Kitabı oxu: «Серая тишина. Воронеж. Пять лет после»

Şrift:

Серая тишина

Дмитрий Ларшин

Пролог. Левобережная

Игорь Семёнович Гладков двадцать шесть лет проработал на атомных станциях и ни разу не слышал, чтобы тревога звучала так тихо.

Обычно она воет. Сирены, красные лампы, мат в селекторе, топот в коридорах. Он помнил учения, помнил реальные срывы на Нововоронежской, ещё в молодости, когда он стоял за плечом у старого начальника смены и видел, как у того на висках проступает пот. Тревога должна пугать. Ради этого её и придумали.

Но в ту ночь, в двадцать минут четвёртого, она не выла. Она просто зажгла на мнемосхеме один-единственный жёлтый огонёк, мягкий, как у ночника в детской, и коротко, почти вежливо звякнула, будто кто-то задел ложечкой стакан.

Гладков отложил кроссворд. Это была его привычка, смешная, как он сам признавал: на ночной смене, когда всё спокойно, разгадывать кроссворды в районной газете. Коллеги подшучивали. Говорили: «Семёныч, ты на реакторе или в библиотеке?» А он отвечал, что реактор любит, когда на него смотрят расслабленно. Нервные взгляды портят ему настроение.

— Что там, Витя? — спросил он, не поднимая головы.

Операторы сидели полукругом перед пультом, спиной к нему: Витя Рогов, Алёна Пискунова, молодой Тимур, которому в прошлом месяце исполнилось двадцать три. Они были одной командой уже пять лет, и в голосе Вити, когда он повернулся, Гладков услышал то, чего не слышал никогда.

Растерянность.

— Игорь Семёнович, у нас на втором контуре нестабильность по давлению. Но не критическая. Дрожит в пределах двух процентов. Я проверил датчики, они исправны.

— Покажи.

Он встал, подошёл, наклонился над плечом оператора. На экране ровная зелёная линия действительно чуть подрагивала, как нить паутины на ветру. Он посмотрел на неё секунд десять. Потом, не оборачиваясь, сказал:

— Продувка по третьему регламенту. Алёна, подготовь байпас.

— Уже, — отозвалась она.

— Тимур, звони на главный щит.

— Не отвечают, — через минуту сказал Тимур. Голос у него сорвался на высокой ноте.

— Что значит не отвечают?

— Гудки идут, трубку не берут.

Гладков посмотрел на часы. Три двадцать шесть. Ночью на главном щите всегда сидел кто-то из старших, и спал он чутко, как служебная собака. Если телефон звонил, трубку снимали на втором гудке. Всегда.

Он почувствовал, как внутри, где-то под грудиной, шевельнулся холодный комок. Тот самый, о котором говорил его первый учитель: «Когда не знаешь, что случилось, значит, случилось самое плохое».

— Витя, — сказал он спокойно. — Подними журнал допусков. Кто сегодня в смене по периметру?

— Сейчас.

Витя защёлкал по клавишам. Через несколько секунд на экране выросла таблица. Гладков пробежал её глазами и нахмурился.

— Здесь нет людей.

— Как нет?

— Нет охраны. Нет обходчиков. Нет ремонтной бригады, которая должна была работать на градирне. — Он провёл пальцем по строчкам. — Все записи закрыты в два сорок. Десять минут назад. Вручную. Кем-то с правами администратора.

— Кем?

— Не вижу.

Он выпрямился. Над пультом гудели лампы, где-то за стеной ровно, как большое животное, дышала вентиляция. Всё было на своих местах. Но станция, которую он знал, как собственную квартиру, вдруг стала чужой, будто кто-то незаметно переставил мебель, и он натыкался на углы в темноте.

— Дежурный по станции, — сказал он в селектор. — Говорит начальник смены Гладков. Прошу подтвердить статус охраны периметра. Повторяю, прошу подтвердить.

Динамик ответил шорохом. Потом очень спокойным, незнакомым, совершенно вежливым голосом сказал:

— Статус: штатный. Прошу не покидать пост. Благодарю за службу.

И отключился.

* * *

Они вошли в ту секунду, когда Гладков, не доверяя никому, набирал номер областного управления по резервной линии.

Он услышал сначала шаги: ровные, тяжёлые, бесшумные, как у людей, привыкших к тому, что за ними никто не следит. Потом дверь диспетчерской, обычно запертая на кодовый замок, открылась без звука, и в проёме встали двое. Высокие, в чёрной экипировке без нашивок, в шлемах, с автоматами на груди. На рукавах, на плечах, на каске у каждого стоял один и тот же знак: стилизованная буква «Е» в круге, похожая на след от острого каблука.

Гладков знал, что это значит. Не знал, что именно, но чувствовал. Так в детстве, лёжа в темноте, чувствуешь, что в комнате кто-то есть.

— Не двигайтесь, — сказал один из вошедших. Голос глухой, через фильтр.

— Вы кто? — спросил Гладков.

— Частная охранная структура. Мы заменяем персонал по соглашению с руководством. Просим оставаться на местах.

— У нас нет такого соглашения.

— Есть.

— Я начальник смены. Без моего допуска…

— Игорь Семёнович, — сказал второй, и тон его вдруг стал мягким, почти домашним. — У вас жена, да? Тамара Викторовна. Дочь Оля, двадцать четыре. Внук Артём. Проживают Лизюкова, двенадцать, квартира пятьдесят шесть. Всё верно?

Гладков замер.

— Что вы хотите?

— Чтобы вы сели. Чтобы ваши люди сели. И чтобы вы подождали. Всё займёт сорок минут. Никто не пострадает.

— Я должен сообщить в…

— Вы никому ничего не должны. — Голос из-под шлема не изменился, но в нём что-то лязгнуло. — Сорок минут, Игорь Семёнович.

Тимур, сидевший ближе к двери, вдруг вскочил. Он был молод, горяч, у него только родился сын, и страх в нём всегда выходил наружу злостью.

— Вы не имеете права! Это ядерный объект! Вы…

Выстрел прозвучал тихо, как хлопок в ладоши.

Тимур удивлённо посмотрел вниз, на свою грудь, где расплывалось тёмное пятно. Потом на Гладкова. Губы его шевельнулись, но слов не получилось. Он опустился на колени, как будто хотел помолиться, и повалился боком на кафельный пол, уронив стул.

Алёна закричала. Витя закрыл лицо руками. Гладков стоял, не в силах пошевелиться. Тимур лежал, и вокруг его головы медленно росла тёмная лужа, в которой отражалась мягкая жёлтая лампа.

— Сорок минут, — повторил человек в чёрном. — Садитесь. Пожалуйста.

Гладков сел.

* * *

Что происходило дальше, он потом долго пытался восстановить по минутам и не мог. Время растянулось, как резина. Они сидели втроём в диспетчерской, под дулами, и слушали, как по станции ходят люди. Много людей. Десятки. Шаги раздавались в коридорах, на лестницах, под полом, где проходили кабельные трассы. Гудели каталки. Хлопали двери шлюзов. Кто-то негромко давал команды по рации, и среди обрывков фраз Гладков разобрал странные слова: «биомасса», «образцы», «пятый контур», «активация».

Через двенадцать минут жёлтый огонёк на мнемосхеме сменился оранжевым. Через пятнадцать красным. Но звук тревоги по-прежнему был тихим и почти ласковым. Будто станция знала, что ей лучше не кричать.

Он смотрел на красный огонёк и думал о Тамаре. О том, как вчера вечером она резала салат и жаловалась на соседку. О том, что ему надо сменить лампочку в коридоре. О том, что в субботу они собирались ехать к дочери на дачу.

В три пятьдесят дверь снова открылась, и вошёл человек в штатском.

Он был невысокий, сухой, лет пятидесяти пяти, в сером дорогом пальто, и лицо у него было такое, на каком не задерживается взгляд. Гладков отметил про себя: пальто идеально сидит, ни пылинки, как будто человек только что вышел из химчистки. Очки в тонкой оправе. Редкие светлые волосы, зачёсанные назад. Он вошёл, огляделся и вежливо кивнул, как входят в приёмную.

— Игорь Семёнович, — сказал он. — Приношу извинения за беспокойство. Меня зовут Леонид Аркадьевич. Мы с вами не встречались, но я много слышал о вас хорошего.

— Что вы сделали с моим сотрудником? — хрипло спросил Гладков. Он смотрел на тело Тимура, прикрытое чьей-то курткой.

— Прискорбная случайность. — Человек слегка поморщился. — Я говорил, чтобы обошлось без этого. Но молодые люди бывают нетерпеливы.

— Вы убили его.

— Мы приняли меры безопасности. — Леонид Аркадьевич приблизился и остановился в двух шагах. — Давайте поговорим как профессионал с профессионалом. Вам известно, что на станции сегодня произошла серьёзная авария?

— Нет никакой аварии.

— Будет.

Гладков поднял глаза.

— Что?

— Через двадцать минут. — Леонид Аркадьевич посмотрел на часы с такой же серьёзной точностью, с какой смотрит на них машинист. — Сейчас вы услышите, что реактор вышел из-под контроля. Увидите графики, которые подтвердят это. Вы подпишете рапорт. Вы, ваши коллеги. Подпись будет сопровождаться специальным предписанием об эвакуации города.

— Города?

— Воронежа. Шестьсот пятьдесят тысяч человек.

Гладков почувствовал, как у него немеют губы.

— Вы сошли с ума. Я не подпишу.

— Подпишете.

— Нет.

Леонид Аркадьевич сделал едва заметный жест рукой. Один из чёрных шагнул вперёд и приставил ствол к виску Алёны Пискуновой. Она тихо, на выдохе, заплакала.

— Подпишете, — спокойно повторил человек в сером. — Потому что иначе я подпишу вместо вас, а мои люди выстроят вашу семью на Лизюкова в ряд и скажут, что произошло с радиацией. Это будет гораздо хуже, поверьте. Я не хочу этого. Мне не нужны лишние жертвы. Мне нужен тихий, вежливый, управляемый процесс.

Он достал из кармана складной лист бумаги, развернул. Печатный текст, внизу пустая строка для подписи и три чёрные точки.

«Рапорт о возникновении аварийной ситуации на ЛАЭС. Класс 6 по шкале INES. Радиационный выброс. Необходимость немедленного закрытия зоны».

— Это ложь, — сказал Гладков.

— Это необходимость.

— Реактор в порядке.

— Реактор в полном порядке. — Леонид Аркадьевич слегка улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то неприятное, холодное, как скользнувший по спине сквозняк. — Именно поэтому он нам и нужен. А вот люди в городе, к сожалению, должны исчезнуть из поля зрения. На время. До тех пор, пока мы не закончим.

— Что закончите?

— Работу.

Гладков смотрел на него, на лист бумаги, на ствол у виска Алёны. Он вдруг почувствовал странное спокойствие, какое бывает у человека, окончательно потерявшего возможность выбирать.

— Что будет с людьми? — спросил он. — С шестьюстами тысячами?

— Их спасут.

— Куда?

— В безопасное место. Под землёй. Мы строили его восемь лет. — Леонид Аркадьевич достал из внутреннего кармана ручку. — Подпишите, Игорь Семёнович. Я обещаю, что ваша семья окажется в первой партии.

Гладков взял ручку. Рука его дрожала так, что росчерк получился корявым, словно подпись школьника. Он подписал. Витя подписал. Алёна, захлёбываясь слезами, подписала.

Леонид Аркадьевич аккуратно сложил лист, спрятал в карман.

— Благодарю вас. Вы поступили разумно.

Он повернулся к чёрным.

— Закрыть блок. Начать эвакуацию по первому сценарию. Тело мальчика вывезти отдельно, с почестями. Передать семье, что он погиб при героическом спасении станции.

— Принято.

— И, Игорь Семёнович. — Он остановился в дверях. — Вам лучше этого не видеть, но я скажу вам правду, потому что вы заслужили. Радиации нет. И не будет. Я не обманул вас ни в чём. Только в одном: люди, которых вы вернёте в этот город, будут уже другими.

Он вышел.

* * *

Через час Гладкова вывели на площадку у главного входа. Ночь стояла тёплая, августовская, пахла полынью и мазутом. Над градирнями висел тонкий серп луны. Вдали, за забором, мерцали огни города: жёлтые окна, цепочки фонарей, красные огоньки на вышках. Город спал. Или делал вид, что спит.

Его посадили в бронированный фургон без окон. Внутри на скамьях уже сидели другие: двое электриков, Алёна, Витя, пожилой инженер, имени которого он не знал. Все молчали. Фургон тронулся, и за решёткой потянулись фары.

Он не знал, куда его везут. Через полчаса, когда машина остановилась и двери открылись, он увидел длинный бетонный пандус, уходящий вниз, под землю. Перед пандусом стояли люди.

Тысячи людей.

Они стояли в очередях, в колоннах, по шесть в ряд, в домашней одежде, в пижамах, в халатах, с детьми на руках. Они стояли молча. Это было самое страшное: ни крика, ни паники, ни расспросов. Тихие, послушные, словно кто-то подмешал им в воду снотворное. На груди у каждого висел картонная бирка с номером. Мужчины в чёрной экипировке, с белыми повязками на рукавах, проверяли бирки, отмечали что-то в планшетах и пропускали дальше, вниз.

Гладков вышел из фургона. Смотрел на эту бесконечную вереницу, и у него подкосились ноги.

Среди тысяч лиц он увидел знакомое. Женщина в голубом халате, с растрёпанными седыми волосами, держала за руку девочку лет шести и тоже стояла в очереди, глядя перед собой пустыми глазами.

— Тамара! — закричал он. — Тома!

Она не обернулась. Её голова слегка качнулась, как у человека, слушающего далёкую музыку. Он рванулся вперёд, но двое в чёрном схватили его за локти.

— Не надо, — сказал один. — Всё в порядке. Она в безопасности.

— Что вы с ней сделали?

— Ничего. Только успокоительное. Для её же блага.

— Пустите!

— Игорь Семёнович. — Это был уже знакомый голос. Леонид Аркадьевич стоял рядом, в том же сером пальто, и лицо его при свете прожекторов казалось выточенным из мела. — Вы не помните? Я обещал, что ваша семья окажется в первой партии. Вот она. Видите? Я держу слово.

Гладков смотрел на жену. Тамара медленно, шаг за шагом, двигалась вместе со всеми к тёмному зеву тоннеля. Девочка рядом с ней, чужая, незнакомая, вдруг повернула голову, и Гладков увидел, что глаза у неё широко открыты и совсем без выражения.

Он закрыл лицо ладонями.

— Что вы за люди?

— Мы те, — ответил Леонид Аркадьевич тихо, — кто решил не ждать, пока мир придёт в порядок сам. Мы его приводим.

* * *

Ещё один разговор Гладков запомнил на всю жизнь.

Через сутки, в большом зале без окон, глубоко под землёй, где на стенах мерцали голубые лампы, а в воздухе стоял тот же сладковатый запах, что и на станции, к нему подошёл тот же человек и протянул толстую папку.

— Подписка о неразглашении, — сказал он. — Пятьдесят лет.

— Я не буду.

— Игорь Семёнович. — Леонид Аркадьевич вздохнул, как вздыхает педагог. — Вы думаете, мы силой заставляем людей молчать? Нет. Мы просто объясняем последствия. Вот список. Тридцать восемь человек, которые уже подписали. Из них двадцать один работает на нас. Остальные живут обычной жизнью, в новых городах, под новыми фамилиями. Все довольны. Дети ходят в школу. Жёны ходят по магазинам. И никто не страдает.

— А те, кто не подписал?

— Список короче.

Он протянул ручку.

Гладков смотрел на неё долго. Потом перевёл взгляд на дальнюю стену, где под самым потолком, в круглом вентиляционном окне, что-то шевельнулось. Тонкое, серое, мохнатое, как плесень, только живое. Оно медленно, лениво, ползло вдоль трубы, оставляя за собой бледный налёт, и слегка пульсировало, будто дышало.

— Что это? — тихо спросил он.

Леонид Аркадьевич не обернулся.

— Это ничего, — сказал он. — Это просто сырость.

Но Гладков видел, как на секунду дрогнули его пальцы, державшие ручку. И в этом мимолётном движении, едва заметном для чужих глаз, он прочёл то, что никто не должен был прочесть: страх.

Он взял ручку. Подписал.

А наверху, в городе, который он не увидит больше никогда, гасли огни. Один за другим, квартал за кварталом, как будто кто-то невидимый обходил комнаты огромного спящего дома и выключал свет.

Через три часа Воронеж погрузился в абсолютную темноту.

Через пять лет туда пошли двое.

Глава 1. Отказ

Утро в Листвянке начиналось одинаково вот уже пять лет: с кошки.

Серая полосатая Тундра, давно ставшая в доме настоящей хозяйкой, вспрыгивала в половине шестого на подоконник кухни и принималась скрести лапой по стеклу. Не потому, что хотела выйти. Просто считала нужным разбудить тех, кто ещё спит, и напомнить им, что мир не ждёт.

Владимир Сергеевич Мельников открыл глаза за минуту до того, как кошка начала. Он давно жил на два будильника: один во сне, другой внутри. Тот, внутренний, остался с Иркутска, с тех трёх недель, когда в его голове гудела чужая сеть, и теперь срабатывал сам, без часов, в одно и то же время. Сначала лёгкое покалывание за ухом. Потом ощущение, что кто-то очень далеко, на самой границе слуха, поёт одну-единственную ноту.

Он полежал, прислушиваясь. Тихо. Нота не звучала.

— Вставай, дракон, — прошептал он сам себе. — День начался.

Дом встретил его запахом хвои и остывшей печки. Он прошёл босиком по прохладным половицам, зажёг на плите конфорку, поставил чайник, выглянул в окно. Озеро лежало серое, дымящееся, плоское, как лист жести, и над ним, у самого горизонта, там, где вода сливалась с небом, занималась узкая полоса холодного розового света. Конец октября. До первого льда оставались недели.

Скрипнула лестница. Он не обернулся.

— Пап, ты опять не спишь?

— Сплю. Просто вертикально.

Алиса вышла на кухню, зевая и кутаясь в его старый свитер, который доходил ей почти до колен. Тринадцать лет. Она вытянулась, похудела в плечах, волосы потемнели и отросли до лопаток, и во взгляде, как и прежде, была та же спокойная, внимательная серьёзность. Только теперь в нём появилась ещё и усмешка. Тихая, чуть ироничная, которая выдавала в ней взрослую женщину, ещё не знающую о своём праве быть ею.

— У меня сегодня контрольная по химии, — сообщила она.

— Выучила?

— Выучила. Только Ольга Васильевна всегда спрашивает не то.

— Скажи ей, что у тебя отец сапёр. Ты знаешь про взрывчатые реакции больше неё.

— Пап, — сказала Алиса, садясь за стол, — ты не должен так говорить дочери перед контрольной.

— Почему?

— Потому что я начну в это верить.

Он засмеялся. Налил ей чаю, поставил перед ней тарелку с бутербродами, и они сели друг напротив друга, как садились каждое утро, не говоря лишнего.

Кошка сидела у печки, умывалась и смотрела на них жёлтыми круглыми глазами. Из соседней комнаты донёсся приглушённый топот: проснулись коты, потомки той самой кошки из «Сибирячки», которых за эти годы набралось в двух домах семь голов.

— Дядя Дима сегодня придёт? — спросила Алиса.

— Не знаю. У него нырки до обеда.

— А тётя Лена?

— В клинике. У неё приём.

— А Надя?

— У бабушки Нины. То есть у Лены в клинике, в игровой.

Алиса кивнула. Допила чай, встала и подошла к окну.

— Папа, а правда, что скоро снег?

— Правда.

— Тогда мы поедем кататься на лёд?

— Если Байкал встанет рано. Ты же знаешь, как он любит вредничать.

Она улыбнулась. Но Волдырь заметил, как на секунду её взгляд потемнел, как у человека, который слушает что-то слишком далёкое.

— Что? — спросил он.

— Ничего. Просто мне иногда кажется, что ты чего-то ждёшь.

Он промолчал. Она не просила ответа. Она просто стояла у окна, тонкая, тёмноволосая, обернувшись через плечо, и смотрела на него теми самыми глазами, в которых когда-то, давно, плавали два дракона над синей водой.

— Беги, опоздаешь на автобус, — сказал он.

— Уже бегу.

Она схватила рюкзак, чмокнула его в небритую щёку и выскочила за дверь. Он стоял у окна и смотрел, как она бежит по дорожке к остановке, красная куртка мелькает между голыми деревьями, ранец подпрыгивает на спине. На повороте она обернулась, махнула рукой.

Он помахал в ответ.

И только тогда заметил, что у ворот, на обочине, медленно, как большая чёрная рыба, останавливается тёмный автомобиль.

* * *

Орлов постарел.

Это было первое, что подумал Волдырь, когда из задней двери вылез грузный человек в тёмном пальто и, опираясь на трость, остановился перед калиткой. Пять лет назад в санатории он был сед, но ещё крепок, быстр в движениях, и в голосе его звучала военная ясность. Теперь он стоял сутулый, с одышкой, и на лице, под тяжёлыми веками, лежала глубокая, серая усталость.

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич, — сказал он.

— Николай Сергеевич.

Они пожали друг другу руки. Ладонь у генерала была сухая и горячая.

— Позвольте войти. Разговор не на улице.

— Проходите.

Орлов шёл по дорожке медленно, с остановками, как человек, которому каждое движение даётся с приказом. Волдырь поддержал его на крыльце, и генерал благодарно кивнул, но ничего не сказал. В кухне он тяжело опустился на стул, положил трость на колени и огляделся.

— Хорошо у вас.

— Живём.

— Вижу. — Он посмотрел на кошку, которая, нисколько не смущаясь, уселась рядом и принялась его рассматривать. — Это та самая?

— Тундра.

— Хорошая кошка.

— Хозяйка.

Генерал усмехнулся. Потом полез во внутренний карман и достал оттуда чёрную папку, перетянутую резинкой. Положил на стол, на клеёнку в мелкий цветочек.

— Не хочу вас обманывать, Владимир Сергеевич. Я приехал не в гости.

— Знаю.

— Значит, догадываетесь.

— С той минуты, как увидел вашу машину. — Волдырь налил ему чаю, поставил чашку на стол. — Вы приезжаете раз в год, на день рождения Алисы, и привозите шоколадку. А сегодня ни шоколадки, ни повода.

— Наблюдательный.

— Сапёр.

Орлов взял чашку обеими руками, будто грелся.

— Воронеж, — сказал он. — Слышали?

— Слышал. Атомная авария. Два года назад в газетах писали.

— Вернее, три. Пять лет назад в августе.

Волдырь замер.

— Пять?

— Пять. — Орлов кивнул. — Вы читали то, что нужно было читать. Официально город закрыт четыре года. Авария на Левобережной станции, радиоактивное заражение, эвакуация населения в течение трёх суток. Всё остальное засекречено.

— Я помню. Там было какое-то странное молчание.

— Молчание было единственным разумным ответом. — Генерал отпил. — Видите ли, Владимир Сергеевич. После Иркутска у нас в руках оказалось несколько нитей. Флешка Скобелева. Его показания. Имена людей, которые стояли за ним. Мы шесть лет работали над этим делом. Тихо, без шума, как работают сапёры.

— И?

— И в четырнадцатом августа пять лет назад мы получили основание для ареста. Руководство корпорации «Нибиру», так они себя называют, собиралось на закрытом совещании в Воронеже. Мы подготовили операцию. Группа захвата, спецназ, вертолёты.

Он замолчал.

— Что произошло?

— Не знаю. — Орлов поставил чашку. — До сих пор не знаю. Группа вошла в здание. Связь прервалась. Через сорок минут на станции что-то взорвалось, и город, по сообщениям, накрыло радиацией. К утру там не осталось ни одного человека, который мог бы нам рассказать. Ни одного свидетеля. Ни одного трупа, который можно было бы эксгумировать.

— Как это?

— Так. — Он развёл руками. — Всех вывезли. За одну ночь. Шестьсот пятьдесят тысяч человек. Спутники показывают колонны машин, идущих в сторону Ростова и Курска, но когда мы отправили туда группы, оказалось, что колонн нет. Пустые дороги, пустые парковки. Город просто опустел.

Волдырь молчал. Он вспоминал ту ночь, когда стоял на лугу за санаторием, и Пустые, тысячи Пустых, медленно уходили к реке. Тогда он думал, что нет ничего страшнее пустого города. Оказывается, было.

— А что ЧВК? — спросил он.

— «Емеля». — Орлов поморщился. — Частная военная компания. Мелкая, малоизвестная, зарегистрирована в Калининграде. С августа пять лет назад она контролирует периметр. Мы пытались войти трижды. Первая группа вернулась через неделю и ничего не помнила. Вторая не вернулась. Третью мы отозвали на подходе, потому что на дальних подступах начались странности с техникой. Приборы показывали то радиацию в сотни раз выше нормы, то полный ноль.

— Значит, радиация есть.

— Не знаю. — Генерал посмотрел ему в глаза. — Именно это я и хочу, чтобы вы выяснили.

* * *

Дверь в кухню отворилась. Вошла Лена.

Она была в тёплом сером пальто, с волосами, собранными в короткий хвост, и на руках у неё сидела, засунув палец в рот, двухлетняя Надя, румяная, в красной шапочке с помпоном. Лена остановилась на пороге и оглядела кухню быстрым, цепким взглядом медсестры, которая за секунду оценивает состояние пациента.

— Николай Сергеевич, — сказала она спокойно. — Здравствуйте.

— Елена Андреевна.

— Не ожидала.

— Я тоже. Но так бывает.

Она поставила дочь на пол, и Надя тут же, как заведённая, затопала к кошке. Тундра с достоинством позволила дёрнуть себя за хвост и ушла под лавку. Лена закрыла за собой дверь, прислонилась к косяку.

— Дима сейчас придёт, — сказала она. — Я позвонила ему. Он как раз вышел из воды.

— Правильно сделали, — кивнул Орлов. — Я хотел говорить с обоими.

Они сидели молча, пока на крыльце не раздались тяжёлые шаги. Баллон вошёл, не снимая куртки, с мокрыми волосами, с капельками озёрной воды на седой бороде, и остановился, глядя на Орлова. Лицо его, всегда спокойное, не изменилось. Только глаза стали чуть внимательнее.

— Николай Сергеевич.

— Дмитрий Анатольевич.

— Давно не виделись.

— Давно.

Баллон снял куртку, повесил на гвоздь, подошёл к жене, положил руку ей на плечо. Она накрыла её своей ладонью. Это было мелкое, едва заметное движение, но Орлов уловил его, и в лице генерала что-то дрогнуло.

— Не хочу тратить ваше время, — сказал он. — Поэтому начну с главного. Мне нужны вы оба.

— Для чего? — спросил Баллон.

— Для Воронежа.

В кухне стало так тихо, что слышно было, как за стеной, в комнате, возится Надя с котами.

— Нет, — сказал Баллон.

— Дмитрий Анатольевич…

— Нет.

— Вы даже не дослушали.

— Не нужно. — Баллон говорил ровно, без злости. — Я знаю, что вы скажете. «Это единственные люди. Это ради страны. Это ради мира». Я уже слышал. Пять лет назад.

— Тогда вы согласились.

— Тогда у меня не было дочери.

Он посмотрел на Надю, которая сидела на полу и, сосредоточенно высунув язык, пыталась надеть на кошку красную шапочку. Лена подошла, подхватила её на руки, прижала к себе.

— Я не пойду, — повторил Баллон. — Ни за какие деньги. Ни за какую страну.

— Это не вопрос денег, — тихо сказал Орлов.

— А чего?

— Иммунитета.

* * *

Генерал открыл папку, достал оттуда несколько листов с печатями и положил перед ними.

— Результаты анализов. Ваших, Владимир Сергеевич, и ваших, Дмитрий Анатольевич. Взятых в санатории пять лет назад, а потом повторно, три года назад, во время плановой диспансеризации, которую вы проходили у наших врачей.

— Мы не проходили никакой диспансеризации, — сказал Волдырь.

— Проходили. Вам сказали, что это для Алисы, для наблюдения. — Орлов не отвёл взгляда. — Не буду оправдываться. Нужно было.

Волдырь пробежал глазами строки. Таблицы, цифры, графики. Но в конце листа, внизу, крупным шрифтом, было выведено заключение. Он прочёл его дважды.

— Радиорезистентность? — переспросил он.

— Устойчивость к ионизирующему излучению, — пояснил Орлов. — У вас обоих. У вас, Владимир Сергеевич, в полтора раза выше нормы. У вас, Дмитрий Анатольевич, почти в два. Причина, по мнению профессора Ланге, в остаточном действии вирусного вектора и в том самом маркёре, который Скобелев ввёл вам в лифте.

— Баллон не принимал вирус, — возразил Волдырь.

— Принимал. Просто в слабой форме. Воздушно-капельным путём. В «Колыбели» им дышали все.

Баллон молча смотрел на листы. Лена, державшая Надю на руках, подалась вперёд и вдруг прошептала:

— Дим. Помнишь, у меня три года назад было носовое кровотечение? Тогда, в июле?

— Помню.

— Профессор говорил, что это нормально. Что организм приспосабливается.

— К чему?

— К остаткам вируса. — Лена посмотрела на Орлова. — Вы это знали.

— Мы подозревали.

— И молчали.

— До сегодняшнего дня не было причин говорить.

Лена побледнела. Но ничего не ответила. Только крепче прижала к себе дочь, и девочка, почувствовав напряжение, тихонько захныкала.

— Что вы хотите от нас? — спросил Волдырь.

— Задача простая. — Орлов выпрямился, и в этом жесте на секунду проступил прежний генерал. — Войти в Воронеж. Выяснить, что стало с населением. Обесточить электростанцию, поскольку мы подозреваем, что именно она питает то, что там происходит. Поставить маркеры для ракетных ударов по бункерам, где, по нашим данным, расположены центры управления корпорации. И дождаться, пока регулярная армия войдёт в город.

— Ракетные удары по городу, где остались живые люди?

— Если они там остались.

— А если остались?

— Тогда, — глухо сказал Орлов, — нам придётся принять решение.

Волдырь поднялся и подошёл к окну. За стеклом озеро по-прежнему лежало серое и ровное. По берегу шла старуха с ведром, и ветер трепал её платок.

— У меня дочь, — сказал он. — Тринадцать лет. У Дмитрия Анатольевича жена и маленькая дочь. Вы просите нас оставить их и пойти туда, откуда, возможно, не возвращаются.

— Я прошу вас спасти людей.

— Каких? Мёртвых?

— Живых. Или тех, кто стал чем-то другим.

— Это не ответ.

— Я знаю. — Орлов впервые за разговор опустил глаза. — Но другого у меня нет.

* * *

Они отказали. Оба, в один голос, спокойно и без злости.

Орлов слушал, не перебивая. Кивал, будто это было единственным ответом, который он ожидал услышать. Когда Волдырь замолчал, генерал некоторое время сидел неподвижно, потом тяжело поднялся и застегнул пальто.

— Хорошо, — сказал он. — Я не буду давить. Я не имею права.

— Спасибо.

— Только одно, Владимир Сергеевич. — Он остановился на пороге. — Посмотрите папку. Не сейчас. Когда останетесь один. Там фотографии. Я оставляю её вам.

— Зачем?

— Затем, что «Нибиру» не оставит вас в покое. Они знают, кто вы. Знают, что у вас иммунитет. Возможно, они уже знают, что вы нужны нам. — Он слегка кивнул Лене и Баллону. — Берегите детей.

Он вышел. Тёмная машина тронулась с места и скрылась за поворотом, оставив на мокрой дороге две узкие полосы.

Они остались втроём в кухне. Папка лежала на столе, как чёрная птица.

— Не открывай, — сказала Лена.

— Не буду.

— Володя. — Она сделала шаг к нему. — Я серьёзно. Мы сделали своё. Пять лет назад, сколько нужно было. Хватит.

— Хватит, — согласился он.

— Мы никуда не пойдём.

— Не пойдём.

Но, говоря это, он смотрел на папку, и Баллон, стоявший рядом, видел, как у него в уголке рта дёргается мускул, тот самый, на обожжённой щеке, где даже сейчас, спустя пять лет, прощупывались тонкие зелёные нити.

* * *

Вечером, когда дом затих, он всё-таки открыл её.

Алиса спала наверху. Из-под двери её комнаты пробивалась тонкая полоска света, но голоса не слышалось: она заснула с книгой. Тундра лежала на подоконнике, поджав лапы. За окном, над чёрной водой, висела мутная луна.

Он сидел за кухонным столом, при одной лампе, и перебирал бумаги. Спутниковые снимки Воронежа: ночное небо над городом, абсолютно тёмное пятно среди светящихся пятен Липецка, Тамбова, Белгорода. Схемы станции. Список имён. Фотографии людей в чёрной экипировке, снятые издалека, с нашивкой в виде буквы «Е» в круге.

Он перевернул страницу. Следующая фотография была сделана вручную, обычным фотоаппаратом, и лежала в отдельном конверте.

На ней была девочка лет десяти. Худая, светловолосая, в синем школьном платье с белым воротником. Она стояла на фоне серой бетонной стены, держа в руках плюшевого зайца. Лицо у неё было неподвижное, глаза открытые, но пустые, как у куклы. Позади, на стене, виднелся знак.

Волдырь поднёс снимок к свету.

Три концентрических круга, пересечённых вертикальной чертой.

Он знал этот знак. Видел его пять лет назад на стене теплотрассы, под Иркутском, рядом с надписью «Б-3». Видел на огромной башне над «Колыбелью». Видел во сне, в бреду, во время процедуры, когда тысячи голосов тонули в его голове.

Рука его дрогнула. Фотография упала на стол.

На обороте, мелким почерком Орлова, было написано всего три слова:

«Фото сделано вчера».

Он долго сидел неподвижно. Потом поднялся, подошёл к окну, распахнул створку. В комнату влетел холодный запах воды и хвои. Далеко на западе, над невидимым горизонтом, где за сотнями километров тайги, степей и городов лежал мёртвый Воронеж, небо было неподвижно чёрным.

И вдруг, едва слышно, на самой границе слуха, где пять лет назад пела сеть, он услышал ноту.

Одну-единственную. Тонкую. Далёкую.

Он закрыл окно. Задвинул шпингалет. Взял телефон и набрал номер, который знал наизусть.

— Дим, — сказал он тихо, когда на том конце сняли трубку. — Я посмотрел папку.

— Знаю, — ответил Баллон. — Я тоже не спал.

Глава 2. Дом у озера

Всю следующую неделю они делали вид, что ничего не произошло.

Волдырь по утрам спускал на воду лодку, перевозил туристов к мысу Шаманка и обратно, рассказывал им про омуля, про нерпу, про то, как отец ловил рыбу на этом самом месте. Улыбался левой половиной лица, и правая, давно привыкшая к гримасе, улыбалась следом, неловко, но живо. Туристы фотографировали. Кто-то спрашивал: «А что у вас с лицом?» Он отвечал: «Драконом был». Они смеялись, думая, что шутит.

Баллон водил группы под лёд. Октябрь на Байкале самое тихое время: туристы разъехались, вода прозрачна до самого дна, а лёд ещё тонкий, звонкий, с голубыми пузырями. Он нырял, как всегда, молча, ни с кем не делясь, и возвращался на берег мокрый, довольный, с седой бородой, в которой блестели капли.

Лена принимала больных в маленькой клинике на втором этаже бывшего санатория. Её знали все: от рыбаков до старух, приходивших за таблетками от давления. Она никому не отказывала, никого не торопила и никогда не говорила «это пройдёт». Только слушала, кивала и, когда нужно, молча клала ладонь на лоб.

Орлов не звонил.

Папка лежала в ящике комода, под стопкой старых рубашек. Волдырь не вынимал её. Но каждый вечер, когда в доме гасли огни, он подходил к ящику, клал на крышку ладонь, чувствовал под ней шершавую картонную поверхность и стоял так, пока не уходило что-то тянущее, скрытое под рёбрами.

Это длилось шесть дней.

На седьмой ночью Алиса пропала.

* * *

Он проснулся не от звука, а от пустоты.

Что-то изменилось в доме. Тонкая, неуловимая перемена, как перемена давления перед грозой. Он лежал в темноте, не открывая глаз, и пытался понять, что не так. Тундра не мурлыкала на подушке. Часы на стене тикали слишком громко. А со второго этажа не доносилось привычного, едва слышного дыхания.

Он сел. Прислушался. Тишина.

— Алиса?

Ответа не последовало.

Он вскочил, натянул штаны, босиком побежал вверх по лестнице. Дверь её комнаты была приоткрыта. Кровать пуста. Одеяло откинуто, подушка смята, на тумбочке открытая книга. А окно распахнуто настежь, и в комнату тянуло ледяным озёрным ветром.

— Алиса!

Он выглянул в окно. Двор залит лунным светом, чёрные деревья, серая гладь озера. Никого.

Сердце его ударило один раз, тяжело и больно, как будто кто-то прижал к нему холодный камень.

Он бросился вниз, выскочил на крыльцо. Ветер ударил в лицо. Земля была мокрая, холодная, и босые ступни мгновенно онемели, но он не чувствовал этого. Он бежал по дорожке к воде, к мосткам, и в голове билась одна мысль, острая, как игла: «Только не вода. Только не вода».

Мостки уходили в озеро метров на тридцать. Старые, скрипучие, с перилами, которые он сам ставил три года назад. В самом конце, на последней доске, стояла фигура.

Тонкая. Маленькая. В белой ночной рубашке, которая колыхалась на ветру, как парус.

— Алиса.

Она не обернулась.

Он пошёл по мосткам, стараясь ступать тише. Доски гулко стонали под ногами. Расстояние сокращалось: двадцать метров, пятнадцать, десять. Теперь он мог разглядеть её: тёмные волосы, плечи, босые пятки на мокрой доске. Она стояла спиной к нему, лицом к западу, туда, где за чёрным зеркалом озера, за тайгой, за многими сотнями километров лежал Воронеж. Руки её висели вдоль тела, и пальцы чуть заметно шевелились, будто она перебирала невидимые чётки.

Она пела.

Тихо, почти беззвучно. Не слова, а одну-единственную ноту, на выдохе, ровно, протяжно, не прерываясь. Ту самую, которую он слышал пять лет назад на лугу за санаторием, над тысячами Пустых.

Волдырь остановился. Холод, который полз по его ногам, вдруг рванулся вверх по позвоночнику, по рукам, по шее, и затылок у него онемел.

— Алиса, — повторил он, едва слышно.

Нота оборвалась.

Она медленно обернулась. Глаза её были открыты. Тёмные, огромные, в лунном свете абсолютно чёрные, без зрачков, без блеска. Лицо спокойное, пустое, как лицо манекена. Она смотрела на него, но, казалось, не видела.

— Она зовёт, — сказала она тихим, чужим голосом.

— Кто?

— Девочка.

— Какая девочка?

— С зайцем.

Он чуть не упал. Шагнул вперёд, обхватил её за плечи, прижал к себе. Она была ледяная, как камень, и совсем лёгкая, почти невесомая. Он поднял её на руки, не чувствуя веса, и она безвольно обвисла, положив голову ему на плечо.

— Пап? — сказала она через секунду уже другим голосом, детским, сонным, обычным. — Пап, мне холодно. Где мы?

— Дома, Алиска. Всё хорошо.

— Почему я на улице?

— Ты ходила во сне.

— А-а-а. — Она сонно моргнула. — Я никогда не хожу во сне.

— Теперь ходишь.

Она прижалась к нему щекой. Он понёс её по мосткам к берегу, чувствуя, как колотится сердце: у неё, у него, одновременно, в одном ритме.

* * *

Лена прибежала через десять минут, в пальто поверх пижамы, с чёрной аптечкой в руках. Баллон за ней, в расстёгнутой куртке, всклокоченный. Они вошли в кухню, где на стуле, закутанная в одеяло, сидела Алиса и пила горячий чай, а Волдырь стоял рядом, не отходя от неё ни на шаг.

— Что случилось? — спросила Лена, на ходу снимая варежки.

— Она ходила во сне. Я нашёл её на мостках.

— Одна?

— Одна.

Лена присела на корточки перед девочкой, взяла за запястье, посчитала пульс. Потом посветила маленьким фонариком в глаза: зрачки сузились нормально. Осмотрела уши, горло, ладони. Алиса послушно позволяла себя трогать, только смотрела по сторонам с вялым любопытством.

— Алиса, милая, ты помнишь, что видела?

— Что-то снилось.

— Что?

— Девочка. Она стояла в темноте. Она держала зайца и плакала.

Лена подняла голову и посмотрела на Волдыря. Он стоял неподвижно. Взгляд его был ровным, но на скуле, на правой щеке, там, где проходили тонкие зелёные нити, мелко-мелко дрожал мускул.

— Как её звали? — спросила Лена.

— Не знаю. Она не говорила. Только пела.

— Что пела?

— Одну ноту.

Лена прикусила губу.

— Алиса, дорогая. Ты сможешь сейчас пойти и немного полежать? Вот сюда, на диван.

— Могу.

— А мы поговорим на кухне. Недолго.

— Хорошо.

Она сама дошла до дивана в комнате, легла, подтянув колени, и почти мгновенно уснула, ровно и спокойно дыша. Лена накрыла её пледом, постояла, глядя на детское лицо в мерцающем свете настольной лампы, потом вернулась на кухню и закрыла дверь.

— Дим, — сказала она. — Володя. Мне нужно кое-что вам сказать.

— Говори.

— У меня всю неделю идёт кровь из носа. Каждую ночь. Около трёх. Я думала, это давление.

— Лена…

— И я слышу ноту.

Баллон замер.

— Какую?

— Ту же. — Она подняла на него золотистые глаза, и в них, как когда-то в «Колыбели», вспыхнули маленькие огоньки. — Тихую. Далёкую. С запада. Она идёт как будто через толщу воды. Я решила, что мне кажется, что это отголоски. Профессор предупреждал, что остаточные явления могут быть. Но сегодня, когда Алиса стояла на мостках, я проснулась от этого звука. Он был громким, Дим. Совсем громким.

— Громким? — переспросил Волдырь.

— Да. Как будто… как будто кто-то усилил.

Она замолчала. Потом, помедлив, добавила:

— И это не сеть. Не то, что была. Тот звук был тёплым, как колыбельная. А этот другой.

— Какой?

— Холодный. И в нём есть что-то… — Она подбирала слово, шевеля губами. — Голодное.

Баллон положил ладонь на её плечо.

— Я позвоню Ланге.

— Среди ночи?

— Он никогда не спит.

* * *

Профессор взял трубку на втором гудке.

Голос у него, как всегда, был спокойный, чуть усталый, с неуловимой лёгкой иронией, но, выслушав Баллона, он надолго замолчал, и в динамике слышалось только его ровное дыхание.

— Говорите, девочка не помнит имени? — сказал он наконец.

— Нет.

— И заяц?

— Заяц.

— Опишите знак на фотографии.

Волдырь, стоявший рядом, нагнулся к телефону.

— Три круга. Вертикальная черта.

— Как в Иркутске.

— Да.

— Я не удивлён, — тихо сказал Ланге. — Хотя надеялся, что ошибаюсь.

— Что вы имеете в виду?

— Минуту. — В трубке раздался шорох, потом звук отодвигаемого стула. Кажется, он встал и прошёлся по комнате. — Дмитрий Анатольевич, Владимир Сергеевич. Елена Андреевна, вы тоже слышите?

— Слышу, — отозвалась Лена.

— Прекрасно. Тогда слушайте внимательно. То, что я скажу, не доказано. Это гипотеза. Но я думаю о ней уже почти два года.

Он помолчал.

— Когда сеть в Иркутске распалась, она не исчезла полностью. Она рассеялась на уровне молекул. Каждый Пустой, проснувшийся и вернувшийся к нормальной жизни, унёс с собой микроскопический фрагмент вируса. Не активный, не опасный. Но фрагмент. Они разъехались по стране. Некоторые оказались в Воронеже, в Москве, в Новосибирске. Кто где.

— И что? — спросил Баллон.

— И, возможно, кто-то нашёл способ эти фрагменты собрать.

— Как?

— Через узел.

В комнате стало тише.

— Лена была узлом, — продолжал Ланге. — Живым камертоном. Организм, в котором вирус работал идеально. Я думал, что она единственная. Что такое случается раз на миллион. Но если «Нибиру» после Иркутска вышли на тот же путь, они должны были искать подобных людей. Или создавать.

— Создавать? — Волдырь почувствовал, как у него холодеют пальцы.

— Из детей. Детский организм пластичнее. Вирусный вектор встраивается в него лучше. Проще, быстрее. Единственная проблема: нужно, чтобы ребёнок остался жив. И чтобы психика не сломалась.

— Девочка на фотографии, — прошептала Лена.

— Возможно.

— Профессор. — Голос Волдыря стал глухим. — Вы говорите, что они взяли ребёнка и сделали из него… камертон?

— Я говорю, что это вероятно. — Ланге вздохнул. — Если так, то она не просто узел. Она сигнал. Вы слышите её, потому что в вас ещё остались фрагменты сети. Алиса слышит, потому что росла рядом с вами и принимала препарат. Это резонанс. Но резонанс тревожный. Он означает, что сеть в Воронеже работает. Что у неё есть центр. И что центр этот зовёт.

— Зовёт кого?

— Всех, кто способен ответить.

Баллон закрыл глаза.

— Профессор, — сказал он глухо. — Что будет, если мы не пойдём?

— Не знаю. Но если девочка действительно узел, то рано или поздно она притянет к себе всё, что поддаётся резонансу. Сначала тех, кто слышит. Потом тех, кто спит. Потом тех, кто ещё не знает, что слышит.

— Мы не слышим.

— Вы слышите, Дмитрий Анатольевич. Просто пока тихо.

Повисла пауза.

— И ещё одно, — сказал Ланге. — Самое неприятное.

— Говорите.

— Если сеть в Воронеже стабилизируется, она начнёт тянуть нить и к вам. К Елене Андреевне, к Владимиру Сергеевичу. Это единственные два человека на планете, чьи организмы хранят память об иркутском узле. Вы для неё как якорь. Как свой.

— Это убьёт их? — тихо спросил Баллон.

— Может убить. Если соединение будет резким и если нагрузка превысит порог. Я не могу точно сказать. Но вероятность не нулевая.

Лена прижала ладонь ко рту.

— Профессор, — сказал Волдырь. — Скажите прямо. Нам нужно туда идти?

— Я не могу вам этого приказать.

— Я не прошу приказа. Я спрашиваю: нужно?

Долгая пауза. Потом, очень тихо, как будто он сам боялся этих слов:

— Да.

* * *

Они вышли на крыльцо, когда занималась заря. Небо на востоке медленно светлело, из чёрного становилось серым, потом бледно-розовым. Озеро дышало, на нём курился пар. Тундра вышла следом, села на ступеньку и, поджав лапы, уставилась в сторону воды.

Баллон закурил. Редкая для него привычка, появившаяся только в тяжёлые дни. Он затягивался глубоко, молча, и дым, повисая в неподвижном воздухе, медленно плыл вверх.

— Профессор сказал «нужно», — произнёс он наконец.

— Он сказал: нужно, чтобы кто-то пошёл. Не мы.

— Он сказал, что только мы.

— Он так думает.

— А ты?

Волдырь не ответил сразу. Он смотрел на мостки, на тёмные доски, уходящие в серую воду.

— Я думаю, что мне тридцать девять лет, — сказал он тихо. — И что я пять лет назад заплатил всё, что мог. Отдал лицо, нервы, три недели жизни, голос в голове. Я не герой, Дим. Я тот, кто хочет вернуться домой и перебирать лодочные моторы.

— Я тоже.

— Тогда мы не пойдём.

— Не пойдём.

Они постояли молча. Дым таял над крыльцом.

— Но что-то делать надо, — сказал Баллон.

— Надо увезти их. Всех. Алису, Лену, Надю. К Ланге, в Шелехов. Там охрана, там врачи, там хранители. Пусть они побудут там, пока всё не успокоится.

— А если не успокоится?

— Тогда будем думать.

— А если «Нибиру»…

— Дим. — Волдырь повернулся к нему. — Не надо сегодня. Давай хотя бы сегодня не будем думать наперёд.

Баллон кивнул. Помолчал и, не глядя на друга, тихо добавил:

— У Лены будет ребёнок.

Волдырь замер.

— Что?

— Она узнала вчера. Хотела сказать сегодня за завтраком. — Баллон усмехнулся устало. — Не вовремя. Всё не вовремя. Но жизнь так устроена: хорошее приходит вместе с плохим.

— Дим…

— Вот поэтому я и говорю: не пойдём. Я не могу оставить её одну. Ни сейчас, ни потом.

— Не оставим.

— Правда?

— Правда.

Волдырь положил руку ему на плечо. Они стояли рядом, двое мужчин на крыльце, и над ними светлело небо, и каждый знал, что говорит не всю правду. Что где-то на самом дне, под словами, лежит то, чего они оба боятся назвать.

Дверь за их спинами тихо скрипнула. На крыльцо вышла Лена, босиком, в наброшенной на плечи шали. Она подошла, встала между ними, положила руки им на плечи.

— Я слышала, — сказала она.

— Лена…

— Не надо. Я не буду спорить. Я хочу только одного: чтобы вы не принимали решений, пока не поймёте, о чём они.

— Мы не принимаем, — сказал Баллон. — Мы отказались.

— Знаю. — Она слабо улыбнулась. — Но я знаю вас обоих.

Из дома донёсся тонкий детский плач: проснулась Надя. Лена вздрогнула, хотела пойти, но Баллон мягко придержал её.

— Иди. Я приду.

Она кивнула и ушла.

На крыльце остались двое. Утро становилось всё светлее. На озере показалась первая лодка рыбака, чёрная точка на серебре.

И вдруг, одновременно, оба повернули головы к стеклу окна, выходящего во двор.

На нём, на внутренней стороне, чуть заметно, едва различимо в бледном свете зари, проступали тонкие серые линии. Не иней. Не трещины. Они расходились от центра, тонкими, нежными, живыми нитями, образуя узор.

Три концентрических круга.

И одна вертикальная черта.

— Володя, — выдохнул Баллон.

— Вижу.

— Это внутри.

— Знаю.

Они смотрели на узор, и тот, казалось, слегка пульсировал, как дыхание очень маленького, очень спокойного существа. Потом, медленно, нить за нитью, линии стали бледнеть, таять, исчезать, как исчезает след на запотевшем стекле.

Через минуту стекло было чистым.

— Мы не пойдём, — повторил Волдырь, но голос его прозвучал глухо, будто не принадлежал ему.

— Не пойдём, — согласился Баллон.

За их спинами, в доме, заплакала Надя, и на втором этаже, во сне, тихонько, как птица, запела Алиса.

Одну ноту.

Глава 3. Ночные гости

Решили ехать утром. Обсуждать было нечего: собрать вещи, посадить детей в машину, до обеда оказаться в Шелехове, под крышей санатория «Ангара», где Ланге пять лет назад открыл научно-медицинский центр. Там охрана, забор, камеры, два десятка бойцов Орлова. Там хранители, которые не спят и не болеют.

Весь день ушёл на сборы. Лена, не спрашивая ничего, перекладывала в сумки детские вещи и аптечку. Баллон возился в сарае с чем-то тяжёлым, обёрнутым в промасленную ткань, и, когда Волдырь заглянул туда, молча накрыл брезентом знакомые стальные цилиндры. Алиса сидела на диване и пыталась доказать, что чувствует себя абсолютно здоровой и никуда не поедет.

К восьми вечера всё было готово. Поужинали вместе, в доме Волдыря: уха из омуля, чёрный хлеб, чай. Никто не говорил. Алиса вертела ложку и бросала на отца быстрые взгляды.

— Мне не нравится, что мы убегаем, — сказала она, поднимаясь из-за стола.

— Мы не убегаем.

— А что тогда?

— Прячемся.

— Это одно и то же.

Он не нашёл, что ответить.

* * *

Они пришли в два тридцать семь.

Волдырь не спал. Он лежал на раскладушке в кухне, не раздеваясь, положив рядом дробовик, и смотрел в потолок, на тусклые пятна лунного света. Время тянулось медленно. Где-то за стеной тикали часы. Изредка скрипели половицы: то Тундра перебиралась с места на место, то Алиса ворочалась наверху.

А потом кошка зашипела.

Она сидела на подоконнике, выгнув спину дугой, прижав уши, и шерсть на её загривке стояла дыбом. Хвост распушился вдвое. Она смотрела в сторону озера, и из горла её доносился тихий, на одной низкой ноте, вибрирующий звук, которого он никогда от неё не слышал.

Волдырь поднялся без шума. Взял дробовик. Передёрнул цевьё так тихо, что сам едва услышал. Подошёл к окну сбоку, не показываясь, и осторожно приоткрыл занавеску.

Двор был залит лунным светом. Чёрные ели, серые доски забора, чёрная глыба сарая. И там, у самой воды, на мостках, двигались тени.

Они шли гуськом: восемь, девять, десять человек. Низко пригнувшись, в чёрных костюмах, с короткими автоматами на груди, с приборами ночного видения на касках. Шаги почти не слышны. Только доски мостков тихонько вздыхали под сапогами.

На рукавах у каждого на мгновение блеснула нашивка: буква «Е» в круге.

— Дим, — сказал он в рацию, которую носил на ремне. — Они здесь.

В динамике раздался сухой щелчок, потом голос Баллона, спокойный и тихий:

— Вижу. Тоже вижу. Лена с Надей в подполе. Тихон и Марк идут от лодочной станции.

— Сколько?

— Одиннадцать у воды. Двое у дороги. Может, ещё снайпер на скале.

— Принято.

Он отключился. Бесшумно отступил от окна. Пересёк кухню, поднялся по лестнице на второй этаж, не касаясь перил. Дверь Алисы была прикрыта. Он тихо отворил её.

Она сидела на кровати, одетая, в джинсах и свитере, с рюкзаком на коленях. Глаза её блестели в темноте.

— Они за мной? — шепнула она.

— За нами. Тихо.

— Алиса. — Он присел на корточки, взял её за плечи. — Слушай меня внимательно. Сейчас ты пойдёшь вниз, в подпол. Там тётя Лена и Надя. Откроешь люк, спустишься, закроешь его за собой. Не выходи, что бы ни услышала. Поняла?

— А ты?

— Я приду.

— Ты всегда так говоришь.

— И всегда прихожу.

Она посмотрела на него долгим, тёмным, не по-детски взрослым взглядом. Потом кивнула, быстро, коротко, поднялась и пошла к лестнице. На пороге оглянулась и тихо, одними губами, произнесла:

— Береги себя.

Он вернулся к окну.

* * *

Окно взорвалось ещё до того, как он успел отойти от стены.

Не выстрелом. Гранатой. Короткий сухой хлопок, ослепительная белая вспышка, и мир исчез. Волдырь почувствовал только, что его бросило спиной на печь, что в ушах поселился тонкий, нестерпимый, звенящий свист, а на языке стоит вкус крови и штукатурки. Он ничего не видел. Не слышал. Пальцы сами сомкнулись на цевье дробовика, но он не понимал, где верх, где низ, и в какую сторону стрелять.

«Светошумовая, — подумал он, не думая. — Они идут живыми брать».

Мысль вернула ему способность двигаться. Он перекатился влево, на ощупь, по осколкам стекла, которые впивались в ладони и колени. Над головой, там, где секунду назад была его голова, что-то хлестнуло по кирпичу: не пуля, а тихий вязкий шлепок. Дротик. Тонкая оперённая игла с мутным тёмным наконечником торчала из печной кладки.

Транквилизатор. Для него и для Баллона. Для тех, кого нужно было довезти до Воронежа с работающими лёгкими.

— Объекты нужны живыми! — орал динамик, и голос теперь гудел в голове, как в пустой бочке. — Не стрелять на поражение! Повторяю!

Зрение возвращалось пятнами. Белый, потом серый, потом тёмный силуэт в дверном проёме чёрного хода. Человек уже вошёл в кухню. Короткий автомат на ремне, на лице окуляры ночного видения, в правой руке длинный чёрный пистолет с толстым стволом, из которого выглядывал дротик.

Волдырь выстрелил вслепую. Картечь вырвала кусок косяка и швырнула человека назад, но тот не упал. Ударился о стену, выматерился и снова вскинул ствол. Дротик вонзился Волдырю в бедро, тупо, с горячим уколом, как жало осы.

Он зарычал. Выдернул иглу, швырнул на пол. Нога сразу потяжелела, потеплела, как после стакана водки. Ему оставалось, наверное, секунд тридцать до того, как он осядет на пол, как мешок.

Он не стал тратить их на выстрел. Бросил дробовик, перехватил из ножен на поясе длинный зазубренный нож и бросился вперёд.

Они столкнулись у стола. Опрокинули лавку, посуду, чайник. Человек в чёрном оказался на голову выше, тяжелее, но Волдырь шёл на него низко, всем телом, как ходят сапёры в тесных траншеях. Нож вошёл в бок, под бронежилет, в мягкое, и он провернул его. Человек захрипел, ударил рукоятью пистолета по лицу. Хрустнула скула. Мир снова вспыхнул красным.

— Сука, — выдохнул тот. — Сука драконья.

Он ударил ещё раз, и ещё. Нож шёл туго, с влажным, мерзким звуком. Человек обмяк, сполз по стене, оставляя на обоях длинный тёмный след. Волдырь отшатнулся, тяжело дыша, и только тогда понял, что левая рука у него мокрая до локтя. Не от чужой крови. Его.

Лезвие чужого ножа вошло в предплечье, когда он не заметил. Рукав взмок, и тёплая струйка стекала по пальцам на пол.

Нога слабела. Нужно было двигаться, пока ещё держат колени.

* * *

Баллон стоял в дверях сарая, босой, в одной рубашке, и держал огнемёт, как держат ребёнка.

Он ждал. Эти люди пришли не воевать, а красть, а такие всегда идут по самому короткому пути. Он видел, как двое отделились от остальных и пошли вдоль забора к его сараю: они знали, что именно там хранится то, чего они боятся.

Он дождался, пока они подойдут на двадцать метров. На пятнадцать. На десять.

И нажал на рычаг.

Огонь вырвался с низким, живым рёвом, и ночь, в один миг, стала днём. Струя ударила в первого, подняла над землёй и швырнула на забор. Он не закричал: у него просто не осталось воздуха. Одежда, кожа, волосы вспыхнули разом, и в оранжевом ореоле он ещё несколько секунд стоял, расставив руки, как распятый, пока колени не подломились.

Второй успел выстрелить. Пуля ударила в стену сарая, расщепила доску, вторая прошла над ухом. Он бежал прямо на Баллона, пригнув голову, и в его глазах, за стёклами окуляров, отражалось пламя. Баллон шагнул навстречу и повёл стволом. Горящая лента хлестнула его по груди, по лицу. Человек завизжал, закрутился волчком, пытаясь сбить огонь, и бросился в воду. Но топливо липло, пылало и под водой, и он, воя, закувыркался на мелководье, как факел.

Тишина длилась секунду. Потом со скалы прилетела пуля.

Она ударила в бок огнемёта, в стальной цилиндр, и Баллон почувствовал, как его развернуло, как будто лягнула лошадь. Из пробоины брызнула густая струя жёлтого студня. Огонь, который он нёс на спине, потёк по рубашке, по ногам. На мгновение ему показалось, что он сейчас вспыхнет сам.

— Вентиль! — заорал он себе и бросился к стене сарая, на ходу вслепую нащупывая рукой на баллоне стальной кругляш. Нашёл. Перекрыл. Горячая струя ослабла, захлебнулась и стихла.

— Снайпер, — прохрипел он в рацию. — На скале. Володя, снайпер на скале!

Ответа не было. Только шорох и тяжёлое дыхание.

— Жив, — донёсся наконец голос, глухой, как у пьяного. — Меня подцепили. Дротик. Не знаю, сколько ещё продержусь.

Баллон выругался сквозь зубы.

* * *

На мостках горел человек.

Он катался по доскам, раскинув руки, и дымящаяся плоть слезала с него лоскутами. Остальные из команды отхлынули, перегруппировались у берега. Их оставалось семеро. Кто-то раненый хрипел в воде. Кто-то, пригнувшись, пытался укрыться за лодками. Кто-то лихорадочно перезаряжал оружие.

— Назад! — гремел командир. — К воде! В воду!

— Они уходят! — крикнул кто-то.

— Не отпускать! Объекты в доме! Обходим!

В этот момент из-за угла лодочной станции вышли двое.

Они шли ровным шагом, как идут по набережной вечером. Огромные, бледные, в длинных тёмных плащах, с лицами, на которых не отражалось ничего. Тихон и Марк.

Первый выстрел ударил Тихону в плечо. Второй в грудь. Третий в голову: короткий хлопок, брызги тёмной крови, и хранитель на секунду остановился. Покачнулся. Но не упал. Он поднял руку, потрогал пробитую бровь, посмотрел на пальцы и тихо сказал:

— Это больно.

Потом шагнул вперёд и взял ближайшего за горло.

Хруст прозвучал так громко, что его услышали даже те, кто стоял у воды. Тело повисло в огромной бледной руке, как тряпичная кукла. Тихон разжал пальцы, и оно упало на доски, свернув шею набок.

Выстрелы посыпались градом. Они били в Тихона, в Марка, не жалея патронов, и огромные бледные фигуры дёргались, как от ударов, но шли. Одежда на них в минуту превратилась в лохмотья, кожа покрылась десятками чёрных ран, из которых сочилась вязкая тёмная жидкость. Что-то мешало им. Глушащий гул на головах врагов, от которого сеть хранителей рассыпалась, и они шли в одиночку, по-человечески, раня и раненные.

— Работает! — закричал кто-то из команды. — Глушилки работают! Бей по ним! Бей!

Марк упал первым. Три пули в лицо, одна в горло. Он осел на колени, схватился руками за шею, и между пальцев хлынула тёмная кровь. Двое бросились к нему, один с ножом, второй с тяжёлым кованым ломом, и принялись бить, не разбирая, по голове, по груди, по рукам.

— Тихо, — сказал Тихон.

Он не повысил голоса. Но обернулся, и в этом движении было что-то настолько страшное, что один из нападавших выронил оружие.

Он схватил обоих. Левой рукой одного, правой другого. Поднял над землёй. И, не торопясь, сомкнул кулаки.

Звук был, как будто раздавили гнилые яблоки.

Остальные побежали. Не оглядываясь, не стреляя, бросая оружие на ходу. Тихон шагнул за ними. Выстрелов уже не было. Только тяжёлое, влажное дыхание, шорох шагов и далёкий треск догорающего забора.

* * *

Баллон вышел из тени сарая и увидел это всё: горящие мостки, тела в воде, огромного хранителя посреди двора с руками, красными по локоть. Он видел Марка, который, пошатываясь, поднимался на ноги, держась за разорванное горло, и из раны, шипя, затягивались тёмные края.

И увидел Волдыря.

Тот стоял на крыльце, прислонившись к косяку, с ножом в руке. Лицо у него было серое, глаза плыли, левый рукав насквозь пропитался кровью. Нога подгибалась, но он держался.

— Дим, — сказал он. — Мы выиграли?

— Пока да.

— Пока.

— Володя, садись.

— Не могу. — Он слабо усмехнулся. — Если сяду, не встану.

Баллон подхватил его под мышки, довёл до ступенек, усадил. Волдырь опустился тяжело, прижал ладонь к ноге, и по его лицу, искалеченному и живому, скатилась крупная капля пота.

— Они пришли брать, — сказал Баллон. — Только поэтому мы ещё живы.

Он оглянулся и вдруг заметил, что в доме, за их спинами, тихо скрипнула дверь подпола.

— Там… — начал он.

Раздался выстрел.

Короткий, сухой, внутри дома. Баллон рванулся к двери, плечом вышиб створку, влетел в кухню. Посреди комнаты лежал человек в чёрном, один из тех, кто ушёл вперёд. Он упал лицом на ковёр, и из-под него медленно растекалась лужа. А над ним, с кухонным ножом в одной руке и с дымящимся дробовиком в другой, стояла Алиса.

Бледная. С разбитой губой. С глазами, в которых не было ни слезинки.

— Он открыл люк, — сказала она ровным, пустым голосом. — Хотел забрать Надю.

Баллон не нашёл слов.

Она опустила дробовик, положила на стол. Постояла, глядя на мёртвого, на красное пятно на ковре. Потом медленно, как будто боясь расплескать, подошла к раковине и тихо, беззвучно, стала мыть руки.

* * *

Они обошли двор. Одиннадцать тел. Девять мёртвых, двое тяжело раненых. Ещё несколько, видимо, сбежали. Тихон стоял на мостках, сложив руки на груди, и из дыр на его плаще, чёрных, дымящихся, сочилась тёмная кровь. Рана на груди уже затягивалась.

— Вы целы? — спросил Волдырь.

— Целы, Владимир Сергеевич. — Тихон слегка поклонился. — Простите, что не успели раньше.

— Не за что извиняться.

— Мы не слышали, как они подошли.

— Никто не слышал.

Тихон помолчал.

— У них что-то было на головах, — сказал он. — Не только приборы ночного видения. Я чувствовал ровное гудение. Они глушили нас. Нашу сеть.

— Хранителей?

— Да. Всю. Мы почти не слышим друг друга.

Волдырь подошёл к одному из раненых, лежавшему на земле, и склонился над ним. Это был молодой парень, лет двадцати пяти, с обритой головой, в разорванном бронежилете. Он дышал часто, прерывисто, и между зубами выступала розоватая пена. На виске, чуть ниже шлема, Волдырь заметил нечто странное.

Тонкий серый налёт. Как плесень на хлебе. Он тянулся вдоль скулы и уходил под воротник.

— Эй, — тихо позвал он. — Ты меня слышишь?

Парень открыл глаза. Мутные, больные, с красными прожилками.

— Слышу.

— Кто вас послал?

— Не… — он закашлялся. — Не скажу.

— Скажешь.

— Нет. — Он слабо улыбнулся. — Нельзя. Они тогда… они придут к семье.

— У тебя есть семья?

— Была.

— Где?

— Под землёй. — Он закрыл глаза. — Все под землёй. Там хорошо.

Баллон подошёл, присел рядом. Оценил рану: пробито лёгкое.

— Не жилец, — тихо сказал он.

— Знаю.

— Спроси ещё.

Волдырь наклонился ниже.

— Что вам нужно? Зачем вы пришли?

— За вами. — Парень едва шевелил губами. — За тобой и за… за той женщиной, с белыми волосами. Девочка… бонус. Кремень сказал: живыми. Нужны живыми.

— Кремень?

— Командир. Полковник. Он… он ждёт.

— Где ждёт?

— В Воронеже.

— Зачем мы ему?

— Не… — Парень закашлялся сильнее, на губах выступила розовая пена. — Не мы. Она. Там… она плачет. Она плачет, и ей нужны… вы. Только вы двое. Чтобы замолчала.

— Кто плачет?

— Девочка. Она… она слышит.

Он вдруг с неожиданной силой схватил Волдыря за рукав.

— Не ходите, — прохрипел он. — Не ходите туда. Там не люди. Там… там город дышит.

— Что это значит?

Но парень уже не отвечал. Из уголка его рта выплеснулась струйка серого, мелкого, похожего на пыль вещества, и тут же, прямо на глазах, из носа, из ушей, из-под воротника поползли тонкие бледные нити. Они шевелились. Расходились. Затягивали лицо, как паутина.

Баллон резко отдёрнул Волдыря.

— Назад!

Они отскочили. Тело парня задёргалось, выгнулось дугой, и вдруг с влажным, чавкающим звуком грудь его раскрылась. Не взрывом, не разрывом, а как раскрывается бутон. Из неё вырвалось облако серого, густого, душного дыма. Оно поднялось вверх, повисло в воздухе, потом медленно, лениво, рассеялось.

На земле осталось то, что осталось: оболочка, плотно обтянутая сухой серой плёнкой, и из пустых глазниц смотрел наружу тонкий розоватый гриб.

* * *

Они долго молчали.

Тихон и Марк, подойдя, остановились рядом. Огонь на мостках догорал, стреляя искрами. Где-то далеко выли собаки.

— Это не вирус, — тихо сказал Баллон. — Не тот, что был в Иркутске.

— Нет.

— Это что-то другое.

— Гриб.

— Да.

— Нужно сжечь, — сказал Тихон. — Это опасно.

Баллон поднялся, взял огнемёт. Секунду постоял, колеблясь. Потом нажал рычаг. Короткая огненная струя прошла по телу, по траве, по доскам. Серый пепел вспыхнул, на мгновение окрасив воздух в зелёный цвет, и погас.

Из подпола вылезла Лена. Бледная, с ребёнком на руках. Алиса, всё ещё сжимая в руке кухонный нож, стояла у стола и старалась не смотреть на ковёр.

— Всё? — спросила она.

— Всё, — ответил Волдырь.

— Ты ранен?

— Царапина.

— Ты кричал.

— Не кричал.

— Кричал. Я слышала. — Она посмотрела на мёртвые тела, на пожарище, на догорающие мостки. — Что они хотели?

— Нас. Не знаю зачем.

Она протянула нож рукоятью вперёд.

— Возьми. Он тебе нужнее.

Волдырь взял. И в это мгновение, когда его пальцы коснулись её руки, он услышал ноту.

Громкую, ясную, звонкую, как удар камертона, разлетающийся по ночи. Не из головы, не из памяти. Откуда-то из-за горизонта, с запада, из мёртвого города, где в темноте плакала чужая девочка с зайцем.

Алиса вздрогнула. Лена побледнела. Тихон и Марк одновременно повернули головы к западу.

А потом нота оборвалась.

И в наступившей тишине Баллон сказал, глядя на пепел:

— Мы едем немедленно. Сейчас.

— Дим…

— Мы не пойдём, — сказал он. — Мы только увезём семьи. Но теперь они знают, где мы живём, и в следующий раз приведут больше людей. Едем к Ланге. Сегодня. А там решим.

Волдырь посмотрел на выбитые окна, на чёрные следы пуль, на обгоревшие доски мостков, где неделю назад стояла его дочь и пела чужую песню.

— Решим, — повторил он.

Но в голосе его не было уверенности. Только усталость и холодное, глухое предчувствие, что решения давно приняты за них.

Глава 4. Цена иммунитета

Санаторий «Ангара» за пять лет изменился так, что Волдырь не сразу узнал его.

Раньше здесь были обшарпанные корпуса с облупленными колоннами и сухой фонтан в виде рыбы. Теперь на холме стоял настоящий научный городок. Длинные белые здания с зелёными крышами, чистые аллеи, подстриженные кусты, новые фонари. Над главным входом висела строгая вывеска: «Федеральный научно-медицинский центр реабилитации». Под ней, ниже, мелким шрифтом, как бы стесняясь самого себя: «Режимная территория».

У шлагбаума их встретил огромный бледный человек в тёмном форменном плаще. Он стоял неподвижно, глядя на подъезжающую машину, и только когда она остановилась, шагнул вперёд и приложил два пальца к виску.

— Владимир Сергеевич. Дмитрий Анатольевич. Рад вас видеть.

— Пашкин.

Волдырь вышел из машины и впервые за пять лет почувствовал, как у него защипало в горле. Хранитель не изменился: тот же могучий рост, та же бледная кожа, те же светлые бесцветные глаза. Только на левой щеке появился тонкий белый шрам, и в уголках губ, у рта, залегли едва заметные складки.

— Ты постарел, — сказал Волдырь.

— Это называется возраст. — Пашкин слегка улыбнулся той самой кривой, неумелой улыбкой. — Мне нравится. Раньше я не знал, что такое «вчера».

— Тебе идёт.

— Благодарю.

Они обнялись. Коротко, по-мужски, хлопнув друг друга по спине. Волдырь почувствовал под ладонями каменную твёрдость мышц и подумал, что обнимает не человека, а живое, тёплое чудо.

Из машины вышла Лена с Надей на руках. Алиса выбралась следом, серьёзная, бледная, с рюкзаком за плечом.

— Елена Андреевна. — Пашкин почтительно склонил голову. — Алиса. Профессор ждёт вас. Он готовил палаты весь день.

— Спасибо, Серёжа, — сказала Лена и неожиданно, привстав на цыпочки, поцеловала его в щёку.

Хранитель замер. На бледном лице медленно, как на проявляемой фотографии, проступил румянец.

* * *

Ланге ждал в просторном светлом кабинете на втором этаже главного корпуса. Он сидел за столом, заваленным бумагами, в белом халате, без очков, с красными от недосыпа глазами, и поднялся им навстречу так поспешно, что опрокинул стул.

— Простите. Простите. Проходите.

Он постарел сильнее всех. Рыжие волосы побелели почти до самых корней, лицо осунулось, прорезалось глубокими морщинами. Но взгляд остался прежним: живым, цепким, чуть лихорадочным взглядом человека, которому всегда не хватает суток.

— Рад, что вы приехали, — сказал он. — Хотя повод, конечно, отвратительный.

— Мы приехали отсидеться, — резко сказал Баллон. — Не воевать.

— Разумеется.

— Я хочу, чтобы жена и дочь оставались здесь, пока всё не уляжется.

— Конечно. Они будут под защитой. Здесь двадцать четыре хранителя, из которых четыре вооружены лучше любого спецназа. Забор, электроника, дроны. Если «Нибиру» сюда сунется, они пожалеют.

— Спасибо.

— Не благодарите. — Ланге обвёл их взглядом. — Садитесь. Выпейте чаю. Мне нужно показать вам кое-что.

Он подошёл к стене, нажал кнопку. Из потолка беззвучно опустился большой экран. На нём вспыхнула карта: контуры Европейской России, сетка городов, цветные точки.

— Это карта резонанса, — сказал он. — За последние пять лет мы установили по всей стране двадцать семь станций, регистрирующих остаточный фон вирусного вектора. Не опасный. Просто маркёры, оставшиеся у людей, которых мы вылечили. Как радиолокационные точки, они реагируют на сигналы определённой частоты.

— Какой сигнал? — спросил Волдырь.

— Тот самый. Нота.

Он нажал ещё одну кнопку. На карте вокруг Воронежа вспыхнуло ровное красное кольцо, и от него, расходясь, как круги по воде, побежали бледные волны.

— Пять лет назад сигнал был нулевым. Два года назад появились первые всплески. В прошлом году они стали регулярными. А в этом месяце…

Волны на экране сделались ярче, плотнее. Они дошли до Москвы, до Урала, до Сибири. На самом востоке, у Байкала, над маленькой точкой, обозначенной «Листвянка», тоже мерцал бледный огонёк.

— Это вы, — тихо сказал Ланге. — Ваш дом. Здесь, в Шелехове. Остаточный фон чувствует приближение.

— Приближение чего? — спросил Баллон.

— Источника.

Лена, стоявшая у окна с Надей, побледнела.

— Профессор. Вы говорили по телефону, что это девочка.

— Говорил.

— Вы знаете, кто она?

Ланге помолчал. Потом тихо, не глядя на неё, подошёл к столу, достал из папки фотографию и положил на экран, под свет проектора.

Тот самый снимок: худенькая светловолосая девочка в синем платье с плюшевым зайцем.

— Её зовут Мила, — сказал он. — Людмила Андреевна Вересова. Одиннадцать лет. Родилась в Воронеже, в семье химика и учительницы. Отец работал на заводе минеральных удобрений, мать преподавала литературу. Пять лет назад обоих вывезли в первую партию. Девочку, как выяснилось, оставили.

— Оставили? — выдохнул Баллон.

— Её отобрали. Для «Нибиру» она оказалась подходящим материалом. Слишком чувствительная нервная система. Идеальная восприимчивость. Они поместили её в лабораторию на станции и стали готовить.

— Для чего?

— Для того же, для чего я когда-то готовил Лену. Только они не спасали. Они строили.

Лена прижала ладонь к губам. Надя, чувствуя напряжение, захныкала и уткнулась матери в шею.

— Мы расшифровали записи, — продолжал Ланге. — Орлов получил их через агентурную сеть. Мила не просто узел. Она основной проводник. Через неё «Нибиру» управляют всей вирусной сетью города. Если она замолчит, сеть рухнет. Если она закричит…

— Что?

— Мы не знаем. Но модели показывают, что в радиусе трёхсот километров начнётся каскад. Лавинообразное заражение. Тысячи, возможно, миллионы людей.

В кабинете стало очень тихо. За окном, за зелёными соснами, медленно плыли облака.

— И вы считаете, что мы можем это остановить? — спросил Волдырь.

— Я считаю, что только вы можете. — Ланге повернулся к нему. — Потому что девочка слышит вас. Лену, вас, Алису. Вы для неё как голос из прошлой жизни. Как мама, которая пела колыбельную. Если вы войдёте в Воронеж, она может откликнуться. А откликнувшись, перестанет плакать.

— А если не откликнется?

— Тогда нам придётся её остановить.

— Убить ребёнка? — сказал Баллон глухо.

— Я не сказал «убить».

— Но вы подумали.

Ланге опустил глаза.

— Подумал, — признался он. — Это самое страшное, о чём я думал за пять лет.

* * *

Разговор продолжался до вечера. Пришёл Орлов, приехавший следом на своей чёрной машине, неожиданно подтянутый, суровый, снова, как в прежние времена, прямой в спине. Он сел во главе стола и выслушал всё молча, не перебивая.

— Я не вынуждаю, — начал он, когда Ланге закончил. — Я говорю как человек, которому нужно принимать решение. Через четырнадцать дней я обязан доложить наверх. Если за это время мы ничего не узнаем о состоянии Воронежа, придётся применять другие методы.

— Какие? — спросил Волдырь.

— Ракетный удар.

— По городу?

— По станции и ключевым объектам. Тактическое оружие малой мощности. Ударная волна, огонь, обрушение подземных коммуникаций. Если там ещё остались живые, они погибнут. Если нет, мы устраним угрозу.

— Вы шантажируете нас.

— Я называю вещи своими именами.

— Это шантаж.

— Это реальность. — Орлов не повысил голоса. — Я старый человек, Владимир Сергеевич. Мне осталось не так много лет. Но я хочу, чтобы эти годы я прожил, зная, что сделал всё возможное. Если вы откажетесь, я не обижусь. Я найду других. Но других нет. Я искал.

Волдырь поднялся и подошёл к окну. За стеклом, на аллее, Алиса вела по дорожке Надю, держа её за руку. Хранитель Марк шёл на почтительном расстоянии, не спуская с них глаз. Над крышами центра висела яркая закатная полоса.

— Ваши дети здесь в безопасности, — сказал Орлов у него за спиной. — Я гарантирую.

— Гарантии, — тихо повторил Волдырь. — Пять лет назад вы тоже гарантировали.

— Пять лет назад я не знал.

— А теперь знаете?

— Теперь знаю больше.

— Много ли?

Орлов помолчал.

— Достаточно, чтобы понять, что вы не можете отказаться, — тихо сказал он. — Не потому, что я вас заставляю. А потому, что сами не сможете.

— Я смогу.

— Нет.

Волдырь обернулся. Лицо его, обожжённое, с тонкой зелёной нитью вдоль щеки, было спокойным, но в глазах стояло что-то опасное.

— Николай Сергеевич. Пять лет я жил так, как хотел. С дочерью. С озером. С тишиной. Вы пришли и принесли мне войну. Я не хочу её. Я отказываюсь. Не из страха. Из упрямства.

— Понимаю.

— Не понимаете. — Он шагнул к столу. — Вы думаете, что я герой. Что стоит нажать нужную кнопку, и я полезу в огонь. Но я не герой. Я человек, у которого есть дочь. И если вы хотите, чтобы я оставил её ради ваших стратегических планов, придётся придумать причину получше.

— Какую?

— Не знаю. Но не эту.

Орлов не ответил. Баллон, молча сидевший у стены, поднялся.

— Володя, пойдём.

— Куда?

— Пройдёмся.

* * *

Они вышли на улицу, миновали фонтан, который теперь, как ни странно, работал: из пасти каменной рыбы бил тонкий водяной веер, переливающийся в лучах заката. Прошли по аллее вглубь парка, где на скамейках сидели люди в серых больничных халатах, читали, играли в шахматы, разговаривали вполголоса. Некоторые поднимали головы и кивали им, узнавая. Старик с седой бородой, в котором Волдырь не сразу признал математика Громова, приподнял шляпу.

— Здесь им хорошо, — сказал Баллон.

— Видно.

— Почти две тысячи вернулись. Работают, лечатся, живут. Профессор действительно сделал то, что обещал.

— Знаю.

— Тогда почему ты не веришь ему?

— Верю. — Волдырь остановился у скамейки, сел. — Верю в то, что он делает. Не верю в то, что нам нужно туда идти.

— Нам?

— Нет. — Он покачал головой. — Мне. Ты можешь остаться. Тебе есть что терять.

— А тебе нет?

— Мне тоже. Но если я не пойду, и этот узел заберёт у меня дочь…

— Это не наверняка.

— Нет. Но я не могу рисковать.

Баллон сел рядом. Некоторое время они молчали, глядя на закат. Потом Баллон тихо, не поворачивая головы, сказал:

— Я боюсь.

Волдырь удивлённо посмотрел на него.

— Дим…

— Давно хотел сказать. Я боюсь, Володя. Не за себя. За них. За Лену. За Надю. За ту, что ещё не родилась. Я шёл в Иркутск и не боялся, потому что у меня ничего не было, кроме надежды найти жену. Теперь у меня всё есть. И от этого каждое решение весит в сто раз больше.

— Знаю.

— Ты тоже боишься.

— Да.

— Тогда в чём разница?

— В том, что ты боишься меньше. — Волдырь усмехнулся уголком губ. — Ты всё равно пойдёшь.

— Я не сказал, что пойду.

— Но пойдёшь.

— Не знаю.

— Знаешь.

Баллон покачал головой. Он хотел возразить, но не успел.

Позади, со стороны главного корпуса, раздался крик.

Женский, пронзительный, оборвавшийся на высокой ноте.

* * *

Они бежали так, как не бегали со времён Иркутска.

Мимо фонтана, по гравию, через газон, сбивая встречных. Лена кричала. Это был её голос: они узнали бы его среди тысячи. Из распахнутых дверей лаборатории, на первом этаже западного крыла, выбегали люди в белых халатах, кто-то звал врача, кто-то требовал каталку.

Баллон влетел первым. Остановился на пороге.

В комнате, на полу, в окружении перепуганных врачей и Ланге, который стоял на коленях, раскинув руки, лежала Лена. Лицо её было белым, как бумага. Из носа и ушей текла кровь. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены, без блеска. Тело выгибалось дугой в сильных, ритмичных судорогах, и между зубами, стиснутыми до хруста, пробивался тихий звук.

Нота.

— Лена! — закричал Баллон.

— Не трогайте! — крикнул Ланге. — Нельзя!

— Что с ней?

— Резонанс! — Профессор вытер лоб рукавом. — Началось. Мы только что проверяли ей реакцию на сигнал, нужно было, чтобы я знал точно. Она не должна была… не должна была так сильно…

— Что вы с ней сделали?

— Ничего! — Ланге закричал в ответ, и голос его сорвался на визг. — Ничего, она сама! Сигнал пришёл извне, я не включал его, это Воронеж!

Волдырь протиснулся между врачами, упал на колени рядом с Леной. Взял её за руку. Рука была ледяная.

— Лена. Лена, слышишь меня?

Её пальцы судорожно сжались. Золотые глаза, расширенные, потемневшие, нашли его лицо и вдруг на секунду стали осмысленными.

— Володя, — прохрипела она. — Она… она рядом.

— Кто?

— Девочка. Она кричит.

— Что кричит?

— Не знаю. — Из глаз её покатились слёзы. — Она зовёт. Меня. Тебя. Нас всех. Она хочет… хочет домой.

— Лена…

— Дима, — прошептала она, и взгляд её переместился на мужа. — Не оставляй меня. Мне страшно.

— Я здесь.

— Я не хочу умирать.

— Не умрёшь.

— Дим…

Она замолчала. Тело, содрогнувшись последний раз, обмякло. Нота оборвалась. Монитор, подключённый к её запястью, издал долгий, ровный, непрерывный сигнал.

— Остановка сердца! — крикнул кто-то.

— Адреналин! Быстро!

— Дефибриллятор!

Баллон не слышал ничего. Он стоял на коленях, вцепившись в руку жены, и смотрел на её лицо, спокойное, бледное, как маска. Рядом кто-то делал массаж сердца, кто-то вводил иглу, кто-то кричал. Время остановилось.

Прошла секунда. Пять. Десять. Двадцать.

На двадцать первой секунде Волдырь почувствовал, как у него самого что-то обрывается в груди. Вспышка, боль, холод, словно кто-то выдернул из тела тонкую нить. Он схватился за сердце и тоже упал, не успев вскрикнуть.

— Володя! — Баллон метнулся к нему.

— Не… не отвлекайся… — выдохнул Волдырь. — Держи её.

— Что с тобой?

— Мы… связаны.

Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как сердце, которое только что остановилось, вдруг ударило. Раз. Другой. Ровно, мощно, живо. Монитор на запястье Лены пискнул, потом заговорил ритмичным короткими сигналами.

— Есть пульс! — закричал врач. — Есть синус!

Лена вздохнула. Глубоко, с хрипом, как человек, вынырнувший из воды. Открыла глаза. Баллон упал ей на грудь, зарыдал, не стыдясь, и она, слабо, неуверенно, положила руку ему на затылок.

— Дима, — шептала она. — Дима.

— Я здесь.

— Ты слышишь?

— Что?

— Она плачет.

Он поднял лицо.

— Кто?

— Мила. — Лена закрыла глаза. — Она плачет, потому что одна. Потому что никто не пришёл.

Волдырь с трудом сел, привалившись к стене. Перед глазами плыли красные круги. Рядом присел Ланге, взял его за запястье.

— Вы тоже слышите?

— Да.

— Что именно?

— Её. — Волдырь облизнул пересохшие губы. — Она говорит… «Мама».

Он замолчал. И в наступившей тишине стало слышно, как на подоконнике, за приоткрытым окном, шелестит ветер и далеко-далеко, на самом краю слуха, поёт одна-единственная нота.

Баллон поднял голову.

Он смотрел на жену. На её бледное лицо, запавшие щёки, тонкие, дрожащие пальцы. На врачей, которые вытирали кровь с её висков. На Ланге, застывшего с мокрым платком в руке. На Волдыря, сидевшего у стены.

— Хорошо, — сказал он тихо.

— Что? — не понял Ланге.

— Хорошо. — Он выпрямился. — Мы идём.

— Дима, — прошептала Лена. — Не из-за меня.

— Из-за тебя. — Он наклонился, поцеловал её в лоб. — Из-за Нади. Из-за той, что ещё не родилась. И из-за девочки, которая плачет, потому что никто не пришёл.

Он посмотрел на Волдыря.

— Ты со мной?

Волдырь сидел неподвижно. Потом медленно, очень медленно, кивнул.

— С тобой.

— Тогда собирайтесь, — сказал Орлов от двери. Никто не заметил, когда он вошёл. Он стоял, опираясь на трость, и в глазах его, усталых, красных, мелькало то, чего не было до сих пор: сожаление. — Времени мало.

— Сколько? — спросил Баллон.

— Тринадцать дней.

— Тогда начнём.

Он поднялся, подал руку Волдырю. Тот встал, шатаясь. Лена, лёжа на носилках, подняла голову и произнесла так тихо, что слышали только они двое:

— Возвращайтесь.

— Вернёмся, — сказал Баллон.

— Пообещай.

— Обещаю.

— Ты теперь, как Володя, всем даёшь обещания, — слабо улыбнулась она.

— Это заразно.

Она засмеялась, коротко, хрипло, и из угла её глаза скатилась слеза.

Пашкин, стоявший у двери, молча отвернулся к стене.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
11 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
250 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: