Kitabı oxu: «Зеленоградские коты»

Капитанская трубка и штормовое предупреждение

РАССКАЗ ПЕРВЫЙ

из Семейной книги бабушки Плюшки

1

Чердак под черепичной крышей был лучшим местом во всём Зеленоградске. Из круглого окна море было видно до самого горизонта.

Папа в этой семье был Капитан. По документам он, правда, числился Гаврилом, но этого не помнил никто: ни соседи, ни чайки, ни он сам. Однажды мама крикнула с променада:

— Гаврил, обед!

И папа не обернулся. Он так давно был Капитаном, что совсем забыл, кто такой Гаврил.

Папа был серый полосатый кот, широкий в плечах и с жёлтыми очень внимательными глазами. В зубах с утра до вечера он держал трубку. Незажжённую.

Мама была Прима. Дома — Муся, а на афише у её скамеечки было выведено: «Мадам Муррр». С тремя «р», потому что, как говорила мама, настоящее артистическое мурчание не должно обрываться слишком рано. Туристы часто сокращали и звали её Мадам Мурр. Мама великодушно прощала: артисту важно не количество букв, а внимание публики.

Мама работала на променаде артисткой: исполняла для туристов сцены. «Вальс на перилах». «Умирающий лебедь». «Благодарность за шпротину». Туристы фотографировали её и совали угощение, а мама считала это не попрошайничеством, а искусством и говорила:

— Артиста должно быть видно.

Старшего сына звали Шквал. Семейное прозвище Шквалик он ненавидел хуже блох. Шквал снимал на телефон ролики про котопаркур и мечтал о миллионе подписчиков. А ещё иногда смотрел на лодку «Гагара» — папа лелеял этот старый бот, мечтая восстановить его и выйти в море с сыновьями, — так, будто однажды она должна будет слушаться именно его.

Младшего звали Компас. Компасом — потому что, волнуясь, он крутился на месте, как стрелка, и потому что никогда не терялся там, где уже побывал. А где не побывал — терялся так основательно, что обязательно находил что-нибудь новое.

— Я не потерялся, — говорил он в таких случаях. — Я исследую.

А в капитанском уголке на чердаке висел барометр, лежала бухта каната и на гвоздике — трубка. На гвоздике она висела только ночью и в штормовые дни: в остальное время была у папы в зубах.

То утро было как раз штормовым — хотя само ещё притворялось ясным.

Папа постучал когтем по стеклу барометра и нахмурился: стрелка ползла вниз.

— Погода портится, — сказал он. — К полудню ветер повернёт, к вечеру море разойдётся.

Шквал выглянул в окно. Солнце ходило по черепице, как сытый кот.

— Да там же солнце!

— Солнце тоже иногда ошибается, — папа вынул трубку из зубов и повесил на гвоздик. — Стрелка — никогда. В штормовой день трубка остаётся дома: в сырость не думается.

— А ты как же? — спросил Компас.

Он уже стоял рядом с гвоздиком и смотрел на трубку снизу вверх.

— А я и так справлюсь, — сказал папа. — Подумаю головой. Она у меня не промокает.

2

Трубка была старая, тёмная, с полированным боком и тонкой светлой царапиной вдоль чубука. Компасу казалось, что у неё есть собственная память: про море, про дедушку Ерша, про папу и про такие дела, до которых маленьким котам ещё надо дорасти.

— Пап, — не вытерпел Компас, — а почему она такая важная?

Папа сел на ящик из-под инструментов, где хранились поплавки, крючки и моток шпагата.

— Это дедова трубка, — сказал он. — Деда Ерша. Он мне её подарил, когда я первый раз вышел с ним в море на «Гагаре». Я тогда едва до борта доставал. Дед сказал: «Держи. Это думная трубка. Пока она в зубах, ты не болтаешь языком. А пока язык молчит, мысли не улетают, а собираются в кучу. Вот она и думная».