Kitabı oxu: «Космические гонки. Через тернии к звёздам»
© Дмитрий Иванов, 2026
ISBN 978-5-0071-5679-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Космические гонки
Через тернии к звёздам
роман
✦ ✦ ✦
Часть серии «Космические гонки»
Содержание
Глава 1. Свинцовый город
Глава 2. Оса
Глава 3. Мусорное кольцо
Глава 4. Тетрадь Ники
Глава 5. Марго Тан
Глава 6. Кандидатура
Глава 7. Отборный Кубок
Глава 8. Кейн
Глава 9. Саботаж
Глава 10. Кладбище Пионеров
Глава 11. Цена победы
Глава 12. Десять
Глава 13. Гран-При
Глава 14. Шаг
Глава 1
Свинцовый город
Планета Талверр не была построена людьми — она была на них поставлена, как крышка на котёл. Небо над главным городом, который так и называли — Городом, — имело цвет старого цинка: ни рассветной позолоты, ни синевы, только равномерная, надоевшая до судорог серость, сквозь которую пыльные бури просвечивали рыжим. Под этим небом стояли домны рудоплавильного треста «Талверр-4», и день и ночь вгрызались в красную породу; от их дыма даже дождь пах железом.
Драйн Вейл просыпался до того, как завод менял смену, — в четыре часа по корабельному времени, потому что корабельное время было бесплатным, а местное стоило труда следить. Он жил на четвёртом этаже панельного блока в квартале Тридцать-Б, в комнате, где помещалась койка, стол и ящик с инструментами, и со всей этой комнатой у него были простые, выработанные годы отношения: он знал, на каком месте пружина койки отдаёт в поясницу, знал, где сквозит окно, и знал, что стол можно отмыть от рудной пыли, но к утру она осядет снова — таков был климат, такова была планета.
Родители у него умерли не разом, а по очереди, как отбирают людей на войне. Отец сгинул в глубинной выработке, когда Драйну было девять, — его не даже не привезли, прислали пакет с личными вещами и бумагу, в которой слово «компенсация» было написано самым крупным шрифтом. Мать протянула ещё семь лет на котельных: сначала голосом, потом кашлем, потом ничем. Нику, младшую сестру, Драйн вырастил сам — как умел: кормил, записывал в общую школу, ругал за то, что она читает по ночам при свете фонаря-светлячка, и втайне гордился тем, что она читает вообще.
Свою работу он делал быстро и без мыслей — в этом и состояла вся его хитрость против усталости. Двенадцать часов в смене напылителя, в защитном скафандре с заваренным внутрь лицом, на консервации старых буровых платформ. Работа пахла озоном, гарью и собственным потом; руки в перчатках двигались сами, а голова была свободна, и в этой свободе Драйн — единственное место во всём Талверре — гонял.
Он гонял мысленно. Это был не сон и не мечта — это была дисциплина, как у музыканта, который в трамвае шевелит пальцами. Он держал в голове карту Мусорного кольца — всего его четыреста километров щебня, льда и ржавых корпусов, — держал каждую бочку, каждый скользкий по траектории обломок, каждый коридор между гравитационными карманами. И пока напылитель ровно шипел в его руках, Драйн проходил этот коридор в уме, на пределе, вплотную к развилке, экономя одну десятую, две десятых секунды на повороте, — и где-то там, за облаком пыли и за толщей скафандра, это было почти как лететь.
Соседи по смене говорили: «Вейл из головы выпадает». Бригадир говорил: «Вейл в голове живёт». Оба были правы и ни разу не спросили, куда именно он уезжает. Ему это было удобно. Мечта — это то, что в нищете нельзя показывать: её съедят, высмеют, а хуже всего — пожалеют. Драйн свою мечту держал так, как держат огонёк в ладонях на ветру: плотно и молча.
Вечером, после смены, он ел в столовой у тёти Мерги — суп, хлеб и сколько влезет чая — и слушал из динамиков сводку последних городских гонок, которые радиаторы ловили из эфира поверх пиратских станций. По этим сводкам весь Тридцать-Б узнавал, кто на Мусорном кольце на этой неделе заработал на призах больше всех, и по этому же эфиру Драйн узнавал, сколько стоит его собственная мечта: не в деньгах — в долях секунды, на которые он отставал от тех, кто мог позволить себе настоящие корабли.
Ему было двадцать четыре. Он не был ни красив, ни знаменит, ни богат. Он был быстрым — и то, что он был быстрым, знали ровно четыре сущности на планете: его механик, его сестра, его мёртвая мать и он сам.
До того, как это узнала вся галактика, оставалось четыре года.
Глава 2
Оса
Ангар Драйна занимал бывший каркасный цех на окраине Тридцать-Б, между автосвалкой и складом вторсырья. Арендодатель — старик с пальцами, потерявшими счёт собственным фамилиям, — брал с него три стелы в месяц и не задавал вопросов, потому что за пятнадцать лет понял: вопросов дороже.
Корабль стоял посреди цеха, на ремонтных домкратах, и имя ему было «Оса».
Это был не корабль в смысле каталога — это был корабль в смысле характерa. За два десятка лет переборок, из которых Драйн помнил лет пять, «Оса» собралась из всего, что могло летать: корпус от спасательного глиссера списанной серии, крейсерский двигатель с дотации, которую Драйн выиграл в бочковой гонке три года назад, навигатор — с барахолки у Восточного шлюза, а посадочные штанги — от тех самых бочек, в которых когда-то привозили воду. Стыки были заварены грубо, швы — грубее, и оттого корабль был лёгкий, как кость птицы: ни обшивки-украшательства, ни брони, ни кресла, способного дрейфовать во сне, — ни всего, что делает корабль дорогим. Зато он отвечал ручке раньше, чем рука успевала решить.
«Осу» ставил его дед Пракс.
Пракс не был его родным дедом. Он был «дедом» всем мальчишкам квартала, которым умел чинить всё: от водяных насосов до генераторов, — и пил, в меру своих стылых возможностей, один вид выпивки: настой на рудной пыли, от которого у всех остальных отнимало речь, а у него оставляло только вкус и гордость. Когда-то, в эпоху, о которой на Талверре почти не вспоминали вслух, Пракс летал сам — на грузовых перегонах между полями астероидов, когда за корму ещё не платили, а за смелость — тоже. Его облётыли на мёртвом плече Мусорного кольца, и левую половину тела он с тех пор велел считать украшением.
— Корабль, — говорил он, обводя «Осу» рукой, как обводят дочь на смотринах, — это не железо. Корабль — это обещание. Ты обещаешь ему не издохнуть, а он обещает тебя донести. Всё. Другой системы ценностей я не знаю.
Драйн помнил, как впервые сел за штурвал. Ему было шестнадцать; Пракс привёл его в этот цех — тогда ещё пустой, — поставил перед макетом, собранным из обломков и приборной доски от списанного тягача, и сказал:
— Вот твоя жизнь, если не полетишь. — И потом указал на дверь, за которой тускло горела пыльная луна. — А вот твоя жизнь, если полетишь. Выбирай не сердцем, у тебя его нет — ты инженер. Выбирай головой.
Голова выбрала полёт.
С тех пор каждый вечер после смены Драйн приходил в ангар и работал: перебирал, настраивал, записывал в журнале — у него была бухгалтерия скорости, холодная, без единого слова о мечте. Столбики: тяга в таких-то режимах, время на такой-то коридор, износ сопла, лимит топлива. Ника, когда приходила, занималась вторым столбиком — тем, в который он записывал, где «Оса» начинала качаться на входе в гравитационный карман и почему. Сестра рисовала в своей тетради — не текст, а схемы: узлы, траектории, стрелочки, объяснения. У неё был почерк инженера, которого никто не учил, — и Драйн однажды поймал себя на мысли, что из Ники выйдет лучший пилот, чем из него, если только планета когда-нибудь позволит девочке из квартала Тридцать-Б сесть за штурвал.
— Она врёт, — говорила Ника про «Осу», лёжа на животе под корпусом, — она кренится раньше, чем ты приказываешь. Это значит, что ей тесно в руке.
— Она не врёт, она старше тебя в четыре раза.
— Всё равно тесно. — Ника высовывалась из-под днища, с полным лицом в смазке. — Дай ей другую руку, и перестанешь замечать.
Он дал ей другую руку. Часть конструкции — тонкие гермо-линии, лёгкий каркас мачты, прижимы сопел — была её работой: тонкая женская рука, вошедшая туда, куда мужская не пролезала, и точность ребёнка, который не знает, что так не делают, потому и делает правильно.
К ночи, когда Дом гас за стальными ставнями, Драйн сидел в кабине — просто сидел, не включая борт. Приборы мёртвые, темнота настоящая. Он клал руки на штурвал и про себя — единственное место, где мечта могла жить открыто, — стартовал.
Не было ни команд, ни соперников, ни цены горючего. Была скорость. И был он.
Pulsuz fraqment bitdi.