Kitabı oxu: «Саримайз. Шторм и Гибель Народов»

Глава 1.

Смерть в сером свете

Остров Шторм просыпался неохотно, будто ему было стыдно за собственное существование.

Небо над портовым кварталом висело низко — тяжёлое, цвета остывшего свинца. Облака цеплялись за крыши лачуг, и казалось, протяни руку — пальцы утонут в этой серой вате. Хамфа здесь не показывалась. Говорили, на южной оконечности, где стояли особняки воровских авторитетов, её свет иногда пробивался сквозь тучи — тусклый, багровый, но всё же свет. В трущобы он не заглядывал — ему здесь было нечего делать.

Слим проснулся от прикосновения к плечу. Лёгкого, торопливого — будто тот, кто будил, боялся разбудить кого-то ещё.

— Слим… Слим, вставай…

Голос Лин. Тихий, сдавленный. Он узнал бы его из тысячи — даже сквозь вязкую пелену сна, даже сквозь привычный кашель матери за стеной.

Только кашля не было.

Слим открыл глаза. В комнате стояла темнота — единственное окно выходило в глухой переулок, куда свет не проникал даже днём. Он сел на топчане, потирая лицо ладонями. Шестнадцать лет, а руки как у старика: костлявые, с въевшейся под ногтями грязью.

— Мать? — спросил он, хотя уже понял.

Лин стояла рядом. Двенадцать лет, но выглядела на четырнадцать — тощая, длинноногая, с глазами, которые слишком рано научились видеть то, что детям видеть не положено. Сейчас эти глаза блестели, и Слим почувствовал, как внутри что-то сжалось в тугой комок.

— Мать и отец… — Лин запнулась, будто слова царапали горло. — Не вернулись вчера. Сказали, пойдут на рынок, скоро будут. А уже утро.

Слим сбросил драное одеяло. Холодный воздух портового квартала впился в кожу тысячей игл. Штаны валялись на полу — он натянул их быстро, привычно, не глядя.

— Когда ушли?

— Вечером. Сказали, взяли работу — перевезти ящики с причала до складов. Хорошо заплатить должны были.

Работа в порту. Ночная. «Хорошо заплатить». Слим знал, что это значит. Отец соглашался на любую подработку, потому что долг рос как снежный ком — старые шахтёрские контракты оставили семью без гроша. А здоровье матери было подорвано радиацией из цинтитовых карьеров: она стирала вещи богатых воров. Те платили мало, зато могли в любой момент прийти и «попросить» вернуть долг.

— Мира? — спросил Слим, застёгивая штаны.

— В подполе. Я её спрятала, когда они не пришли. Она боится.

Мира. Девять лет. Пугливая, как лесная мышь. После того как полгода назад в их лачугу ворвались вышибалы кредитора и переломали отцу два ребра, девочка вздрагивала от каждого стука. Слим помнил, как она забилась в угол, закрывая голову руками, — и как он не мог её утешить, потому что сам трясся.

— Сидите здесь, — сказал он, накидывая куртку. Проверил карман — складной нож, единственная ценная вещь, доставшаяся от деда. Тот работал на шахтах и не дожил до конца контракта. — Никуда не выходить. Поняла?

Лин кивнула. Но в её взгляде было что-то ещё — не страх, не покорность. Упрямство.

— Я пойду с тобой, — сказала она твёрдо.

— Нет.

— Я знаю, куда они ходили. Я слышала, как отец говорил матери про склад у старой бойни. Сказал, там много грузчиков нужно, платят сразу.

Слим замер. Старая бойня. На границе портового квартала и района, который называли «Петля». Там властвовали не обычные воры-одиночки — там были настоящие гильдии. Те, кто решал, кому жить, а кому умереть.

— Ладно, — выдохнул он, понимая, что спорить бесполезно. Лин всегда была упрямой — в мать. — Идём. Но если я скажу «беги» — бежишь, не оглядываясь. Даже если я останусь.

Лин кивнула. Молча. Серьёзно. Слишком серьёзно для двенадцати лет.

Портовый квартал просыпался медленно, будто нехотя.

Узкие улочки, вымощенные булыжником, который помнил ещё первые корабли, приставшие к острову, петляли между кривыми домами, лепившимися друг к другу, как пьяницы в драке. Кое-где горели масляные лампы — электричество сюда не проводили, слишком дорого. Жили здесь те, кто работал на причалах: грузчики, рыбаки, мелкие торговцы, прачки. И те, кто промышлял кражами по мелочи — стащить кошелёк у зазевавшегося матроса, стянуть вяленую рыбу с лотка, вытащить гвозди из старой бочки.

Слим вёл сестру через дворы, знакомыми с детства тропами. Он знал каждую выбоину в стене, каждую собачью конуру, каждую дверь, за которой жили те, кто мог и помочь, и предать за пару монет.

У водокачки им встретился старик Пряха — вечно пьяный, вечно бормочущий что-то себе под нос. Он сидел на перевёрнутом ящике и курил самокрутку.

— Слим? — окликнул он. — Ты куда в такую рань?

— По делу, дядя Пряха.

— По делу, — повторил старик, качая головой. — Вчера ночью у бойни шум был. Крики. Я не пошёл смотреть. — Он затянулся, выпустил дым. — Не ходи и ты.

Слим не ответил. Прошёл мимо.

— Слим, — прошептала Лин, когда они свернули в переулок, откуда тянуло тухлой рыбой и мочой. — А правда, что в «Петле» людей убивают просто так?

— Правда, — коротко ответил он. — Поэтому ты делаешь, что я скажу.

— А если они убили отца?

Слим остановился. Повернулся к сестре. Её глаза были сухими, но в них застыл тот самый страх, который он ненавидел больше всего — страх, от которого ничего не остаётся, кроме пустоты.

— Не думай об этом, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он чувствовал себя. — Думай о том, что мы их найдём. Живыми. И заберём домой.

Лин ничего не ответила. Она просто пошла дальше.

Старая бойня возвышалась в конце улицы, перегороженной ржавыми железными воротами.

Когда-то здесь разделывали туши китов — говорят, остров Шторм славился китовым жиром. Но это было давно, ещё до того, как шахты поглотили всю экономику. Теперь здание стояло заброшенным, но местные знали: по ночам здесь кипит жизнь. Транспорт, который не хотели показывать таможне. Товары, на которые не было пошлин. И люди, которые могли исчезнуть навсегда, если вставали не на ту сторону.

Ворота были приоткрыты.

Слим просунул голову в щель и сразу понял: что-то не так. Обычно здесь всегда торчали охранники — двое, иногда трое. Курили, перекидывались картами, дремали. Сегодня — никого. Только ветер гонял по грязному двору клочки бумаги и сухие листья.

— Странно, — пробормотал Слим. — Слишком тихо.

Он перелез через ворота, помог забраться Лине, и они двинулись к зданию.

Дверь в бойню была распахнута настежь. Внутри пахло кровью — старой, засохшей, въевшейся в доски за десятилетия. И ещё чем-то — металлическим, острым, тревожным. Слим зажёг масляную лампу, которую прихватил из дома. Слабый свет выхватил из темноты разбитые столы, ржавые крюки на потолке, лужи на бетонном полу.

И тела.

Они лежали в дальнем углу — пятеро мужчин. Грузчики, по одежде. Все с перерезанными горлами. Кровь уже засохла, превратившись в чёрные корки.

Слим шагнул ближе, не чувствуя ног. Лин вцепилась ему в руку, но не закричала — только побелела, как полотно.

Среди тел он узнал отца.

Короткая стрижка, серая куртка, заплатанные штаны. Лежал лицом вниз, рука вытянута вперёд, будто пытался ползти. Слим опустился на колени, перевернул его. Лицо было спокойным. Убийца подошёл сзади — удар ножом в шею, быстрый, профессиональный. Слишком профессиональный для обычных грабителей.

Слим осмотрел карманы — пусто. Всё, что было при отце, забрали. Даже старые часы, которые не ходили уже десять лет.

А рядом — мать.

Её длинные волосы рассыпались по доскам, в них запутались стружки и опилки. Она была одета в своё единственное чистое платье — то, в котором ходила на рынок, когда нужно было произвести впечатление на торговцев.

— Не подходи, — Слим заслонил собой сестру. — Не смотри.

Но Лин уже всё видела. Она стояла, не двигаясь, и по её щекам текли слёзы — молчаливые, беззвучные. Мира бы завыла в голос. Лин просто плакала, не издавая ни звука.

Слим поднялся. Внутри поднималось что-то огромное, чёрное, тяжёлое. Не горе. Не страх. Что-то другое. Холодное, как цинтитовые камни в шахтах, где работал отец, пока не подорвал здоровье.

— Кто это сделал? — спросила Лин голосом, который не дрожал. Это было страшнее любых рыданий.

— Не знаю, — ответил Слим. — Но я узнаю.

Он обыскал помещение. В углу, под разбитым столом, нашёл клочок бумаги — обрывок накладной. На ней стояла печать: перевёрнутая корона и две скрещённые кости. Герб не гильдии — герб семьи. Слим видел такие на дверях особняков в южном районе, куда никогда не заходил.

— Они из «верхов», — сказал он, сжимая бумажку в кулаке. — Это не уличные отморозки. Это те, кто правит всем островом.

— Что мы будем делать? — Лин подошла ближе.

Слим посмотрел на тела родителей. Потом на сестру. Потом — сквозь разбитое окно — на далёкие огни южного района, где за высокими заборами пили вино и считали прибыль те, для кого жизнь простых людей ничего не стоила.

— Клянусь, — сказал он тихо, но так, что каждое слово повисло в воздухе, как удар ножа. — Я найду их. Я доберусь до самого главного. И я убью его.

Лин взяла его за руку. Её пальцы были ледяными.

— Я помогу тебе, — сказала она.

— Нет, — Слим покачал головой. — Твоё дело — беречь Миру. Моё дело — сделать так, чтобы вам больше никогда не пришлось бояться.

Он поднял с пола нож отца — обычный кухонный тесак, которым тот резал хлеб и иногда чистил рыбу. Вложил в руку Лине.

— Если кто-то придёт в дом, пока меня нет — бей. Не думай. Не бойся. Бей.

Лин кивнула. Тесак казался слишком тяжёлым для её тонкой руки, но она не жаловалась.

Слим последний раз посмотрел на родителей. Потом развернулся и вышел из бойни, уводя сестру за собой.

На улице светало. Серый рассвет медленно заливал портовый квартал, делая его ещё более унылым и безнадёжным.

Но Слим больше не видел безнадёжности.

Он видел цель.

И он знал: чтобы добраться до верха, нужно сначала стать тем, кого боятся. Не просто вором. А тем, кто может пройти сквозь любую стену, любую охрану, любую защиту.

Невидимкой.

Дома их ждала Мира.

Она сидела в подполе, забившись в угол, и, когда Слим открыл крышку, бросилась к нему, обхватила за шею и заплакала в голос.

— Где мама? Где папа? — всхлипывала она.

— Их больше нет, — сказал Слим, обнимая сестру. Он не стал врать. Ложь была бы хуже. — Но у них есть мы. И мы справимся.

Мира плакала долго. Слим сидел рядом, гладил её по голове и смотрел в окно, за которым серый свет сменялся утренними сумерками.

Лин стояла у стены, прижимая к груди отцовский тесак. Она не плакала. Она смотрела на брата — и в её глазах было что-то новое. Не страх. Не детская обида. Что-то твёрдое, как камень.

— Я вырасту, — сказала она тихо. — И стану такой, чтобы никто больше не посмел.

Слим не ответил. Он думал о том же.

Остров Шторм начинал свой день.

Но для Слима этот день стал последним днём его детства.

А завтра начиналась совсем другая жизнь.

Та, в которой он станет тем, кого будут бояться и уважать даже в «Петле».

Та, в которой он даст клятву — и сдержит её, чего бы это ни стоило.

Глава 2.

Закон выживания

Остров Шторм не был похож на другие острова Саримайза.

На юге, где Хамфа висела низко над горизонтом, а на севере уже начинала наступать ледяная тьма, другие клочки суши жили по своим законам. На Сечере, говорят, был порядок — детективы, департамент, какие-то правила. На Криге — шахты и только шахты, даже города нормального нет. На Хелинде — самом большом из пяти островов — раскинулись бесконечные поля, деревни, фермы. Там растили хлеб, разводили скот, и люди жили оседло, из поколения в поколение возделывая одну и ту же землю. Говорили, на Хелинде даже лето бывает — настоящее, тёплое, с запахом скошенной травы и яблок.

Шторм был другим.

Здесь не было департамента. Не было детективов. Не было даже намёка на то, что кто-то сверху может защитить слабого или наказать сильного. Единственный закон, который здесь признавали, — закон силы, денег и связей. А чаще всего — все три сразу.

Штормом правили воры.

Не мелкие карманники и налётчики на лавки — те были всего лишь пешками, расходным материалом. Настоящая власть принадлежала тем, кто сидел в южном районе, в особняках с высокими заборами и вооружённой охраной. Их называли «Семьями» — хотя кровного родства там часто и не было. Просто группы, гильдии, кланы, которые делили между собой порт, рынки, шахты и, самое главное, — дороги.

Каждый товар, попадавший на Шторм, облагался невидимой пошлиной. Каждый корабль, пристававший к причалам, должен был заплатить. Каждый торговец, открывавший лавку, отдавал долю. Каждый грузчик, таскавший ящики, платил за право работать.

А если кто-то отказывался — его находили в канаве с перерезанным горлом. Или не находили вовсе.

Слим узнал об этом не из книг — книг у него не было. Он узнал это с молоком матери, с запахом портовой воды, с криками чаек над ржавыми крышами.

Его отец, Брам, когда-то был шахтёром. Подписал контракт на десять лет, спустился в цинтитовые копи, чтобы заработать на жизнь семье. Через пять лет его вышвырнули — здоровье кончилось, лёгкие пропитались радиационной пылью. Работать на поверхности он мог только грузчиком или уборщиком. Мать, Тира, стирала бельё для богатых — стирала до кровавых мозолей, пока пальцы не перестали сгибаться.

Они копили. Откладывали каждую монету. Мечтали, что Слим выучится на кого-то приличного — может, станет писарем у какого-нибудь торговца, а то и вовсе уедет с острова. На Хелинду, где поля и яблоки. Где можно дышать.

Теперь этих мечтаний не стало.

Вместе с родителями.

На Шторме не было ни храмов, ни жрецов — во всяком случае, таких, к каким привыкли на других островах.

Здесь верили в свет. В Хамфу — тусклый багровый диск, что висел над горизонтом и давал тепло, даже когда небо затягивало свинцом. И в Храм — далёкое мерцание в вышине, которое шахтёры называли «глазом ночи» и по которому сверяли смены. Люди благодарили их просто: выходили утром на порог, подставляли лицо свету и шептали слова — у кого какие. Никаких священников. Никаких посредников. Только свет и те, кто в нём живёт.

Хоронили так же просто.

Слим завернул тела в старые простыни, нашёл двух знакомых грузчиков, которые согласились помочь за бутылку самогона, и понёс родителей на пустырь за старой бойней. Лин шла рядом, держа Миру за руку. Мира не плакала — она вообще, казалось, не понимала, что происходит. Просто смотрела на серое небо широко открытыми глазами.

Земля была твёрдой, каменистой — пришлось долбить ломом, который одолжили те же грузчики. Слим копал сам, не позволяя никому помочь. Руки стёрлись до волдырей, волдыри лопнули, кровь смешалась с грязью. Он не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал.

Когда холмики были готовы, он воткнул в каждый по палке — чтобы потом можно было найти. Лин положила на могилу матери пучок сухих полевых цветов, которые собрала по дороге. Мира — маленький камешек, который ей понравился.

Слим не стал говорить длинных речей. Он просто поднял голову к небу — туда, где сквозь тучи едва пробивался багровый свет Хамфы, — и сказал тихо, как учила мать:

— Спасибо за свет. Спасибо за тепло. Примите их.

Больше он ничего не смог выдавить. Горло сжалось.

Грузчики переглянулись, потом один из них — старик с обветренным лицом — тоже поднял голову и пробормотал свои слова. Лин повторила за братом. Мира просто смотрела вверх.

Потом они засыпали могилы.

Без надгробий. Только два камня, на которых Слим выцарапал ножом две буквы: «Б» и «Т».

— Что теперь? — спросила Лин, когда они вернулись в пустую лачугу.

— Теперь я работаю, — ответил Слим.

— Ты не умеешь работать. Ты нигде не учился.

— Научусь.

— Чему? Ты даже ящик поднять не можешь — тощий как щепка.

Слим посмотрел на свои руки. Лин была права. Он не был сильным. Недоедание и вечная сырость сделали своё дело — он был щуплым, бледным, с длинными светлыми волосами, которые мать не давала стричь, потому что «так красивее». Но он был быстрым. И у него был язык.

— Я буду вором, — сказал Слим.

Лин не удивилась. Не испугалась. Только спросила:

— С чего начнёшь?

— С малого. Понаблюдаю. Пойму, как тут всё устроено.

— А мы?

— Вы будете сидеть дома. Мира — тихо. Ты — готовить и следить, чтобы никто не влез. Я принесу еду.

Лин кивнула. В двенадцать лет она уже умела готовить похлёбку из того, что нашла на помойке. И умела молчать, когда надо.

Первые дни были самыми тяжёлыми.

Слим бродил по портовому кварталу, наблюдая. Смотрел, как работают карманники на рынке — ловкие пальцы, отвлекающие движения, толкотня. Смотрел, как налётчики грабят лавки — быстро, грубо, с риском. Смотрел, как действуют «смотрящие» — те, кто собирал дань с торговцев.

Он быстро понял: просто так влезть в эту игру не получится.

Каждая территория была поделена. У каждой гильдии были свои «крыши». Мелких воров, которые пытались работать без разрешения, либо избивали и забирали добычу, либо… Слим видел одного такого — парня лет восемнадцати, которого нашли в порту с проломленной головой и вырезанным на лбу знаком «чужак». Кровь запеклась на лице, глаза смотрели в небо, и мухи уже вились над раной. Слим отвернулся и пошёл дальше. Он не мог позволить себе жалость. Жалость — это роскошь для тех, у кого есть крыша над головой и еда в желудке.

— Не суйся, куда не просят, — шепнул ему старый нищий, которого Слим угостил краюхой хлеба. — Здесь закон простой: или ты с кем-то, или ты никто. А никто долго не живёт.

— А если я хочу быть сам по себе? — спросил Слим.

Нищий усмехнулся беззубым ртом. От него пахло кислым пивом и немытым телом — но глаза были ясные, цепкие.

— Тогда ты умрёшь быстро. Или станешь настолько крутым, что тебя побоятся трогать. Но для этого нужно имя. А имя просто так не дают.

Слим задумался.

Имя.

Ему нужно имя. Не то, которое дали родители — Слим, сын Брама, никому не известный щенок из трущоб. А настоящее, страшное имя — такое, от которого у воров поджилки трясутся, а авторитеты задумываются, стоит ли связываться.

Невидимка.

Это пришло к нему во сне. Или не во сне — просто мелькнуло в голове, когда он смотрел, как тень от облака скользит по стене, делая его невидимым на секунду. Тень прошла — и он снова стал собой. Но в тот миг, когда он исчез, он почувствовал что-то. Свободу? Нет. Что-то более глубокое. Будто он мог стать кем угодно — или никем.

— Хорошее имя, — сказал он сам себе.

Осталось его заслужить.

Первая кража провалилась.

Слим выбрал рынок — место шумное, многолюдное, где легче затеряться. Присмотрел толстого торговца пряностями, который совал руки в карманы, отсчитывая сдачу. Подошёл, сделал вид, что споткнулся, потянулся к кошельку…

И врезался лбом в кулак.

— Ах ты щенок! — заорал торговец, хватая его за шкирку. Лицо у него было красное, потное, злое. — Меня обворовать?! Да я тебя…

Слим вывернулся, рванул прочь, петляя между прилавками и тележками. Слышал за спиной топот — торговец позвал подмогу, но Слим был быстрее. Он нырнул в щель между домами, пролез через дыру в заборе и вывалился в переулок, который знал с детства.

Сердце колотилось, в боку кололо. Он сидел на корточках, пытаясь отдышаться, и чувствовал, как внутри поднимается злость — не на торговца, а на себя. Неумеха. Дёрнулся рано. Не рассчитал. Чуть не поймали.

— Не переживай, парень, — раздался голос сверху.

Слим поднял голову. На крыше сарая сидел тощий мужик лет сорока с редкой бородёнкой и быстрыми глазами. В руках он держал недокуренную самокрутку. Пальцы у него были длинные, жёлтые от табака, а взгляд — как у человека, который видел слишком много, чтобы чему-то удивляться.

— Первый раз всегда так, — продолжил мужик, спускаясь по водосточной трубе. Двигался он легко, будто всю жизнь лазил по крышам. — Руки трясутся, глаза бегают. Тебя за версту видно.

— А ты кто? — спросил Слим, поднимаясь и незаметно сжимая в кармане нож.

— Я? — мужик усмехнулся. — Крыса. Так меня зовут. Потому что я везде пролезу и ничего не боюсь. — Он окинул Слима оценивающим взглядом. — А ты, я смотрю, совсем зелёный. Родители есть?

— Нет, — коротко ответил Слим.

— А-а-а, — понимающе протянул Крыса. — Сирота. Значит, либо сдохнешь в канаве, либо станешь кем-то. — Он выбросил окурок, растёр его подошвой. — Слушай сюда, парень. Если хочешь воровать — иди на Костяную улицу. Там бар «Слипшийся Пёс». Спросишь старика Хряка. Он учит новичков. Бесплатно, но потом отрабатывать будешь.

— Зачем тебе меня учить? — насторожился Слим.

— А я тебя не учу, — Крыса пожал плечами. — Я просто сказал, куда идти. А пойдёшь или нет — твоё дело. — Он уже собрался уходить, но обернулся: — И запомни, парень. На Шторме никому нельзя верить. Даже мне. Особенно мне.

И ушёл, растворившись в лабиринте переулков. Слим даже не заметил, в какой момент он исчез — будто и не было его. Только окурок, растёртый в пыль, напоминал о разговоре.

Слим стоял, сжимая нож, и думал.

Старик Хряк. Бар «Слипшийся Пёс». Костяная улица.

Ловушка? Возможно. Но выбора у него не было.

Дома его ждал холодный ужин — похлёбка из картофельных очистков и кусок хлеба, который Лин выменяла у соседки на старую юбку матери. Юбка была ещё хорошая, почти новая — мать надевала её только по праздникам. Теперь праздников не будет.

Мира уже спала, свернувшись калачиком на топчане. Во сне она хмурилась и что-то бормотала — может, видела маму. Слим поправил на ней одеяло, постоял секунду, глядя на её лицо. Такое маленькое, беззащитное. Он вспомнил, как она смеялась, когда он катал её на спине по двору. Как визжала от восторга. Теперь она не смеялась. Только плакала и спала.

Лин сидела у окна, глядя на улицу. В её руках был тесак — тот самый, отцовский. Она держала его на коленях, и в свете масляной лампы лезвие тускло поблёскивало.

— Ты нашёл работу? — спросила она, не оборачиваясь.

— Почти, — ответил Слим, садясь рядом. — Завтра пойду на Костяную.

Лин наконец повернулась. В её глазах не было страха. Только усталость и какая-то странная, взрослая решимость.

— Если тебя убьют, — сказала она спокойно, — я сама пойду воровать. И Миру не отдам никому.

Слим хотел сказать, что этого не случится. Что он вернётся. Что всё будет хорошо.

Но он не стал врать.

— Тогда постараюсь не умирать, — сказал он вместо этого.

Лин кивнула и отвернулась к окну. За стёклами шумел остров Шторм — грязный, жестокий, равнодушный. Где-то вдалеке кричали чайки, кто-то ругался, звенело разбитое стекло. Обычные звуки. Привычные.

Слим лёг на свой топчан, но сон не шёл. Он смотрел в потолок, где в свете лампы дрожали тени, и думал о завтрашнем дне.

Костяная улица. Старик Хряк. Первый шаг.

Он не знал, что его ждёт. Не знал, выживет ли. Но он знал одно: он не остановится. Не может. Потому что за его спиной — две сестры, две жизни, которые зависят от него. И потому что где-то в южном районе, за высокими заборами, сидят те, кто убил его родителей. И ждут.

Они не знают, что он идёт.

Но они узнают.

Слим закрыл глаза. В темноте перед ним встало лицо отца — спокойное, мёртвое. И голос, не отцовский, а его собственный, из глубины:

«Я найду вас. Всех».

Он уснул только под утро. И во сне шёл по бесконечному лабиринту теней, и ни одна тень не могла его коснуться.

Глава 3.

Костяная улица

Костяная улица получила своё название не из-за скелетов, которые там якобы закапывали, хотя слухов ходило много. Просто когда-то давно здесь жил костоправ, который лечил переломы воровским авторитетам, и его вывеска — две скрещённые берцовые кости — так и осталась висеть на углу, проржавевшая и почти неразличимая под слоями грязи.

Сама улица была узкой, кривой, застроенной двух- и трёхэтажными домами, которые лепились друг к другу, создавая вечные сумерки даже в полдень. Здесь не было рынков и лавок — только дешёвые ночлежки, пивные, притоны и мастерские тех, кто предпочитал не светиться. Закона на Шторме не существовало, но привычка прятаться осталась.

Слим пришёл сюда на рассвете, когда Хамфа только начинала золотить края туч. Он не спал всю ночь — ворочался на топчане, слушал, как Лин во сне что-то бормочет, как Мира всхлипывает. А перед самым рассветом встал, натянул куртку, проверил нож в кармане и вышел. Лин не проснулась. Или сделала вид, что не проснулась.

Костяная встретила его запахом сырости и старого дерева. Мостовая здесь была выложена неровно — булыжники торчали под разными углами, и Слим дважды споткнулся, пока шёл. Из открытых окон тянуло кислым пивом и жареным луком. Где-то играла скрипка — фальшиво, тоскливо. Где-то ругались двое — громко, но без злобы, по привычке.

«Слипшийся Пёс» находился в подвале самого старого дома в конце улицы. Вывеска над дверью изображала собаку, которая, судя по всему, когда-то была белой, но теперь стала бурой от грязи и времени. Пёс на вывеске действительно выглядел так, будто слипся — то ли от смолы, то ли от отчаяния.

Слим постучал. Дверь была тяжёлой, обитой жестью, с крошечным окошком, затянутым проволочной сеткой. Никто не ответил.

Он постучал сильнее.

— Чего ломишься? — раздался скрипучий голос из-за двери. — Не видишь — закрыто?

— Мне нужен старик Хряк, — сказал Слим, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Крыса послал.

Тишина. Потом лязгнул засов — тяжело, неохотно, будто дверь сама не хотела открываться. Она приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было просунуть голову.

На Слима смотрело лицо, которое трудно было назвать человеческим. Глубокие морщины, спутанная седая борода, один глаз заплыл бельмом, второй — маленький, острый, как шило. Рот беззубый, но губы сжимались так, будто их обладатель привык отдавать приказы. От старика пахло табаком, старым потом и ещё чем-то — металлическим, как кровь.

— Ты мелкий, — констатировал Хряк. — И тощий. И волосы длинные — за них схватят, и всё, конец. Крыса надо мной решил пошутить?

— Я могу научиться, — сказал Слим. — Я быстрый. И мне нечего терять.

Хряк оскалился — получилось страшно.

— «Нечего терять» — это удел мертвецов, парень. Живым всегда есть что терять. Но заходи, раз пришёл. Только учти: если окажешься бесполезным — вышвырну в ту же минуту.

Он отступил, пропуская Слима внутрь.

Подвал оказался больше, чем казался снаружи. Низкий потолок, подпираемый деревянными балками, тусклые масляные лампы, развешанные по стенам, и запах — смесь дешёвого табака, старого пива и чего-то кислого, въевшегося в камни за десятилетия. В дальнем углу стоял длинный стол, за которым сидели трое — двое мужчин и одна женщина. Все пожилые, все с одинаковыми морщинами у глаз, будто годы оставили на них один и тот же след. На одежде — маленькие металлические фигурки: ворон, ключ, нож.

— Это мои старые друзья, — буркнул Хряк, кивая в их сторону. — Не обращай внимания. Они тебя запомнят, но ты их не трогай — они тебя тоже.

Слим кивнул. Он чувствовал их взгляды — как иглы под кожей. Но не обернулся. Не хотел показывать страх.

— Садись, — Хряк указал на табурет у стены. — Рассказывай. Кто ты, откуда, кто родители, почему хочешь стать вором.

Слим сел. Рассказал. Коротко, без лишних слов. Про отца-шахтёра, про мать-прачку, про их смерть на складе у старой бойни, про двух сестёр. Про то, что хочет отомстить тем, кто убил, а для этого нужно имя и деньги.

Хряк слушал, не перебивая. Его единственный глаз смотрел на Слима внимательно, изучающе — как на механизм, который можно разобрать и собрать заново. Когда Слим закончил, старик долго молчал. Потом постучал пальцами по столу — раз, другой, третий.

— Мстить — это глупо, — сказал он наконец. — Месть не приносит денег. Месть не кормит сестёр. Месть — это роскошь, которую может позволить себе только тот, у кого уже есть всё остальное. Ты понял?

— Понял, — ответил Слим, хотя внутри всё кипело. — Но я всё равно доберусь до них. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь — это не сегодня, — отрезал Хряк. — Сегодня ты будешь учиться не попадаться. Потому что если тебя поймают — тебя убьют. А если убьют — твои сёстры останутся одни. И их либо приютят добрые люди, что на Шторме редкость, либо продадут в публичный дом. Хочешь такого будущего для своих сестёр?

Слим побледнел, но не отвёл взгляд.

— Не хочу.

— Тогда слушай и запоминай. Я научу тебя только одному — оставаться незамеченным. Это твой единственный шанс, потому что силой ты не возьмёшь. Умом — возможно, но ум без скрытности ничего не стоит. Ты должен стать тенью. Должен научиться проходить сквозь стены. Слышал такое слово — «невидимка»?

Слим вздрогнул. Он не говорил никому о том имени.

— Слышал, — ответил он.

— Хорошо. Это твоя цель. Стать невидимым. А теперь — первый урок.

Хряк подвёл его к стене, на которой были нарисованы углём какие-то схемы — лабиринты, коридоры, точки. В углу комнаты, за печкой, обнаружился люк. Хряк открыл его — и Слим увидел спуск в ещё одно помещение, подземное.

— Это учебная комната, — сказал Хряк, зажигая лампу и начиная спускаться. — Здесь я тренирую своих.

Они оказались в длинном подземном зале. Земляной пол, низкий потолок, стены, обмазанные глиной. И нити. Десятки нитей, натянутых между колышками на разной высоте — от щиколотки до пояса. В дальнем конце — стена с нарисованной мишенью.

— Это план одного склада в порту, — объяснил Хряк. — Обычный склад, где хранят ткани. Охрана — два человека, они меняются каждые четыре часа. Твоя задача — пройти от входа до дальней стены, не задев ни одной нитки.

Слим посмотрел на пол. Бечёвки были тонкие, почти невидимые в тусклом свете. Где-то на них висели маленькие колокольчики.

— Это ловушки, — сказал Хряк. — Настоящие воры ставят такие, чтобы узнать, не залез ли кто в их схрон. Если задеть — колокольчик зазвенит. Или хуже — арбалет выстрелит. Но пока мы учимся без арбалетов. Просто не задень.

Слим разделся до пояса, чтобы одежда не цеплялась, и начал.

Первые шаги дались легко. Он был гибким, как уличный кот, и пролез под первой верёвкой без проблем. Но потом пошли перекрёстные нити — над одной, под другой, между ними — и он запутался. Задел локтем. Нитка дёрнулась, и где-то в углу звякнул маленький колокольчик.

— Плохо, — прокомментировал Хряк. — Ещё раз.

Слим вернулся в начало. Ещё раз. И ещё. И ещё.

Колокольчик звенел снова и снова. К вечеру Слим вымотался так, что едва стоял на ногах. Руки и ноги болели от постоянных приседаний и выгибаний, на локтях и коленях появились ссадины. Но в последней попытке он почти дошёл до конца — задел только самую последнюю нить, самую тонкую, на уровне плеча.

— Лучше, — буркнул Хряк. — Завтра продолжим. А сейчас иди домой. И запомни: никому не говори, где ты был. Даже сёстрам.

— А если спросят?

— Скажи, что работаешь грузчиком. Или уборщиком. Или что угодно. Но не правду. Правда на Шторме — самый опасный товар.

Он сунул руку в карман и вытащил несколько монет — медных, потёртых, но настоящих.

— Держи. Ученики должны есть, а то от голода мозги сохнут.

Слим взял монеты. Они были тёплыми от руки старика — и тяжёлыми. Тяжелее, чем должны быть. Или это только казалось.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари. Просто не подыхай. Мне не нужен мёртвый ученик — это плохая репутация.

Слим вышел на улицу. Костяная уже погрузилась в сумерки — фонари не горели, только из окон пивных сочился тусклый жёлтый свет. Где-то далеко, в порту, кричали чайки. Пахло морем и дымом.

Он шёл домой, сжимая монеты в кулаке. Тело ныло, ссадины на локтях саднило, но мысли были чёткими, как никогда. Он научится. Он станет тем, кого боятся. Он найдёт убийц.

Дома его встретила Лин. Она стояла на пороге, скрестив руки. Взгляд был встревоженным, но, увидев, что Слим жив и почти цел, она выдохнула.

— Где ты был? — спросила она, закрывая дверь на засов.

— Нашёл работу, — ответил Слим, выкладывая монеты на стол. — У одного старика. Помогаю по хозяйству.

Лин посмотрела на монеты, потом на Слима. Она не поверила — он это видел. Но не стала спрашивать.

— Мира уснула, — сказала она вместо этого. — Весь день плакала.

Слим подошёл к топчану, где спала младшая сестра, поправил на ней одеяло. Мира что-то бормотала во сне, хмурилась, но не просыпалась.

— Завтра куплю ей сладостей, — сказал Слим. — Хоть что-то.

— У нас нет денег на сладости, — возразила Лин.

— Будут.

Он сел на свой топчан, положил ноги на перекладину и закрыл глаза. Завтра — снова нити и колокольчики. И так каждый день, пока руки не перестанут дрожать, а тело — двигаться как у человека, а не как у мешка с костями.

Слим уснул, и во сне ему снились лабиринты. Бесконечные, тёмные, полные ловушек. Но он шёл по ним всё увереннее, и ни одна нить не дрожала на его пути.

Глава 4.

Тени учатся ходить

Месяц пролетел как один долгий, выматывающий день.

Слим просыпался затемно, когда портовый квартал ещё спал тяжёлым пьяным сном. Тело ныло после вчерашних тренировок — мышцы, о существовании которых он раньше не подозревал, горели огнём. Он научился вставать тихо, не скрипнув половицей, не потревожив сестёр. Лин уже привыкла — она только открывала глаза, смотрела на брата, кивала и снова закрывала, чтобы успокоить Миру, если та проснётся. Сёстры больше не спрашивали, куда он уходит. Монеты, которые он приносил, говорили сами за себя.

Костяная улица встречала его одним и тем же — серыми стенами, запахом дешёвого табака и ворчливым голосом Хряка.

— Опоздал, — буркнул старик, когда Слим ввалился в подвал на пятнадцатую минуту седьмого часа. — Опять по рынку шатался?

— Хотел посмотреть, как торговцы раскладывают товар, — ответил Слим, отряхивая куртку. — Пока народу мало, легче запомнить, кто где стоит.

Хряк прищурил свой единственный глаз.

— И что увидел?

Слим присел на табурет, вытянул ноги. Он думал об этом всю дорогу — систематизировал, раскладывал по полочкам, как учил Хряк.

— У старьёвщика на углу всегда есть помощник, который отвлекает покупателей, пока хозяин таскает кошельки. Он работает на гильдию Ворона — я видел метку на его рукаве. У мясника в третьем ряду охрана не ходит вокруг прилавка, а стоит у входа. Значит, если зайти с задней стороны, через переулок, можно стянуть что-то незаметно. А ещё у менялы в шестом ряду сегодня открыто окно на втором этаже — он забыл закрыть, когда проветривал. Туда можно залезть по водосточной трубе, если понадобится.

— Неплохо, — Хряк скрестил руки на груди. Его лицо осталось непроницаемым, но в голосе мелькнула нотка одобрения. — Наблюдательность — это хорошо. Но наблюдать — не значит воровать. Сегодня пойдёшь на рынок. Не красть — просто ходить. Смотреть. Запоминать, кто где стоит, кто как двигается, у кого какие привычки. Вернёшься — расскажешь.

— А если поймают?

— Кто тебя поймает? Ты же ничего не крадёшь. Просто гуляешь. Хотя... — Хряк усмехнулся, и его беззубый рот растянулся в подобии улыбки. — Если схватят — говори, что заблудился. Ты парень не местный, врут все, поверят.

Рынок Шторма находился в центре портового квартала, на площади, которую называли «Глотка». Почему Глотка — никто не знал. Может, потому что она проглатывала все товары, которые привозили корабли, а может, потому что здесь часто перерезали горло тем, кто не платил вовремя.

Слим вошёл в рыночную толпу и сразу почувствовал, как его обступили запахи — рыба, пряности, пот, дешёвые духи, жареное мясо, гнилые овощи. Крики торговцев перекрывали друг друга, где-то ругались покупатели, где-то плакал ребёнок, где-то звенели монеты. Над всем этим висел гул — плотный, как вата, и такой же удушающий.

Он пошёл по первому ряду, стараясь не смотреть на прилавки прямо, а краем глаза. Хряк учил: прямой взгляд выдаёт вора. Вор смотрит не на товар, а на людей вокруг — на охрану, на случайных свидетелей, на пути отхода.

Он заметил тощего парня в серой куртке, который тёрся у лотка с тканями. Парень явно был «щупальцем» — наводчиком. Он высматривал богатых покупателей и подавал знаки карманникам, которые стояли поодаль. Слим проследил за его взглядом — и увидел, как ловкие пальцы вытаскивают кошелёк из кармана дородной женщины в шляпке. Профессионально. Быстро. Почти незаметно.

— Запомни, — прошептал он сам себе. — Они работают в паре. Щупалец, карманник, потом передатчик, который уносит добычу.

Он прошёл дальше. У входа в крытую галерею стояли двое здоровенных мужиков в кожаных жилетах — сборщики дани. Каждый торговец, входящий в галерею, совал им в руку монету. Те кивали и пропускали. Одному старику монета показалась слишком мелкой — мужик схватил его за грудки и что-то прошипел в лицо. Старик побледнел, закивал, полез в карман за добавкой.

— Десять процентов с выручки, — объяснил ему как-то Хряк. — Идёт гильдии Ножа. Самые старые, самые жестокие. Трогать их не советую — они своих не бросают.

Слим обошёл галерею стороной, не желая привлекать внимание. Он запомнил лица обоих сборщиков — на случай, если придётся с ними столкнуться. У одного был шрам через бровь, у другого не хватало двух пальцев на левой руке. Такие детали Хряк велел запоминать в первую очередь.

К полудню он устал. Ноги гудели, голова кружилась от мельтешения лиц. Он присел на край пустого прилавка, достал краюху хлеба, которую сунул в карман утром, и принялся жевать. Хлеб был чёрствый, с твёрдой коркой, но голод делал его вкусным.

— Эй, парень, — окликнул его чей-то голос.

Слим поднял голову. Перед ним стояла девушка лет шестнадцати — грязные светлые волосы, острые скулы, глаза цвета морской воды. Одета бедно, но чище, чем большинство местных. Короткий клинок в потёртых ножнах висел у неё на бедре — не для красоты, судя по тому, как уверенно он лежал.

— Чего тебе? — спросил Слим, сжимая в кармане свой нож.

— Не бойся, — девушка усмехнулась. — Я не из гильдии. Я сама по себе. Тебя как зовут?

— Никак.

— Ну и ладно. А меня — Шило. Потому что я острая и колючая.

Она присела рядом, вытащила из кармана огрызок яблока и тоже принялась жевать. От неё пахло дымом и чем-то травяным — может, полынью.

— Ты новенький на рынке? Я тебя раньше не видела.

— Наблюдаю, — коротко ответил Слим.

— Зачем?

— Учусь.

Шило хмыкнула, окинула его оценивающим взглядом. От её взгляда Слиму стало неуютно — будто она видела его насквозь.

— У Хряка, что ли? Я знаю его старую крысу. Он хороший учитель, но злой. Если он тебя взял — значит, видит в тебе толк. — Она доела яблоко, вытерла руки о юбку. — Слушай, парень-безымянный. Если хочешь работать на рынке — ищи меня. Я знаю все ходы и выходы. Могу подсказать, у кого можно взять, а кого лучше обойти за версту.

— Зачем тебе помогать мне?

— А кто сказал, что я помогаю? — Шило встала, отряхнулась. — Может, я просто болтливая. Или проверяю тебя. Или ищу напарника. Или всё сразу. Думай как хочешь.

И она ушла, растворившись в толпе так же быстро, как появилась. Слим проводил её взглядом и задумался.

Шило. Странная. Опасная? Возможно. Но полезная — точно.

Вернувшись к Хряку, Слим подробно рассказал всё, что видел. Про щупальцев, про карманников, про сборщиков дани, про девушку Шило.

— Шило, значит, — Хряк почесал бороду. — Эта шельма везде суёт свой нос. Но она не врёт — она действительно знает рынок. Только осторожнее с ней. У неё свой интерес, и он не всегда совпадает с твоим.

— Понял, — кивнул Слим.

— А теперь — практика, — Хряк подвёл его к стене с новым рисунком. — Это план дома одного мелкого ростовщика. Он живёт на улице Тупиковой, в зелёном доме. Охраны нет — старый скупердяй экономит на всём, даже на замках. Но у него есть собака.

— Собака?

— Маленькая, но шумная. Если залает — соседи выскочат, а соседи у него — гильдийские. Услышат — придут. Твоя задача — обойти дом, найти, где можно залезть, и не разбудить пса. Воровать ничего не надо — просто разведка.

— А если собака проснётся?

— Тогда беги. Быстро. И не попадайся.

Улица Тупиковая оправдывала своё название — она упиралась в глухую стену старого склада, и дальше хода не было. Зелёный дом стоял в самом конце, окружённый чахлым палисадником и ржавым забором. Краска на стенах облупилась, ставни перекошены, но забор был крепкий — хозяин экономил не на всём.

Слим подошёл к забору, прислушался. Тишина. Только где-то вдалеке лаяла собака — но не здесь. Он перелез, бесшумно приземлился на пожухлую траву и двинулся к дому.

Окна были тёмными — ростовщик спал. Слим обошёл здание, заглядывая в каждую щель. Чёрный ход, отдушина в подвале, дверь в сарай — всё заперто. Замки простые, но крепкие — Хряк говорил, что у ростовщика есть связи среди кузнецов, которые делают замки для гильдий.

И вдруг — шорох.

Слим замер. Из-под крыльца высунулась морда. Маленькая, лохматая, с блестящими глазами. Собака. Она не лаяла. Просто смотрела на него, виляя хвостом.

Слим медленно, очень медленно присел на корточки. Протянул руку. Собака понюхала пальцы, лизнула их и ткнулась носом в ладонь. Шерсть у неё была жёсткая, свалявшаяся, но тёплая.

— Ты, я смотрю, не охранник, — прошептал Слим, гладя пса по голове. — Так, бездельница.

Собака довольно засопела и уткнулась мордой ему в колени. Слим воспользовался моментом — быстро осмотрел крыльцо, нашёл отодвинутую доску, под которой виднелась щель. Достаточно широкую, чтобы пролезть худому парню.

— Завтра принесу тебе кость, — пообещал он собаке, — если не разболтаешь.

Пёс тявкнул — тихо, скорее для вида — и скрылся под крыльцом. Слим выбрался обратно за забор и, не оглядываясь, пошёл к Костяной улице.

— Ну как? — спросил Хряк, когда Слим вернулся.

— Есть лаз под крыльцом. Собака — не проблема. Я её погладил, она меня не тронула.

Хряк усмехнулся.

— Ты, парень, либо везучий, либо умеешь с животными договариваться. Это тоже талант. — Он протянул Слиму кусок хлеба с салом. — Ешь. Завтра пойдём дальше.

— Куда?

— На шахты, — Хряк помрачнел. — Пора тебе узнать, откуда на Шторме настоящие деньги.

Слим жевал, чувствуя, как внутри поднимается холодное, тягучее предчувствие. Шахты. Там, где работал и медленно умирал его отец. Там, где цинтитовые камни светились в темноте смертельным светом. Там, где начиналась настоящая сила острова — та, за которую убивали.

Дома его ждал сюрприз.

Лин сидела за столом, на котором лежала стопка старых бумаг — писем, квитанций, каких-то клочков. В свете масляной лампы её лицо казалось старше — тени залегли под глазами, губы сжаты в тонкую линию.

— Что это? — спросил Слим, закрывая дверь на засов.

— Я нашла их в подполе, — ответила Лин. — Мать прятала там. Думаю, это то, что осталось от отцовских контрактов.

Слим подошёл, взял один лист. Буквы прыгали перед глазами — он не очень хорошо читал, но кое-что разобрал. «Контракт № 7843... сроком на десять лет... ответственность за здоровье работника не несёт... в случае смерти обязательства переходят к наследникам...»

— Они влезли в долги, — тихо сказала Лин. — Если отец не отработал свой срок, долг переходит на нас. На тебя.

Слим сжал бумагу в кулаке. Бумага захрустела, но не порвалась — плотная, с водяными знаками. Настоящий контракт. Настоящая кабала.

— Сколько? — спросил он.

— Не знаю. Но если кто-то узнает, что мы здесь... они придут. Заставят работать.

Слим посмотрел на спящую Миру, потом на Лин, потом на бумаги. Мира спала, свернувшись калачиком, обняв старого зайца. Во сне она улыбалась — может, видела что-то хорошее.

— Никто не узнает, — сказал он. — Я всё устрою.

Он спрятал бумаги обратно в подпол, задвинул доску и сел на топчан. В голове шумело.

Шахты. Долги. Контракты. И где-то там, в южном районе, в особняках с высокими заборами, сидят те, кто пьёт кровь таких, как его отец.

— Я доберусь до них, — прошептал он в темноту. — Клянусь.

Лин ничего не ответила. Она просто легла рядом с Мирой и закрыла глаза.

Остров Шторм спал.

Но его тени бодрствовали.

Глава 5.

Первое дело

Хряк не спешил отправлять Слима на шахты.

— Рано тебе ещё, — буркнул он на следующее утро, когда Слим явился в подвал. — Шахты — это не рынок. Там воздух другой. Там люди другие. Там цинтит светится в темноте, и если надышишься — через пять лет сгниёшь заживо. Ты готов к такому?

— Я готов ко всему, — ответил Слим.

— Врёшь, — отрезал Хряк. — Никто не готов ко всему. Но ладно. Сегодня у тебя будет настоящее дело.

Он достал из-под стола свёрток и развернул его. Внутри лежала тёмная куртка с капюшоном, мягкие кожаные перчатки и верёвка с крюком на конце. Куртка была старой, но крепкой — плотная ткань, двойные швы, потёртые локти. Пахло от неё кожей и дымом.

— Это тебе. Куртка не шуршит, перчатки не скользят, крюк выдерживает твой вес. Одевай.

Слим молча натянул куртку. Она была ему великовата — рукава свисали до костяшек, плечи топорщились. Хряк оглядел его, хмыкнул.

— Ничего, подрастёшь. Или наешься когда-нибудь.

— А если не наемся?

— Тогда тебя убьют раньше, чем ты дорастёшь до этой куртки. — Хряк развернул на столе план — пожелтевший лист с нарисованными углём комнатами. — Задание простое. Помнишь дом ростовщика, который ты осматривал? Сегодня ночью ты туда залезешь и украдёшь вот это.

Он ткнул пальцем в маленький квадрат на втором этаже.

— Шкатулка. Резная, из тёмного дерева. В ней он хранит долговые расписки. Они-то тебе и нужны.

— Зачем нам долговые расписки? — спросил Слим.

— Не «нам», а мне, — поправил Хряк. — Один человек хочет их получить. Заплатит хорошо. Твоя доля — треть.

— А если меня поймают?

— Не попадайся.

— А если собака залает?

— Ты сказал, что договорился с собакой. Значит, не залает. — Хряк сложил руки на груди. — И ещё. Если тебя схватят — ты не знаешь, кто тебя послал. Ты вообще никого не знаешь. Ты просто голодный парень, который хотел украсть еду. Понял?

— Понял.

— Тогда иди. И не вздумай вернуться с пустыми руками.

Ночь опустилась на Шторм тяжёлым, влажным одеялом.

Слим шёл по пустынным улицам, стараясь держаться теней. Хамфа скрылась за тучами — ветер гнал их с океана, обещая дождь к утру. Это было на руку: в темноте и под шум ветра легче оставаться незамеченным. Куртка не шуршала, перчатки не скользили, верёвка с крюком висела на ремне.

Слим чувствовал себя… странно. Будто он уже не тот тощий парень из трущоб, а кто-то другой. Кто-то, кто умеет растворяться в ночи. Он проверил нож в кармане — привычным жестом, как учил Хряк: «Проверяй оружие перед каждым делом. Не потому, что понадобится, а потому, что так спокойнее».

Зелёный дом стоял в конце Тупиковой, как и в прошлый раз. Краска облупилась ещё сильнее — или это только казалось в темноте. Слим подошёл с задней стороны, перелез через забор и замер, прислушиваясь.

Тишина. Только ветер шелестит в чахлых кустах.

Собака высунулась из-под крыльца, повела носом и, узнав запах, завиляла хвостом. Слим достал из кармана кусок хлеба, который припас для неё — с коркой, с остатками сала.

— Тихо, — прошептал он, протягивая угощение. — Держи.

Пёс схватил хлеб и скрылся в своей норе. Слим отодвинул доску, нашёл щель и, извернувшись, протиснулся внутрь. Подвал оказался тесным, пыльным, заставленным какими-то ящиками. Пахло мышами и сыростью — тяжёлый, спёртый воздух, от которого першило в горле. Он пролез между ящиками, нащупал лестницу, ведущую наверх.

Скрипнула ступенька.

Слим замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Он прислушался.

Наверху кто-то храпел — ростовщик спал крепко, с присвистом, как старый пёс. Слим выждал минуту, потом ещё одну. Храп не изменился.

Он поднялся на первый этаж, потом на второй. Коридор был узким, заваленным хламом — какие-то коробки, свёртки, старая одежда. Слим двигался медленно, ощупывая каждый шаг ногой, чтобы не наткнуться на что-нибудь, что могло бы упасть или заскрипеть. Один раз под ботинком хрустнуло — он замер, присел, нащупал рукой раздавленную мышеловку. Пустую. Повезло.

Комната со шкатулкой оказалась в конце коридора. Дверь не была заперта — ростовщик явно не ждал гостей. Слим толкнул её, и створка медленно, со скрипом, отворилась. Он замер. Храп не прервался.

Шкатулка стояла на комоде, прямо у окна. Тёмное дерево, резные узоры — драконы или змеи, в полумраке не разобрать. Слим взял её, осторожно открыл. Внутри лежали стопки бумаг — пожелтевших, исписанных мелким почерком. Слим перебрал их быстро, как учил Хряк: не читать, только найти нужные. Расписки с печатью ростовщика — кроваво-красной восковой каплей с оттиском когтистой лапы.

— Пятнадцать штук, — прошептал он, пересчитав. Пальцы слегка дрожали — не от страха, от возбуждения. — Все здесь.

Он сунул бумаги за пазуху, закрыл шкатулку и поставил на место — точно так, как она стояла. Хряк учил: «Оставляй всё так, будто ты не приходил. Пусть они думают, что бумаги испарились сами».

И вдруг — шум.

Снизу, с первого этажа, донёсся звук открываемой двери. Кто-то вошёл в дом. Шаги — тяжёлые, уверенные. Не ростовщик. Ростовщик храпел.

Слим метнулся к окну, распахнул створку. Внизу — улица. Высоко — второй этаж, но не смертельно. Он перекинул ногу через подоконник, ухватился за карниз и повис. Пальцы скользнули по мокрому камню — перчатки Хряка спасли, не дали сорваться.

— Кто здесь?! — раздался голос снизу. Ростовщик проснулся. Или это был не он.

Слим не стал думать. Он отпустил карниз.

Приземлился на кучу мусора — гнилые доски, тряпьё, битые кирпичи. Что-то острое впилось в бок, но он вскочил, перемахнул через забор и рванул прочь, не разбирая дороги.

За спиной залаяла собака — на этот раз по-настоящему. Потом — крик. Потом — свисток. У ростовщика, видимо, были соседи из гильдийских. Слим бежал, петляя между домами, перепрыгивая через ящики и бочки. Сердце колотилось, в боку кололо — но он не останавливался. Ноги сами находили дорогу — память тела, натренированная за месяц беготни по крышам и переулкам.

Через десять минут он вывалился на Костяную улицу, подбежал к двери «Слипшегося Пса» и заколотил кулаком.

— Хряк! Открывай! Это я!

Дверь открылась почти сразу. Старик впустил его, оглядел с головы до ног — грязь, ссадина на локте, разорванный рукав.

— Живой?

— Живой, — выдохнул Слим, вытаскивая из-за пазухи бумаги. — Вот.

Хряк взял расписки, пересчитал, кивнул. Потом посмотрел на Слима внимательнее — на его лицо, на руки, на то, как он стоит.

— Кто-то пришёл, — сказал старик. Это был не вопрос.

— Да. Не ростовщик. Кто-то другой. Тяжёлые шаги.

— Гильдийские. Наверное, проверяющий. — Хряк сплюнул. — Повезло, что ты успел. В следующий раз проверяй дом перед тем, как лезть. Смотри, есть ли свет в окнах, слушай, кто ходит внутри. Понял?

— Понял.

— Молодец, парень. — Хряк сунул руку в карман, вытащил горсть монет. — Вот твоя доля. Завтра получишь остальное, когда я передам товар.

Слим взял монеты. Они были тёплыми от руки старика — и тяжёлыми. Настоящими. Заработанными.

— И запомни, — Хряк поднял палец. — Сегодня ты сделал первый шаг. Но настоящие воры не грабят ростовщиков в их вонючих норах. Настоящие воры берут то, что принадлежит тем, кто правит этим островом. До этого тебе ещё расти и расти.

Слим кивнул и вышел в ночь.

Он шёл по пустынным улицам, и впервые за долгое время внутри него было не пусто. Там, где раньше жили только голод и страх, теперь поселилось что-то ещё. Уверенность. Не громкая, не наглая — тихая, как кошка, которая знает, что мышь в углу.

Он сможет. Он станет тем, кого боятся.

Дома его ждала не только Лин.

На пороге лачуги, прислонившись к косяку, стоял незнакомый парень. Короткая стрижка, быстрые глаза, одежда тёмная и практичная. Из-за отворота куртки торчала рукоять ножа. Руки у него были не как у грузчика — без мозолей, но с чёрными разводами, будто он постоянно пачкался в саже или масле.

— Ты Слим? — спросил он, даже не поздоровавшись.

Слим напрягся, рука скользнула в карман, где лежал нож.

— А ты кто?

— Меня зовут Род, — парень усмехнулся. — Я от Крысы. Он сказал, что у тебя есть талант. А у меня есть предложение.

Слим не двинулся с места.

— Какое предложение?

— Работа. Большая. Опасная. Но если повезёт — мы оба станем богатыми и знаменитыми.

Слим посмотрел на дверь лачуги, за которой спали сёстры. Потом на Рода. Тот стоял спокойно, не прятал глаза, не переминался с ноги на ногу. Ждал.

— Заходи, — сказал Слим. — Только тихо. Дети спят.

Род кивнул и шагнул внутрь.

Ночь только начиналась.

И, возможно, начиналось что-то гораздо большее, чем просто кража у ростовщика.

Глава 6.

Изобретатель

Род оказался не таким, как все, кого Слим встречал раньше.

Во-первых, он не был похож на вора. Совсем. Короткая стрижка, чистые руки — без мозолей, но с чёрными разводами, будто он всё время пачкался в саже. Одежда тёмная, но аккуратная, без дыр. И взгляд — не бегающий, как у большинства обитателей портового квартала, а спокойный, изучающий, будто он видел не человека перед собой, а механизм, который можно разобрать на части и собрать заново.

Во-вторых, Род не стал ничего красть. Не оглядывался на жалкие пожитки Слима, не щупал стены в поисках тайников. Он просто сел на табурет, положил ногу на ногу и сказал:

— Крыса говорит, ты хочешь стать лучшим вором на Шторме.

— Крыса много говорит, — ответил Слим, закрывая дверь и приваливаясь к ней спиной. На случай, если придётся быстро убегать.

— Он сказал, что ты быстрый. И умный. И что у тебя есть сёстры, которых ты кормишь. Это важно.

— Почему это важно?

— Потому что голодный вор — плохой вор. Он думает о еде, а не о деле. А ты не голодный, потому что не хочешь, чтобы твои сёстры были голодными. — Род усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. — Я тоже кое-кого кормил. Раньше.

— Что случилось? — спросил Слим, хотя догадывался.

Род помолчал. Его взгляд скользнул по комнате — по стенам, по потолку, по спящей Мире в углу. Он смотрел на неё дольше, чем нужно, будто видел что-то своё.

— Пожар, — коротко ответил он наконец. — Отец, брат, мастерская — всё сгорело. Я успел выскочить. И ещё кое-что вытащил.

Он похлопал по объёмной сумке, которая висела у него через плечо. Сумка была тяжёлой — Слим заметил, как прогибается ремень.

— Инструменты?

— Не только. Чертежи. Идеи. Вещи, которых никто на Шторме не видел. — Род вдруг оживился, заговорил быстрее, и в его голосе появилась нотка, которой раньше не было. — Слушай, Слим. Я не вор. Я даже драться толком не умею. Но я могу сделать такие приспособления, от которых у твоих врагов глаза на лоб полезут. Отмычки, которые открывают любые замки за секунду. Крюки, которые бесшумно цепляются за карнизы. Дымовые шашки, чтобы скрыться. И даже…

Он запнулся, будто не решался сказать.

— Что? — подтолкнул Слим.

— Обувь. С мягкой подошвой, которая не скользит и не стучит. И маскировочный плащ — в темноте тебя вообще не видно, если стоять неподвижно.

Слим присвистнул. Он представил, как это могло бы работать — бесшумные шаги, невидимость, дым. Всё то, чего ему не хватало.

— И ты всё это умеешь делать?

— Умел. Пока мастерская не сгорела. Но инструменты у меня есть, часть материалов тоже. Мне нужно только место, где можно работать, и напарник, который будет добывать деньги на недостающее.

— И поэтому ты пришёл ко мне?

— Крыса сказал, что ты не жадный. И что у тебя есть подвал.

Слим задумался.

Подвал был. Небольшой, сырой, но если убрать хлам и поставить стол — почему бы и нет. Род выглядел честным — насколько вообще может быть честным человек, живущий на Шторме. Но что-то в нём было — что-то, что заставляло Слима верить. Может, то, как он смотрел на Миру. Может, то, как его голос дрогнул, когда он говорил о пожаре.

— А что ты хочешь взамен? — спросил Слим. — За свои изобретения?

— Долю. Небольшую. И чтобы меня не бросили, если придётся удирать от погони. И ещё… — Род помолчал. — Мне нужно будет иногда отлучаться. На рынок, за деталями. Там я один не справлюсь — обдерут как липку. Ты будешь прикрывать?

Слим представил, как они вдвоём идут по рынку — тощий, длинноволосый парень и коренастый изобретатель с сумкой инструментов. Вряд ли они похожи на команду. Но, возможно, это и к лучшему — никто не заподозрит.

— Покажи что-нибудь, — сказал Слим. — Из того, что ты умеешь. Прямо сейчас.

Род не стал спорить. Он расстегнул сумку, покопался внутри и вытащил небольшую металлическую коробочку размером с ладонь. На боку у неё была кнопка. Металл был тусклым, поцарапанным — видно, что вещь делалась вручную, без спешки.

— Смотри, — сказал Род и нажал.

Коробочка щёлкнула, и из неё повалил густой белый дым. Не едкий, но такой плотный, что через секунду Слим перестал видеть даже собственную руку, вытянутую перед лицом. Дым был холодным, влажным, он оседал на коже, забивался в нос.

— Выключай! — закашлял Слим.

Род нажал кнопку ещё раз. Дым рассеялся так же быстро, как и появился, будто втянулся обратно в коробочку.

— Это моя гордость, — сказал он, убирая коробочку обратно. — Цинтитовая крошка внутри нагревается и испаряет специальную жидкость. Дыма много, он не ядовитый, но глаза слезит. Хватает на минуту — больше и не надо, чтобы скрыться.

— Цинтит? — переспросил Слим. — Это дорого.

— Крошка остаётся после обработки камней. Её выбрасывают, а я собираю. Почти даром.

Слим посмотрел на Рода по-новому. Этот парень действительно понимал то, о чём говорил. И он не боялся рисковать — показывать такую вещь незнакомому человеку в трущобах мог только сумасшедший или тот, кому нечего терять.

— Ладно, — сказал Слим. — Покажешь свой подвал? Я хочу посмотреть, где буду работать.

— Он в соседнем квартале, — ответил Род, вставая. — Идём. Только предупреждаю — там грязно и темно. Но для начала сойдёт.

Они вышли из лачуги. Слим на мгновение задержался, прислушиваясь — Лин и Мира спали. Лин что-то бормотала во сне, но не просыпалась. Он тихо притворил дверь и двинулся за Родом.

Ночь была холодной. Ветер гнал по улицам пыль и запах океана. Где-то вдалеке кричали чайки — хотя ночью чайки не кричат. На Шторме вообще многое было не так, как должно быть.

Подвал Рода находился в доме, который когда-то был складом. Хозяин давно умер, наследники не объявились, и помещение стояло заброшенным, пока Род не обнаружил, что дверь с задней стороны можно открыть подобранным ключом.

— Тут сухо, — объяснил он, зажигая масляную лампу. — И потолки высокие. Можно поставить верстак, полки для инструментов…

Слим огляделся. Вдоль стен громоздились какие-то ящики, в углу лежала груда металлических обрезков, на верёвке висели непонятные приспособления. Пахло маслом, металлом и чем-то кислым — может, старой краской. Но в целом место было подходящим — скрытное, с отдельным входом.

— А если хозяин объявится? — спросил Слим.

— Не объявится, — уверенно ответил Род. — Я проверял. Документы на дом потерялись ещё лет десять назад. По закону Шторма такое имущество считается ничейным. А раз ничьё — можно брать.

Слим усмехнулся. Закон Шторма — это звучало почти как шутка.

— Хорошо, — сказал он. — Работаем вместе. Но сначала — дело. Небольшое, чтобы проверить, как ты в деле, а я — в твоих изобретениях.

— Какое дело? — Род оживился, и в его глазах вспыхнул интерес — не жадность, не азарт, а что-то похожее на голод исследователя.

— Ты знаешь ювелирную лавку на улице Медной?

— Ту, что напротив пивной? Там хозяин — старый скряга, спит прямо в лавке, с ружьём под кроватью.

— Значит, надо взять его, пока он не проснулся, — Слим говорил спокойно, будто обсуждал, что купить на рынке. — Я залезу, ты будешь снаружи. Если что — дымовая шашка, и мы уходим через задний двор.

Род посмотрел на него с уважением.

— Ты не боишься?

— Боюсь, — честно ответил Слим. — Но сёстры хотят есть. А старый скряга, между прочим, два года назад выбросил на улицу семью, которая не смогла заплатить проценты. Его золото нам пригодится больше.

— Откуда ты знаешь про семью?

— На Шторме всё знают друг о друге. Просто не все говорят.

Они ударили по рукам. Ладонь Рода была тёплой и сухой, с чёрными разводами, которые не отмывались.

Слим пошёл домой, а Род остался в подвале — готовить снаряжение для первого совместного дела.

Над островом занимался рассвет, но Слим не чувствовал усталости. Внутри горел холодный, ровный огонь.

Он вспомнил слова Хряка: «Настоящие воры берут то, что принадлежит тем, кто правит островом».

Пока что он брал у мелких ростовщиков и скряг. Но каждый шаг приближал его к настоящей цели.

Он станет Невидимкой.

И тогда даже те, кто сидит в высоких особняках, начнут оглядываться через плечо.

Глава 7.

Первый совместный выход

Подготовка заняла три дня.

Род возился в своём подвале с утра до вечера — что-то паял, сверлил, соединял провода. Слим приходил к нему после занятий у Хряка. Старик теперь отпускал его пораньше, когда узнал, что у ученика появился напарник.

— Изобретатель — это хорошо, — проворчал Хряк, выколачивая трубку о край стола. — Но смотри, чтобы он тебя не подставил. Умные головы на Шторме долго не живут.

— Он не подставит, — ответил Слим. — Ему некуда идти, кроме как ко мне.

— Это ты так думаешь. А я думаю, что у каждого есть свой интерес. Просто не все его показывают.

Слим не стал спорить. Он и сам понимал, что доверять на Шторме нельзя никому. Но Род был нужен ему — так же, как он был нужен Роду. И этого пока хватало.

Вечером перед делом они встретились в подвале.

Род разложил на столе снаряжение — аккуратно, по порядку, как хирург раскладывает инструменты. Слим смотрел на эти металлические штуковины и не понимал половину из них.

— Смотри, — начал Род, беря в руки тонкую металлическую пластинку с загнутым концом. — Это отмычка. Но не простая. Видишь этот выступ? Он подстраивается под форму замка. Я назвал это «паук». Вставляешь, поворачиваешь — и любой замок открывается за три секунды.