи, и ни одна из них не число, и ни одна не меняется, когда на неё смотрят. Почти утешает. Правила, которые я составила в вагоне, работают: не благодарю, не спрашиваю про четвёртый день, не показываю, что больно, не вытаскиваю зажигалку при людях. Работают уже пятый раз за час, и каждый раз чуть хуже, чем предыдущий.

Дальше — дверь, и за ней пахнет горячим железом и чем-то сладким, совсем не так, как в буфете. Женщина в белом останавливается, наконец поворачивается ко мне и улыбается шире, чем всё утро.

— Ну, милая. Дальше я тебя передам.

Дверь открывается сама. В комнате светло до слёз, по стенам — катушки, ткань, ножницы на подносе, и у окна стоит женщина с яркими, совсем не белыми волосами, в засученных до локтей рукавах, с сантиметровой лентой на шее. Она оглядывает меня с головы до сапог — быстро, без обиды, как человек, который за секунду уже всё решил, — и щёлкает ножницами в воздухе, не раскрывая их.

— Снимай фуфайку, милая, — говорит она. — И не держись за карман. Я всё равно найду, что ты там прячешь.

Глава 5

Новоград. Комната стилиста. Первый час.

— Снимай фуфайку, милая. И не держись за карман. Я всё равно найду, что ты там прячешь.

Я не снимаю. Не из упрямства даже — просто рука сама сжимается, и разжать её надо отдельным решением, а решение застревает где-то между рёбрами. Женщина с яркими волосами не повторяет просьбу. Она просто стоит и ждёт, держа ножницы раскрытыми ровно настолько, чтобы было видно: ими можно щёлкнуть в любой момент, но она не щёлкает.

Свет в комнате такой, что сначала хочется зажмуриться. Не резкий, а вездешний: он идёт и от потолка, и от стены, и от большого зеркала напротив, и от никелированной стойки, на которой висят катушки. Тканью пахнет, горячим утюгом и ещё чем-то сладким, вроде сушёной корки, только без соли. На маленьком столике у окна стоит чашка, и от неё поднимается пар. У нас дома пар поднимался от кастрюли с кашей, и всё равно это был другой пар — тот пах мокрым картоном, этот пах тем, что можно не делить.

Средний план, если бы здесь кто-нибудь снимал: я у порога, в фуфайке с распоротым локтем, она в двух шагах, с сантиметровой лентой на шее. Вплотную: моя ладонь в кармане, под пальцами — холодное железо зажигалки, мягкая ватка и твёрдая полоска рыбы. Три вещи. Три, а не число. Тихо: за стеклом ровный гул моторов, внутри — тихое шуршание ткани, когда она сдвигает с плеча рулон, и один короткий щелчок ножниц, которым она всё-таки не щёлкает по мне, а просто перехватывает их поудобнее.

— Ты дрожишь, — говорит она.

— Я не дрожу. Я после мороза.

— После мороза дрожат, когда согрелись. — Она кладёт ножницы на стойку, демонстративно далеко, и показывает мне пустые ладони. — Видишь? Не трону. У меня тут не парикмахерская, милая. У меня тут работа: сделать так, чтобы на тебя было приятно смотреть дольше трёх секунд.

— Зачем?

— Затем, что три секунды — это уже число. А число — это уже не ты.

Я хочу спросить, кто именно смотрит эти три секунды, но вместо этого считаю до десяти и разжимаю руку. Фуфайка соскальзывает с плеч сама, без моего участия, и под ней оказывается тонкая серая рубашка, в которой я ехала от самого Норильска. На локте рубашки — та же дырка, что и на фуфайке, только вата уже не белая, а серая. Марго смотрит на неё, потом на меня, и не вздыхает, не ахает, не говорит «бедная». Просто берёт иглу.

— Шов оставлю. Не потому что жалко времени. Пусть хоть что-то будет твоё, а не с чужого плеча.

Я не отвечаю. В Секторе 12 «с чужого плеча» было не обидой, а порядком вещей, и я впервые слышу, чтобы кто-то произнёс это как несправедливость. От этого в горле встаёт что-то короткое и твёрдое, и я его проглатываю, потому что правило из вагона работает: не показывать, что больно.

— Марго, — говорит она. — Сектор одиннадцать. Можно не представляться, я и так знаю: ты Волкова, двенадцатый, число маленькое.

— Откуда вы знаете про число?

— У нас в одиннадцатом всё узнают раньше, чем скажут. Привычка. — Она подходит и трогает мой рукав двумя пальцами, очень легко, как будто проверяет, не сыплется ли. — Не бойся, я не отберу. Отберут другие, но позже и без разговора.

Она оказывается права ровно через минуту.

Дверь открывается, входит человек в сером с прозрачным пакетом и планшетом под мышкой. Не здоровается. Не смотрит на меня — смотрит на Марго, та кивает, и от этого кивка мне становится не лучше: значит, они здесь давно работают в паре, и я у них не первая за сегодня.

— Осмотр, — говорит он. — Вещи. Все.

Я выкладываю на столик ватку. Потом полоску рыбы. Потом зажигалку. Железо стукает о дерево тише, чем я ожидала, и от этого тихого звука в груди что-то ёкает сильнее, чем от лязга вагонного засова. Ватка серая, с солью по краю, и на ней до сих пор видно, где её мял Тёмкин кулак. Рыба уже не гнётся. Зажигалка лежит боком, с облупившимся колесиком, которое чиркает со второго раза.

— Это не контрабанда, — говорю я. — Это рыба.

Человек в сером не улыбается. Он берёт пинцет — тот самый, тонкий, которым на перроне поднимал щепку, — и по очереди отправляет всё три в пакет. Палец идёт по планшету, на пакете проявляется надпись: СЕКТОР 12 / ВОЛКОВА / ИЗЪЯТО.

— Вернём после Жатвы, — говорит он. — Либо вернём.

— Либо, — повторяю я.

— Либо, — соглашается он без всякого чёрного юмора, просто уточняя графу, и уходит.

Дверь ещё не успевает закрыться, а я уже делаю полшага к столику. Не к пакету — к зажигалке, которая лежит в нём боком, прозрачная плёнка поверх неё, и колесико видно даже сквозь надпись. Рука идёт сама, раньше головы, и я успеваю заметить это только тогда, когда Марго оказывается между мной и столиком. Не загораживает, не хватает — просто ставит на стол чашку, и чашка встаёт ровно там, куда я собиралась тянуться.

— Горячая, — говорит она. — Ошпаришься, а нам ещё шить.

— Я просто посмотреть.

— Я знаю, милая. У всех тут «просто посмотреть», и у всех потом в графе «пыталась вернуть изъятое». А графа эта, поверь, самая невыгодная из всех. У нас в одиннадцатом за неё цену накидывают даже на воздух.

Я отступаю. Считаю до десяти, на седьмой рука возвращается на место. Зажигалка остаётся в пакете, и я впервые с того утра, как мама чиркнула ею в комнате для прощания, не знаю, где она. Не в кармане, не в ладони, не под подушкой. В графе. Под словом «ИЗЪЯТО».

Ватку я всё-таки пытаюсь спасти, и это выходит глупо:

— Она же мусор. Просто вата из рукава. Её можно не изымать.

Человек в сером, уже у двери, поворачивается ровно на звук моего голоса.

— Мусор тоже приобщается. Всё приобщается.

И уходит. Марго смотрит ему вслед, потом на меня, и в её лице впервые появляется не деловитость, а что-то очень короткое, что она тут же прячет за катушкой.

— Не спорь с графами, — говорит она. — Графы не умеют проигрывать. Их надо просто обходить.

Я запоминаю это слово. Обходить. Оно пока ничего не значит, но звучит как инструкция к чему-то, что уже началось.

В кармане становится пусто. Пустота оказалась громче, чем бренчание зажигалки: я всё утро прижимала к ней ладонь, чтобы не гремело, и теперь ладони не за что зацепиться. Я считаю до десяти. На семи Марго пододвигает мне чашку.

— Выпей. Не благодари. У нас в одиннадцатом за «спасибо» не кормят, там за него цену накидывают.

Я не благодарю. Правило, которое я составила в вагоне, работает первый раз, и работает легко, потому что она сама его озвучила. Чашка горячая, обжигает пальцы, и я её не ставлю: держу, терплю, пью маленькими глотками. Внутри не бульон даже, а что-то прозрачное, с жирным блеском и запахом настоящего мяса, и первая моя мысль — не «вкусно», а «Тёмка такое не ел ни разу». Вторая — что я всё равно допью. Третья — что мне за это ничего не будет, потому что это материал. Я уже начинаю уставать от этого слова, а оно только начинает работать.

Марго тем временем ставит передо мной тарелку. Не поднос, не брикет, не «суточную норму» с оттиском по верху: настоящую тарелку, белую, с куском хлеба и ложкой чего-то густого, от которого идёт пар. Я беру ложку и съедаю первые три ложки так быстро, что обжигаю нёбо, и сижу потом с открытым ртом, дыша, чтобы остыло, и чувствую, как у меня на лице опять всё написано.

Она не говорит «осторожнее». Не говорит «не торопись», хотя в Секторе 12 это первое, что говорят, когда кто-то ест слишком быстро. Она просто доливает чашку и отодвигает тарелку на полтора пальца ближе, чтобы я не тянулась.

— У вас в одиннадцатом всех так кормят? — спрашиваю я, когда нёбо отпускает.

— Только тех, кто не благодарит. Остальным дают сценарий и улыбку.

— Вы это серьёзно?

— Почти. — Она отламывает кусочек хлеба, смотрит на него и кладёт обратно. — Я из Сектора одиннадцать, милая. У нас торговля, обмен, всё, что везут мимо. Я пятнадцать лет доставала людям то, что им нельзя, и ни разу не достала того, что им правда нужно. Так что кормить я умею, а вот помогать — не очень. Не жди от меня большего.

— Я ничего не жду.

— Собиралась, — говорит она, и я впервые за весь час смеюсь — тихо, одним воздухом, чтобы не треснула губа, которая наконец-то зажила.

Хлеб я всё равно пытаюсь сунуть в рукав. Движение старое, отработанное, и рукав уже не распорот — Марго его зашила, — поэтому кусок просто упирается в ткань и крошится мне на колени. Я замираю. Она делает вид, что возится с катушкой. И в этой паре «делает вид» я узнаю ту самую систему, что у нас с Даней в вагоне: оба замечают и оба молчат. Только здесь молчание тёплое, и от этого оно труднее.

— Руки, — говорит Марго.

За стеной, за тонкой перегородкой, шумит вода. Настоящая, из крана, горячая, без ведра, без плёнки льда, без очереди за ней. Я сую ладони под струю и дёргаюсь: не от боли, от непривычки — пальцы, которые трое суток были синими, теперь краснеют и болят уже по-другому, и шрам на предплечье тянет, как будто его кто-то растягивает изнутри. Марго видит шрам. Не спрашивает. Просто поливает его ещё раз и говорит:

— Зажило давно. Но на морозе будет ныть. Учти.

— Я учла, — отвечаю я. — Третий год учу.

Она моет мне волосы дважды. Вода в первый раз уходит серой, во второй — почти прозрачной, а волосы всё равно остаются пепельными. Марго трет прядь между пальцами, потом отпускает и разводит руками.

— Не отмывается.

— Я знаю. С детства.

— Значит, оставим. — Она говорит это так буднично, будто речь о пуговице. — Будешь отличаться. Здесь двадцать четыре человека, и половина из них уже сейчас одинаковые.

Она подводит меня к зеркалу, и я впервые за сегодня смотрю на себя не мельком, а сразу и целиком. Волосы пепельные, мокрые, у висков прилипли. Глаза серо-зелёные, и на чистом лице они уже не такие чужие, как в том коридоре. Шрам на предплечье розовый, разогретый водой, и его видно даже сквозь рукав рубашки, который Марго пока не зашила.

— Не прячь руку.

— Я не прячу.

— Прячешь. Ты её всё утро держишь так, будто она чужая. — Она берёт моё предплечье двумя пальцами и поворачивает к свету, легко, без всякой жалости в пальцах. — Оставь. Это тоже три секунды, милая. Только не те, что жалко, а те, что хочется досмотреть.

Я оставляю. И впервые не отвожу глаз первой.

Она накидывает мне на плечи сантиметровую ленту, щёлкает карандашом, считает вслух — не числа, а какие-то свои короткие пометки, «плечо уже», «рукав на два», «низ не трогаем», — и я впервые в жизни стою, пока кто-то другой решает, что мне надеть. Дома всё было с чужого плеча: пальтишко Тёмки от соседского парня, моя фуфайка от отца, варежки неизвестно чьи. Но там это называлось «досталось», а здесь — «подогнали», и разница маленькая, а чувствуется сразу, как тёплый пол.

Комбинезон она достаёт с нижней полки. Серый, плотный, с мягкими швами, на спине трафарет: 12 / ВОЛКОВА. На рукаве — маленький номер, напечатанный ровно там, где у меня распорот локоть.

— Ещё номер, — говорю я. — У Дани... у одного трибута на шее номер. И теперь у меня на рукаве. Вы их всем ставите?

— Всем, милая. Но одни носят его с рождения, а другие получают на три дня. Разница большая, если уметь её показывать.

Я не уточняю, что значит «показывать». Запоминаю. Мама велела считать, я считаю: семьдесят два часа, двадцать четыре трибута, двенадцать Секторов, один пакет с надписью «ИЗЪЯТО», один номер на рукаве, ноль вещей в кармане. Сходится, и от этого не легче.

Марго усаживает меня лицом к зеркалу и начинает шить — не костюм, его уже подогнали до меня, а что-то своё, у пояса, внутри, где подкладка заходит в шов. Игла ходит быстро, почти не видно. Я сижу и смотрю не на себя, а на её руки: у неё на указательном пальце тонкая белая полоска от нитки, и она всё время смачивает кончик языком, и это так похоже на то, как мама когда-то вдевала нитку при свечке, что я вдруг перестаю слышать гул моторов.

— Что вы шьёте?

— Ничего. Шов укрепляю. — Игла уходит в ткань, выходит, уходит снова. — Костюм потом перешьют под Арену, а этот шов перейдёт вместе с подкладкой. Там всё рвётся в первую очередь: швы, потом нервы, потом обещания.

Она замолкает, откусывает нитку, и тут я чувствую: у пояса, внутри, что-то твёрдое. Маленькое. С колесиком.

Я не двигаюсь. Даже не дышу секунду.

— Вы же... это из пакета.

— Нашла в мусоре, — говорит Марго, не поднимая глаз. — Не спрашивай.

— Она чужой была. Отцовская.

— Теперь твоя. Она и была твоя. — Она наконец смотрит на меня в зеркало, и лицо у неё совсем не доброе в эту секунду, а очень деловое. — Слушай внимательно, потому что повторять не буду. Не вытаскивай при людях. Не показывай никому, даже тому, с кем ехала в вагоне. Особенно если он попросит посмотреть, как она чиркает. И не благодари: я всё равно не умею принимать благодарности, сразу начинаю болтать лишнее.

— Я и не собиралась.

— Собиралась, — говорит она и впервые улыбается. — У тебя всё на лице. Это, кстати, тоже материал.

Я прижимаю локоть к боку, проверяя. Твёрдое на месте. Три вещи в пакете, одна вернулась, и пустота в кармане перестала быть пустотой — она стала тайной, а тайну я умею держать: дома я прятала Тёмке еду в рукав так, что мама находила только крошки. Пальцы у меня наконец разжимаются, и я понимаю, что не разжимала их с самого порога.

— Вас проверят, — говорю я.

— Меня проверяют каждый день, милая. С одиннадцатого всегда проверяют, даже когда мы ничего не делали. Привычка у них такая.

— А если найдут?

— Найдут нитку. Нитка — расходный материал, она в смете. А вот что под ниткой, в смете не значится, потому что смету писали в Новограде, а шила я. — Она тянет за шов, проверяя, и я чувствую, как твёрдое маленькое колесико прижимается к боку. — Не дёргайся. Дёрнешься — и любой дрон в комнате увидит, что ты что-то бережёшь. А беречь здесь можно только число. Всё остальное у них вызывает желание посмотреть поближе.

— Выходит, я теперь должна зрителям ещё до того, как их увидела.

— Выходит, ты уже должна. — Марго откладывает иглу и наконец смотрит на меня не через зеркало, а прямо. — И запомни ещё одну глупость, она пригодится раньше, чем нож: если что-то у тебя отобрали, это не значит, что это пропало. У нас в одиннадцатом пропавшим считается только то, про что перестали спрашивать.

Я киваю. Правило «не благодарить» трещит по шву, и я его всё-таки не нарушаю — вместо этого считаю до сорока, считаю обратно, и в груди отпускает раньше, чем я дохожу до конца. Она не спрашивает, что я считаю. Она вообще не задаёт ни одного вопроса, на который хотелось бы соврать, и это, наверное, и есть то самое, чего я не умею называть.

— Ещё шарф, — говорит Марго и достаёт с полки что-то тонкое, серое, с блеском, явно тёплое. — Термо. На Арену. Примерь.

Я не беру.

— У меня уже есть шарф.

— Он здесь, милая?

— У брата. Полосатый, из трёх клубков. Я связала.

Марго смотрит секунду, потом аккуратно кладёт термо обратно, не на верх, а на то же место, где оно лежало.

— Тогда и не будем его здесь повторять, — говорит она. — Иди в нём, в своём. Только не вслух, ладно? Вслух здесь всё записывается, а хорошее записывать нельзя: сразу портится.

— Вы из одиннадцатого, — говорю я, чтобы переменить разговор, потому что в горле опять что-то встало и я не хочу, чтобы оно было материалом. — У вас там что, правда всё можно достать?

— Всё, — отвечает она легко. — Кроме того, что действительно нужно. И экраны выключать у нас умеют. Я не училась, просто выросла.

За стеклом, тем самым, через которое сюда доходил гул моторов, проходит коридор. Я вижу его впервые не с той стороны: по нему ведут людей. Двое в комбинезоне с трафаретом 4, потом девочка с номером 8 на рукаве, потом ещё двое, и все идут молча, и никто не смотрит на стекло, за которым меня моют и перешивают. И только один, в самом конце, поднимает голову ровно на секунду — высокий, тёмные волосы, воротник закрывает шею, но я всё равно знаю, где под ним цифры. Он не кивает. Я не киваю. Мы договорились на площади, и договор выполняется даже через стекло.

— Это твой напарник, — говорит Марго, не оборачиваясь.

— Мы не напарники.

— Тем более. Напарников здесь делят первым делом. А тех, кто «не напарники», делят последними и поэтому смотрят дольше.

Я хочу спросить, откуда она всё это знает, и не спрашиваю: за последние полчаса я убедилась, что в Секторе одиннадцать знают раньше, чем скажут. Вместо этого считаю людей за стеклом. Двое, ещё двое, девочка, ещё двое, и он. Семь. До двадцати четырёх не хватает семнадцати, и все они уже где-то здесь, за этими же стенами, и каждый, наверное, сейчас думает, что его число маленькое.

Она говорит это одной строкой, не глядя, поправляя катушки, и я даже не успеваю ни о чём спросить, потому что дверь открывается без стука. Голос из коридора ровный, без лица:

— Пять минут. Общий зал. Все двадцать четыре.

Марго замирает с катушкой в руке. Улыбка уходит не сразу, а слоями: сначала с губ, потом из глаз, и последней — из голоса.

— Вот теперь иди. И запомни: там будет девочка из Сектора один.

За минуту до общего зала в комнату заглядывает женщина в белом пальто. Та самая, с площади, только здесь она без плаща и без инея на сапогах, и от этого кажется ещё более чужой: у нас за дверью шёл снег, а у неё за дверью не было вообще ничего.

— Ну что, милая, готова? — говорит она и улыбается ровно так же, как утром, ни на миллиметр не изменившись за весь день. — Какая у вас замечательная зима была нынче. Я каждый год это говорю и каждый год убеждаюсь.

Я не отвечаю. В Секторе 12 на эти слова тоже не отвечали — просто расступались, и тётка Зоя прятала руки в карманы, и барабан с блестящей ручкой продолжал крутиться. Здесь не расступаются, потому что расступаться некому: комната маленькая, Марго у стойки, я у зеркала, а за её плечом коридор, по которому уже ведут остальных.

— Сектор одиннадцать справился, — говорит она Марго, не глядя на меня, будто я уже предмет, который приняли по накладной. — Передавай дальше. И не задерживай: счёт идёт с первого дня.

Марго кивает, не поднимая глаз от нитки, и женщина уходит, и в комнате остаётся только запах горячего утюга да тонкий след её духов, которого у нас в Секторе 12 не бывает ни зимой, ни летом. Я считаю до десяти, потом всё-таки спрашиваю:

— Она всегда так?

— Всегда. — Марго откусывает нитку. — И всегда в белом. У нас в одиннадцатом говорят: если на ней хоть раз будет сажа, значит, что-то пошло не по смете. — Она помолчит. — Так что смотри на сажу, милая. Она сегодня единственная, кто не врёт.

Она начнёт не с драки. Она начнёт с того, что посчитает, кто где сел.

— А я?

— А ты сядь не туда, где она ждёт.

Она всё-таки щёлкает ножницами — коротко, в воздух, не по ткани, — и этот щелчок остаётся у меня в ушах, когда я уже в коридоре. За стеной, в конце его, что-то падает на пол: тяжёлое, металлическое, с таким звуком, от которого хочется втянуть голову в плечи. И сразу после этого двадцать четыре человека разом замолкают.

Глава 6

Новоград. Общий зал. Первый день подготовки.

Металлический шест лежит у дальней стойки, наискосок, и от него по полу разошлась тонкая трещина. Не в полу — в деревянной опоре, куда он вошёл концом на два пальца. Я успеваю разглядеть это раньше, чем соображаю, что вообще смотрю на пол: в зале все смотрят туда же, и вместе со всеми смотрю я, и тишина стоит та самая, что бывает после гудка, когда ещё не известно, длинный он был или короткий.

До этого звука я успела дойти только до середины зала. Нас привели строем, но не построили: просто впустили и сказали «занимайте места», и двадцать четыре человека принялись занимать их так, будто от этого зависит что-то большее, чем место. По краям сели сразу — те, кто уже успел сбиться в пары. В центре, наоборот, долго никто не садился: пустой ряд посредине выглядел ловушкой, хотя был просто рядом стульев. Я вспомнила Марго: «сядь не туда, где она ждёт», — и села у самого прохода, на крайнем, но не с краю, а с того боку, откуда видно и дверь, и экран, и чужие руки. В тайге так выбирают место для капкана: не там, где пройдёт зверь, а там, где ты увидишь, что он прошёл мимо.

Девочка слева, с номером 8 на рукаве, тут же подвинулась на полтора пальца, будто я заняла её воздух.

— Ты из двенадцатого, — говорит она не вопросом.

— Из двенадцатого.

— Тогда понятно, почему ты села у прохода.

Я не спрашиваю, что именно понятно. Считаю до десяти и смотрю вперёд. На стене, над рядом фамилий, уже горят числа, и моё, нижнее, успело появиться раньше, чем я села.

Сначала место: зал выше нашего клуба, светлый до белизны, по стенам тренажёры, мишени, стойки с ножами, на дальней стене экран во всю ширину, на нём столбик фамилий и против каждой — число. Ближе, тут: двадцать четыре трибута, расставленные неровно, кто в кружок, кто по двое, кто по одному; инструкторы в сером у стоек; дроны под потолком, выстроенные ровной линейкой, не мигая. Вплотную: рука девочки в центре зала, отпустившая шест, — пальцы ещё не разжались до конца, на запястье что-то намотано, то ли бинт, то ли узкая полоска ткани. Разглядеть не успеваю: она уже поворачивается.

Звук приходит последним. Сначала скрип опоры, потом короткий гул от удара, потом голос из динамика, масляный, весёлый, слишком чистый для такого зала:

— Друзья! Двадцать четыре повода не отворачиваться. Счёт идёт с первого дня, и он уже идёт! Герман Вольский не перепутает вас ни с кем!

На экране цифры дрогают и выстраиваются заново. Верхняя строка: РЕЗНИК / СЕКТОР 1. Нижняя, двадцать четвёртая: ВОЛКОВА / СЕКТОР 12. Рядом с моей фамилией число, и оно такое маленькое, что я сначала принимаю его за опечатку.

Экран я разглядываю дольше, чем саму мишень. Числа в столбике не просто стоят — они чуть дрожат, как будто их кто-то всё время держит на весу, и у верхней строки дрожь мельче, а у нижней, моей, крупнее. Я считаю это отдельно от попаданий: дрожь, строка, фамилия, трафарет Сектора, и ещё тонкая синяя полоска по краю панели, которая у нас дома была бы выбитым углом, а здесь оказалась просто дефектом матрицы. Четыре вещи и одна полоска. Инструктор проходит мимо, не поднимая глаз, и палец у него на планшете дёргается ровно в тот момент, когда я отвожу взгляд. В Секторе 12 за такое сказали бы «не заметили», а здесь, я уже знаю, это называют «внесли».

— От чего оно меняется? — спрашиваю я у инструктора, который как раз проходит мимо моего ряда.

— От смотрения, — отвечает он, не замедляясь.

— От чего?

— От того, сколько глаз на тебе задержалось. Не от попаданий. Попадания — это тренировка, а число считает эфир. — Он всё-таки останавливается, потому что я, видно, смотрю на него слишком долго, и добавляет с какой-то даже усталостью: — Ты можешь промахнуться три раза подряд и подняться. Можешь попасть в центр и остаться на месте. Не спрашивай почему, я тоже не знаю. Я только вношу.

— А если вообще ничего не делать?

— Тогда посмотрят, как ты ничего не делаешь.

Он уходит, и я сижу с этой фразой, как с чужой монетой в ладони. Выходит, вчерашнее число поползло вверх не потому, что я что-то сделала, а потому, что кто-то задержался. Выходит, меня уже можно поднять, даже если я буду сидеть у прохода и считать до десяти. Мама велела считать, а не геройствовать, и тут эти два дела вдруг перестали быть разными.

Данина строка на экране стоит ровно посередине, и я впервые понимаю почему: он разобрал замок быстрее всех в зале и вставил одну деталь не той стороной, чтобы время не записали. Он не поднимается. Он держится. И это, кажется, тоже работа, только обратная моей.

— Алиса Резник, — говорит кто-то рядом со мной, негромко, с удовольствием. — Восемнадцать. Сектор один. Она вчера сломала станок, сегодня — опору.

— Сломала или попала? — спрашиваю я.

— У неё это одно и то же.

— Она не разбегалась, — говорит девочка с номером 8, и в её голосе впервые появляется не раздражение, а что-то вроде досады. — Стояла вот тут. Взяла шест за самый конец, двумя пальцами, повернулась, и всё. Ни замаха, ни шага. Он ушёл у неё из руки, будто она его не бросала, а просто перестала держать.

Я смотрю на трещину в опоре, потом на расстояние. Пятнадцать шагов, не меньше. Металлический шест толщиной в запястье вошёл в дерево на два пальца — значит, скорость была не та, что у моего вчерашнего ножа, и не та, что у здоровяка из Сектора 4, который только что пробовал и едва дотащил до середины зала.

— Инструктор время засекал, — добавляет она. — Потом перестал. Сказал, что незачем.

Крупный план, если бы я умела его остановить: её пальцы в момент броска, разжатые не до конца; узкая полоска на запястье, натянувшаяся от движения; и пустая ладонь, которая ещё полсекунды смотрит вслед шесту, хотя сам шест уже в дереве. Доносится: не свист, а короткий сухой хлопок, потом удар, потом та самая тишина, в которой двадцать четыре человека одновременно решают не шевелиться.

— Считай, — повторяет кто-то за спиной, передразнивая, но шёпотом, чтобы не услышали.

Девочка в центре не улыбается. Не смотрит на экран, не смотрит на инструкторов, не смотрит на тех, кто расступился. Она просто подходит к стойке, берёт второй нож — не самый тяжёлый, а самый тонкий, я это вижу по тому, как он ложится ей в ладонь, — и кидает через весь зал, без замаха, одним движением кисти. Нож входит в мишень ровно в центр, туда, где уже торчит другой, чей-то чужой, и выбивает его. Чужой падает, крутится на плитке, и звук получается дребезжащий, долгий, некрасивый.

Кто-то сзади тихо выдыхает. Больше ни звука.

— Считай, — говорит Алиса, и голос у неё совсем не злой, а ровный, как у человека, который произносит результат. — Один выбил. Один остался. Так и будет.

Она поворачивается наконец к нам, и я вижу её целиком: коротко стриженные тёмные волосы, плечи развёрнуты, подбородок чуть поднят, на запястье всё та же узкая полоска, которую я так и не разглядела. Ничего особенного во внешности, честно. Просто она стоит так, будто уже знает, где окажется через четыре дня, а мы ещё нет.

— Не злюсь, — добавляет она, и это звучит не как оправдание, а как поправка к чужой ошибке. — В Секторе один считают не людей. Там считают выигрыши. Я хочу, чтобы посчитали меня.

Инструктор в сером делает жест: тренировка началась, расходитесь по станциям. Зал оживает сразу, все разом, и в первую секунду непонятно, кто куда идёт. Двадцать четыре человека расходятся, и каждый, кажется, уже выбрал, с кем встать. Я не выбрала. Я вообще не успела: за спиной у меня коридор, впереди стойка с ножами, и между ними ровно столько места, сколько нужно, чтобы постоять одной.

Даня стоит у механического стенда, шагах в десяти, спиной ко мне. Он не оборачивается. На площади мы договорились, что ничего не значит, в вагоне подтвердили, на развилке не сказали ни слова, так что не оборачивается он правильно. И я не иду к нему правильно. Только замечаю, что он разбирает замок — не учебный, а настоящий, с защёлкой, — и что пальцы у него работают без глаз, и что инструктор уже тянется к планшету, чтобы записать время.

— Станция «Метание», — говорит мне инструктор. — Три попытки.

Я беру нож. Он тяжелее, чем кажется, и холоднее, чем нужно: рукоять нагревается от ладони медленно, а у меня ладони ещё не отошли после вчерашнего. Первый бросок уходит вверх и влево, нож бьёт в обод мишени и падает. Второй — ниже, в пол, с тем самым дребезгом, который только что был чужим. Третий я держу дольше, чем надо, считаю до трёх, кидаю — и попадаю в край, в дерево, на ширину ладони от центра.

Кто-то за спиной смеётся. Не громко, без злобы, просто человеку смешно, и от этого хуже, чем если бы злились. На экране моя строка остаётся на двадцать четвёртом месте, число не меняется вообще, будто его прибили.

Я нагибаюсь за ножом, и следующий оказывается уже у меня под рукой — не брошенный, не пододвинутый ногой, а просто лежащий рукоятью ко мне, хотя со стойки их дают лезвием вперёд. Я поднимаю глаза. Даня по-прежнему спиной, возится со своим замком, и на планшете у инструктора уже горит время, которое он, кажется, сам же и испортил, вставив одну деталь не той стороной. Он прячет мою удачу так же, как свою. И я впервые за сегодня не чувствую себя последней, хотя на экране я последняя.

Я беру четвёртый нож, хотя инструктор сказал «три попытки», и кладу его обратно, не бросив. Рука болит, и дело не в руке: я боюсь не промахнуться, а того, что промах увидят ещё раз. В Секторе 12, когда капкан срабатывал впустую, я его просто переставляла, и никто не считал, сколько раз я его переставила. Здесь считают. Здесь даже то, что я не бросила, уже кто-то внёс.

— Двенадцатый, — говорит здоровяк из Сектора 4, подходя справа. Он выше меня на полторы головы, с бритой головой, в комбинезоне, который сидит на нём в обтяжку, как надетый наспех. — У вас там вообще ножи есть? Или вы всё ещё рыбу сушите?

— Есть. Мы ими рыбу режем.

Он хмыкает, но не уходит, и я вижу, как он прикидывает, куда мне отступить. В вагоне Даня объяснял про очередь: не вставай между мной и ней, там считают иначе. Здесь не очередь, здесь станция, но считают так же, и я делаю полшага не назад, а вбок, к стойке, чтобы у меня за спиной было дерево, а не пустота.

— А шахта у вас работает? — спрашивает он, уже не громко, а близко. — Или вы только на жребий ездите?

— Работает. Только не на вас.

Это выходит резче, чем я хотела, и я сразу понимаю, что зря: он разворачивается плечом, и в зале на секунду становится тихо ровно в том месте, где мы стоим, и дрон под потолком поворачивается к нам так быстро, что я успеваю услышать его мотор. Я считаю до трёх и готовлюсь не отступать — не потому что храбрая, а потому что отступать уже некуда. И тут вмешивается не инструктор. Вмешивается Алиса.

— Не сейчас, — говорит она, даже не повысив голоса. — Нам ещё считать.

Здоровяк останавливается так резко, будто его дёрнули за воротник. Не потому что испугался. Потому что она сказала «нам», и он в это «нам» вошёл, и спорить теперь не с ней, а с расписанием. Она не спасла меня. Она не дала мне упасть и не дала ему ударить — просто вернула зал к работе, и от этого я понимаю про неё больше, чем если бы она заступилась: ей важен не я и не он, ей важен счёт, который идёт с первого дня.

Рядом с моей фамилией на экране по-прежнему двадцать четвёртое место. Верхняя строка не шевелится: РЕЗНИК. Как будто её число не меняется от того, что она сделала, — оно просто уже дошло до своего потолка.

Вольский тем временем оживает на экране крупным планом, и я впервые вижу его не голосом, а лицом: гладкое, лощёное, с улыбкой, поставленной точь-в-точь как на портретах победителей, только моложе и без прищура.

— Тренировочный рейтинг, друзья, — говорит он, и в голосе появляется тот самый чёрный юмор, от которого хочется улыбнуться и стыдно, что хочется. — Не волнуйтесь, он ничего не решает. Он всего лишь показывает, кого вы уже выбрали. А мы, как всегда, покажем вам, кого выбрали мы. Обращение Канцлера сегодня вечером, обязательное для всех Секторов. А интервью — в последний вечер перед высадкой. Захотите сказать что-нибудь важное, приберегите до эфира: там это дороже. До встречи, друзья. Считайте!

Кто-то в заднем ряду смеётся, и смех получается неправильным — коротким, будто человек сам испугался, что ему смешно. Девочка с номером 8 не смеётся вовсе: она смотрит на свои руки и шевелит пальцами, будто проверяет, сколько из них ещё её. Вольский улыбается всё шире, и я понимаю, что он видит и смех, и эти пальцы, и меня, и что пауза перед следующей фразой у него тоже продана.

Слово «дороже» он произносит так, будто речь о цене на хлеб, и от этого у меня сводит скулы. Рядом кто-то шёпотом повторяет «приберегите», и я ловлю себя на том, что уже приберегла: булочку, рукав, Тёмку, зажигалку, «не геройствуй, считай». Всё это лежит во мне аккуратной стопкой, и теперь оказывается, что у стопки есть цена и кто-то её уже назначил.

Экран гаснет, и на стойках загораются зелёные огоньки: станции меняются, все переходят.

Мне достаётся «Первая помощь», и я сразу понимаю, что это не подарок: на столе лежит кукла с разрезом на предплечье, а рядом — бинт, жгут и что-то вроде зажима, которого я в жизни не держала. Напарница из Сектора 5 берётся за дело первой, ловко, без раздумий, и я смотрю на её пальцы, а не на куклу. У неё всё получается с первого движения, и я ловлю себя на зависти — не злой, а той, что бывает, когда видишь человека, которому с детства показывали, как надо.

— Держи, — говорит она и протягивает жгут. — Ты из двенадцатого? У вас там, наверное, всё сами.

— Сами, — отвечаю я и затягиваю жгут не туда: выше, чем нужно, и слишком сильно. Кукла не настоящая, но инструктор всё равно делает пометку, и я вижу, как его палец идёт по планшету.

— Не выше. И не «на совесть». У человека там под кожей не верёвка.

Она поправляет мои пальцы сама, двумя касаниями, и я запоминаю не правило, а то, что она не отобрала жгут. В вагоне Даня так же не отобрал у меня нож, а просто положил следующий рукоятью ко мне. Двое разных людей за один день, и оба почему-то учат меня, не отбирая. Я считаю до десяти, перетягиваю заново, на этот раз правильно.

— Считай пульс, — говорит напарница. — И не смотри на экран, когда считаешь. Он сбивает.

Я не смотрю. И впервые за весь день делаю что-то не напоказ и не наперекор, а просто потому, что так надо, и от этого делается ровнее, чем от любого попадания.

С «Первой помощи» я ухожу последней и по дороге к выходу прохожу мимо «Узлов». Там, у самого верхнего кольца, стоит мальчик. Совсем небольшой — ниже меня на полголовы, а я и сама невысокая, — и тянется к верёвке, которая висит сантиметров на десять выше, чем он достаёт. На рукаве у него трафарет 6. Он не просит помощи, не оглядывается, не злится: просто подпрыгивает, снимает кольцо кончиками пальцев, роняет, поднимает и снова подпрыгивает. Раз, второй, третий. Инструктор смотрит в планшет и не вмешивается.

Я замедляюсь. Дома я бы подставила Тёмке ящик, не сказав ни слова, и он бы потом сделал вид, что достал сам. Здесь я не подставляю ничего. Не потому что жалко или некогда, а потому что за спиной у меня дрон, а в голове — вчерашнее «число считает эфир», и я ещё не решила, хочу ли, чтобы кто-то увидел, как я помогаю. Считаю до десяти, прохожу мимо и только у самой двери понимаю, что это было не решение, а трусость и что её тоже записали.

— Он из шестого, — говорит девочка с номером 8, оказавшись рядом. — Флот, рыба, сырость. Говорят, он самый младший из всех.

— Самый младший — это сколько?

— Говорят же. — Она пожимает плечом и уходит вперёд, не оглядываясь, и я остаюсь с этим словом, которое никто не произнёс громко, но которое уже разошлось по всему залу.

Мальчик наконец достаёт кольцо, и я слышу за спиной короткий сухой щелчок верёвки о металл. Он не радуется. Просто держит его в ладони и смотрит, будто проверяет, не отберут ли. Я не оборачиваюсь. Мне почему-то стыдно смотреть, и это тоже новое чувство, которому я не знаю названия и которое не идёт ни в какое число.

Я иду не сразу — сначала подбираю свой нож, его тоже кладут лезвием вперёд, но я беру правильно, за рукоять, и на секунду думаю, что это можно было бы считать маленькой победой, если бы число на стене хоть дрогнуло. Оно не дрогает.

Зал начинает расходиться на перерыв. Двадцать четыре человека тянутся к дверям, и в этой текучке Алиса вдруг оказывается рядом — не специально, просто её путь к выходу лежит через мой ряд. Она не замедляется, но голову поворачивает ровно настолько, чтобы я поняла: это мне.

— Ты Волкова.

Я киваю, потому что спорить с двадцатью четырьмя строками на стене бессмысленно.

— Я смотрела, как ты прятала булочку в рукав, — говорит она. — В коридоре, когда тебя вели. Ты её так и не отдала.

У меня внутри всё сжимается не от угрозы, а от того, что булочка, Тёмка, распоротый рукав и та секунда, когда я поняла, что прятать больше некому — всё это уже было чьим-то чужим просмотром. Материал. Приобщено. Я даже рта не успеваю открыть, а она уже добавляет, всё так же ровно, без улыбки:

— На Арене прятать будет некуда. Запомни, пока считаешь.

Она делает полшага мимо, и я всё-таки нахожу голос — не храбрый, а обычный, тот, каким дома отвечала тётке Зое у ларька:

— У вас в Секторе один считают выигрыши. У нас считают пайки. Разница только в том, что у нас их всегда не хватает.

Шаг у неё на мгновение сбивается — не спотыкается, именно сбивается, будто она привыкла, что после её фразы молчат. И я сразу жалею, что сказала: не потому что испугалась, а потому что Канон ещё не успел объяснить, что слова здесь тоже идут в число, и я только что отдала своё первое слово бесплатно, даже не решив, хочу ли его отдавать.

— Двенадцатый, — говорит она наконец, уже из коридора, не повышая голоса. — Запомни и ты. Я не про пайки. Я про то, что я не вернусь.

Я остаюсь у стойки с ножом, который так и не бросила, и считаю до десяти — не чтобы успокоиться, а чтобы не побежать следом и не спросить, что именно она имела в виду под «не вернусь»: в Сектор один или вообще. Вопрос остаётся при мне, дурацкий и липкий, и я его тоже приберегаю.

Она уходит, и полоска на запястье на секунду попадает в свет — узкая, тёмная, с чем-то вроде мелких чёрточек, — но дрон под потолком в этот момент поворачивается, тень падает ей на руку, и я не успеваю ничего разглядеть. Зато успеваю другое: на экране, который уже погас и должен был остаться погасшим, напротив моей фамилии число дёргается и ползёт вверх на одну клетку.

Я не сделала ничего. Совсем ничего. И от этого хуже, чем если бы сделала.

Глава 7

Новоград. Тренировочный зал. Второй день.

На второй день я перестаю пытаться попасть в мишень и начинаю смотреть, как устроен зал.

Это не решение, если честно. Просто после вчерашних трёх бросков рука болит до локтя, и на станции «Метание» уже стоит очередь, а на станции «Узлы» никого нет. Я иду туда, где никого, и сажусь на корточки перед мотком верёвки, и первым делом делаю то, чему меня учили не в школе и не на плакате: проверяю, какая она на ощупь. Синтетическая, скользкая, на морозе станет жёстче. Дома я брала пеньку, она кусала ладони, зато держала даже мокрой. Здесь придётся поджимать узел на пол-оборота раньше, иначе поползёт.

Широкий план: зал разбит на восемь станций, по кругу, и над каждой висит номер, и у каждой свой инструктор с планшетом. «Узлы», «Ловушки», «Ножи», «Метание», «Ориентирование», «Первая помощь», «Выносливость», «Механика». Средний план: двадцать три человека двигаются по кругу, кто рывком, кто нехотя; я на корточках у первой станции, Даня у последней, и между нами весь зал. Крупный: верёвка у меня в пальцах, тонкая белая полоска на сгибе, где её уже перетирало. Звук: щелчки планшетов, скрип ремней, короткий сухой стук ножа о дерево — и почти сразу тишина, когда на табло меняются станции.

Я вяжу первый узел быстро, не глядя. Второй — медленнее, нарочно: перекидываю, подтягиваю, распускаю, снова перекидываю. Инструктор поднимает голову от планшета ровно в тот момент, когда я делаю вид, что у меня не получается.

Верёвку я всё-таки пропускаю через ладонь целиком, от первого узла до свободного конца, прежде чем начать. Синтетическая, скользкая, холоднее, чем кажется, и на сгибе уже белеет от трения — значит, её до меня вязали много раз и всегда на одном и том же месте. Я прикидываю, на сколько оборотов её надо подтянуть раньше, чтобы на морозе не поползла, и получается пол-оборота, как в вагоне. Дома пенька кусала ладони и держала даже мокрой; здесь держит не материал, а счёт. Инструктор с планшетом стоит в двух шагах и не вмешивается, и я впервые за утро делаю что-то не напоказ и не наперекор, а просто потому, что так надо, и руки сами знают, с чего начать.

— Двенадцатый сектор, — говорит он без интереса. — У вас там что, учат?

— Не учат, — отвечаю я. — Там держат.

Он не понимает, а я не объясняю. В Секторе 12 верёвкой подвязывали всё: дверь, когда перекашивало от мороза, мешок с крупой, чтобы не развязали крысы, капкан к арматуре у отвала, Тёмкины валенки, когда подошва отходила. Отец говорил: не жили, а считай, где пройдёт зверь. Про верёвку он говорил другое: затянул — и забудь, если помнишь про узел, значит, затянул плохо. Я помню про него всегда, значит, по его меркам я до сих пор всё делаю не совсем правильно.

Мешок на станции висит на крюке, килограммов на сто, с биркой «УДЕРЖАТЬ 60 СЕКУНД». Я привязываю, отхожу, считаю до шестидесяти. На сороковом крюк скрипит, на пятидесятом верёвка звенит, мешок висит. На шестьдесят первом я его не развязываю, а просто дёргаю за свободный конец — узел рассыпается сам, одним движением, и мешок мягко оседает на резиновый коврик.

Инструктор тянется к планшету. Я успеваю раньше: поднимаю верёвку, сматываю её в кольцо и кладу обратно в ящик так, будто ничего не было. Не знаю зачем. Просто с детства умею не показывать, что получилось, и в вагоне это работало, и вчера с булочкой работало, и сейчас работает. Только что-то в этой привычке сегодня скребёт: я прячу не от врага, а от человека, который мог бы записать, и запись эта, кажется, как раз и есть то самое число на стене.

На следующей станции, «Ловушки», я делаю то же самое и всё-таки попадаюсь. Из обрезков проволоки, двух скоб и куска резины собирается капкан — не настоящий, учебный, но он щёлкает, когда я его ставлю, и этот щелчок я знаю лучше, чем любой звук в этом зале. Дома он означал: пора уходить, пока не пришёл зверь. Здесь он означает: инструктор уже поднял голову.

— Покажи ещё раз, — говорит он.

Я показываю, но медленно и не так, как ставила: сдвигаю скобу на палец, и капкан срабатывает впустую. Он кивает, вносит что-то в планшет и теряет ко мне интерес. Я убираю проволоку в ящик, а дрон под потолком всё это время висит надо мной, не мигая, и я понимаю, что спрятала не от инструктора. Спрятала от того, кто смотрел через дрон, и тот всё равно увидел. Прятать здесь некуда: Канон ещё не сказал мне ни слова, а я уже пришла к его совету с другой стороны, с плохой.

— В Секторе двенадцать так ставят? — спрашивает инструктор, уже отвернувшись.

— У нас ставят, чтобы поймать. А не чтобы показать.

Он не отвечает. И я впервые слышу собственную фразу со стороны, и она звучит как то, что мне придётся переучить.

Сзади, у скамейки, кто-то коротко смеётся — не надо мной, в себя, сухо, с привкусом аптечного.

— Зря, — говорит человек в мятом пальто.

Я оборачиваюсь. Тот самый, из зала победителей: сидит на скамейке, стакан у ног, голова чуть откинута, левая рука лежит на колене и не разгибается. Сегодня он смотрит на меня в упор, и глаза у него не пьяные, а очень уставшие, как у человека, который давно не спит и уже перестал делать вид, что спит.

— Канон Литвинов, — говорит он, не представляясь, а просто подтверждая табличку, которую я всё равно прочла вчера. — Пятнадцать лет назад. Можешь не поздравлять, все уже поздравили.

— Я и не собиралась.

— Собиралась, — говорит он и морщится от собственного слова, будто оно у него заёмное. — У вас у всех тут одно лицо, когда вы делаете вид, что не собирались.

Я не отвечаю. Сажусь на корточки чуть дальше, оставляя между нами скамейку, и смотрю, как он перекатывает стакан подошвой, не поднимая его. Пахнет от него тем же резким, аптечным, чем несло в Секторе 10 сквозь решётку вагона, только ближе и потому противнее.

— Ты спрятала узел, — говорит он. — Почему?

— Привычка.

— Плохая. На Арене она тебя убьёт первой, раньше холода.

Я жду, что он начнёт объяснять, как надо, но он не объясняет. Он просто кивает в сторону стены, где вчера горел рейтинг, а сегодня висит пустая панель с тонкой трещиной понизу.

— Слушай, Волкова, и не переспрашивай. Не будь сильной. Будь нужной зрителям.

Фраза ложится между нами, короткая и неудобная, как чужой инструмент.

— Сильных здесь двадцать три, — добавляет он. — Нужных — ноль. Разница не в том, кто попадёт в мишень. Разница в том, за кем захочется смотреть, когда он в неё не попал.

— Это как? — спрашиваю я, хотя обещала себе не переспрашивать.

— А вот так. — Он поднимает здоровую руку и указывает на мою станцию. — Ты сейчас сделала всё правильно и тут же это отменила. Зритель увидел ровно ничего. А мог увидеть, как у девочки из двенадцатого не выходит, не выходит, не выходит — и на четвёртый раз выходит. Он бы уже болел. Он бы уже считал тебя своей.

— Выходит, надо специально не попадать?

— Надо не прятать, — говорит он, и в голосе впервые появляется что-то жёсткое, не злость, а оскорбление от того, что его не расслышали. — Не попадать — это их работа, гейммейкеров. Твоя — чтобы было видно. И чтобы не жалко. Жалких тут навалом, их выключают первыми, на них смотреть скучно. Нужны те, у кого получается после того, как не получилось.

Инструктор с планшетом проходит мимо нашей скамейки и замедляется — не из вежливости, а потому что победителей здесь всё ещё проверяют. Канон не поднимает головы.

— Иди, — говорит он одними губами. — Станция не записана, сама разберётся.

Инструктор уходит. Без слова, без спора, без «вам здесь не место». И я впервые вижу, что у этого человека, который сидит с пустым стаканом и не может разогнуть руку, есть что-то, чего нет ни у одного из двадцати четырёх: его не надо никуда пускать. Он уже внутри.

— Вы их всех так? — спрашиваю я.

— Нет. Только тех, кто мешает считать.

— А я помешала?

— Ты вон ту верёвку в ящик спрятала. Это помешало. — Он перекатывает стакан подошвой, и стекло тихо скребёт по плитке. — Слушай, Волкова, я не про доброту. Доброта тут быстро кончается, её на всех не хватает, и первым делом её выключают из эфира. Я про другое: зритель засыпает, когда всё получается сразу. Он просыпается, когда не получается, а человек всё равно возвращается. Возвращение — вот что они покупают. Не победу. Победа у них уже есть, её каждый год продают заново.

Он говорит это ровно, без пафоса, как грузчик про ящики, и от этого слова не кажутся чужими. Я считаю до пяти, чтобы не перебить, и всё-таки перебиваю:

— А если возвращаться некуда?

Канон смотрит на меня впервые за весь разговор по-настоящему, без усталости и без усмешки, и молчит так долго, что я успеваю пожалеть о вопросе.

— Тогда возвращаются к кому-то, — говорит он наконец. — Это тоже считается. Но стоит дороже.

И отводит глаза.

Я считаю до десяти. На седьмой понимаю, что он говорит не про узлы и не про мишень, а про что-то, чего я ещё не умею назвать, и что вчерашний совет «будешь отличаться» от Марго ложится рядом, и что число напротив моей фамилии вчера поползло вверх, когда я не сделала ничего. Всё это сходится в одну короткую, противную мысль: мной уже управляют не через приказы, а через то, что я сама решаю показать.

— А вы? — спрашиваю я. — Вы тоже так делали?

Канон смотрит на стакан, потом на свою левую руку, которая так и не разогнулась, и отвечает не сразу.

— Я тоже когда-то считал, что главное — попасть. Попал. — Он делает глоток из стакана, которого, кажется, уже нет, и усмехается одними глазами. — С тех пор меня всё благодарят. Ни один не спросил, как.

Больше он про себя не говорит. И я не спрашиваю, потому что в вагоне научилась: на вопросы, после которых человек смотрит в пустой стакан, отвечают «понятно», а «понятно» я и так слишком часто слышала за последние сутки.

— Зачем всё это? — говорю я всё-таки, кивая на панель, на станции, на дронов под потолком. — За бунт, что ли? За тот, двадцать лет назад?

Лицо у него не меняется, только палец на колене перестаёт двигаться.

— Двадцать лет назад считали иначе, — говорит он. — Не спрашивай.

Одна строка. Он её произносит и сразу поднимается, держась за скамейку не потому, что пьян, — я это теперь вижу точно, — а потому, что левая рука не слушается и равновесие приходится брать у дерева. Стакан остаётся на полу, ровно там, где стоял. Он делает три шага к двери, и я уже думаю, что на этом всё, когда он оборачивается через плечо:

— И ещё. Правда здесь стоит дороже, чем ты думаешь. В последний вечер перед высадкой тебя будут спрашивать в эфире. Скажут, что по сценарию. Ты сначала послушай, что именно они хотят услышать, а потом реши, столько ли это стоит.

— А если решу, что не столько?

— Тогда и посмотрим, нужная ты зрителям или просто сильная. — Он уходит, не дожидаясь ответа, и дверь за ним закрывается мягко, без всякого лязга, и от этого мягкого звука мне почему-то не по себе сильнее, чем от вчерашнего металлического грохота.

Станции меняются. Я иду на «Выносливость», потому что там никого и потому что после разговора хочется чего-нибудь простого. Простое оказывается морозной камерой: металлический шкаф размером с наш барак, внутри минус тридцать, и нужно простоять четыре минуты, не давая датчику упасть ниже нормы. Инструктор смотрит на мой комбинезон с трафаретом 12 и уже готовится записать «не выдержала», но я стою четыре минуты, потом пятую, пока он не говорит «достаточно», и выхожу, и только в коридоре понимаю, что не замёрзла вовсе, а соскучилась.

Передо мной в камеру заходит парень из Сектора 5, с террас, с привычкой к жаре, которую я угадываю по тому, как он ещё в дверях застёгивает воротник. Он держится полторы минуты. На второй у него начинает трясти подбородок, датчик на плече мигает жёлтым, инструктор открывает дверь и выводит его под руку — не грубо, просто быстро, как выводят из воды. Парень не плачет и не жалуется, только дышит часто и смотрит на свои ладони, будто они его подвели.

— Минус тридцать. Четыре минуты. Датчик не ниже нормы.

Я вхожу, и первое, что делает тело, — расслабляется. Не сжимается, не ёжится, а именно отпускает плечи, потому что наконец-то вокруг не тёплый пол, не горячий утюг, не пар от чашки, а понятный, честный воздух, в котором слышно, как хрустит иней на решётке. Шрам на предплечье тянет, и я почти рада, что тянет: это тоже из дома, как гудок, как верхушки тайги, как «считай». Вентилятор гудит ровно, датчик на плече горит зелёным, и я считаю не минуты, а удары вентилятора — ровные, как те стыки, что три дня стучали под вагоном. Инструктор смотрит на планшет, потом на меня, и почему-то не вносит время.

Когда я выхожу, парень из Сектора 5 всё ещё сидит на скамейке и растирает пальцы. Он поднимает голову, и я жду злости, а он говорит:

— Ты там улыбалась.

— Нет. Я просто дома была.

Он кивает, будто это объяснение лучше любого другого, и я иду дальше, и впервые за день не прячу то, что у меня получилось. Просто несу это перед собой, как горячую чашку.

По тайге, по верхушкам, по тому, как хрустит рама, когда за окном минус тридцать один. Впервые за двое суток холод оказался не врагом, а чем-то вроде знакомого голоса, и я почти улыбаюсь, и сразу прячу это, потому что Канон велел не прятать, а я ещё не решила, слушаться его или нет.

На «Ориентировании» дают карту, и я её не читаю: она нарисована ровно, с масштабом, с условными знаками, и всё в ней написано, кроме главного — где наст провалится, а где держит. Инструктор спрашивает, почему я не отмечаю маршрут. Я отвечаю, что маршрут здесь один, по линейке, и он смотрит на меня как на человек, который не понял задания. Может, и не поняла. Может, я просто привыкла к картам, которые надо держать в голове, а не на планшете.

— Отметь маршрут, — повторяет инструктор, и на этот раз в его голосе появляется не раздражение, а любопытство, что хуже: любопытство здесь сразу вносят в планшет.

Я беру карандаш и кладу его обратно.

— А если по линейке нельзя? Если тут, — тычу в квадрат, где на карте нарисован ровный серый прямоугольник, — наст провалится, а тут, — тычу рядом, — держит. На карте они одинаковые.

— Наст не в задании.

— Значит, задание неправильное.

Он смотрит на меня секунду, потом на дрон под потолком, потом всё-таки улыбается — не мне, а чему-то своему.

— Задание правильное. Просто оно для другого места. Иди на «Выносливость», двенадцатый. Там твоя линейка не понадобится.

Я иду и по дороге прохожу мимо «Механики». Даня как раз закрывает крышку замка, и я вижу то, чего не должен видеть инструктор: он вставляет последнюю деталь не той стороной и сразу отнимает руку, будто она сама так встала. Время на планшете загорается среднее, ровно такое, чтобы не выделиться. Он не поднимает головы, но когда я прохожу, его палец на мгновение замирает на крышке — не приветствие, не знак, просто палец, который знает, что я здесь. Я не замедляюсь. Мы оба по-прежнему ничего не должны друг другу, и всё-таки за один день умудрились спрятать по одному умению, не сговорившись. От этого в груди делается тесно, и я списываю на морозную камеру, хотя вышла из неё уже десять минут назад.

Даня тем временем так и не сдвинулся с «Механики». Я вижу его в конце круга, уже когда иду обратно: он разобрал замок, собрал, разобрал снова, и на планшете у инструктора горит время, но Даня не смотрит на планшет. Он смотрит на одну маленькую деталь, которую держит между большим и указательным, и я по его пальцам понимаю, что он её сейчас вставит не той стороной, чтобы время ничего не значило. Прячет удачу так же, как я спрятала узел. Два человека, которые договорились, что ничего не значит, и оба тайно делают одно и то же.

Вечером, когда зал пустеет, я всё-таки возвращаюсь к «Узлам». Верёвка лежит в ящике тем же кольцом, каким я её уложила. Я вытаскиваю её, привязываю мешок и вяжу узел медленно — перекидываю, подтягиваю, распускаю, снова перекидываю, — на этот раз не пряча, а на виду, хотя смотреть уже некому, кроме дрона под потолком и пустой панели на стене. Получается с третьего раза. Получается некрасиво, но держит. Я считаю до шестидесяти, дёргаю за свободный конец, и узел рассыпается.

— Поздравляю, — говорю я вслух, сама не зная кому. — Теперь ты должна зрителям.

Свет в спальном отсеке приглушают не сразу, а слоями: сначала гаснет верхний ряд, потом боковой, потом остаётся только тонкая полоса у пола, чтобы не споткнуться. Двадцать четыре человека укладываются кто как: кто на спине, кто сидя, кто вообще не ложится. Я лежу на боку, прижимая локоть к боку — не к карману, карман теперь пустой, а к шву у пояса, где под подкладкой твёрдое маленькое колесико. Не вытаскиваю. Не показываю никому. Не благодарю.

Свет гаснет слоями, и вместе с ним гаснут звуки: сначала щелчки планшетов за дверью, потом шаги инструкторов, потом гул вентиляции, который почему-то выключают последним. Остаётся тонкая полоса у пола и двадцать четыре дыхания, и они все разные. Кто-то считает вслух — не я, из дальнего угла, шёпотом, до шести и снова. Кто-то скребёт ногтем по ткани, ровно и без остановки. Кто-то не издаёт ни звука, и это молчание слышнее всех остальных: я его узнаю, потому что сама сегодня целый день так молчала.

Я повторяю список, который составила в вагоне. Не плакать при камерах. Не благодарить, если дадут еду. Не спрашивать про четвёртый день. Не вытаскивать зажигалку при людях. Не показывать, что больно.

Пять правил, и за два дня я нарушила почти все, кроме последнего, а Канон сегодня добавил шестое, которое со всеми остальными не дружит: не прятать. Я ворочаюсь, и шов у пояса тихо шуршит о подушку, и я замираю, хотя шуршит ткань, а не железо.

— Не геройствуй, — шепчу я сама себе и тут же понимаю, что сказала это вслух, потому что девочка с номером 8 на соседней койке перестала скрести ногтем.

— Что? — спрашивает она шёпотом.

— Ничего. Считаю.

Она не переспрашивает, и скребёт снова, и я почти засыпаю — не по-настоящему, а тем коротким провалом, в котором вагон ещё катит, стыки ещё ровные, а зажигалка ещё в кармане, и всё это одновременно правда и уже нет.

И тут в перегородку стучат ровно два раза.

Не охранник: охранники здесь не стучат, они просто открывают дверь, которая уже знает, что её откроют. Я считаю до десяти. На восьмом стук повторяется — тихий, двумя костяшками, из отсека рядом, где положили юношей.

— Волкова, — говорит Даня с той стороны, и голос у него сухой, но без обычной усмешки. — Не спи. Нам надо поговорить.

Глава 8

Новоград. Спальный отсек. Ночь перед третьим днём.

— Волкова. Не спи. Нам надо поговорить.

Я не отвечаю сразу. Лежу на боку, прижав локоть к шву у пояса, и считаю до десяти, и на восьмом понимаю, что считаю не чтобы успокоиться, а чтобы не ответить слишком быстро. В отсеке тихо. Полоса у пола горит ровно, двадцать четыре дыхания идут кто как, девочка с номером 8 перестала скрести ногтем — значит, тоже не спит и тоже слушает.

Полоса у пола не мигает, но я всё равно смотрю на неё, пока говорю, потому что смотреть в перегородку нельзя: там, где нет лица, глаза сами начинают дорисовывать чужое. На полосе лежат две тени — моя и от койки, — и между ними тонкая щель, в которой пыль не шевелится. В Секторе 12 в таком свете мама сидела за столом с остывшей кружкой и не поднимала головы, когда я уходила к проходной, и я только теперь понимаю, что она тоже смотрела не на меня, а на клеёнку. Я считаю до десяти, и полоса остаётся ровной, и от этого разговор через ткань почему-то даётся легче, чем если бы в отсеке горел полный свет.

Перегородка между девичьим и мужским отсеками тонкая, из чего-то вроде прессованной ткани на каркасе. Днём я пробовала её ногтем: звук проходит насквозь, а вот лицо — нет. Сейчас это даже удобно.

— Я не сплю, — говорю я шёпотом.

— Придвинься к щели. И говори в пол, не в стену.

Я сползаю с койки и сразу жалею, что не надела валенки: пол тёплый, но от этого он кажется чужим, и пальцы не понимают, идти по нему или всё-таки ёжиться. До перегородки четыре шага. На втором я останавливаюсь и оглядываюсь — не потому что боюсь, а потому что в Секторе 12, прежде чем подойти к чужой двери, всегда сначала смотрят, не стоит ли кто за спиной.

За спиной никого. Двадцать три койки, двадцать три дыхания, полоса у пола, и девочка с номером 8 лежит на боку с открытыми глазами, хотя притворяется, что спит: у неё это получается так же плохо, как у меня. Она не окликает, не выдаёт, просто шевелит пальцами на одеяле, и я понимаю, что она считает не нас, а что-то своё. В эту ночь не спит почти никто, и каждый делает вид, что это не так.

У самого плинтуса я всё-таки проверяю щель пальцем: не глазок ли, не решёточка ли, не тот ли маленький динамик, который утром в столовой читал расписание. Палец находит только ткань, каркас и сквозняк. Я считаю до десяти, потом прикладываю ухо и сразу же отдёргиваю: с той стороны уже дышат, почти вплотную, и это получается так неловко, будто мы оба подошли к одной и той же двери с разных сторон и одновременно взялись за ручку.

— Ты там? — шепчет он.

— Я тут. Говори в пол. Сама придумала, между прочим.

— Знаю. Поэтому и попросил.

Я сползаю с койки на колени, и пол под ними оказывается тёплым, как всё в этом Центре, и от этого сразу хочется обратно в вагон, где пол был холодный и понятный. Щель идёт у самого плинтуса, шириной в палец; я прикладываю к ней ухо, и первом делом слышу не его, а свой собственный пульс, потом сквозняк, и только потом — дыхание с той стороны, такое же тихое, как моё.

— Всё снимается, — говорю я. — Ты в вагоне сам сказал.

— В вагоне я сказал, что вагон слушает не хуже железа. Здесь другое. Здесь слушают не вещи, а паузы. — Голос у него сухой, без усмешки, и всё-таки я слышу, что он говорит в пол, как велел. — Поэтому не молчи слишком долго. Молчание тоже вносят.

Я почти смеюсь, и вовремя прикусываю язык: смех в этой тишине был бы громче крика.

— Тогда о чём мы говорим?

— О том, что ты сегодня спрятала узел. А я вставил деталь не той стороной.

Я считаю до пяти. Считаю обратно. В голове проходит сразу несколько ответов, один другого резче, и я выбираю самый короткий, потому что мама велела не геройствовать, а считать, а длинные ответы в этой щели всё равно превратятся в графу.

— Ты заметил.

— Ты тоже.

— Я заметила, что ты не смотришь на планшет. А ты заметил, что я не смотрю на инструктора. Разница небольшая.

— Разница в том, — говорит он, — что я делаю это с девяти лет.

Пауза. Полоса у пола не мигает, но мне кажется, что она всё-таки дрогнула. Я жду, что он добавит «понятно», как добавлял в вагоне, и он не добавляет. И от этого становится ясно: разговор, который он затеял, не похож на все предыдущие. В вагоне мы мерились, кто что расслышал. Здесь он собирается что-то отдать, и делает это неохотно, как отдают чужую вещь, которую долго держали в кармане.

— Отец был надзирателем, — говорит он. — На проходной, у ворот. Не в шахте, не в отвале — именно у ворот, где считают всех, кто входит и выходит. После бунта лет через десять, когда я был маленький, к нам пришёл конвой не за металлом. Он открыл им ворота. Не тем, кому положено, понимаешь? Не по накладной.

Я не понимаю до конца, но киваю, хотя кивать в щель бессмысленно.

— Его казнили при всех, на той же площади, где нас вчера... где нас сегодня считали. Мне было девять. Номер поставили через неделю. Не мне одному, но носят его только сыновья. — Он выдыхает, и дыхание проходит сквозь щель тёплым, почти как пар от чашки у Марго. — Так что я не «сын предателя», Волкова. Я просто сын человека, который открыл ворота. Разница есть, но в графе её нет.

Я не сразу нахожу, что сказать. В Секторе 12 на такие вещи отвечают коротко и негромко, потому что любое лишнее слово на площади потом возвращается к тебе через неделю, уже в чужом пересказе. И всё-таки я говорю:

— Мне жаль.

С той стороны сразу же что-то скребёт по ткани — не ладонь, а ноготь, коротко и резко, как по доске.

— Не надо, — говорит он. — Жалко — это тоже графа. Мне девять было, а его вели через нашу площадь, и все стояли и жалели так громко, что я до сих пор помню не его, а этот звук. С тех пор не выношу, когда жалеют. Лучше посчитай.

— Что посчитать?

— Сколько лет прошло. Десять. И номер всё ещё на шее. — Пауза, и голос у него делается совсем сухим, почти как в вагоне, когда он отвечал вместо того, чтобы ответить. — Значит, считают не человека, а то, что с ним сделали. Это тоже правило, Волкова. Просто его нигде не пишут.

Я считаю до десяти. Считаю обратно. На седьмом понимаю, что он не просит сочувствия и не проверяет меня — он просто впервые за четверо суток произносит вслух то, что у него под воротником, и ему нужно, чтобы кто-то это услышал, не перебив. Поэтому я не перебиваю. И не говорю больше «жаль». Вместо этого спрашиваю:

— А ворота он сам открыл?

— Сам. Не по приказу, не по ошибке, не по накладной. — Он выдыхает. — Говорят, там были люди, которых везли не за металлом. Он их выпустил. Его за это и казнили. А я до сих пор не знаю, правильно он сделал или нет, и, кажется, именно это в графе и не поместили.

— А ты бы открыл?

Долгая пауза. Где-то высоко под потолком тихо щёлкает реле, и я уже хочу одёрнуть вопрос, как в вагоне одёрнула вопрос про цифры, но он отвечает раньше:

— Я замки разбираю, Волкова. Не ворота.

Я молчу ровно столько, сколько можно, и всё-таки молчу слишком долго: где-то за стеной, высоко под потолком, тихо щёлкает реле. Не громко. Просто кто-то внёс паузу.

— А мой, — говорю я, чтобы щель не осталась пустой, — мой не открывал ворот. Он просто не вышел. Гудок был дважды длинным, а он не вышел, и каска до сих пор на клеёнке, с треснувшим козырьком. Мама её не убирает третий год. Я тоже не убираю, потому что тогда придётся что-нибудь сказать, а слов нету.

— Ты их нашла сегодня.

— Нашла, — повторяю я, и голос у меня садится на этом слове, но на этот раз я его не выпрямляю. — Он показывал, где ставить капкан за второй насыпью, где наст держит только до полудня, а где провалится сразу. Приманку велел класть с подветренной стороны. Говорил: не жили, а считай, где зверь пройдёт сам. Я тогда обиделась, потому что хотела ловить, а он учил ждать. Теперь умею и ждать, и считать, и воду под снегом находить, когда фляга кончилась. Всё это в одной голове и весит меньше, чем половинка рыбы.

— Рыба, — говорит он, и я слышу, как у него это выходит почти с усмешкой, первой за ночь. — Ты её в вагоне так и не съела до середины дороги. Я считал.

— Ты считал мою рыбу?

— Я считал, когда ты перестанешь делать вид, что она тебе не нужна. Перестала на третьи сутки. — Пауза. — У нас с тобой одинаковая привычка, Волкова. Ты прячешь еду, я прячу время. Оба делаем вид, что нам всё равно, и оба ведём счёт.

Я прижимаю лоб к перегородке и на этот раз не отдёргиваю. Ткань тёплая, и от неё пахнет не Новоградом, а мокрой мешковиной — наверное, потому что в вагоне я три дня прижималась к такой же стене и теперь любой чужой материал для меня сначала пахнет поездом. Это нелепо, и я этого не говорю вслух. Просто сижу на коленях и считаю до сорока, а он с той стороны не мешает и не подгоняет, и впервые за все эти сутки тишина между нами не требует, чтобы её чем-нибудь заполнили.

— Нашла, — отвечаю я, и голос у меня садится на этом слове, и я злюсь на него, и повторяю громче, но всё равно шёпотом: — Нашла. Про кашу, про свет в двадцать два ноль-ноль, про то, что добавки не бывает. А я в первом часу сказала Тёмке, что я добрая и добавка будет.

— Сколько ему?

— Десять. Спит в варежках с ноября. Шарф полосатый, из трёх клубков, я связала. Он свечку попробовал на вкус и решил, что это сыр. Сыра он не ел ни разу, спорить было не с чем.

С той стороны тихо, и я впервые за весь разговор не могу понять, молчит он или просто дышит ровно. А потом он говорит:

— У тебя получается.

— Что получается?

— Говорить так, чтобы видели. Не про себя — про него. Ты сейчас даже не просила ничего, а я уже считаю этого Тёмку своим знакомым.

Я прижимаю лоб к перегородке и сразу отдёргиваю: ткань тёплая, и это чужое тепло, и от него делается не по себе. Канон днём сказал про «возвращение», про то, что зритель просыпается, когда не получается, а человек всё равно возвращается. Я тогда решила, что он про тренировки. Оказалось, он про разговоры через щель в три часа ночи.

— Не надо, — говорю я. — Не делай из меня нужную.

— Я и не делаю. Я считаю.

— Все тут считают. Канцлер считает, Вольский считает, инструкторы считают, число на стене считает. Ты туда же?

— Я считаю иначе. — Пауза, короткая, но уже не та, что вносили в графу: он её держит сам. — Они считают, сколько раз на тебя посмотрели. Я считаю, сколько раз ты не сдалась. Это разные цифры, Волкова. И мою никуда не вносят.

Я не отвечаю. В горле встаёт что-то твёрдое, и я его проглатываю по правилу номер пять: не показывать, что больно. Правила я за два дня нарушила почти все, но это ещё держится, и я держу его зубами, буквально, до той самой зажившей губы. Считаю до сорока, считаю обратно, и на этот раз не замечаю, на чём остановилась.

Сквозняк в щели меняется. С той стороны что-то скребёт по ткани — не ноготь, скорее ладонь, поставленная плашмя, осторожно, на уровне моей руки. Я не шевелюсь секунду, потом всё-таки кладу свою ладонь на перегородку с этой стороны, туда же, напротив. Ткань между нами тонкая, и тепло проходит насквозь, и ни один из нас не произносит ни единого слова, и это не признание, не обещание и не союз, а просто две ладони, которым сейчас некуда больше деться. Мы договорились на площади, что ничего не значит. Договор трещит по шву, и трещит уже не первый день, и я впервые не делаю вид, что не слышу, как он трещит.

— Слушай, что я нашёл, — говорит Даня наконец, и рука его уходит. Голос снова сухой, деловой, будто он вернул инструмент на место. — Днём на «Механике» я разобрал замок не до конца. В нём нет пружины, которая держит засов. Совсем. Все здешние двери открываются по команде, а не железом. Значит, если команду снимут, мы просто заперты, и никакой штифт не поможет. В вагоне я бы вынул его за восемь секунд. Здесь не выйдет.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Затем, что на Арене будет наоборот.

Я всё-таки проверяю. Протягиваю руку к двери отсека, нажимаю ладонью туда, где в вагоне был штифт, и жду хотя бы скрипа. Дверь не двигается. Не заперта — именно не двигается: ни пружины, ни защёлки, ни даже того короткого люфта, по которому Даня в вагоне определял, выйдем мы за восемь секунд или не выйдем вовсе. Пол подо мной гудит ровно, и этот гул теперь кажется мне не теплом, а командой, которую кто-то держит включённой.

— Видишь, — говорит он с той стороны. — Ничего не дёргается. Если команду снимут, мы просто постоим тут и подождём, пока её вернут. В вагоне я бы вынул штифт. Здесь нечего вынимать.

— А если не вернут?

— Тогда и считать будет нечего.

Я убираю руку и тру ладонь о колено, хотя она сухая. В голове встаёт Канон с его «не будь сильной, будь нужной», и Марго с её «графы не умеют проигрывать, их надо обходить», и мама с коротким «не геройствуй, считай», — и все три совета почему-то указывают в разные стороны, а Данин указывает в четвёртую, самую неприятную: на то, что уметь что-то руками здесь мало, если дверь открывают не руки.

— Считай не только стыки, — повторяю я его же слова и сразу жалею, потому что получилось почти нежно.

— Считай, — соглашается он, и в его голосе нет ни усмешки, ни поправки. — Только не говори об этом в эфире. Там за такое накидывают, а нам с тобой накидывать больше некуда.

Мы оба замолкаем, и в эту паузу уже не щёлкает реле — или я просто перестаю его слышать. Сквозняк в щели меняется, и с той стороны к ткани осторожно, плашмя, ложится ладонь. Я кладу свою напротив, не глядя, не решая, просто потому что рука уже шла туда сама. Тепло проходит насквозь. Ни один из нас не произносит ни слова, и это не признание, не обещание и не союз, а две ладони, которым сейчас больше некуда деться. Договор с площади трещит по шву, и я впервые не делаю вид, что не слышу, как он трещит.

Там всё механическое: люки, лебёдки, затворы, туннели. Там мои руки пригодятся, а вот твои числа — нет. — Он помолчит. — И ещё затем, что ты сегодня прятала узел, а я прятал время. Если мы оба будем прятать по одному умению, нас посчитают по отдельности. По отдельности нас считают быстрее.

— Мы же договорились, что ничего не значит.

— Тогда слушай, что пригодится, — говорит он, и голос у него снова деловой, будто он вернул инструмент на полку. — Туннели, люки, лебёдки, затворы. Если где-то есть дверь, у неё есть сторона, с которой её открывают, и сторона, с которой её просто держат. Смотри не на замок, а на то, к чему он прикручен. Если прикручен к ржавому — он давно не работает, и держит его не пружина, а лёд. Если к свежему — кто-то был там недавно, и это важнее любого следа.

— А если я ничего в этом не понимаю?

— Ты понимаешь наст. — В щели слышно, как он потирает ладонь о ткань, и я вдруг понимаю, что это не жест, а привычка: он всегда проверяет рукой, что перед ним, прежде чем начать. — Ты вчера на «Ориентировании» тыкала в карту и говорила, что два одинаковых квадрата разные, потому что под одним наст провалится, а под другим держит. Для меня это и есть механика, только написанная не на железе, а на снегу. Я про лёд скажу, ты про наст. И не надо ничего решать заранее.

— Ты опять решаешь за меня, — говорю я, и сама слышу, как это звучит: те же слова, что в вагоне, когда поезд встал не на станции и я вцепилась в дверь, а он её не открыл.

С той стороны короткая пауза, и потом он отвечает ровно, без тени обиды:

— Не решаю. Говорю, где защёлка. Открывать или нет — твоя рука. В прошлый раз я её не открыл, потому что снаружи было некуда. На Арене снаружи будет куда, и я её открою, если скажешь.

— Если скажу.

— Если скажешь. — Повторяет он, и это уже почти не слова, а просто дыхание, которое проходит сквозь ткань чуть теплее сквозняка. — И запомни ещё: я не прошу тебя мне верить. Веру здесь тоже вносят, и вносят дороже всего. Просто считай, что у меня в руках, когда своих не хватит.

Я считаю до сорока. Считаю обратно. На этот раз не сбиваюсь ни разу, и от этого почему-то делается легче, хотя ничего не изменилось: та же перегородка, та же полоса у пола, тот же пакет с надписью «ИЗЪЯТО», которого я уже не увижу. Где-то за спиной девочка с номером 8 ворочается и снова замирает, и я понимаю, что она всю ночь не спала и всю ночь делала вид, что не слушает, и что утром из этого тоже сделают графу.

— Договорились, — соглашается он мгновенно, как в вагоне, когда я предложила не значить ничего и он согласился слишком быстро. — Это я и говорю: ничего не значит. Просто считай не только стыки. Считай ещё и то, что у меня в руках. На всякий случай.

Я хочу спросить, что именно он имеет в виду под «на всякий случай», и не успеваю.

Из той же щели, из-под самого плинтуса, отвечает не его голос.

Перед тем как ответить, я всё-таки успеваю подумать, что мы оба сейчас сказали слишком много для одной ночи и что утром из этого сделают ровно то, из чего делали всё остальное: графу. Не страшную, не злую, просто графу с двумя фамилиями через дефис. Я даже успеваю решить, что не стану из-за неё злиться, — и почти сразу злюсь, потому что решение это тоже чьё-то, Каноново или Маргоино, а не моё, и я уже четвёртый день живу чужими правилами, каждое из которых правильнее предыдущего.

— Даня, — говорю я шёпотом, в пол, как он велел.

— Что?

— Ничего. Просто проверяю, что ты ещё там.

С той стороны не отвечают сразу, и в этой короткой паузе я впервые за ночь слышу не сквозняк и не реле, а то, как он просто дышит. И этого почему-то хватает.

Ровный, без лица, без дыхания, с лёгким треском маленького динамика, которого я в темноте не разглядела:

— Записано. Оба. Сектор двенадцать. Приобщено.

Глава 9

Новоград. Третий день. Репетиция эфира.

Утром нас не наказывают. Это первое, что я понимаю, ещё не открыв глаз: в отсеке не щелкают замки, не приходят двое в сером, не гасят полосу у пола раньше положенного. Наоборот — в столовой, куда нас приводят всех сразу, на стене уже горит новый столбик, и моя строка стоит не двадцать четвёртой. Она стоит девятнадцатой. Данина — двадцать первой, но поднимается, когда я на неё смотрю, будто экран не успевает за кем-то, кто смотрит на него в ответ.

— Приобщено, — говорит девочка с номером 8, кивая на табло, и в её голосе впервые нет раздражения, только усталая насмешка. — Значит, ночью вы им понравились. Поздравляю. У нас за молчание вычитали, у вас за разговор накинули. Я теперь буду молчать громче.

— Молчание тоже вносят, — отвечаю я, не подумав, и сама слышу, что повторяю чужие слова.

— Чьи?

— Не свои, — говорю я и беру брикет, который здесь называют завтраком и подают на настоящей тарелке.

Брикет оказывается не брикетом. Он рассыпчатый, с корочкой, и лежит на белой тарелке так, будто его кто-то специально положил наискосок, чтобы было красиво. Я отламываю край и сразу же ищу глазами Тёмку — не потому что он здесь, а потому что рука сама делает то движение, которым я дома отодвигала ему половину. Рука замирает над тарелкой, я кладу кусок обратно и считаю до десяти, чтобы девочка с номером 8 не заметила. Она всё равно замечает, но не поднимает глаз.

Тарелку я всё-таки подвигаю ещё на полпальца, хотя девочка с номером 8 уже не смотрит в мою сторону. Белая, без единого скола, с тонким ободком, который у нас дома назвали бы праздничным и доставали бы только на Жеребьёвку, да и то не каждый год. Здесь она стоит перед каждым из двадцати четырёх, и никто на неё не смотрит. Я считаю ободки по краю стола: один, два, три, и сбиваюсь, потому что за четвёртым кто-то уже унёс свою тарелку, не доев. В Секторе 12 за такое не ругали, просто кашу потом делили заново, и я ловлю себя на том, что автоматически придвигаю свою ближе к себе, хотя делить здесь не с кем. Привычка приехала раньше меня.

— У меня брат младше, — говорит она шёпотом, глядя в свою тарелку. — На год. В Секторе восемь его в табель просмотров вписывают с восьми лет, чтобы потом не переписывать. Я утром перестала его искать глазами. Это третий день, а я только сегодня перестала.

Я не говорю «мне жаль». Даня ночью объяснил, почему не надо, и я впервые пользуюсь чужим правилом раньше, чем своим. Просто двигаю свою тарелку на полпальца ближе к ней, как Марго двигала мне чашку, и она делает вид, что не видит, и мы обе едим молча, и это получается не похоже на утешение, а похоже на работу, которую надо доделать до звонка.

Даня свою папку так и не раскрыл. Он сидит через два места, положив её ребром на стол, и ест медленно, без жадности, с той же скукой, с какой жевал половинку в вагоне. Инструктор проходит мимо, смотрит на нераскрытый сценарий, смотрит на Данин воротник, смотрит в планшет и ничего не вносит. Я считаю это отдельной победой и сразу прячу, потому что чужие победы здесь тоже идут в число.

Даня сидит через два места, спиной к стене, и ест медленно, без жадности, с той же скукой, с какой жевал половинку в вагоне. Он не оборачивается. Я не оборачиваюсь. Но когда инструктор разносит сценарии и кладёт по тонкой папке перед каждым, Даня свою не раскрывает — просто сдвигает на полпальца, как сдвигают деталь, которую вставили не той стороной. Я свою раскрываю.

Сценарий напечатан на плотной бумаге, с трафаретом сверху: «ЭФИР. ОТВЕТЫ. СЕКТОР 12 / ВОЛКОВА». Дальше вопросы и ответы, уже готовые, уже с запятыми, уже с улыбкой в конце каждого.

ВОПРОС: «Кира, что ты больше всего любишь в своём Секторе?»

ОТВЕТ: «Людей. У нас все друг за друга. И зиму, она у нас замечательная».

ВОПРОС: «Кем работал твой отец?»

ОТВЕТ: «Героем. Он поднимал металл для Единой Державы, и я горжусь».

ВОПРОС: «Чего ты хочешь для брата?»

ОТВЕТ: «Чтобы он вырос в спокойное время. Как все мы».

Я читаю дважды. На второй раз замечаю, что в графе про отца стоит не «шахтёр», а «герой», и что слово «каска» не встречается ни разу, и что про двадцать два ноль-ноль не написано вообще ничего, будто свет у нас выключают по доброй воле, а не по расписанию. Бумага пахнет типографской краской, резко и чисто, и от этого запаха у меня сводит скулы сильнее, чем от вчерашней булочки.

Дальше шли вопросы, от которых у меня сводило скулы не со злости, а от аккуратности.

ВОПРОС: «Кира, что для тебя значит Жатва?»

ОТВЕТ: «Праздник единства. Мы благодарны Канцлеру за то, что он помнит каждого».

ВОПРОС: «Бывало ли тебе страшно в Секторе?»

ОТВЕТ: «Нет. У нас спокойно. Зато волнительно перед высадкой, как у всех».

ВОПРОС: «Если бы ты могла передать что-то домой прямо сейчас?»

ОТВЕТ: «Спасибо маме. И поклон зиме, она у нас замечательная».

На последнем я задерживаюсь дольше, чем на остальных. «Замечательная» — то самое слово, что женщина в белом произносила на нашей площади каждый год, стоя в сухих сапогах перед людьми, у которых снег под ногами пепельный. Я даже знаю, в каком месте у неё при этом поднимается уголок губы. И вот теперь это слово напечатано, и мне предлагают сказать его в эфир, и за него, наверное, накинут две клетки.

— Выучить надо до обеда, — говорит инструктор, останавливаясь за моим стулом. Он не грубый, просто у него в руках планшет и он уже внёс галочку «сценарий выдан». — Не обязательно понимать. Обязательно произнести в том же порядке.

— А если я поменяю одно слово?

— Тогда поменяется кадр. — Он кивает, будто сообщил погоду. — Кадр поменяется, улыбка приклеится не туда, число уйдёт вниз. Мы не наказываем, мы просто вносим. Мы всегда только вносим.

Он уходит, и я считаю до сорока, считаю обратно, и на этот раз не помогает. В голове остаётся не обида, а короткая, очень практичная мысль: они даже не врут. Они действительно только вносят. И от этого соврать в ответ становится труднее, чем сказать правду.

— Милая, не держи её так, — говорит Марго, подходя сзади с сантиметровой лентой на шее. — Сомнёшь, а перепечатывать будут при тебе. Это отдельная графа, и она невыигрышная.

— «Невыигрышная», — повторяю я. — Я это слово ещё на площади услышала, от женщины в белом.

— Она у нас старшая по форме, а я по швам. Слова у них общие. — Марго забирает папку, перелистывает, не читая, и возвращает. — Слушай сюда, пока не позвали. Сценарий читать надо, но отвечать по нему не обязательно. Обязательно — улыбнуться в конце, что бы ни сказал Вольский. Улыбка у них идёт отдельным кадром, её приклеивают потом, даже если ты её не делала.

— А если я не улыбнусь?

— Приклеят чужую. Она у всех одинаковая, ты её вчера в зале победителей видела. — Она подтягивает у меня воротник двумя пальцами и тут же отпускает.

— Приклеят чужую, — повторяет Марго и поднимает иглу, не глядя на меня. — Ты её вчера в зале победителей видела, она у всех одинаковая, с прищуром чуть резче. У меня таких три на катушке, на всякий случай.

Она перешивает воротник, потом подкладку у пояса, и я каждый раз невольно задерживаю дыхание, хотя знаю, что она не вынет оттуда ничего: зажигалка остаётся в шву, как осталась бы пуговица, если бы пуговицы здесь ещё кто-нибудь пришивал.

— Не дыши так, милая. Шов будет неровный, а неровный шов на эфире виден крупным планом. — Игла уходит, выходит, уходит снова. — И не держись за бок. Держись за слова, какие бы ни пришли. Бок у тебя всё равно уже есть, он никуда не денется.

— Марго, а если я скажу не по бумажке?

— Тогда я потом перешью тебе воротник заново. — Она откусывает нитку и впервые за утро смотрит не на ткань, а на меня. — У нас в одиннадцатом за слова не накидывают, за них расплачиваются. Разница большая, если уметь её показывать. Но ты, кажется, и так умеешь.

Я не благодарю. Правило работает, хотя трещит по шву, и Марго делает вид, что не замечает, как я прижимаю локоть к боку на прощание. Термошарф она сегодня не достаёт вообще: серый свёрток так и лежит на полке, нетронутый, и я вижу его краем глаза и не беру. Полосатый остался у Тёмки, где ему и положено быть.

— Костюм перешиваю на эфир. Шов переношу, не дёргайся.

Я не дёргаюсь. Подкладка у пояса всё так же прижимается к боку твёрдым маленьким колесиком, и я впервые за утро думаю не про число и не про сценарий, а про то, что Марго сказала «переношу» — обычным голосом, как про пуговицу, — и что эта обычность дороже любого обещания. Не благодарю. Правило работает, хотя трещит.

Репетиция идёт в том же зале, где вчера Алиса вогнала шест в опору, только сегодня станции убрали к стенам, а посередине поставили два кресла и круг света. Сразу видно: двадцать четыре трибута по кругу, инструкторы с планшетами, дроны под потолком выстроены чуть ниже обычного, экран во всю стену с живым столбиком чисел. Рядом: Вольский в кресле, лощёный, с улыбкой, поставленной точь-в-точь как на портретах, только моложе и без прищура; напротив него — пустое кресло, которое по очереди занимают. Вплотную: край сценария у меня в пальцах, плотный, чуть влажный, с заусенцем на уголке. Слышу: короткий щелчок планшета перед каждым вопросом, и абсолютно никакого эха — здесь даже реплики гасят, чтобы не мешали эфиру.

Первым сажают здоровяка из Сектора 4. Он отвечает по бумажке, громко, с паузами там, где напечатаны запятые, и Вольский кивает так, будто услышал что-то неожиданное.

— Замечательно, друзья! «Металл — это характер». Запомним, запомним. У нас сегодня вечером будут смотреть все Сектора, и, смею заметить, пропуск эфира по-прежнему стоит пайка. Так что, если кто-то из вас решил отвернуться, пусть сначала посчитает, во сколько ему это обойдётся.

Кто-то в заднем ряду тихо фыркает. Вольский поворачивает голову ровно на звук, не переставая улыбаться, и фырканье прекращается раньше, чем успевает стать смехом.

Девочку с номером 8 сажают третьей. Она держится две минуты, сбивается на слове «процветает», поправляет себя, снова сбивается и замолкает. Вольский спасает её за полсекунды:

— Друзья, у нас тут волнение! А волнение — это тоже характер. Не правда ли? — показывает ей на улыбку собственным пальцем, и она улыбается, и улыбка эта действительно приклеивается к кадру раньше, чем она её делает.

Я смотрю на экран. Её число не меняется вообще.

Алису сажают предпоследней.

Между здоровяком и девочкой с номером 8 успевают пройти ещё трое. Парень из Сектора 2 говорит про лес и про то, что его Сектор «дышит на всю Державу», и Вольский хвалит дыхание отдельно, отчего зал смеётся ровно на полсекунды позже, чем нужно. Девочка из Сектора 10 отвечает про фармацевтику, не сбившись ни разу, и её число поднимается на одну клетку — не за ответ, а за то, что она улыбнулась раньше, чем её спросили. Парень из Сектора 3 путает «энергетика» и «энергия», замолкает, и Вольский спасает его за те же полсекунды:

— Друзья, оговорка! У нас сегодня даже оговорки по смете, я проверял. Продолжаем, продолжаем.

Я сижу на своём стуле и разбираю его, как Даня разбирал замок: где защёлка, где пауза, где та самая деталь, которую можно вставить не той стороной, чтобы время ничего не значило. Пауза перед шуткой — на полсекунды дольше, чем хочется. Улыбка — раньше реплики. Голос — поверх гимна, не перекрикивая, а вставая рядом. Всё сходится, и от этого сходится и другое: у него тоже есть сценарий, только он его не держит в руках, а носит в голове, и за каждый правильный кадр ему тоже накидывают число. Просто его число нигде не показывают.

— Не смотри так, — шепчет девочка с номером 8, не поднимая глаз. — Он заметит, что ты его считаешь, и тогда посчитает тебя первым.

— Я не считаю.

— Собиралась, — говорит она, и я впервые за утро улыбаюсь настоящей улыбкой, воздухом, чтобы не треснула зажившая губа. Слово это сегодня повторяют мне уже третий раз, и каждый раз оно попадает точнее предыдущего.

Она сценарий не раскрывает, и я понимаю почему: она знает его наизусть, но произносит не совсем то, что напечатано. На вопрос про Сектор один она отвечает ровно, без пафоса:

— У нас считают выигрыши. Я хочу, чтобы посчитали меня.

Вольский на секунду теряет улыбку, тут же возвращает её на место и делает жест рукой, будто сдувает соринку со стола.

— Прелестно, друзья. Просто прелестно. Только давайте всё-таки про характер, ладно? Характер у нас по смете, а выигрыши — потом, в свое время, когда Канцлер скажет.

— Он уже сказал, — отвечает Алиса. — В прошлом году.

Круг света дрогает. Инструктор с планшетом делает пометку, и я вижу, как её строка на экране ползёт вниз на одну клетку — не за силу, не за меткость, а за то, что она ответила не по бумажке и без улыбки. Мне становится интересно, и я тут же одёргиваю себя: интерес к чужому числу — это тоже число, и его тоже вносят.

Даня садится последним. Он не раскрывает папку, не смотрит в круг света, не здоровается. Вольский пробует три вопроса подряд, меняя интонацию — сначала мягко, потом весело, потом с тем самым чёрным юмором, от которого зал всегда смеётся первым:

— Даниил, друзья, у нас тут человек-замок! Скажи хотя бы одно слово, а остальные мы досочиним сами, честное слово, у нас отличные редакторы.

Даня молчит ровно столько, сколько нужно, чтобы тишина стала неудобной, и потом говорит:

— Считаю.

— Что считаем, дружище?

— Не скажу.

Вольский смеётся первым, зал подхватывает, и я ловлю себя на том, что тоже улыбаюсь — не приклеенной, а настоящей, короткой, воздухом, чтобы не треснула губа. Он не рассказал про отца, не произнёс ни одного слова из сценария, не дал ни одной зацепки, а число его на экране всё равно поднимается. «Молчание тоже вносят», — сказал он ночью. Оказалось, он не шутил и не хвастал. Он просто сообщил правило, которое уже работало.

— Волкова, — говорит Вольский, и я встаю раньше, чем понимаю, что он меня ещё не позвал. — Милая, ты сегодня у нас отдельная строка. Не волнуйся, я просто посмотрел, как ты держишь бумажку. Держишь неправильно, но очень... смотрибельно. Сегодня вечером, в последний вечер перед высадкой, поговорим по-настоящему. А пока порепетируй улыбку. Она у тебя пока одна, своя, и её, боюсь, не приклеят.

Он произносит это и сам же поправляется — «сегодня вечером» вместо «послезавтра», — и я замечаю поправку, потому что уже две главы подряд ловлю каждое чужое «вчера» и «послезавтра» как чужую ошибку. Мама велела считать. Я считаю чужие слова теперь лучше, чем стыки.

В перерыве Канон проходит мимо скамейки

Пока сажают остальных, я сижу с папкой на коленях и повторяю список, который составила в вагоне. Не плакать при камерах. Не благодарить, если дадут еду. Не спрашивать про четвёртый день. Не вытаскивать зажигалку при людях. Не показывать, что больно. Пять правил, и за два дня я нарушила почти все, кроме последнего, а Канон добавил шестое, которое со всеми остальными не дружит: не прятать. Теперь к ним прибавилось седьмое, напечатанное типографской краской: произнести в том же порядке. Семь правил на три минуты эфира, и я уже знаю, что не удержу ни одного, потому что у меня на коленях лежит чужая бумажка, а в голове — наша кухня, где каша пахнет мокрым картоном с солью и где Тёмка тянется ложкой раньше, чем я успеваю его отодвинуть.

— Выучили? — спрашивает инструктор, проходя мимо, не замедляясь.

— Почти, — отвечаю я, и это первая ложь за утро, которую я произношу спокойно, без всякого геройства, просто потому что «почти» вносить не принято: в графе есть только «да» и «нет».

Он кивает и уходит. Палец у него на планшете дрогает, но я уже не смотрю, успела ли он вписать «почти». Я смотрю на заусенец на уголке папки, на трафарет «СЕКТОР 12 / ВОЛКОВА», на строку про отца, где вместо «шахтёр» стоит «герой», и думаю не про то, что скажу, а про то, что оставлю на стуле. Бумажку я не возьму с собой в круг света. Это решение приходит раньше всех остальных и оказывается самым простым, и от этого я впервые за утро перестаю считать.

Где-то за кулисами репетируют гимн: не целиком, а только высокую ноту, раз за разом, и каждый раз она выходит чище, чем на нашей площади, и каждый раз от этой чистоты мне хочется, чтобы динамик всё-таки сдался и дал тот самый сухой треск, по которому я могла бы понять, что я дома. Он не сдаётся.

, не останавливаясь, с тем же пустым стаканом в здоровой руке. Он не смотрит на меня, но говорит, и я понимаю, что это мне:

— Ты уже должна зрителям. Сегодня узнаешь цену. И не торгуйся, Волкова: цену назначают не тебе.

— А кому?

— Тому, кто будет смотреть.

Он уходит, и я остаюсь с папкой, у которой заусенец на уголке, и с числом, которое за утро успело подняться дважды без моего участия.

Девочка с номером 8 подходит, когда Канон уже скрылся за дверью. Она держит свою папку за самый угол, и я вижу, что у неё на обложке трафарет перечёркнут и переписан от руки: не «СЕКТОР 8», а просто восьмёрка, жирная, с нажимом.

— Ты не выучила, — говорит она не вопросом.

— Не выучила.

— Я выучила. И всё равно собьюсь. — Она проводит ногтем по своему трафарету, будто хочет его стереть. — У нас в восьмом всё на команде: связь, экраны, расписание. Если команда придёт не вовремя, мы даже не заметим, что уже опоздали. Так что я не боюсь сказать не то. Я боюсь, что скажу то и не услышу, как оно прозвучит.

— А чего тогда боишься?

— Что меня выключат раньше, чем я договорю. — Она пожимает плечом и уходит к своему стулу, а я остаюсь с папкой и с числом, которое за утро успело подняться дважды без моего участия.

Я считаю до сорока. Считаю обратно. На этот раз не помогает, и я не досчитываю, потому что из динамика над дверью, с тем же ровным треском, что и в вагоне, произносят мою фамилию — не в конец списка, а отдельно. И почему-то именно это, а не сам вызов, заставляет меня впервые за утро встать раньше, чем позвали.

Я считаю до сорока. Считаю обратно. На этот раз не помогает, и я не досчитываю, потому что из динамика над дверью, с тем же ровным треском, что и в вагоне, произносят мою фамилию — не в конец списка, а отдельно:

— Волкова. К Вольскому. Репетиция интервью. Сейчас.

А вслед за этим, уже тише, почти шёпотом, но так, чтобы я обязательно расслышала:

— И ещё, друзья. Канцлер будет смотреть эфир лично. Он смотрит только тех, кого уже выбрал.

Экран за спиной Вольского мигает. Моя фамилия на нём стоит не внизу и не девятнадцатой строкой. Она вынесена отдельно, поверх столбика, и под ней нет никакого числа вообще.

Глава 10

Новоград. Эфир. Последний вечер перед высадкой.

Гимн начинается за секунду до того, как открывается дверь.

Я узнаю его по первым же нотам и сразу же не узнаю: дома один динамик из трёх работал, на высоких нотах сдавался и выдавал вместо хора сухой треск, а здесь хор идёт ровно, чисто, с такой силой, что звук чувствуется подошвами через тёплый пол. Ни одного дребезга. Ни одной марли на решётке. И от этой чистоты мне почему-то холоднее, чем на площади Сектора 12, где гимн хоть и шипел, но был наш, с инеем и с кашлем в задних рядах.

— Друзья! — говорит Вольский, и голос его выносит поверх гимна, не перекрикивая, а просто вставая рядом. — Все Сектора смотрят. Все двенадцать. Пропуск, как обычно, стоит пайка, но я уверен, что сегодня никто не отвернётся: у нас не отчёт, у нас разговор по душам. Считайте это подарком, а не расписанием.

Широкий план: зал, который вчера был тренировочным, а сегодня стал съёмочным.

Пока Вольский говорит, я успеваю оглядеть наш ряд. Впервые за трое суток все двадцать четыре сидят в одну линию, без станций и без круга света. Комбинезоны одинаковые, трафареты разные, и только по рукам видно, кто откуда: у парня из Сектора 1 ладони в мозолях от металла, у девочки из Сектора 8 пальцы постоянно складываются в щелчок, будто она всё ещё проверяет невидимый выключатель, у мальчика с трафаретом 6 рукава подвернуты дважды и ремень на груди сидит криво.

Марго проходит за спинами с иглой в зубах и никого не поправляет, кроме меня: она дёргает мой воротник одним движением, проверяет шов у пояса локтем, а не ладонью, и уходит, не сказав ни слова. Я не благодарю. Девочка с номером 8 сидит слева, Даня — через три человека, спиной к стене, и когда дроны под потолком поворачиваются все разом, ни одна голова не поднимается: за трое суток мы уже научились не смотреть вверх.

У Вольского на лацкане сегодня маленький значок с колоском. Я ловлю себя на том, что считаю, сколько раз он его поправит, и получается два — ровно два, и оба до того, как гимн доходит до высокой ноты. Он не смотрит на значок ни разу. Рука всё знает сама, и это тоже часть сценария, только не напечатанная.

Станции убраны совсем, пол застелен чем-то тёмным, по краям стоят двадцать четыре стула ровной дугой, за ними — ряд экранов, и на каждом одно и то же лицо Канцлера с мягким прищуром, только маленькое, как на портрете у нашей двери. Средний план: два кресла в круге света, Вольский в одном, пустое в другом; инструкторы с планшетами за спинами; дроны под потолком выстроены так густо, что между ними не видно потолка. Крупный: мои пальцы на коленях, ноготь с заусенцем от вчерашней папки, и тонкая полоска от сантиметровой ленты на запястье, которую Марго забыла снять и которую я не стала ей возвращать. Звук: гимн обрывается на самой высокой ноте, и в образовавшуюся тишину сразу вставляют ровный гул моторов — не паузу, а именно гул, чтобы паузы не было вовсе.

На главном экране, во всю стену, живёт столбик.

«Пропуск стоит пайка» я узнаю не как новость, а как старое правило, которое вдруг произнесли вслух в чужом городе. Дома оно висело на той же стене, что и табель просмотров: серый лист, две графы, и дядя Гриша, который с марта ставит чернильный штамп, потому что сканер не работает. За пропуск Обращения вычитали из нормы, и мама никогда не ругала — просто отодвигала свою кружку и говорила, что каша сегодня жидкая, будто это объясняло всё.

— У нас за это тоже вычитают, — шепчет девочка с номером 8, не глядя на меня. — Только не из пайка. Из чего-то другого, чего у нас и так нет.

— Из чего?

— Не знаю. Поэтому и смотрю. — Она кивает на маленький экран за спиной Вольского, где повторяется лицо Канцлера с мягким прищуром. — Если не буду смотреть, узнаю последней. А так хоть в графу попаду вовремя.

Инструктор с планшетом, который стоит за нашим рядом, не оборачивается, но палец у него на экране дрогает ровно в тот момент, когда она договорила. Я считаю до десяти и больше не шевелю губами. Правило, которое Даня вывел в вагоне, работает и здесь, только теперь оно распространяется не на один восьмой вагон, а на все двенадцать Секторов сразу.

Фамилии, Сектора, числа. Моя по-прежнему вынесена отдельной строкой поверх всех, без числа, и от этого она выглядит не наградой, а пометкой, как «ИЗЪЯТО» на прозрачном пакете в комнате Марго. Я считаю до десяти и смотрю не на неё, а на свои колени.

Первым в круг света сажают здоровяка из Сектора 4. Вчера на репетиции он отвечал по бумажке с паузами там, где напечатаны запятые; сегодня он отвечает точь-в-точь так же, только громче, и Вольский кивает с тем же видом, будто услышал неожиданное.

Круг света я проверяю глазами, ещё сидя на своём стуле: он ровный, с чуть размытым краем, и край этот не дрожит, хотя дроны под потолком поворачиваются все разом. В Новограде на репетиции Вольский держал паузу на полсекунды дольше, чем хотелось, и зал смеялся дружнее; здесь паузу держит кто-то другой, и смеётся тоже кто-то другой, не в этом зале. Я считаю до десяти и замечаю, что край света падает ровно на носок моего сапога, а значит, стоит мне встать, как я окажусь в кадре раньше, чем прозвучит моя фамилия. В Секторе 12 на площади я тоже выходила на сцену раньше, чем успевала решить, идти или нет. Считаю до трёх и оставляю ногу на месте до самого вызова.

— Металл — это характер, друзья. У нас в Секторе один... простите, в Секторе четыре, характер куют, а не покупают. Запомним. — Он поворачивается к экрану, и число здоровяка послушно поднимается на две клетки. — Следующий!

Дальше идут быстро. Парень из Сектора 9 говорит про рельсы и про то, что его дед клал первый путь; число стоит.

Каждый следующий выходит из круга света чуть иначе, чем в него входил. Парень из Сектора 2 говорит про лес, про делянки, про то, что его Сектор «кормит Державу деревом», и Вольский подхватывает с таким жаром, будто сам рубил. Девушка из Сектора 3 отвечает про плотину и провода, не сбившись ни разу, и её число поднимается на две клетки — не за слова, а за то, что она улыбнулась раньше, чем её переспросили. Парень из Сектора 5 сбивается на слове «террасы», замолкает, и зал на секунду перестаёт дышать; Вольский спасает его за полсекунды:

— Друзья, у нас тут человек, который забыл, на каком он Секторе! А мы-то думали, это только я по утрам. Прелестно, прелестно, продолжаем.

Смех приходит ровно на полсекунды позже, чем должен, и я понимаю, что его тоже вставили.

В паузе между двумя вызовами ко мне подходит инструктор с планшетом. Он не наклоняется, не здоровается, просто молча протягивает вторую папку — свежую, без заусенца, с тем же трафаретом «СЕКТОР 12 / ВОЛКОВА». Та самая, что я оставила на стуле в репетиционном зале. Значит, её подобрали, донесли сюда и вручили ровно в тот момент, когда моя строка на экране висит отдельно, без числа.

Я смотрю на папку, потом на его руку, потом снова на экран. Не беру. Не потому что гордая и не потому что решила что-то доказать — просто в этой руке сейчас весь тот же самый выбор, который Марго называла «не спорь с графами, их надо обходить», и обходить его я умею только одним способом: оставить вещь там, где она лежит.

Он не настаивает. Палец у него на планшете дрогает один раз, и я почти слышу, как в графу вносят не «отказалась», а что-нибудь покороче, вроде «без бумажки». Инструктор уходит, унося папку за спиной, и девочка с номером 8 тихо выдыхает рядом:

— Тебя теперь досмотрят до конца, даже если ты будешь молчать.

— Я и не собиралась молчать.

— Собиралась, — говорит она, но без прежней насмешки, и на этот раз я не спорю. На малом экране за спиной Вольского на секунду вспыхивает Сектор 2: лес, делянки, ряд серых курток у общего экрана. Я успеваю заметить, что все стоят одинаково, с руками за спиной, и не успеваю понять, показалось ли мне, потому что кадр уже сменился Сектором 5 и террасами.

На экране число парня не падает — значит, спасение засчитали. Девочка из Сектора 11, та самая, что вчера на «Первой помощи» поправляла мне жгут, отвечает про торговлю и обмен, и в её голосе появляется что-то Маргоино: она произносит правильные слова, но делает крошечную паузу перед «всё можно достать», и я одна во всём зале слышу, чего именно в этой паузе не хватает. Число её не меняется. Вольский не спасает. Иногда он просто даёт кадру пройти мимо, и это тоже работа.

Я сижу и считаю не числа, а паузы. Их за вечер набирается уже семь, и все семь разные, и ни одна не похожа на ту тишину, что была в вагоне после щепки под дверью. Там тишина означала, что нас пока не считают. Здесь тишина означает, что нас уже внесли.

Девочка из Сектора 7 говорит про зерно, сбивается, Вольский подхватывает, подставляет улыбку, и улыбка приклеивается к кадру раньше, чем она её делает; число всё-таки уходит вниз на одну клетку, и я вижу, как она это видит, и как после этого держится уже иначе — не за сценарий, а за край кресла.

Pulsuz fraqment bitdi.

3,07 ₼
Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
04 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
610 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: