Kitabı oxu: «Жнец душ: девятая душа»
Дмитрий Лазарев
Книга 2
Жнец душ: Девятая душа
Эпизод 1
Сначала я услышал птиц.
Их разноголосое щебетание доносилось откуда-то издалека, постепенно становясь отчётливее, словно кто-то, поворачивая ручку старого радиоприёмника, пытался поймать нужную волну. Перед глазами колыхалось светлое марево, за которым проступали тёмные стволы деревьев, полоска берега и вода, поблёскивающая под солнцем. Я всматривался в эти очертания, пытаясь понять, где оказался, а они понемногу обретали глубину, наполняясь движением и знакомыми до боли звуками.
Повеяло сырой землёй, молодой травой и нагретой на солнце древесной корой. Где-то рядом плеснула вода, после чего раздался мальчишеский смех, заставивший меня невольно податься вперёд.
Я узнал его раньше, чем увидел самого мальчика.
Ванька.
Он бежал по тропинке, придерживая висевший за плечом самодельный лук и высоко поднимая ноги в зелёных резиновых сапогах. Жёлтая ветровка, расстёгнутая почти до середины, раздувалась на ходу, а съехавший на затылок капюшон подпрыгивал при каждом шаге. Остановившись возле поваленного дерева, брат оглянулся и, приложив ладонь ко лбу, принялся кого-то высматривать.
— Кай, ты идёшь или нет? Я сейчас без тебя всех перестреляю!
Из-за деревьев появился второй мальчишка, на ходу растягивая жгут рогатки.
Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы узнать в нём себя.
Весной 1993 года мне было одиннадцать лет, и тогда я ещё не знал, что обычный день, начавшийся со школьных уроков и планов на выходные, может запомниться на всю оставшуюся жизнь. У меня было всё, что требовалось для счастья: дом, родители и младший брат, который, отставая от меня на три года, ни в чём не желал уступать.
Мать занималась нами и домашними делами, успевая одновременно следить за кастрюлями на плите, проверять мои уроки и вытаскивать Ваньку из очередной неприятности. Он постоянно что-нибудь придумывал, однако большинство его затей начиналось с одного и того же вопроса:
— А Кай со мной пойдёт?
Без меня даже самое интересное занятие быстро ему надоедало. Собравшись во двор, Ванька дожидался меня у двери; усаживаясь перед телевизором, оставлял рядом место; получив что-нибудь вкусное, нёс показывать, заранее предлагая половину. Иногда такая привязанность раздражала, особенно когда хотелось побыть с ребятами постарше, но стоило кому-нибудь обидеть брата, как все мои недовольства мгновенно забывались.
Родители, замечая это, переглядывались, а отец любил повторять, что, пока мы держимся друг за друга, пропасть нам не дадут.
Сам он дома появлялся редко, служа старшим оперативным сотрудником в звании майора милиции. Начало девяностых обрушило на него столько работы, что даже в выходные мы не могли рассчитывать на обещанную прогулку: телефонный звонок, короткий разговор вполголоса — и отец, торопливо допивая остывший чай, уже тянулся за курткой.
Ванька обычно молча наблюдал за ним из коридора, пряча за спиной игрушку, которую собирался показать.
— Опять уходишь?
— Надо, Ванюш.
— А плохих ещё много осталось?
Отец, присев перед ним, ненадолго задерживал руки на его плечах.
— Хватает пока.
— Так ты всех сразу поймай, чтобы завтра не ходить.
Улыбнувшись, батя притягивал его к себе, а потом поднимался и, встретившись со мной взглядом, привычно кивал:
— За старшего остаёшься.
Я воспринимал эти слова всерьёз, хотя самому хотелось, чтобы он никуда не уходил.
Зато часы, проведённые вместе, мы с братом старались растянуть насколько это было возможно. Выбираясь на стадион, болели за «Сокол», перекрикивая соседние ряды и почти не разбираясь в правилах; отправляясь ранним утром на речку, спорили, кому нести банку с червями; гуляя по парку, упрашивали отца купить мороженое, хотя мать заранее велела не кормить нас сладким перед обедом.
Однажды он принёс домой игровую приставку, и с того вечера мы окончательно уверились, что лучше нашего бати никого на свете нет. Ванька, проигрывая, сердился и пытался заглянуть мне в руки, подозревая, что я нажимаю какую-то секретную кнопку, а отец, устроившись за нашими спинами, подсказывал обоим сразу, чем только усиливал путаницу.
С наступлением тёплых майских дней усидеть дома стало невозможно. Даже приставка перестала удерживать нас возле телевизора, когда из открытой форточки доносились крики дворовых ребят, а солнечный свет, ложась на пол, добирался до самых наших ног.
Водить нас в парк ежедневно отец не мог, поэтому однажды, вернувшись со службы, принёс несколько гибких веток, кусок резинового жгута и крепкую леску. Пока мать хлопотала на кухне, он сделал Ваньке лук, а мне — рогатку, тщательно обмотав рукоять, чтобы не натирала ладонь.
Брат, едва дождавшись окончания работы, натянул тетиву и прищурился, целясь в дверной косяк.
— Эй, Робин Гуд, — остановил его отец, придерживая лук. — В людей не целиться, в окна тоже. Понял?
— А в разбойников?
— С разбойниками я сам разберусь.
Ванька задумался, явно оставшись недовольным таким распределением обязанностей, но спорить не стал.
В пятницу, седьмого мая, я вернулся из школы в прекрасном настроении, заранее решив не вспоминать об уроках до самого воскресного вечера. Бросив портфель в угол, откуда мать велела мне убрать его ещё накануне, я заглянул в комнату и крикнул:
— Ванька, одевайся! Погнали в парк, к озеру!
Брат появился так быстро, будто всё это время простоял за дверью, ожидая команды. На нём уже были тёмные штаны и жёлтая ветровка, а в руках он сжимал несколько ивовых стрел, старательно выровняв их по длине.
— Я готов.
— В сапогах по комнате ходил?
Ванька опустил глаза, посмотрев на свои ноги, и торопливо переступил на коврик.
— Я только проверил, не жмут ли.
Из кухни вышла мать, вытирая руки полотенцем.
— Проверил он… А следы тоже сами появились?
— Мам, мы ненадолго, — вмешался я, подталкивая брата к двери.
— До озера дойдёте и обратно. В воду не лезть, она ещё ледяная. И Ваню одного не оставляй.
— Да куда он от меня денется?
Мать поправила воротник Ванькиной куртки и, пригладив торчавшие волосы, посмотрела на меня уже серьёзнее.
— Я тебе говорю, Кай.
— Понял я, мам.
Брат, нетерпеливо переминаясь у порога, потянул меня за рукав, и через минуту мы уже бежали по улице, стараясь не наступать в подсохшие колеи.
До летнего зноя оставалось ещё далеко, поэтому майское солнце грело мягко, сохраняя в тени деревьев прохладу недавнего утра. После долгой снежной зимы всё вокруг казалось особенно ярким: и голубое небо, видневшееся сквозь редкую листву, и первая трава, пробивавшаяся между корнями, и вода в придорожных лужах, отражавшая верхушки деревьев.
Добравшись до парка, Ванька сразу свернул с дорожки, заметив белку. Она сидела на стволе, подрагивая хвостом и наблюдая за нами с таким спокойствием, что брат счёл это личным оскорблением.
— Стой! — скомандовал он, вытаскивая стрелу.
Пока он укладывал её на тетиву, белка перебралась выше, а выпущенная вдогонку веточка, едва задев кору, упала ему под ноги.
— Убежала, — сообщил Ванька, будто я сам не видел.
— Ты бы ей ещё заранее сказал, куда стрелять собираешься.
— Я её специально предупредил.
Подобрав стрелу и отряхнув налипшую землю, брат побежал дальше, время от времени оглядываясь, чтобы убедиться, что я не отстаю.
Небольшое озеро лежало в низине, окружённое деревьями, склонившими ветви к самой воде. После таяния снега оно разлилось шире обычного, затопив прошлогоднюю траву и нижние корни прибрежных ив. Вода оставалась мутноватой, однако там, где солнце освещало мелководье, можно было разглядеть тёмные листья, тонкие стебли и мелкую живность, суетившуюся возле берега.
Ветер почти стих, лишь изредка пробегая по поверхности лёгкой рябью. Отражения деревьев тогда вытягивались, ломались, а затем вновь собирались в знакомые очертания, будто озеро терпеливо поправляло собственное изображение.
У воды пахло илом и влажной корой, а чуть выше, на прогретом склоне, воздух был наполнен запахом молодой травы. Между прошлогодними листьями пробивались цветы, над которыми кружились первые насекомые; в кронах, перебивая друг друга, перекликались птицы, и где-то за деревьями настойчиво стучал дятел.
Ванька, задрав голову, пытался его разглядеть.
— Слышишь? Будто гвоздь забивает.
— Дом себе делает.
— Клювом?
— А у него молотка нет.
Брат посмотрел на меня, решая, смеюсь я над ним или говорю серьёзно, после чего снова принялся высматривать птицу.
День был будничный, людей поблизости почти не встречалось, и вскоре нам стало казаться, что весь парк принадлежит только нам. Можно было бегать, перекрикиваться через озеро, придумывать собственные правила и менять их сразу же, как только они начинали мешать.
Ванька изображал Робина Гуда, преследуя белок и стреляя по сухим пням, а я, набрав подходящих камешков, устроился ближе к воде. Лягушки, гревшиеся у берега, с громким всплеском исчезали при нашем приближении, но стоило немного подождать, как над поверхностью снова показывались их настороженные глаза.
— Эта на тебя смотрит, — прошептал брат, присев рядом.
— Вижу.
— Она уже тебя запомнила.
— Значит, передаст остальным, чтобы не высовывались.
Ванька прыснул со смеху, не удержав равновесия, и наступил сапогом в воду. По поверхности разбежались круги, спугнув лягушку, а я недовольно опустил рогатку.
— Ну вот, помог.
— Зато ты не промахнулся.
Смеясь, он отскочил в сторону, прежде чем я успел отвесить ему подзатыльник.
Наблюдая за нами, я всё яснее различал подробности, которые, казалось, давно должны были исчезнуть из памяти. Надорванный карман на моей куртке, грязную полоску у Ванькиного подбородка, узел на тетиве, оставленный отцовскими руками, — всё это было настоящим до такой степени, что я несколько раз пытался приблизиться, забывая о невозможности прикоснуться.
Мне хотелось остановить брата, посадить рядом и просто послушать, как он разговаривает.
Я помнил его маленьким, но уже не помнил таким живым.
Через некоторое время Ванька подошёл ко мне, волоча лук за нижний конец. Жёлтая ветровка успела испачкаться на локтях и животе, а один сапог был покрыт грязью почти до самого голенища.
— Кай, у меня стрелы закончились. Что делать?
— Собери в траве, — ответил я, перебирая камешки. — Далеко они не могли улететь.
— Которые нашёл, я уже исстрелял.
— И где теперь остальные?
Брат кивнул на озеро, обиженно поджав губы.
— Плавают. На них лягушки сидят и квакают.
Я посмотрел на воду, где действительно покачивалось несколько тонких веточек, после чего протянул ему рогатку.
— Хочешь, пока из моей постреляй?
Ванька потеребил пальцами тетиву, не поднимая глаз.
— Нет.
— Чего нет-то? Сам же просил вчера.
— У тебя своя, а у меня лук.
В его голосе уже слышалось то знакомое дрожание, после которого обычно появлялись слёзы. Я убрал рогатку и, оглядев берег, указал на ивы, росшие чуть дальше.
— Ладно, стой здесь. Схожу, наломаю новых. Только потом сразу все в озеро не отправляй.
Ванька поднял голову.
— Много наломаешь?
— Сколько унесу.
— И прямые выбирай. А то кривые плохо летят.
— Слушаюсь, ваше величество.
Он мгновенно повеселел и, поправив капюшон, приложил ладонь ко лбу.
— Так точно, брат!
Я улыбнулся, стряхивая с его плеча сухую травинку, а затем подтянул сползший узел на тетиве. Ванька внимательно следил за моими пальцами, доверяя мне своё оружие с той серьёзностью, на которую способны только дети.
Как мало ему тогда требовалось для счастья: самодельный лук, несколько веток и уверенность, что старший брат никуда не денется. Можно было провести возле озера весь день, вернуться сюда завтра, потом ещё раз, и Ванька ни на минуту не усомнился бы, что так будет всегда.
Я смотрел на его голубые глаза, пытаясь запомнить выражение, которое уже однажды потерял.
— Ладно, братишка, пойду, а то скоро домой собираться, — произнёс мальчишка, стоявший передо мной, поправляя Ваньке капюшон.
Вытерев большим пальцем грязь с его подбородка, он развернулся и пошёл вдоль берега.
Я знал, что до ив не больше ста метров, однако сейчас это расстояние казалось слишком большим.
— Не уходи, — сказал я, обращаясь к самому себе.
Мальчишка продолжал идти, перескакивая через выступавшие корни.
Я шагнул следом, собираясь схватить его за плечо, но пальцы прошли сквозь ткань, не ощутив даже сопротивления. Остановившись, я посмотрел на собственную ладонь, затем снова потянулся к нему, хотя уже понимал, что произойдёт.
Ничего.
Он не обернулся, не замедлил шаг и вскоре скрылся за низко свисавшими ветвями.
Ванька остался один.
Некоторое время брат стоял спокойно, послушно ожидая моего возвращения. Затем, заскучав, поднял с земли прутик и принялся выводить им на влажной почве какие-то линии, время от времени поглядывая в сторону ив.
Я находился рядом, настолько близко, что мог рассмотреть засохшие капли воды на его сапогах, но между нами лежало расстояние, которого нельзя было преодолеть ни одним шагом.
— Ванюш, — позвал я, наклоняясь к нему. — Посмотри на меня.
Он провёл прутиком ещё одну черту, после чего выпрямился, услышав шорох за спиной.
По тропинке приближался мужчина лет тридцати, одетый в чёрный кожаный плащ. Для такого тёплого дня одежда казалась слишком тяжёлой, а перчатки, плотно обтягивавшие его руки, заставили меня насторожиться ещё до того, как я разглядел лицо.
Мужчина шёл неторопливо, ступая по сырой земле кирзовыми сапогами. На подошвах налипла рыжая глина, небольшие комья которой отваливались, оставаясь на траве.
Я уже знал, что сейчас произойдёт, хотя до этой минуты не мог вспомнить.
— Здравствуй, — произнёс он, остановившись возле Вани.
Брат молчал, сжимая лук и глядя поверх незнакомого плеча туда, где скрылся я.
Мы не раз говорили ему, что с чужими людьми разговаривать нельзя, особенно если рядом никого нет. Теперь Ванька старательно выполнял это правило, явно надеясь, что мужчина уйдёт, не получив ответа.
— Как тебя зовут, малыш?
Незнакомец переместился, закрыв ему обзор, и слегка наклонил голову, пытаясь поймать взгляд.
— Отойди от него, — сказал я, становясь между ними. — Слышишь меня? Отойди!
Мужчина продолжал смотреть на Ваню, будто меня здесь не существовало.
Я ударил его в лицо, вложив в движение всю силу, но рука прошла насквозь, не заставив его даже моргнуть. Потеряв равновесие, я качнулся вперёд и, развернувшись, снова бросился на него, пытаясь схватить за шею, за воротник, за что угодно, лишь бы оттащить от брата.
Пальцы не находили опоры.
— Не хочешь разговаривать? — усмехнулся незнакомец. — Я же не укушу.
Протянув руку, он взялся за Ванькин лук. Брат попытался удержать игрушку, однако тут же отпустил, испугавшись собственного сопротивления.
— Это папа сделал, — тихо произнёс он.
— Правда? А я думал, ты сам.
Мужчина повернул лук, рассматривая изгиб ветки, затем провёл пальцем по натянутой леске.
Я видел, как Ванька приоткрыл рот, собираясь позвать меня, но так и не решился. Его взгляд опустился к грязным сапогам незнакомца, плечи поднялись, а пальцы, оставшись без игрушки, вцепились в края ветровки.
— Зови его, Ваня, — просил я, наклоняясь к самому его лицу. — Кричи, братишка. Он рядом, он услышит.
Ванька только сглотнул, продолжая смотреть вниз.
— Ты чего такой бледный? — спросил мужчина. — Прямо привидение.
Он усмехнулся собственной шутке и, немного помедлив, добавил:
— Буду звать тебя Каспером.
Это имя прозвучало так неуместно среди птичьего щебетания и тихого плеска воды, что меня передёрнуло. Я снова попытался оттолкнуть незнакомца, а он, не заметив моего движения, небрежно смахнул капюшон с Ванькиной головы.
Брат вздрогнул, ещё сильнее втянув голову в плечи.
— Не трогай его, мразь…
Голос сорвался, однако мужчина даже не повернулся.
Я оглянулся на ивы, за которыми мелькнул рукав моей детской куртки. Там, всего в нескольких десятках шагов, я спокойно выбирал ветки, обламывая боковые побеги и проверяя, достаточно ли они прямые.
Мне захотелось оказаться сразу в двух местах: остаться с Ваней и одновременно добраться до того мальчишки, заставить его бросить всё, побежать обратно, успеть.
Я крикнул собственное имя, вложив в него столько отчаяния, что заболело горло, но возле деревьев ничего не изменилось.
— У меня в мастерской лук получше есть, — продолжал незнакомец, возвращая внимание брата к себе. — Настоящий, не эта палка. Хочешь посмотреть?
Ванька отрицательно покачал головой.
— Тут недалеко, в гараже. Сходим, выберешь себе.
— Мне брата ждать надо.
— Так мы быстро.
Положив ладонь ему на плечо, мужчина слегка потянул его в сторону тропинки.
Ванька неожиданно отпрянул, сбрасывая чужую руку.
— Я не пойду!
На короткое мгновение я испытал облегчение, почти поверив, что всё ещё может измениться. Он отказался, отступил, сумел произнести это вслух — теперь нужно было только бежать, пока между ними оставалось хоть немного свободного места.
— Беги! — закричал я. — Ваня, беги к нему!
Но мужчина уже схватил его за ветровку.
Жёлтая ткань натянулась в чёрной перчатке, собираясь крупными складками. Ванька, потеряв опору, попытался вывернуться, после чего наконец закричал:
— Кай! Помоги! Кай!
Я бросился к ним, вцепляясь в руку незнакомца, однако снова не почувствовал ничего, кроме собственного бессильного движения. Брат дёргал ногами, пытаясь достать до земли, а я, находясь рядом, не мог даже подставить ладонь под его сапог.
— Пусти его! Меня возьми, слышишь?! Меня!
Ванька, извернувшись, укусил мужчину за палец, и тот, выругавшись, разжал руку, толкнув его от себя.
Брат упал на влажную землю, ударившись локтем, но почти сразу начал отползать, не сводя глаз с нависшего над ним человека.
— Кай! Кай, помоги!
— Замолчи! — рявкнул мужчина, шагнув следом.
Я стоял перед ним, размахивая руками, заслоняя Ваню собственным телом, хотя уже понимал, что он пройдёт сквозь меня так же легко, как я проходил сквозь него.
И всё равно пытался остановить.
Незнакомец нагнулся, удерживая лук, а я увидел натянутую леску и вспомнил всё, что должно было случиться дальше.
— Не надо, — выдохнул я, снова хватаясь за его запястье. — Только не это…
Он не услышал.
Ванька вскрикнул, пытаясь освободиться, а над озером по-прежнему перекликались птицы. От этого несоответствия происходящее становилось ещё страшнее: солнце не погасло, ветер продолжал шевелить молодую листву, вода поблёскивала возле берега, словно ничего особенного здесь не случалось.
Весь мир оставался прежним, пока мой брат звал меня на помощь.
За ивами хрустнула ветка.
Мальчишка, которым я когда-то был, наконец услышал крик и, бросив собранные стрелы, рванулся к берегу. Низкие ветви хлестали его по лицу, цеплялись за одежду, однако он даже не пытался прикрыться, вырываясь из зарослей напрямик.
— Быстрее! — кричал я, следя за каждым его движением. — Кай, быстрее!
Он бежал, не понимая ещё до конца, что видит, и от этого непонимания на его лице застывало выражение, которое я узнал слишком хорошо.
Таким бывает лицо человека, успевшего испугаться раньше, чем осознать причину.
Ванька смотрел ему навстречу, продолжая цепляться за руки мужчины. Увидев брата, он попытался что-то произнести, но голос уже не послушался, а я, опустившись рядом на колени, твердил, что помощь близко.
— Он идёт, Ванюш. Видишь? Уже идёт. Только держись…
Я говорил это ему и самому себе, хотя помнил, чем закончится эта короткая дорога.
Маленький Кай споткнулся, упав на одно колено, и торопливо подобрал несколько камней. Поднимаясь, он уже натягивал жгут рогатки, после чего выстрелил на бегу, попав мужчине в спину.
Тот дёрнул плечом, однако не обернулся.
Второй камень ударил ниже, бессильно отскочив от плотной кожи плаща.
— Отпусти брата! — закричал мальчишка, остановившись в нескольких шагах.
Мужчина наконец повернул голову.
Я увидел его лицо, раздражённое чужим вмешательством, и на мгновение перестал слышать всё остальное. Мне хотелось запомнить каждую черту, чтобы потом найти его хоть на краю света, однако в следующую секунду он разжал руки, и Ванька остался лежать на земле рядом с брошенным луком.
— Что ты за тварь… — произнёс молодой Кай, вновь поднимая рогатку.
На этот раз он не торопился, натянув жгут до самого лица и целясь так, как учил отец.
Камень попал мужчине в правый глаз.
Вскрикнув, тот отшатнулся, прижимая ладонь к лицу, затем развернулся и побежал между деревьями. Кожаный плащ мелькнул за стволом, послышался треск кустов, а потом шаги начали удаляться.
Я не пошёл следом, даже не поднялся с колен, потому что Ванька лежал рядом, неловко подвернув одну ногу, и больше не звал меня.
Мальчишка бросил рогатку и опустился перед братом.
— Вань… Эй, Ванька…
Он осторожно взял его за плечо, будто боялся причинить боль, затем подхватил под спину и притянул к себе.
Голова брата запрокинулась, а капюшон, зацепившись за сухую траву, вывернулся наружу.
— Вставай, он убежал. Слышишь? Я его прогнал.
Я сидел напротив, наблюдая, как мои детские руки пытаются удобнее устроить Ваню, поправить ему куртку, стереть грязь со щеки. Всё это я уже делал однажды, только теперь видел со стороны и не мог заставить себя отвести взгляд.
— Пойдём домой, — продолжал мальчишка, покачивая брата. — Мама ждёт. Вань, ну хватит…
Он ещё не понимал или не позволял себе понять, прижимая ладонь к Ванькиным губам, затем к груди и снова возвращаясь к лицу, словно дыхание можно было пропустить, если проверить недостаточно внимательно.
Я тоже тянулся к нему, пытаясь ощутить хоть слабое тепло, но пальцы проходили сквозь жёлтую ткань.
— Ну пожалуйста… — услышал я собственный детский голос. — Я же пришёл.
В этих словах было столько растерянности, что я согнулся, упираясь ладонями в землю, которой не чувствовал.
Я ведь действительно пришёл, прибежал так быстро, как только мог, и сделал всё, на что оказался способен. Только между тем мгновением, когда брат позвал меня, и тем, когда я добрался до него, уместилось слишком многое, чтобы можно было исправить это одной отчаянной попыткой.
Ванька всегда верил, что я помогу.
Если он падал, я поднимал его; если боялся темноты, проходил первым; если старшие ребята отбирали игрушку, шёл разбираться, даже зная, что могу получить сам. Он привык искать меня взглядом, прежде чем расплакаться, потому что рядом со мной любую неприятность можно было пережить.
И сейчас, до последнего мгновения смотря в сторону ив, он ждал именно этого.
Маленький Кай крепче обнял брата, уткнувшись лицом ему в волосы. Плечи мальчишки затряслись, однако плач вышел не сразу, застряв где-то внутри и заставляя его судорожно втягивать воздух.
Потом он всё-таки заплакал, уже не пытаясь говорить.
Я смотрел на нас обоих и вспоминал то, от чего столько лет отворачивался. Жёлтую ветровку, влажную землю под коленями, брошенный рядом отцовский лук и собственные слёзы, падавшие на Ванькино лицо.
Он собирался прожить здесь целое лето, гоняясь за бабочками, бегая по этому берегу и требуя, чтобы я снова наломал ему стрел. Ему казалось, что завтра обязательно наступит, а если что-нибудь пойдёт не так, старший брат окажется рядом.
Я находился рядом и тогда, и сейчас, но ни в одном из этих мгновений не мог его спасти.
Не знаю, сколько времени я провёл возле них, прислушиваясь к плачу и ожидая того, чего уже не могло произойти.
Постепенно звуки начали отдаляться. Сначала стихло птичье щебетание, затем перестал доноситься шелест листвы, а плеск воды сделался таким глухим, будто озеро оказалось за толстой стеной.
Подняв голову, я заметил, что дальний берег теряет чёткость.
Очертания деревьев дрогнули, медленно расплываясь в светлом воздухе. Солнечные блики потянулись длинными полосами, соединившись над водой, а трава возле моих колен стала прозрачной, словно сквозь неё проступало что-то другое, пока ещё недоступное взгляду.
Я потянулся к брату, пытаясь удержать хотя бы видение.
— Подожди, Ванюш…
Жёлтая ветровка ещё оставалась яркой среди бледнеющего пейзажа, но уже через мгновение я увидел сквозь неё землю. Мальчишка продолжал прижимать брата к груди, ничего не замечая, и его беззвучный плач пугал меня сильнее прежних криков.
Я наклонился ближе, стараясь рассмотреть Ванькино лицо, однако знакомые черты растворялись, как отражение, по которому провели ладонью.
— Я здесь, братишка, — произнёс я, хотя знал, что он не услышит.
Светлая дымка сомкнулась между нами, скрыв сначала его лицо, затем руки обнимавшего его мальчишки и, наконец, последнее жёлтое пятно на опустевшем берегу.
Ещё несколько мгновений я продолжал протягивать руки туда, где только что находился брат, не в силах принять, что мне пришлось потерять его второй раз.
Кто заставил меня забыть этот день — и зачем теперь вернул сюда, позволив вспомнить всё, кроме того, как жить с этим дальше?
Эпизод 2
— Внимание!
Женский голос, прозвучавший где-то над головой, ворвался в происходящее с такой неуместной отчётливостью, что я невольно поднял глаза. Над деревьями по-прежнему висело светлое майское небо, однако голос шёл не оттуда. Он будто возник внутри меня, заглушив шелест молодой листвы и всхлипы мальчишки, прижимавшего к себе мёртвого брата.
— Внимание!
Я снова посмотрел на Ваню.
По его щеке медленно сползала моя детская слеза. Добравшись до подбородка, она замерла, так и не сорвавшись вниз. Следом остановилось всё остальное: ветви над озером, примятая трава, мои одиннадцатилетние пальцы, вцепившиеся в жёлтую курточку. Даже рот юного Кая, ещё мгновение назад искажённый криком, застыл приоткрытым.
Я оставался единственным, кто мог двигаться, хотя от этой свободы не было никакого толку.
— Подожди… — прошептал я, опускаясь рядом с братом. — Ещё немного.
Лицо Ваньки начало терять очертания.
Сквозь его щёку проступило синее пятно, похожее на след пролитой краски. Расползаясь, оно поглотило висок, волосы и край капюшона, а затем превратилось в облупленную стену. Стволы деревьев вытянулись, становясь металлическими спинками кроватей, озеро потемнело и провалилось куда-то вниз, уступив место затёртому полу.
Я потянулся к брату, пытаясь хотя бы в последний раз коснуться его лица, но рука уже лежала поверх одеяла.
— Внимание! Всем покинуть помещения и пройти на плац!
Последние слова, усиленные дребезжащим громкоговорителем, окончательно вытолкнули меня из прошлого.
Передо мной был потолок.
По нему, разветвляясь над лампой, тянулась длинная трещина. Я смотрел на неё, чувствуя, как по вискам стекают слёзы, и всё ещё пытался удержать в памяти лицо брата. Не то, каким оно стало в последние мгновения, а прежнее — оживлённое, испачканное, с голубыми глазами, в которых отражалось целое лето.
«Так точно, брат!»
Губы дрогнули, однако произнести его имя не получилось.
Я хотел повернуться, но тело не подчинилось. Руки лежали поверх одеяла, ноги вытянулись под ним, а грудь словно придавили чем-то тяжёлым, оставив ровно столько воздуха, чтобы не задохнуться. Я видел палату, слышал скрип кроватей и шлепанье босых ног, но оставался неподвижным, будто какая-то часть меня ещё стояла на коленях у озера.
«Проснись. Ты уже проснулся. Пошевелись».
У стены кто-то закашлялся. Справа звякнула металлическая кружка, упавшая на пол. Эти обыкновенные звуки должны были успокаивать, подтверждая, что страшное осталось во сне, однако я слишком хорошо помнил, с какой надеждой Ванька смотрел туда, откуда должен был прибежать я.
И как долго меня не было.
Вчера, двадцать первого июня, меня привезли сюда. Сегодня наступило двадцать второе.
Я повторил про себя обе даты, стараясь зацепиться за них, как за поручень на скользкой лестнице. Две тысячи двадцать четвёртый год. Никакого озера рядом нет. Мне давно не одиннадцать лет.
Но брат от этого не становился живым.
В прежней психиатрической больнице я провёл сорок дней, и, если верить тому, что мне объяснили перед отправкой, всё это время находился в одиночной палате. Сорок дней медики наблюдали за игрой, правила которой придумал мой собственный мозг, пострадавший после аварии.
Восьмого мая я сел за руль пьяным.
С этого, как мне казалось, всё и началось.
Травма, лекарства, провалы в памяти, чужие голоса, лица людей, которых рядом со мной никогда не было. Мне предложили объяснение, достаточно стройное, чтобы я захотел в него поверить: не справляясь с происходящим, сознание разделило непосильную ношу между выдуманными собеседниками.
Косте достались тревога и тоска по дому. Василичу — усталость, уныние и безразличие к тому, что ещё недавно радовало. Олег рисовал то, чему я сам не мог подобрать слов, царапая стены и будто вытаскивая наружу мой внутренний мир. В Захаре отразились беспомощность, одиночество и страх человека, прикованного к кровати. Аркаша принёс с собой воспоминания о выпивке, женщинах и прежних развлечениях, внезапно оказавшихся недоступными.
Рядом с Антоном я чувствовал себя увереннее.
Рядом с Атаманом — сильнее.
У каждого нашлось своё место в объяснении моей болезни. Даже для тех, кто потом приходил за ними, убивая одного за другим, нашлись подходящие слова: сознание избавлялось от созданных образов, перерабатывало страх, возвращалось к действительности.
Мне хотелось принять это.
Очень хотелось.
Только, вспоминая их лица, я почему-то помнил не симптомы и не врачебные формулировки. Я помнил, как они разговаривали. Как обижались, спорили и пытались выжить. Помнил круглые очки Аркаши, Костину худую спину у окна, Атаманов взгляд, в котором иногда было больше понимания, чем во всех объяснениях, услышанных мной после лечения.
Неужели всё это действительно мог придумать я?
А если мог, то откуда мне знать, что сейчас перестал?
По пальцам правой руки пробежало покалывание. Я сосредоточился на нём, с трудом согнув мизинец, затем безымянный. Давление на грудь понемногу ослабевало.
Вокруг поднимались люди.
Кто-то торопливо натягивал штаны, придерживая их одной рукой, кто-то заправлял одеяло, разглаживая его с такой старательностью, словно от складок зависела дальнейшая жизнь. Почти никто не разговаривал. В этой общей поспешности чувствовалась привычка, которую я ещё не успел приобрести.
Новое место представляло собой ту же больницу, только предназначенную для людей, совершивших преступления. По крайней мере, именно так мне объяснили причину перевода.
Авария была настоящей.
Смерть матери — тоже.
Врачи и те, кто решал мою дальнейшую судьбу, пришли к выводу, что человек погиб из-за моих действий. Однако, учитывая моё состояние, отправили меня на принудительное лечение.
Здесь я должен был окончательно прийти в себя.
Больница занимала старую крепость посреди океана. Ещё вчера, проходя по её коридорам, я разглядывал толстые стены и глубокие оконные проёмы, стараясь представить, кто жил за ними раньше. Помещений здесь оказалось множество, и, судя по услышанному при поступлении, часть из них разрешалось посещать под присмотром сотрудников.
Тогда это даже показалось мне обнадёживающим.
Люди выглядели настоящими. Их голоса звучали обыкновенно, лица не менялись у меня на глазах, а за окнами не шевелилось ничего такого, чему нельзя было бы найти объяснение.
После прежней больницы этого оказалось достаточно, чтобы я позволил себе немного успокоиться.
Дверь распахнулась, ударившись о стену.
— Кому тут тепло и уютно? Быстро на плац! На зарядку!
Вошедший первым здоровяк не стал ждать, пока его услышат все. Подойдя к ближайшей кровати, он ударил резиновой палкой по одеялу, под которым ещё оставались чьи-то ноги.
Человек вскрикнул, поспешно отдёрнув их.
— Я встаю! Уже встаю!
— А я вижу, что лежишь.
Следующий удар пришёлся по плечу.
Вслед за здоровяком в помещение вошли ещё двое. Один, вытянув шею, оглядывал кровати с жадным любопытством, словно надеялся первым заметить нарушителя. Другой, невысокий, держал палку за середину и на ходу постукивал ею по ладони.
Я приподнялся на локте, пережидая накатившее головокружение.
— Тебя это тоже касается!
Резкий удар обжёг больную ногу.
Я дёрнулся, схватившись за неё, и непроизвольно выругался. Боль, пройдя от колена выше, окончательно вернула телу способность чувствовать.
— Время шесть ноль пять! — сообщил стоявший надо мной сотрудник, будто названное время объясняло всё. — Сколько можно приглашать?
— Не слышали, что сказал Бос?! — подхватил невысокий, замахиваясь на мужчину, который никак не мог попасть ногой в штанину.
Тот попытался отвернуться, но палка настигла его раньше.
Так началось моё знакомство с местными порядками.
Старшего здоровяка, как я понял, называли Босом. Закатанные рукава синей камуфлированной формы открывали массивные предплечья, а расстёгнутая до середины груди куртка едва сходилась на широком туловище. На его поясе висела связка ключей, негромко звякавшая при каждом шаге.
Он был огромным, но ещё сильнее, чем размеры, действовала уверенность, с которой он не суетился. Не повышал голос без необходимости. Ударив человека, смотрел на него так, будто проверял исправность какого-нибудь механизма.
Остальные спешили к выходу, стараясь не задерживаться рядом с ним. Мужчина с покрасневшим плечом, проходя мимо моей кровати, скользнул по мне взглядом и тут же отвернулся.
Я осторожно спустил ноги на пол.
— Бос, смотри на того чепушилу! — громко произнёс сотрудник, ударивший меня. — Он забил на тебя.
Здоровяк повернул голову.
Несколько секунд он разглядывал меня, не меняя выражения лица, затем медленно сжал рукоять палки.
— Заткнись, Шнырёв.
Тот сразу умолк, однако улыбка осталась.
Бос двинулся в мою сторону.
Неторопливо, позволяя мне рассмотреть его как следует, он прошёл между кроватями, оттеснив плечом замешкавшегося пациента. Связка ключей звякнула снова. Я упёрся ладонями в матрас и встал, стараясь перенести вес на здоровую ногу.
— Вам стоило бы вести себя культурнее с больными людьми, — сказал я.
Голос прозвучал хрипло, но достаточно громко.
Бос остановился.
— Чего?
— Говорю, люди здесь лечатся.
Он посмотрел на мою руку, которой я всё ещё придерживался за спинку кровати, затем перевёл взгляд на лицо.
— А ты у нас, значит, самый больной?
За его спиной кто-то тихо хмыкнул.
— Я попросил вас не бить их.
— Попросил… — повторил Бос, будто пробуя незнакомое слово. — Слышал, Шнырёв? Он попросил.
— Культурный попался, — услужливо отозвался тот.
Я убрал руку со спинки.
Пальцы сами сжались в кулаки, хотя всё, что оставалось во мне разумного, требовало замолчать. Я едва стоял, нога болела, а передо мной находился человек, привыкший добиваться послушания одним движением руки.
Но перед глазами всё ещё был Ванька.
Его маленькая ладонь, отталкивающая чужую.
Его страх.
И собственная беспомощность, которую я только что пережил во второй раз.
— На выход, красавчик, — произнёс Бос, указав палкой на дверь.
— Уберите это.
Я посмотрел на палку, потом снова ему в лицо.
Улыбка исчезла не сразу.
Сначала он словно не поверил, что услышал меня правильно, затем чуть наклонил голову, разглядывая меня уже с другим интересом.
— Ты сейчас меня учить будешь?
— Пока только разговариваю.
— Урони наглеца, Бос! — подал голос Шнырёв.
— Я верю в тебя! — добавил невысокий и, будто в подтверждение своих слов, толкнул к выходу оказавшегося рядом пациента.
Бос шагнул ближе.
Я слышал собственное дыхание и стук сердца, отдававшийся где-то в повреждённой голове. Пространство между кроватями внезапно показалось слишком узким. Отступить можно было только назад, упершись коленями в матрас.
Он поднял руку.
Я успел увидеть, как рукав натянулся на плече, и чуть подался в сторону, готовясь принять удар, когда над его головой мелькнуло что-то белое.
Простыня.
Расправившись в воздухе, она опустилась на Боса, накрыв лицо и широкие плечи. Он выругался, дёрнул свободной рукой ткань, но та зацепилась за поднятую палку, на мгновение запутав его ещё сильнее.
Этого мгновения мне хватило.
Я ударил туда, где под белой тканью угадывалось лицо.
Кулак отозвался болью, однако Бос отшатнулся, задев бедром соседнюю кровать. Не давая ему опомниться, я ударил снова, а затем ещё раз, чувствуя, как накопившаяся злость наконец находит выход.
Он попытался схватить меня, но пальцы сомкнулись на плече футболки и соскользнули.
Краем глаза я заметил худощавого парня возле соседней кровати. Его руки ещё оставались поднятыми после броска.
Это он набросил простыню.
Незнакомый человек, которому проще всего было уйти вместе с остальными.
Я не успел рассмотреть его лица. Бос рванулся вперёд, и мне пришлось отступить на полшага, пропуская его руку мимо себя. На простыне возле рта проступила кровь.
— Сними… — прохрипел он из-под ткани. — Сними с меня!
Я ударил ещё раз.
Металлическая спинка кровати загремела о стену. Здоровяк качнулся, на мгновение потеряв равновесие, и я, поверив, что сумею повалить его, двинулся следом.
— Держи!
Удар в спину вышиб воздух из лёгких.
Я согнулся, развернувшись навстречу новой боли, и увидел Шнырёва, уже заносившего палку повторно. Подставив предплечье, я шагнул к нему, пытаясь сократить расстояние, однако с другой стороны меня ударили по плечу.
Рука онемела.
— Куда полез?!
Невысокий сотрудник отскочил, когда я попытался его схватить. Пальцы скользнули по камуфляжу, зацепились за карман и тут же разжались после нового удара.
Я ещё держался на ногах.
Уперевшись боком в кровать, я прикрыл голову, стараясь не дать им зайти сзади, но вдвоём они двигались быстрее, чем я успевал поворачиваться. Резина хлестнула по рёбрам, затем по руке. Я толкнул Шнырёва плечом, заставив его отступить, и почти сразу почувствовал, как больная нога подламывается.
Пол приблизился рывком.
Я успел выставить ладонь.
— Лежать!
Палка ударила рядом с пальцами.
Я отдёрнул руку и, вцепившись в нижнюю перекладину кровати, попытался подняться. Перед глазами поплыли тёмные пятна, однако злость ещё удерживала меня в сознании.
Не хотелось снова оставаться на коленях.
Не хотелось смотреть снизу вверх и ждать, пока другой человек решит, что со мной сделать.
Я подтянулся, подняв одно колено с пола, но новый удар заставил разжать пальцы.
Кто-то возле двери коротко вскрикнул. Сквозь шум в ушах я попытался различить голос парня, помогшего мне, однако услышал только ругань и тяжёлое дыхание сотрудников.
— Хватит.
Бос произнёс это негромко.
Удары прекратились.
Я остался на четвереньках, опустив голову и пытаясь вдохнуть так, чтобы грудь перестала гореть. Перед лицом лежал край сброшенной простыни. По ткани расплывалась кровь.
Чёрные берцы остановились совсем рядом.
— Дальше я сам.
Я поднял голову.
На лице Боса уже не было прежнего самодовольства. Он провёл ладонью по разбитым губам, посмотрел на пальцы и медленно вытер их о простыню.
За его спиной стояли оба сотрудника, притихшие и неожиданно серьёзные.
— Ну что, красавчик, — произнёс он. — Поговорили?
Я попытался ответить, но вместо слов вырвался кашель.
Бос наклонился чуть ближе.
На мгновение мне показалось, что за его спиной снова темнеют деревья, а между металлическими ножками кроватей лежит примятая весенняя трава. Я моргнул, прогоняя наваждение, и почувствовал, как пальцы скользят по гладкому полу.
Нужно было подняться.
Хотя бы ещё раз.
Я перенёс вес на ладони, напряг плечи и начал выпрямляться.
Удар пришёлся в затылок.
Синие стены резко качнулись, разойдясь в стороны. Я увидел перед собой чёрный берец, несколько тёмных капель на коже и почему-то подумал о рыжей глине, прилипшей к чужим сапогам много лет назад.
Потом исчез и берец.
Последним я услышал звяканье ключей, которое ещё несколько мгновений продолжалось в темноте.
Эпизод 3
— Будь ты проклят!
Женский крик возник раньше, чем я успел что-либо увидеть. В темноте послышались глухие удары, затем — тяжёлое дыхание мужчины, который почему-то не пытался защититься.
— Не надо…
Перед глазами постепенно проступила наша кухня.
Мать била отца в грудь, вкладывая в каждый удар столько сил, словно от этого зависело, сможет ли она ещё хотя бы раз обнять Ваньку. Отец стоял перед ней, опустив голову, и принимал удары молча, лишь изредка шевеля губами. Воротник его рубашки был расстёгнут, один край выбился из брюк, а на рукаве темнела кровь, происхождение которой мне не хотелось угадывать.
— Ненавижу! — выкрикнула мать, снова ударив его кулаком. — Слышишь? Ненавижу!
— Тише…
— Как ты мог такое допустить?! Где ты был?!
Он поймал её руку, но сделал это осторожно, не сжимая запястье.
— Я виноват.
— Виноват? — переспросила она, будто не поняла услышанного. — И всё? Вот так просто — виноват?
Отец молчал.
— Почему тебя не было рядом с ними? Почему ты всё время где угодно, только не с нами?!
Пощёчина прозвучала резко, заставив меня невольно вздрогнуть. Голова отца дёрнулась в сторону, однако он даже не отступил. Медленно повернувшись к матери, он перехватил и вторую её руку.
— Не надо…
— Отпусти! — Она рванулась, пытаясь вырваться. — Твоё место не здесь! Ты понимаешь? Не здесь!
Я стоял у кухонного стола, возле которого когда-то делал уроки, пока мама готовила ужин. Знакомая клеёнка с потёртым рисунком свисала почти до сиденья табурета. Под потолком горела лампа, освещая шкафчики, посуду возле раковины и старый холодильник «Саратов», работавший с привычным натужным гудением.
Всё находилось на своих местах.
От этого становилось ещё страшнее.
Я помнил эту кухню наполненной обычными звуками: звоном ложек, шипением сковородки, Ванькиными просьбами дать ему попробовать то, что ещё не успело приготовиться. Теперь же, глядя на мать, я не мог совместить её лицо с тем, которое хранил в памяти. Казалось, за несколько часов она постарела настолько, что годы, проведённые мною вдали от детства, прошли и по ней.
— Мам…
Слово вышло само, тихо и беспомощно.
Она не повернулась.
Я сделал шаг, хотя уже знал, что ничего не получится. Хотел прикоснуться к её плечу, остановить дрожь, сказать хоть что-нибудь, но рука прошла сквозь ткань домашней кофты, не почувствовав даже тепла.
Мать продолжала смотреть на отца.
А я снова оставался рядом, не имея возможности помочь.
Отец поднёс её руки к своему лицу и прикрыл глаза. Несколько секунд он стоял так, прижимаясь губами к её пальцам, словно пытался удержать последнее, что ещё связывало его с прежней жизнью.
— Я найду его, — произнёс он. — Ради тебя и Кая. Найду.
Мать перестала вырываться.
На мгновение мне показалось, что она услышала его, что сейчас силы окончательно оставят её и отец сможет хотя бы обнять её. Но лицо её вдруг исказилось, а в глазах появилось отчаяние, перед которым любые обещания становились бессмысленными.
— Вот и ищи! — Она выдернула руки. — Чтоб ты… умер! Проклинаю!
Он едва заметно вздрогнул.
— Любимая…
— Не называй меня так.
— Послушай…
— Верни его.
Отец поднял голову.
— Верни мне сына, — повторила мать, уже тише. — Ты же всё можешь. Ты же у нас всех находишь, всех спасаешь… Верни его.
Он открыл рот, но ничего не сказал.
— Как хочешь, — продолжила она, захлёбываясь слезами. — Мне всё равно, как. Только верни. Мне… нам…
— Я…
— Верни.
Слово прозвучало почти спокойно. Именно это спокойствие оказалось невыносимым.
— Хорошо, — выдохнул отец.
Я смотрел на него, не понимая, как можно согласиться с тем, что невозможно выполнить. Возможно, в тот миг он и сам не слышал собственного ответа, произнеся единственное слово, после которого мать хотя бы на секунду перестала плакать.
Он наклонился, собираясь поцеловать её, но она отвернулась.
Возле холодильника висел отрывной календарь.
7 мая 1993 года. Пятница.
Тот же день.
Я долго смотрел на цифру, будто она могла измениться от моего взгляда. За этим тонким листком оставались спрятаны другие дни: суббота, воскресенье, следующая неделя. Целая жизнь, которая для всех нас должна была продолжиться.
Для всех, кроме Ваньки.
Над холодильником тикали старые часы. Маятник раскачивался за стеклом, отмеряя время с равнодушной точностью, а стрелки показывали десять вечера.
Часы шли.
После всего, что происходило со мной в больнице, это простое движение приковало внимание сильнее, чем должно было. Я следил за маятником, вслушивался в щелчки механизма и никак не мог отделаться от мысли: здесь время ещё подчиняется привычным правилам. Минута сменяет минуту, и никто не замечает, как вместе с ними уходит возможность что-то исправить.
На календарном листке мелким шрифтом была напечатана заметка о первых часах с боем на Руси и часовщике Лазаре Сербе. Когда-то я, наверное, даже не прочитал бы её. Сейчас же взгляд цеплялся за каждую строчку, словно среди этих чужих сведений могло найтись объяснение тому, почему меня заставляют снова проживать этот вечер.
Позади скрипнула половица.
Мать вышла из кухни, держась рукой за дверной косяк. Отец сделал движение вслед за ней, но остановился. Через несколько секунд из спальни донёсся приглушённый плач.
Он остался один посреди кухни.
Провёл ладонью по лицу, посмотрел на пустой дверной проём и медленно опустил руку. На щеке проступал след пощёчины. Мне захотелось подойти к нему, как в детстве, уткнуться лбом в его грудь и услышать, что всё обязательно наладится.
Но передо мной стоял человек, который больше не знал, как это сделать.
— Пап…
Он не услышал.
Взяв со спинки стула куртку, отец направился в прихожую. Там что-то негромко звякнуло, зашелестела одежда. Я двинулся следом, однако расстояние между нами вдруг стало увеличиваться, хотя он уже остановился возле двери.
Щёлкнул замок.
Мне хотелось выйти вместе с ним, узнать, куда он собирается, но пол под ногами потерял твёрдость. Очертания прихожей расплылись, стены будто отступили, пропуская между собой сероватую дымку.
Последним исчез звук часов.
Несколько мгновений их размеренное тиканье ещё доносилось откуда-то из глубины тумана, после чего оборвалось.
Сначала я почувствовал запах сырой земли.
Затем услышал шелест ветвей и далёкий смех, слишком громкий для этого места и этого часа.
Туман редел, открывая знакомые деревья. Между стволами проступила дорожка, а дальше, в стороне, тускло блеснула вода. Я снова оказался в парке, неподалёку от озера.
Днём здесь кричал Ванька.
Теперь было тихо.
Луна освещала верхушки деревьев, оставляя возле земли густые полосы тени. Редкая молодая листва едва шевелилась, и в её движении чудилось что-то осторожное, словно даже ветер старался не тревожить место, где всего несколько часов назад оборвалась жизнь моего брата.
Я невольно посмотрел в сторону берега.
Не хотелось идти туда. Не хотелось снова увидеть примятую траву, ивы и землю, по которой он пытался отползти.
— Куда прёшься?!
Резкий окрик заставил меня обернуться.
На дорожке стояла компания молодых парней. Один держал бутылку за горлышко, другой покачивался, прислонившись плечом к дереву. Перед ними остановился прохожий в серой куртке. На нём были наушники, провод от которых тянулся к кассетному плееру.
— Извините, — сказал он, снимая наушники. — Не хотел вас задеть. Случайно вышло.
Высокий парень, перегородивший ему дорогу, медленно повернулся к приятелям.
— Случайно у него вышло. Слышали?
Кто-то хмыкнул.
— Ты меня плечом ударил, — продолжил он, вновь уставившись на прохожего. — Специально. Мои пацаны видели.
— Да-да, — охотно подтвердили за его спиной. — Прямо на тебя шёл.
Я подошёл ближе.
Зачинщик стоял, чуть расставив ноги, и смотрел на незнакомца с ленивым ожиданием. В его поведении пока не было спешки. Он будто оставлял человеку возможность сказать что-то ещё, заранее зная, что любой ответ окажется неправильным.
— Я же извинился, — произнёс парень в серой куртке. — Дайте пройти.
Улыбка исчезла с лица высокого.
— Ты мне указывать будешь?
— Я не указываю.
— А я чувствую неуважение к себе.
Он схватил прохожего за отвороты куртки, сминая ткань, и подтянул к себе.
Движение показалось знакомым.
Не само по себе, а вместе с тем, как он выпрямился после него, как приподнял подбородок и покосился на приятелей, проверяя, смотрят ли они.
Внутри неприятно похолодело.
Я уже видел этот взгляд.
Совсем недавно он был направлен на меня — из-под тяжёлых надбровных дуг, над расстёгнутым воротом синей камуфляжной куртки.
Бос.
Здесь он был моложе. Лицо ещё не приобрело той тяжести, которую я успел запомнить, да и тело выглядело иначе. Но, наблюдая за ним, я всё меньше сомневался.
— Он тебя ещё и не слышит! — выкрикнул кто-то из компании. — Музыку свою слушает!
Бос перевёл взгляд на наушники, висевшие теперь на шее прохожего.
— Хорошо живёшь?
— Отпусти куртку.
— Чего?
— Порвёшь.
На мгновение стало тихо, а потом за спиной Боса рассмеялись.
Он усмехнулся вместе со всеми, но пальцы сжал сильнее.
— Курточку жалко?
— Я ничего вам не сделал.
— Сейчас разберёмся.
Парень попытался отвести его руку. Движение получилось неловким, скорее защитным, однако Босу хватило и этого. Рванув прохожего на себя, он перехватил его, наклонился и неожиданно поднял над землёй.
— Эй! Ты чего?!
Ноги парня взметнулись вверх.
Кто-то радостно присвистнул.
Наушники соскользнули с шеи, повиснув на проводе. Плеер вывалился из кармана и качнулся возле лица перевёрнутого человека. В лунном свете мелькнула надпись «WALKMAN».
— Всё твоё теперь моё! — объявил Бос. — Придётся заплатить, лошара!
— Поставь меня!
Прохожий пытался зацепиться за его одежду, но куртка задралась, стесняя движения. Из кармана посыпалась мелочь, негромко звякнув о дорожку.
Бос снова посмотрел на приятелей.
Ему было мало того, что человек уже испугался. Он ждал смеха, одобрения, ещё одного выкрика, который позволил бы продолжить.
— Вытряхивай! — донеслось из темноты.
Я шагнул вперёд.
— Хватит.
Слово ничего не изменило.
Бос резко опустил руки.
Раздался короткий глухой удар.
Смех оборвался.
Парень вскрикнул, пытаясь обхватить голову ладонями, насколько позволяла перевёрнутая поза. Несколько секунд он не мог произнести ни слова, только судорожно втягивал воздух.
— Отпусти… — выдавил он наконец. — У меня рана…
Я оказался рядом, машинально потянувшись к нему, но пальцы вновь не встретили сопротивления. Ни ткани, ни живого тела — ничего.
Беспомощность накрыла с такой силой, что стало трудно дышать.
— Брось его, — сказал один из приятелей Боса. — Хватит уже.
— Чего?
— У него вся башка в крови. Нас повяжут!
Бос разжал руки.
Прохожий рухнул на дорожку и, согнувшись, прижал ладонь к голове. Плеер ударился рядом, крышка кассетного отсека распахнулась.
Никто не наклонился помочь.
Бос шагнул к приятелю, который попытался его остановить, и схватил за одежду уже его.
— Ты за кого?
— Да ни за кого. Успокойся.
— Кто с ним, тот против меня. Понял?
Парень поднял ладони, отворачивая лицо от его дыхания.
— Понял. Пусти.
Я смотрел на молодого Боса и узнавал всё больше. Так же он приближался к моей кровати, наслаждаясь тем, что остальные ждут расправы. Так же смотрел на тех, кто подбадривал его, будто именно они давали ему право делать всё, что вздумается.
С годами изменилось только то, сколько власти оказалось у него в руках.
На земле зашевелился пострадавший. Опираясь на локоть, он попытался отползти к краю дорожки. Ладонь, которой он держался за голову, была тёмной и влажной.
И тут между деревьями мелькнул свет.
Сначала один узкий луч, потом второй. Они скользнули по стволам, выхватили кусты и исчезли, чтобы через мгновение появиться уже ближе.
Послышались быстрые шаги.
— Тихо, — произнёс кто-то из компании.
Бос не обернулся.
— Я с тобой разговариваю.
— Фонари!
Теперь их увидели все.
Свет двигался сквозь рощу, приближаясь к дорожке. За ним угадывались человеческие фигуры.
— Валим! Это за нами!
Парень, которого держал Бос, резко дёрнулся, вырывая одежду из его кулака, и бросился между деревьями. Остальные последовали за ним почти одновременно. Бутылка упала на землю, покатилась и стукнулась о корень.
Ещё секунду назад компания казалась единым существом, готовым поддержать любую жестокость. Теперь каждый спасался сам.
Бос задержался лишь на мгновение.
Повернув голову к приближавшемуся свету, он отступил, затем развернулся и побежал.
Один из лучей сразу метнулся за ним.
Я видел, как свет скользнул по его спине, сорвался на ствол дерева и снова нашёл бегущую фигуру. Бос пригнулся, меняя направление, но человек с фонарём не отставал.
Остальные уже растворились в темноте.
Этот луч удерживал только его.
Я двинулся следом, сам не понимая, каким образом перемещаюсь. Деревья оставались позади, не задевая меня ветвями, под ногами не хрустели сучья. Впереди тяжело дышал Бос, а позади приближались шаги человека, лица которого я никак не мог разглядеть.
Мне нужно было его увидеть.
После кухни, после отцовского обещания, после щелчка входного замка эта неизвестность становилась мучительной.
Человек с фонарём вышел из-за дерева.
Я повернулся к нему.
И в тот же миг его фигура дрогнула, словно отражение на воде, по которой прошла рябь.
— Подожди…
Лес начал исчезать.
Я попытался удержать взгляд на тёмном лице, но свет фонаря растёкся бесформенным пятном. Стволы побледнели, ветви растворились в серой пелене. Ещё слышались шаги, однако теперь они доносились откуда-то издалека, будто между мною и бегущими людьми быстро возводили толстую стену.
— Подожди! — повторил я, уже понимая, что меня снова не услышат.
Сырой запах земли сменился больничным.
Вместо деревьев проступили прямые линии стен, вместо лунного света — резкая белизна потолка. В сером мареве обозначились металлические спинки кроватей.
Боль вернулась раньше, чем я успел открыть глаза.
Она тяжело пульсировала в затылке, отдавая в виски с каждым ударом сердца.
Я больше не слышал шагов.
Но всё ещё видел луч фонаря, который упорно держался на спине убегавшего человека.
Эпизод 4
— Где я опять оказался? — пробормотал я, пытаясь раскрыть глаза, ослеплённые светом потолочных ламп. — Голова раскалывается…
Свет расплывался под веками мутными белыми пятнами. Прищурившись, я различил потолок, край подушки и железную спинку кровати, однако стоило повернуть голову, как всё это качнулось, заставив меня замереть.
— В санчасти… — произнёс мужчина, лежавший через одну койку слева, даже не пошевелившись.
Осторожно прикоснувшись к голове, я начал вспоминать, как крепко мне досталось от тех парней с палками. Воспоминания возвращались отдельными ударами: замах, попытка закрыться, пол перед самым лицом. Дальше всё смешивалось, и разбираться в последовательности уже не хотелось. Тело само подсказывало, куда мне прилетело и с каким усердием.
Болело практически всё. Спину тянуло, в конечностях стояла тяжёлая ломота, а голова отзывалась на каждое движение так, будто внутри неё что-то оторвалось и теперь перекатывалось с одного края на другой. Попытавшись глубже вдохнуть, я тут же пожалел об этом и выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. Даже дышать приходилось осторожно.
Уважение к местной администрации мне привили основательно. Теперь оно сидело под рёбрами, ныло в плечах и пульсировало в висках, не позволяя забыть о режимных требованиях ни на секунду. Умеют люди объяснять. Главное — доходчиво.
Сейчас я отчётливо понимал, что меня жестоко избили. Никаких иллюзий, будто всё нормально, а происходящее вокруг можно списать на очередную выходку больной головы. Передо мной была настоящая больница для пациентов, совершивших преступления, и вполне реальные сотрудники, которым совсем не понравилось моё поведение. После таких доводов даже спорить с этой версией не хотелось.
В прежней психушке всё было иначе. Там я успевал привыкнуть к самому невероятному быстрее, чем сообразить, что оно вообще не должно существовать. Здесь же кровать давила под спиной, простыня цеплялась за саднящую кожу, а во рту стоял неприятный привкус. Простые, понятные вещи, за которые я держался, пытаясь убедить себя, что лечение всё-таки помогло.
Мои так называемые друзья больше не появлялись. Вместе с ними ушёл и Атаман. Никто не стоял у окна, не давал советов, не вмешивался в мои мысли с уверенностью человека, которому известно больше, чем мне самому. Всякая потусторонняя нежить тоже вроде бы успокоилась, оставив меня разбираться с неприятностями вполне человеческого происхождения.
Правда, память никуда не делась.
Я помнил больницу, лица, разговоры и собственный страх. Помнил слишком отчётливо для того, что теперь полагалось считать болезнью. Особенно неприятно было вспоминать ведьму и души, которые ей понадобилось с меня получить. Одно дело — объяснить себе, что всё это происходило в голове, и совсем другое — перестать слышать её голос, когда остаёшься один и закрываешь глаза.
А ещё были сны.
Ванька, отец, прежняя жизнь, в которую меня возвращало без всякого разрешения. Проснувшись, я продолжал чувствовать то, что, казалось бы, должно было остаться там. Не картинки запоминались — бессилие. То самое, от которого хочется вскочить и что-нибудь сделать, хотя сделать уже ничего нельзя.
Я осторожно провёл языком по пересохшим губам.
Нет. Хватит. После побоев ещё и не такое приснится. На фоне новых болячек следовало радоваться хотя бы тому, что я очнулся, понимаю, где нахожусь, и могу отличить больничную койку от ночного кошмара. Воспринимать всерьёз всё, что показывают во сне, — верный способ снова оказаться там, откуда только выбрался.
Упершись локтем в матрас, я попытался приподняться, чтобы осмотреться, однако резкая боль заставила меня остановиться на полпути. Несколько секунд пришлось провести в этом дурацком положении, выбирая, что окажется неприятнее: закончить движение или лечь обратно.
— Лучше не рыпаться, — услышал я голос всё того же соседа.
Повернув к нему голову, я молча посмотрел в его сторону.
— В зеркало смотреться тоже не стоит, — добавил он.
— Пожалуй, соглашусь… — ответил я, медленно опускаясь на подушку.
Это был мужчина лет шестидесяти с холодными тёмными глазами. Не меняя положения, он разглядывал моё побитое тело с таким равнодушием, словно перед ним лежала вещь, которую принесли, бросили и теперь неизвестно когда собирались унести. В его взгляде не было ни сочувствия, ни любопытства, способного хотя бы объяснить это внимание. Оттого становилось ещё неприятнее.
Чёрная рубаха не соответствовала его размеру, собираясь на груди неряшливыми складками. Засаленный воротник, давно немытые волосы и общий запущенный вид говорили о том, что заботиться о себе человек перестал уже давно. Форменная одежда, которую выдавали всем вновь поступившим на принудительное лечение, успела на нём выцвести и изрядно поноситься. Видимо, обосновался здесь надолго.
Я невольно подумал, сколько времени нужно провести в таком месте, чтобы окончательно махнуть на себя рукой. Перестать замечать грязный воротник, собственный запах, чужие лица. Лежать, смотреть и ждать, пока за тебя решат, когда вставать, когда есть и когда снова закрывать глаза.
Лицо соседа оставалось неподвижным, усталым, лишённым всякого желания продолжать общение. Только губы вдруг зашевелились, будто он всё-таки решил что-то добавить.
Я прислушался.
Ничего.
Он продолжал смотреть на меня, беззвучно произнося какие-то слова. Возможно, разговаривал сам с собой, а я просто оказался на пути его взгляда. Такое объяснение вполне подходило для места, в котором мы находились, но спокойнее от него не становилось. Хотелось отвернуться, и одновременно мешало неприятное чувство, что, перестав наблюдать за ним, я упущу что-то важное.
Расстояние между нами составляло всего несколько метров. Пустая койка, проход, край чужого одеяла. Однако достучаться до этого человека обычным разговором казалось сложнее, чем докричаться до кого-нибудь на другом берегу реки. Он уже ушёл куда-то внутрь себя, оставив здесь только тело и не выражающие ничего глаза.
Наверное, примерно так я и выглядел со стороны, находясь в мире собственных иллюзий. Люди могли обращаться ко мне, трогать за плечо, пытаться что-то объяснить, а я в это время видел совсем другую палату и разговаривал с теми, кого рядом с ними не существовало. Неприятно было представлять себя на месте такого соседа. Ещё неприятнее понимать, что для кого-то ты им уже был.
На секунду мне показалось, будто вначале он принял меня за знакомого. Поэтому и заговорил первым, а теперь, вглядываясь, пытался найти в памяти что-то, способное объяснить это узнавание.
У меня самого раньше случалось подобное. Видишь человека впервые, а внутри возникает уверенность, что вы чуть ли не друзья детства. Где-то встречались, вместе смеялись, знали друг о друге такое, чего посторонним не рассказывают. Только имя никак не вспомнить, да и лицо с годами изменилось.
Потом туман в голове понемногу расходится, и вместо друга проступает мальчишка, который когда-то украл у тебя игрушечную саблю. Или обижал, пользуясь тем, что был старше и сильнее. Тёплое чувство исчезает, уступая место совсем другому, хотя человек перед тобой остаётся прежним.
Вопрос только в том, кто из вас был тем мальчишкой.
Он или ты?
Сосед наконец отвёл глаза. Его губы перестали двигаться, и я, почувствовав неожиданное облегчение, тоже отвернулся.
Медицинская палата на шесть коек оказалась чистой и светлой. Пять кроватей занимали больные, а оставшаяся была аккуратно застелена белым постельным бельём. На ткани отчётливо чернело клеймо: «Обитель грешников». Так называлась эта больница для принудительного лечения.
С названием здесь, конечно, постарались. Лежи, выздоравливай, только не забывай, куда попал.
Стены выкрасили в светло-персиковый цвет, благодаря которому небольшое помещение выглядело просторнее и даже уютнее, чем можно было ожидать. Никто не кричал, за дверью не гремели, из углов не доносилось пугающих скрипов. Спокойствие было таким непривычным, что первое время я всё равно прислушивался, ожидая, когда оно закончится.
Потом понемногу отпустило.
Несмотря на распухший нос, я чувствовал свежесть воздуха и слабый запах цветов, стоявших на подоконнике. Обычные цветы в обычных горшках. Кто-то их поливал, поворачивал к свету, убирал засохшие листья. Здесь, среди людей, которых привозили лечиться против их воли, кто-то находил время и для этого.
В углу, слева от меня, возле окна, стоял небольшой белый холодильник «Саратов». Знакомое название на мгновение вернуло меня к дому, к кухне, к той повседневной жизни, в которой открывающийся холодильник был просто холодильником, а утро начиналось без необходимости выяснять, где ты и за что тебя избили.
Я задержал на нём взгляд, не позволяя воспоминанию развернуться дальше.
Над холодильником, среди развешанных по стене предупреждений о всякой заразе и рекомендаций по её профилактике, висел отрывной календарь.
23 июня 2024 года.
Прищурившись, я рассмотрел мелкую строчку: заход Луны — 04:57.
Почему-то именно на этих цифрах взгляд и остановился. Даже время, прошедшее без меня, было отмечено на бумаге. Пока я лежал без сознания, ночь закончилась, Луна зашла, наступил новый день. Никому не понадобилось дожидаться, когда я открою глаза и смогу продолжить.
Хотя с чего бы? То, что меня заперли, ещё не означало, что жизнь остановилась.
За окном светало. На горизонте появились первые солнечные лучи, и бледный утренний свет, проникая в палату, понемногу менял цвет стен. Потолочные лампы уже не казались такими яркими. Я смотрел на окно, стараясь ни о чём не думать, и вдруг вспомнил школу.
Не всю сразу — один урок физики. Нину Александровну у доски, одноклассников, собственное нетерпеливое ожидание звонка. Большая часть того, что нам тогда объясняли, давно выветрилась из головы, зато отдельные вещи почему-то оставались, всплывая в самые неподходящие моменты.
Солнечный свет добирается до Земли примерно за восемь минут.
Вроде бы ничего особенного. В школе записал, на уроке ответил, потом забыл. Но сейчас, лёжа на больничной койке и наблюдая за тем, как светлеет подоконник, я впервые за долгое время попробовал представить эти восемь минут.
Луч уже летел сюда, когда я ещё лежал с закрытыми глазами. Пока пытался пошевелиться, слушал соседа и выяснял, насколько сильно меня отделали, он продолжал свой путь. А теперь добрался до окна, лёг на стену и сделал видимыми мелкие царапины на белой краске.
Получалось, до меня дошло то, что произошло на Солнце раньше.
Всего на восемь минут. Но всё-таки раньше.
Ещё Нина Александровна рассказывала, что энергии, рождающейся в солнечных недрах, могут потребоваться десятки тысяч лет, чтобы выбраться наружу. Что именно там происходило с фотонами, я сейчас объяснить бы не смог. Помнил только собственное удивление: от поверхности Солнца до нас — минуты, а внутри самой звезды — такая прорва времени, что представить невозможно.
Тогда это было интересным фактом из учебника. Сейчас я лежал и смотрел, как этот свет медленно подбирается к ножке кровати.
Сколько всего успевает случиться, пока что-то наконец до тебя дойдёт.
Можно вырасти, состариться, потерять людей, которых собирался беречь всю жизнь. Можно годами не вспоминать какой-нибудь день, а потом увидеть во сне знакомое лицо и проснуться с таким чувством, будто всё произошло только что. Календарь при этом будет уверенно показывать сегодняшнее число, и попробуй объясни ему, почему для тебя ещё не закончился совсем другой день.
Я прикрыл глаза, чувствуя, как под веками снова собирается тяжесть.
Со временем у меня вообще давно не складывалось. Сорок дней в больнице могли вместить столько, что на другую жизнь хватило бы, а несколько минут под чужими ударами тянулись без конца. Зато годы, о которых хотелось помнить, умудрялись исчезать так незаметно, словно я сам разрешил их вычеркнуть.
Впрочем, разрешения у меня никто не спрашивал.
Я открыл глаза. Луч оставался на полу. Сосед лежал молча. В палате всё было по-прежнему, и мне захотелось удержаться именно за это простое, доступное пониманию «сейчас».
За окном наступало утро. Я дышал. Было больно, но боль хотя бы не требовала объяснений.
Подтянув край простыни, я почувствовал запах дешёвого стирального порошка. Постельное бельё было чистым, без пятен. На меня надели свежее чёрное нижнее бельё, а рядом, на белой тумбочке, аккуратно сложили больничную униформу. Следы крови с неё отстирали.
Пока я отсутствовал в собственной жизни, меня успели перенести, раздеть, обмыть и переодеть. От этой мысли стало неловко. Моё тело всё это время оставалось здесь, с ним что-то делали, а я ничего не знал и не мог даже повернуть голову, чтобы посмотреть, кто ко мне прикасается.
Я осторожно пошевелил пальцами, чувствуя под ними ткань.
Теперь мог.
Сложенная одежда выглядела непривычно опрятной. Можно было подумать, что она чужая, если бы не вышитая нагрудная бирка: «Казаков А. В.».
Моя.
Я ещё немного посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на окно. Света становилось больше, и палата постепенно приобретала ту обыденную ясность, которой мне так не хватало после пробуждения.
Я был готов принять любую реальность. Эту больницу, её правила, необходимость лежать и ждать, пока тело позволит хотя бы подняться без чужой помощи. Со всем этим мне ещё предстояло разобраться.
Но имя у меня одно.
Моё имя Кай.
И только с этим именем я согласен на любые условия игры своего подсознания.
Эпизод 5
Постепенно солнце поднялось выше, осветив палату целиком, и всё, что после пробуждения терялось в белёсом свете потолочных ламп, приобрело очертания. На крашеных спинках кроватей обнаружились сколы, на подоконнике — круглые следы от цветочных горшков, а на стене возле двери — потёртое место, к которому, видимо, не один год прислоняли стул. Обычные мелочи, за которыми не приходилось искать подвоха. Я рассматривал их, привыкая к мысли, что ближайшее время моя жизнь будет проходить именно здесь.
Шесть коек стояли двумя рядами, оставляя посередине достаточно широкий проход. Между ними помещались белые тумбочки с потемневшими ручками; на одной сохла вымытая кружка, перевёрнутая на сложенную салфетку, на другой лежали очки, прикрытые газетой. Под кроватями виднелись тапочки, расставленные с разной степенью аккуратности. Кто-то поставил свои ровно, носками к проходу, а кто-то забросил так далеко, что, проснувшись, наверняка полезет за ними на четвереньках.
У двери висело небольшое зеркало. Вспомнив совет соседа, я пока оставил его без внимания. Под зеркалом к стене крепилась раковина, над которой на короткой полочке лежало раскисшее по краям мыло. На носике крана медленно набухала капля и, наконец сорвавшись вниз, уступала место следующей, которая появлялась не сразу. Этот негромкий, редкий звук почему-то успокаивал больше, чем тишина.
Холодильник в углу включился, недовольно дрогнув корпусом. Стекло в оконной раме чуть отозвалось на его гудение, и вскоре я перестал замечать оба звука. Здесь пахло чистым бельём, влажной землёй в горшках и едва уловимо — больничной пищей, которую, должно быть, уже готовили где-то за стенами санчасти.
После обители грешников, тяжёлых шагов и резиновых палок всё это казалось почти роскошью. Можно было лежать, не прикрывая голову локтями, и ждать, пока перестанет болеть. Я ещё не знал, сколько мне дадут такого покоя, поэтому решил хотя бы не портить его самому.
Первым делом снова посмотрел на угрюмого мужика.
Он лежал через одну койку от меня, повернувшись на бок, и, похоже, так и не уснул. Тёмные глаза оставались открытыми, а складка между бровями стала глубже. На мгновение мне показалось, будто он собирается что-то спросить: взгляд задержался на моём лице, губы чуть разошлись. Однако, заметив, что я тоже смотрю, сосед сжал их и нахмурился.
Возможно, у него просто был такой характер: утро ещё толком не началось, а он уже выглядел недовольным всем вокруг.
— Доброе утро, уважаемый. Будем знакомы… Кай, — произнёс я, попытавшись растянуть разбитые губы в подобие улыбки.
Получилось больно и, наверное, не очень дружелюбно.
Мужик молчал. Я уже собрался оставить его в покое, когда он вдруг приподнял голову.
— Что тебе от меня надо?!
Голос прозвучал настолько громко, что на противоположной стороне кто-то заворочался, натягивая простыню на плечо.
— Всю ночь не даёшь спать! Оставайся при своём, а я при своём!
— Тише, бать… Всё нормально. Я только поздоровался.
Показав ему раскрытые ладони, я осторожно отодвинулся на подушке. Ссориться с ним не хотелось, да и для новой драки моё тело пока было пригодно исключительно в качестве неподвижной мишени.
— Только попробуй ещё раз прочитать мои мысли!
Он схватил с тумбочки пластиковую кружку и, почти не замахиваясь, швырнул в мою сторону.
Вода выплеснулась раньше, чем кружка долетела до соседней кровати. На кровати между нами всколыхнулась простыня; струя воды угодила прямо в волосы парня, лежавшего между нами, а сама посудина, стукнувшись о край железной спинки, упала на пол и покатилась под тумбочку.
— Успокойся! — вырвалось у меня. — Ляг уже, отвернись!
Сосед ещё несколько секунд смотрел исподлобья, тяжело дыша носом, затем действительно повернулся к стене, подтащив к себе одеяло. Из-под него донеслось невнятное бормотание, которое вскоре затихло.
Я посидел, прислушиваясь. Никто не вбежал, не начал командовать, не потребовал вставать. Мужик напротив поправил подушку и снова устроился спать. Только вода медленно расползалась по полу, добравшись до ножки средней кровати.
На этом утреннее знакомство с первым соседом закончилось.
— Вот ведь… — пробормотал я, опуская ноги.
Спина тут же напомнила о вчерашнем. Пришлось ухватиться за край матраса и подождать, пока под рёбрами отпустит настолько, чтобы можно было выпрямиться.
Парень на соседней кровати уже проснулся. Не торопясь, он поднялся повыше на подушке, затем провёл ладонью по мокрым волосам и оглядел палату.
Лицо показалось знакомым.
Я присмотрелся, пытаясь отделить сегодняшнее утро от той суматохи, которая закончилась для меня ударом по голове. Белая простыня, наброшенная на Боса. Худой парень у соседней койки. Руки, отпускающие ткань в тот самый момент, когда я бросился вперёд.
— Так это ты… — сказал я. — С простынёй мне помог?
Он посмотрел на мои руки, всё ещё упиравшиеся в матрас, затем перевёл взгляд на пол.
— Ты как, брат? Не пострадал от осколков?
Парень ничего не ответил.
— Я Кай, — добавил я, протянув руку. — Спасибо тебе за вчерашнее.
Он не пожал её и не отвернулся демонстративно — просто оставил мою ладонь без внимания, словно я положил между нами вещь, которая сейчас ему не требовалась. Затем, собрав в кулак сухой угол простыни, начал вытирать волосы.
Полотенце висело на спинке его кровати. Я дотянулся до него и положил рядом.
— Держи. Этим удобнее.
Он закончил вытираться простынёй, поправил подушку и достал из-под неё маленькую вещицу, почти целиком скрывшуюся в ладони. Перебирая её пальцами, принялся негромко, равномерно раскачиваться вперёд-назад.
Я убрал руку.
Общение здесь складывалось удивительно. Один уже заподозрил меня в незаконном проникновении в его голову, второй пока вообще не считал нужным замечать. Оставалось надеяться, что остальные проснутся в более разговорчивом настроении.
На вид парню было лет восемнадцать, может, двадцать. Худощавый, с узкими запястьями и ещё совсем молодым лицом, он выглядел слишком юным для этой палаты. Хотя по внешности, конечно, судить бесполезно. Здесь лежали люди, которым полагалось одновременно лечиться и отвечать за то, что они натворили. Я тоже оказался среди них вполне заслуженно.
Парень провёл ладонью по влажному лицу, поморщился и убрал волосы со лба.
— В палате не было осколков, — произнёс он неожиданно.
Я поднял голову.
— Что?
— Кружка целая. Она пластиковая.
Посмотрев под тумбочку, я разглядел неповреждённую ручку и облезлый рисунок на боку кружки. Конечно, пластиковая. Сам ведь видел, как она летела.
— Да ладно… Ты меня всё-таки слышишь? — усмехнулся я, обрадовавшись, что разговор всё-таки начался.
Парень перестал раскачиваться. Несколько секунд смотрел на меня, затем прикрыл ладонью одно ухо, поправляя ткань.
— Я не собираюсь отвечать на твои глупые вопросы, Кай.
Сказано было тихо, без вызова и даже без особого раздражения. Меня просто поставили в известность.
— Хорошо. Без шуток, — согласился я. — Неудачно выразился.
Он убрал свою вещицу под подушку.
— Как мне тебя называть?
Вместо ответа парень повторил вполголоса:
— Без шуток.
Я подождал.
— Так имя-то у тебя есть?
Он снова начал покачиваться, зажав уши уже обеими ладонями. Глядя на его опущенную голову, я наконец сообразил, что мои попытки наладить дружескую беседу удовольствия ему не доставляют.
— Всё, молчу, — сказал я.
И замолчал.
Это оказалось труднее, чем ожидалось. Хотелось объяснить, что я ничего плохого не имел в виду, ещё раз поблагодарить, спросить, не попало ли ему самому от охранников. Однако каждое новое слово заставляло бы его слушать дальше, а он достаточно ясно показал, что сейчас этого не хочет.
Я осторожно лёг обратно, подсунув ладонь под затылок. В палате снова стало слышно холодильник и редкие капли из крана.
— У меня эхолалия, — произнёс сосед спустя некоторое время.
— Не знаю, что это.
Он не сразу убрал руки от ушей.
— Повторяю услышанные слова. Иногда непроизвольно.
— Понял.
— У меня синдром Аспергера.
Я кивнул, хотя вряд ли он смотрел. Лезть с расспросами о болезни не хотелось. Достаточно было видеть, как он реагирует на шум и на мою назойливость, чтобы вести себя потише.
— Если мешаю, говори, — сказал я. — Могу не сразу сообразить.
Парень опустил руки. Некоторое время сидел неподвижно, потом взял полотенце, которое я ему подал, и промокнул влажный край подушки.
Почему-то именно это простое движение меня обрадовало.
Пока он устраивался удобнее, я заметил книгу, лежавшую у стены вдоль края матраса. Видна была только часть переплёта; остальное скрывалось под сбившейся простынёй. Парень достал её, положил на колени и открыл там, где между страницами торчал уголок бумаги.
Я не стал заглядывать в текст.
Он читал, придерживая нижний край листа указательным пальцем, а я смотрел на его руку и вспоминал, как совсем недавно эта же рука бросила простыню на голову Босу. Там он сумел вмешаться, когда мне понадобилась помощь, хотя теперь даже обычный разговор давался нам с трудом. От этой мысли стало немного стыдно за собственную торопливость.
— Тебя после того случая сильно зацепили? — спросил я, дождавшись, когда он перевернёт страницу.
— Нет.
Больше он ничего не добавил.
— Ну и хорошо.
Я перевёл взгляд на окно. Солнце уже добралось до тумбочки, осветив мокрое полотенце. На ткани виднелись мелкие вытянутые петли; из одной торчала выбившаяся нитка.
— А сюда ты за что попал? — спросил я спустя время.
Палец на странице остановился.
— Если не хочешь — не говори, — добавил я, но вопрос уже был задан.
Парень поправил книгу на коленях.
— Ты читаешь?
— Когда как.
— Что?
— Сейчас в основном надписи на стенах. Что нельзя, куда не ходить… С книгами у меня похуже.
Он посмотрел на меня, и я поспешил уточнить:
— Мало читаю.
— Про звёзды читал?
— В школе. Немного.
— У каждой звезды своё прошлое, которое мы видим только тогда, когда до нас доходит её свет.
Сказав это, он опустил глаза к книге, словно ответил именно на тот вопрос, который я ему задал.
Я повернул голову к окну. Мысль была знакомой: совсем недавно сам лежал и вспоминал урок физики, пытаясь представить дорогу солнечного луча.
— Про восемь минут помню, — сказал я. — От Солнца до нас.
— А от других звёзд — годы. От некоторых намного дольше человеческой жизни.
— Значит, глядишь на небо, а там всё старое?
Он подумал, прежде чем ответить:
— Свет старый. О том, что происходит там сейчас, ты по нему сразу не узнаешь.
— Понятно.
Парень провёл пальцем по краю страницы.
— Смотреть и знать — не одно и то же.
Я ещё немного подождал, надеясь, что он вернётся к началу разговора, однако он снова принялся читать. Он так и не сказал, за что оказался в больнице. Спросить второй раз означало сделать вид, будто я не заметил, как аккуратно он ушёл от ответа.
Пусть. У каждого здесь имелось что-то, о чём говорить не хотелось.
Моё собственное объяснение было коротким, и от этого становилось только хуже. Я сел пьяным за руль. После той аварии матери не стало. Можно было сколько угодно вспоминать, что я не хотел, не думал, не собирался никого убивать, но ни одно из этих слов не меняло того, что произошло.
Вот почему я находился здесь. Лечиться, отбывать наказание и просыпаться по утрам с памятью, от которой не избавляли ни чистые простыни, ни тишина.
Посмотрев на аккуратно сложенную одежду, я задержался взглядом на бирке. Фамилия оставалась моей, сколько бы я ни требовал называть себя Каем. Всё, что произошло с Казаковым, тоже никуда от меня не девалось.
Парень перевернул страницу.
Этот негромкий шелест вдруг напомнил мне об Ирли. Не потому, что сосед был на него похож: передо мной сидел другой человек, взрослый, со своими привычками и прошлым, о котором не пожелал рассказывать. Но рядом с ним возникало знакомое желание — подвинуть поближе полотенце, убрать с пола воду, сделать так, чтобы никто больше не швырял в его сторону кружки.
С Ирли я тоже не сразу понял, как много для меня начинают значить такие мелочи.
Теперь полагалось считать его вымыслом. Мальчишкой, которого придумала моя больная голова, позволив мне почувствовать то, чего в настоящей жизни я так старательно избегал. Я ведь даже гордился когда-то, что отвечаю только за себя. Удобное было объяснение. Особенно пока не выяснилось, сколько чужих жизней может зависеть от человека, который ни за кого отвечать не собирается.
Я прикрыл глаза.
Мать вспомнилась не такой, какой я видел её в последние страшные минуты, а стоящей у кухонного стола. Она вытирала руки полотенцем и слушала нас с Ванькой, перебивавших друг друга из-за какой-то важной детской несправедливости. В памяти сохранился её взгляд: усталый, внимательный, с едва заметной улыбкой, которую она прятала, чтобы мы не обиделись.
Потом вспомнился отец. Редкий свободный день, его руки, занятые нашей очередной затеей, и наше нетерпение, пока он доделывал то, что обещал. Тогда казалось, что взрослые могут исправить всё. Нужно только дождаться, когда отец придёт со службы, а мать перестанет сердиться и позовёт нас ужинать.
Мы с братом ещё не знали, что однажды никто никого не дождётся.
Открыв глаза, я увидел Каспера.
Парень склонился над книгой, и на мгновение перед глазами возник капюшон Ванькиной куртки, который я поправлял возле озера. Вспомнилось его поднятое лицо и уверенность, с которой он отпускал меня за новыми стрелами. Я сказал стоять и ждать. Он послушался.
Я отвернулся к потолку, чувствуя, как тяжело становится дышать.
Столько лет прошло, а мне всё ещё хотелось вернуться к тому месту и изменить самое простое: взять его за руку. Не уходить одному. Пусть бы стрелы оставались в воде, пусть бы он расстроился, заплакал, назвал меня вредным — пережили бы как-нибудь.
Но в памяти я всякий раз поворачивался и уходил.
— Тебе больно? — спросил сосед.
Я посмотрел на него. Книга оставалась раскрытой, однако читал он уже не её.
— Терпимо.
Он задержал взгляд на моём лице, затем снова опустил глаза.
Я ничего не стал объяснять. Как рассказать малознакомому человеку, что синяки сейчас беспокоили меньше всего? Он и без моих воспоминаний имел полное право спокойно дочитать свою страницу.
Наклонившись с кровати, я подтянул к себе упавшую кружку и поставил на тумбочку подальше от края. На дне оставалось немного воды. Пластмасса действительно нигде не треснула.
— Слушай… А можно я буду называть тебя Каспером?
Парень поднял голову.
Имя вырвалось прежде, чем я успел решить, стоит ли произносить его вслух. Я помнил, откуда оно пришло, помнил чужой голос у озера — и всё же сейчас, глядя на соседа с книгой, хотел, чтобы оно прозвучало иначе. Без насмешки. Без того страха, с которым оно навсегда связалось в моей памяти.
— Каспер, — повторил он тихо.
Я не понял, ответил ли он мне или просто вернул услышанное слово.
— Если не нравится, скажешь. Не буду.
Он снова посмотрел в книгу. Я оставил его в покое.
В палате было тепло. Угрюмый сосед лежал лицом к стене, на противоположной стороне ровно дышали спящие, а за дверью кто-то прошёл, негромко звякнув посудой. Скоро, наверное, принесут завтрак. Придётся садиться, брать ложку, как-то проживать этот день.
Я подтянул сползшую простыню, устраиваясь так, чтобы меньше ныло под рёбрами. Рядом шелестела бумага.
Каспер.
Доброе привидение из злого прошлого.
Я ещё не знал о нём почти ничего, однако в одном уже был уверен: если ему понадобится помощь, на этот раз я постараюсь оказаться рядом.
Эпизод 6
После разговора с Каспером прошло какое-то время. Сколько именно, я понятия не имел: часов перед глазами не было, а солнечный свет, медленно перемещавшийся по поверхности соседней тумбочки, не позволял определить время с точностью. Наверное, около восьми утра. Хотя с таким же успехом могло оказаться и девять: здесь никто никуда не торопился, предоставив начавшемуся дню возможность обойтись без нашего участия.
Каспер читал, изредка перелистывая страницы. Я лежал, стараясь лишний раз не шевелиться, и прислушивался к мужику на противоположной стороне палаты, у самого окна. Тот спал на спине, выставив из-под белой простыни волосатую ногу, и храпел с такой самоотдачей, будто за стеной работала бригада, которой он один заменял весь электроинструмент.
На вид ему было лет сорок пять, может, чуть больше. Недельная щетина затемняла тяжёлый подбородок, нижняя губа отвисла, а голова, запрокинутая на сбившейся подушке, придавала лицу выражение человека, окончательно решившего все свои проблемы. При каждом вдохе у него подрагивали щёки. Простыня неторопливо поднималась на животе, задерживалась и опускалась, сопровождаемая раскатистым хрипом. Иногда к этому концерту присоединялось дребезжание оконного стекла, и я уже не мог понять, от холодильника оно или от нашего солиста.
Остальным, похоже, было плевать. Угрюмый сосед лежал лицом к стене, а мужик у двери так глубоко забрался под одеяло, что снаружи оставался только клочок седых волос.
Храпун вдруг втянул воздух, всхрапнул особенно основательно и замер.
Я подождал продолжения.
Тишина оказалась настолько приятной, что захотелось закрыть глаза и поскорее ею воспользоваться. Даже капля из крана, разбившаяся о раковину, прозвучала отчётливо и отдельно, словно кто-то осторожно постучал ногтем по стеклу.
Живой он там вообще?
Я приподнял голову, присматриваясь к неподвижной простыне. Хорошо устроился: человек, может, помер, а я лежу, кайфую, что наконец заткнулся.
— А-а-а! Хватай его!.. Он уходит!
От неожиданности я дёрнулся всем телом и тут же пожалел об этом: под рёбрами обожгло, словно туда снова приложились палкой. Мужик уже сидел на кровати, вытаращив глаза и вытянув руку к противоположному концу своего ряда. Простыня сползла на пол. Не успел я сообразить, кого именно нам полагается хватать, как он вскочил, наступив на белую ткань, и рванул вдоль коек.
— Стой!.. Да держи же!
Пустая кровать оказалась на пути этой погони. Храпун налетел на неё коленом, ухватился за спинку и, вместо того чтобы остановиться, полез поверх матраса. Железная рама скрипнула, ножки с визгом проскользили по полу. Перевалившись через аккуратно застеленное ложе, он с размаху рухнул на следующую койку — прямо на человека, который до этой минуты имел все основания считать своё утро спокойным.
— Емеля! Проснись, мать твою! — донеслось из-под него. — Ты опять бандюганов на моём шконаре гоняешь!
Из вороха белья вылезла жилистая рука, пытаясь оттолкнуть непрошеного гостя. Тот что-то невнятно пробормотал, ткнулся лицом в чужую подушку и затих, будто именно сюда и стремился.
Я осторожно спустил ноги на пол.
— Что с ним? — спросил я, поднимаясь и придерживая рукой больной бок. — Это у вас в порядке вещей?
— Второй раз уже! — отозвался придавленный мужик. — Всё догнать кого-то не может. Емеля, слезь с меня! Здоровый лоб…
Я дошёл до пустой кровати и остановился, держась за её спинку. Помощник из меня, конечно, сейчас хреновый, но смотреть, как одного больного добивает другой, тоже не хотелось.
— Эй, слышишь? Просыпайся.
Емеля поднял голову. Глаза у него оставались мутными, не успевшими привыкнуть к палате; скользнув по моему лицу, взгляд задержался где-то за плечом. Он несколько раз моргнул и вдруг потянул пальцами ворот собственной рубахи.
— Погоны… — пробормотал он.
— Какие ещё погоны? — проворчал хозяин кровати, выдёргивая из-под него одеяло.
Емеля ощупал плечо, нахмурился, затем посмотрел на пустую ладонь.
— Да приснилось… Милицейские.
Он произнёс это уже тише, словно отвечал самому себе, и потёр лицо обеими руками. Я невольно вспомнил отцовский китель, висевший дома на спинке стула. Однако расспрашивать человека, который спросонья только что устроил забег через мебель, было бы странно. Мало ли кому что снится. Мне вон такого привиделось — на несколько жизней хватит.
— Отпусти одеяло-то! — потребовал сосед.
Емеля посмотрел на зажатый в кулаке край ткани и разжал пальцы. Некоторое время он сидел, согнувшись и тяжело дыша, после чего огляделся уже осмысленно. Узнав кровать и её недовольного владельца, криво усмехнулся.
— Бродяга, я опять чуть с тобой не переспал?
— Ты мне чуть грудь не продавил. Переспал он…
— Ну чего ты завёлся? Не задавил же.
— Надо шконкой с кем-нибудь махнуться, а то люди потом не поймут, — пробурчал Бродяга, выпутывая из-под него простыню. — Иди к себе. Дай поправить.
Емеля встал не сразу. Сначала зевнул, прикрыв рот ладонью, затем поискал глазами тапочки, оставшиеся возле окна, и только после этого, словно ему предстоял долгий и утомительный путь, поднялся с чужой постели.
От короткой погони проснулись все. Даже угрюмый мужик на нашей стороне повернул голову, посмотрел на нас с таким выражением, будто лично я был виноват в произошедшем, и снова уткнулся в стену. Каспер сидел, прикрыв уши ладонями. Книга лежала у него на коленях, раскрытая на прежнем месте.
— Всё закончилось, — негромко сказал я, вернувшись к своей койке. — Набег закончился.
Он не ответил, но спустя немного времени опустил руки.
Емеля добрался до окна и остановился над сброшенной простынёй. Посмотрел на неё, потёр поясницу, затем подцепил ткань пальцами ноги и, подтянув поближе, кое-как забросил на матрас. Пустая кровать так и осталась сдвинутой, с перекошенным покрывалом и подушкой, наполовину свисавшей за край.
— Хоть эту на место поставь, — сказал Бродяга, кивнув на неё.
— Позже.
— Проход загородил.
— Люди же проходят.
Емеля сел, натянул тапочки и тут же снова откинулся на подушку, устраиваясь с таким облегчением, словно за это утро успел разгрузить вагон. Бродяга ещё несколько секунд смотрел на него, затем отвернулся и принялся поправлять собственную постель.
Теперь я мог разглядеть его получше.
Возраст этого человека было трудно определить. С первого взгляда хотелось дать ему за шестьдесят, но стоило присмотреться — и становилось непонятно, сколько из этих лет он действительно прожил, а сколько добавили улица, холод и всё то, чем обычно пытаются согреться подешевле. Под глазами висели тяжёлые припухлости; тёмные складки, уходившие от носа к углам рта, делали лицо вечно недовольным. Щёки при этом оставались впалыми, обтягивая выступавшие скулы нездоровой сероватой кожей. На носу и возле висков проступали тонкие красноватые сосуды, особенно заметные в утреннем свете.
Я видел такие лица у магазинов, возле теплотрассы, на остановках, где человек с утра спрашивает мелочь, заранее приготовившись к отказу. Старался проходить мимо, не встречаясь глазами. Иногда давал на выпивку, прекрасно понимая, куда уйдут деньги, и спешил дальше по собственным, гораздо более важным делам.
Теперь спешить было некуда. Между нами помещалось несколько метров больничного пола, а одежда на обоих была одинаковой.
Сравнение, признаться, получилось неприятным.
Я опустил взгляд на свои руки. Не так давно они тоже тряслись, когда хотелось выпить, а приходилось сначала искать, что осталось со вчерашнего. Тогда вся разница между мной и подобными мужиками казалась огромной: у меня были дом, машина, мать, которая откроет дверь, даже если перед этим пообещала больше не пускать.
Я снова посмотрел на Бродягу и уже не стал гадать, сколько ему лет.
Он расправлял простыню короткими, сердитыми движениями, выдёргивая смятые края из-под матраса. Ногти на его узких пальцах были обломаны неровно, а на костяшках темнели старые трещины. Из складки одеяла выпала помятая сигаретная пачка. Мужик тут же накрыл её ладонью, оглянувшись так быстро, будто кто-то уже протянул руку отнять.
Впрочем, никто на его добро и не претендовал.
Бродяга поднял пачку, осторожно развернул размякший верхний край и заглянул внутрь. Сквозь разрыв в бумаге виднелись сигареты без фильтра — то ли две, то ли три. Прикрыв их пальцем, он достал из-под подушки коробок, потряс возле уха и, услышав сухой стук нескольких спичек, придвинул обе вещи к животу.
Потом повернулся к нам боком, заслонив руками край кровати.
Я отвёл глаза, давая ему возможность спрятать своё имущество без свидетелей. Только шелестнул матрас, приподнятый за угол, и скрипнула сетка.
— Бродяга.
Емеля уже сидел, лениво перебирая что-то в открытой тумбочке. Вытащив крепкую, почти новую пачку, он постучал по ней пальцем, вытряхнул несколько сигарет и одну убрал обратно. Оставшиеся три зажал между указательным и средним пальцами.
— На, возьми. За неудобства.
Бродяга повернулся.
Сначала он посмотрел на сигареты, потом на пачку, которую Емеля небрежно положил рядом с собой. Уголки его рта едва заметно дрогнули. Поднявшись, он прошёл мимо пустой кровати, по пути толкнув её коленом на прежнее место.
— С фильтром, — добавил Емеля, протягивая руку. — Нормальные. А то от твоих сам помрёшь и нас потравишь.
Сказал он это с усмешкой, поглядывая в мою сторону: то ли ждал, что я поддержу шутку, то ли просто хотел убедиться, что его щедрость не осталась незамеченной.
Я промолчал.
Бродяга быстро забрал сигареты, однако руку убрал не сразу, задержавшись возле открытой пачки. Мне показалось, он успел пересчитать оставшиеся. Емеля, ничего не заметив или сделав вид, что не заметил, захлопнул крышку и бросил пачку в тумбочку.
— Чего? — спросил он.
— Ничего.
— Ну вот и ладно, будем считать, что рассчитались.
Бродяга коротко кивнул.
— Спасибо.
Слово прозвучало тихо и вполне покорно. Он даже попытался улыбнуться, но улыбка вышла какой-то неудобной, словно пришлось натянуть на лицо чужую вещь, которая не подошла по размеру.
Емеля уже отворачивался, подминая подушку под затылок. Для него неприятность закончилась: сон досмотрен, соседу заплачено, можно снова лежать. Бродяга же ещё постоял возле кровати, глядя на прикрытую дверцу тумбочки.
Три сигареты он держал бережно, стараясь не помять. Я подумал, что сейчас человек хотя бы немного успокоится: получил своё небольшое возмещение, и на том спасибо. Однако, вернувшись к постели, он положил их на ладонь, выровнял фильтры и посмотрел через проход на меня.
Я не успел вовремя отвести глаза.
Его лицо сразу изменилось: губы сжались, а ладонь закрылась, пряча подарок. Словно это я сейчас оценивал, сколько он стоит, и пришёл к выводу, что трёх сигарет вполне достаточно.
Стало неловко. Хотелось сказать что-нибудь простое, спросить, не ушибся ли он, но после утренних знакомств я уже понимал, что разговор здесь не всегда помогает. Иногда лучше вовремя заткнуться.
Бродяга сел и вновь приподнял край матраса.
Спрятав сигареты, он долго разглаживал простыню над тайником, хотя складок там уже не было. Затем поднял голову. Емеля лежал, прикрыв глаза, с тем же довольным выражением, с каким спал до своего забега.
Бродяга смотрел на него молча.
Покорная улыбка исчезла. Челюсть под кожей медленно напряглась и отпустила, будто он пережёвывал слова, которые не собирался произносить. Пальцы, только что так осторожно державшие сигареты, вцепились в край простыни, стягивая её в тугой жгут.
Я перевёл взгляд на Емелю. Тот поёрзал на подушке, устраиваясь удобнее, и сонно вздохнул.
Когда я снова посмотрел на Бродягу, он уже разжал руку. Пригладил смятую ткань и опустил глаза, приняв прежний тихий, безобидный вид.
И только побелевшие костяшки пальцев выдавали его недавнее напряжение.
Эпизод 7
Пока я присматривался к Бродяге, Емеля продолжал валяться на своей «печи», лениво почёсывая живот. Утренний забег, закончившийся на чужой кровати, окончательно его утомил, и теперь он лежал с закрытыми глазами, словно собирался возместить потраченные силы за всё оставшееся утро.
— Емеля, а почему тебя так называют? — спросил я, переключив внимание на него.
Он не сразу ответил. Шевельнул пальцами на животе, вздохнул, после чего нехотя приоткрыл один глаз.
— Кто так называет, у тех и спрашивай.
Перевернувшись на бок, он уставился в окно, давая понять, что на этом знакомство можно считать состоявшимся.
Впрочем, дальнейших объяснений и не требовалось. На настоящую печь его кровать была мало похожа, однако сказочный ездок устроился на ней вполне основательно. Ещё бы койка сама возила его в столовую и обратно — цены бы ей не было.
Я поправил одеяло, сбившееся возле ног. Наклоняться по-прежнему было больно, поэтому пришлось ухватить край ткани и понемногу подтянуть к себе, стараясь не тревожить рёбра.
— Емель, скоро завтрак, потом процедуры. Может, разомнёшься, койку застелешь? Про умыться я пока даже не говорю.
— Отстань.
— Да я просто спрашиваю.
— А я просто лежу. Мешаю?
Он подтянул простыню и накрылся с головой, оставив снаружи только ступни.
На этом наш разговор и закончился. У человека, похоже, имелся собственный способ решать неприятные вопросы: если натянуть на уши достаточно ткани, окружающие со своими предложениями рано или поздно заткнутся.
Бродяга усмехнулся, наблюдая за моей неудачей.
— Не трогай. Опять разгуляется — мне потом постель перестилать.
— Так тебе же за это платят.
Он перестал улыбаться и отвернулся, невольно прижав ладонь к тому месту, где под матрасом лежали сигареты.
Я пожалел о сказанном. Хорошо начал утро, Кай: уже успел сунуться в чужие дела. Осталось ещё спросить угрюмого мужика в углу, чего он такой недовольный, — и можно заново бинтоваться.
Емеля под простынёй затих. Я смотрел на белый холм, поднимавшийся над его плечом, и думал, что человеческий организм всё-таки странная штука. Пока хозяин бодрствует, его не заставишь пройти несколько шагов до умывальника; стоит заснуть — вскакивает, гоняется за кем-то, перелезает через кровати. Будто тело, дождавшись, когда ему перестанут мешать, само решает, на что потратить накопленные силы. А утром приходится рассчитываться с Бродягой за ночные приключения.
Впрочем, рассуждать о чужой лени мне было особенно удобно, сидя на собственной койке. Я и сам умел откладывать жизнь на потом: сначала надо отоспаться, потом прийти в себя, потом дождаться подходящего дня. Уж тогда-то обязательно всё исправлю. Только подходящий день почему-то постоянно оказывался завтрашним.
Но у Емели даже отдых выглядел тяжёлой работой. Он то поджимал ноги, то снова вытягивался, пытаясь устроиться удобнее, и никак не мог найти положения, в котором ему наконец стало бы хорошо. Возможно, я зря к нему привязался. Мало ли что у человека болит. Мы всё-таки в больнице, хоть и тюремной, а не на курорте, где положено изображать бодрость перед завтраком.
Из-под простыни донёсся короткий, сдавленный звук.
Я поднял голову.
Емеля лежал неподвижно, однако ткань возле его рта чуть втянулась и тут же опала. Потом ещё раз. Он шумно выдохнул, словно собираясь что-то сказать, но вместо слов получилось невнятное мычание.
— Емель?
Никакого ответа.
Его колено резко дёрнулось, приподняв простыню. Рука, скользнув по матрасу, схватила край ткани и потянула к груди.
— Опять начинается, — пробормотал Бродяга.
Емеля перевернулся на спину. Сквозь тонкую простыню проступили очертания лица: открытый рот, нос, влажное пятно у виска. Он задышал чаще, короткими судорожными рывками, будто воздух под покрывалом кончался, а догадаться сбросить его с головы никак не получалось.
Я встал, придерживая больной бок.
— Емеля, проснись. Слышишь меня?
Дойдя до кровати, я потянул простыню вниз, освобождая ему лицо. Глаза оставались закрытыми, по лбу катились крупные капли пота. Он скривился, стиснув зубы, затем резко мотнул головой, словно от кого-то уворачиваясь.
— Эй! Хватит спать!
Я тронул его за плечо, но Емеля отмахнулся с такой силой, что пришлось отступить. Вцепившись обеими руками в скомканную ткань, он прижал её к горлу и начал поворачиваться, запутываясь в простыне. Всё произошло быстро: только что лежал на спине, а через мгновение уже навалился грудью на подмятый край, затянув другой возле шеи.
Хрип оборвался.
Только теперь я по-настоящему испугался.
Я вцепился в его плечо, пытаясь вернуть на спину. Боль под рёбрами заставила согнуться, но отпустить его уже не смог: лицо, повёрнутое ко мне, темнело, а пальцы продолжали судорожно мять ткань, не позволяя её ослабить.
— Бродяга! Помоги перевернуть!
Тот вскочил, задев коленом тумбочку, и подхватил Емелю с другой стороны.
— Теперь целую пачку будет должен, если проснётся, — выдавил он, пытаясь приподнять тяжёлое тело.
— Да тяни ты!
Мы дёрнули одновременно. Кровать скрипнула, ударившись спинкой о стену, однако Емеля лишь завалился набок. Я потянул ткань у него на шее, чувствуя, как она режет собственные пальцы.
— Бросьте его! Что он вам сдался!
Голос прозвучал из угла, с той стороны, где лежал мужик, невзлюбивший меня с первого взгляда.
Я обернулся. Он приподнялся на локте и смотрел прямо на нас. Ни испуга, ни растерянности на его лице не было — только раздражение, словно мы мешали ему досмотреть что-то интересное.
— Заткнись, — бросил я и снова повернулся к Емеле. — Держи, Бродяга! Не отпускай!
Ещё немного сдвинув его, мы наконец освободили придавленный край. Простыня ослабла, и Емеля с шумом втянул воздух. Я стянул ткань с шеи, отбрасывая её к ногам, а он закашлялся, продолжая отбиваться от наших рук.
— Каспер, воды принеси! Стакан! Быстрее!
Парень сидел на своей кровати, сгорбившись над книгой. Подняв на меня глаза, он замер, будто услышал мои слова, но ещё не понял, что от него требуется. Потом быстро спустил ноги на пол и направился к умывальнику.
Емеля рванулся вперёд.
— Он здесь! — выкрикнул он, глядя куда-то между нами. — Бегите! Мы все тут сдохнем!
— Тут только мы! Емель, проснись!
Он не слушал. Упираясь пятками в матрас, пытался сползти с кровати, и нам с Бродягой пришлось придержать его за плечи, чтобы не дать рухнуть на пол. Каспер вернулся со стаканом, расплескав немного воды на пальцы. Я смочил ладонь и провёл по мокрому лбу Емели.
— Открой глаза. Посмотри на меня.
Он вздрогнул от прикосновения, зажмурился, затем наконец посмотрел мне в лицо. На несколько мгновений взгляд стал осмысленным, но почти сразу перескочил за моё плечо.
— Там…
Я невольно оглянулся.
За спиной стоял Каспер со стаканом. Дальше виднелись кровати, тумбочки и стена, освещённая утренним солнцем.
— Никого там нет, — сказал я. — Ты в палате. Всё уже.
Емеля шумно втянул воздух, поморщился и схватился за горло.
— Не могу…
— Можешь. Ты уже дышишь. Сиди спокойно.
Произнеся это, я сам прислушался к его дыханию, боясь, что оно снова оборвётся. Горло у него сипело, губы дрожали. Бродяга осторожно отпустил плечо, однако остался рядом, готовый перехватить его при новой попытке сбежать.
Каспер поставил стакан на тумбочку и вернулся к себе.
— Внезапный приступ тяжёлой тревоги, сопровождающийся мучительными ощущениями, — произнёс он негромко. — Паническая атака.
— Ты ему это объясни, — буркнул Бродяга, растирая запястье.
Каспер больше ничего не сказал. Сев на кровать, он положил раскрытую книгу на колени, закрыл глаза и прикрыл уши ладонями.
Минут пятнадцать прошло, прежде чем Емеля перестал вздрагивать от каждого звука. Мы уже не держали его, но он по-прежнему сидел, ссутулившись и упираясь руками в матрас, словно кровать могла в любой момент уйти из-под него. На шее проступала красная полоса. Время от времени он осторожно касался её пальцами, проверяя, не осталось ли там ткани.
Бродяга отошёл к своей койке. Мужик в углу снова отвернулся к стене, потеряв к нам всякий интерес.
— Ну ты нас и напугал, — сказал я, присев на край соседней кровати. — Может, поделишься? Что произошло?
Емеля взял стакан и поднёс ко рту, но рука дрогнула, и ему пришлось обхватить его второй ладонью.
— Этот сон я вижу часто, — ответил он после маленького глотка. — И ничего не могу с ним поделать.
— Но это сон, Емель. Ты проснулся.
— Если бы просто сон…
Он посмотрел на скомканную простыню возле ног и отодвинул её пяткой.
— Ты себе шею обмотал. Мы еле распутали.
— Знаю.
— Ты же спал.
Емеля медленно провёл пальцами по горлу.
— Я чувствовал. Всё чувствовал… Вам, похоже, тоже знать надо.
— Слушаю.
Некоторое время он молчал, собираясь с мыслями. Я не торопил. После того как этот человек пытался вдохнуть, уткнувшись лицом в матрас, спрашивать, почему он днём валяется без дела, уже не хотелось.
— Давно началось, — заговорил Емеля. — Сначала сны обычные были. Живу, на работу хожу, с людьми разговариваю. Иногда даже просыпаться не хотелось: там всё понятное, своё. Знаешь, как бывает? Видишь место, которого давно нет, а во сне оно на месте. И ты этому совсем не удивляешься.
Я кивнул.
— Потом появился человек. В тёмной одежде, с капюшоном на голове. Стоит где-нибудь неподалёку и смотрит. Ничего не делает, не зовёт. Просто смотрит. Мне может что угодно сниться, а он всё равно там. На улице, в помещении… Обернёшься — стоит.
— Лицо видел?
— Ни разу. Капюшон мешает. Я даже не знаю, мужик это или баба.
— А голос?
— Не разговаривает.
Емеля опустил глаза на стакан, водя большим пальцем по влажному ободку.
— Поначалу я внимания не обращал. Мало ли что приснится. Он мне не мешал: хочешь — иди, хочешь — стой. Я своими делами занимаюсь, он где-то рядом. Так, наверное, месяц и продолжалось. А потом подошёл.
— Во сне?
— Ну да. Сижу в кабинете за столом, бумажки перебираю. Их там столько, что столешницы не видно. Папки картонные, с тесёмками по краям, сверху листки какие-то. Передо мной печатная машинка, в неё бумага заправлена. Помнишь такие? Нажимаешь — она лязгает на весь кабинет.
Я вспомнил отцовские бумаги. В детстве иногда попадались листы с неровными машинописными строчками: одни буквы тёмные, другие едва видны, а отдельная строка почему-то уходит выше остальных. Мне тогда казалось, что печатать на машинке куда интереснее, чем выводить ручкой школьные упражнения. Отец, забирая документы, велел ничего не трогать.
— Помню, — ответил я.
— Вот такая и стояла. Старая. Возле неё копирка, лента уже бледная, менять надо, а руки всё не доходят. Слышу стук в дверь. Не успеваю ответить — кто-то входит. Я голову не поднимаю, папку листаю. Делаю вид, что занят по горло.
Емеля запнулся, затем потёр щёку.
— Так и говорю: «Освободите помещение. Видите, я занят. Вам никто не разрешал заходить». А он не уходит. Слышу, подошёл к столу и остановился. Я ещё думаю: сейчас повторю погромче, поймёт. И тут машинка начинает печатать.
Он поставил стакан на тумбочку, осторожно, чтобы не звякнул.
— Сама, понимаешь? Я к ней не прикасался. Клавиши ходят, рычажки бьют по бумаге. Раз, другой… Я смотрю, а на листе: «Твоё время вышло».
В палате кто-то кашлянул. Емеля вздрогнул и только после этого продолжил:
— Поднимаю голову — никого. Дверь закрыта. Будто никто и не приходил. Думаю, сейчас проснусь. Но вместо этого стены исчезают, а я вместе со столом оказываюсь в поле. Трава кругом жёлтая, сухая, по колено. Ни домов, ни дороги. Сижу и не понимаю, как сюда попал.
— А человек?
— Его уже нет. Только стол передо мной начинает осыпаться. Сначала край, потом всё остальное… Я тянусь удержать бумаги, а под руками земля. И сижу я уже не на стуле — стою на коленях перед могилой.
Емеля посмотрел на собственные ладони, словно на них могло что-то остаться.
— Машинка тоже исчезла. Вместо неё плита. Стеклянная. Смотрю — моя фотография.
Я молчал.
— Моя, Кай. И под ней надпись про то, что время вышло. Я только успел прочитать, как стекло пошло трещинами. Тихо так, будто лёд ломается. Потом рассыпалось, упало на холм, а земля под ним провалилась. Прямо перед коленями — яма. Глубокая, края не разглядеть. И снизу свет. Белый, яркий, глаза режет. Я вскочил и побежал через траву. Куда — не знаю. Лишь бы подальше. Споткнулся, упал лицом на камни… Тут и проснулся.
Он сглотнул, поморщившись от боли в горле.
— Весь мокрый. Сердце колотится, в груди давит, голова кружится. Воздуха не хватает. Лежу и думаю, что сейчас сдохну. С того раза и пошло. Сначала боялся только во сне, потом начал бояться заранее. Ещё не лёг, а уже прислушиваюсь: не началось ли? Может, совсем с ума схожу.
— Ты врачам говорил? — спросил я. — Про грудь, про то, что задыхаешься?
— Про приступы знают.
— А про остальное?
Он криво усмехнулся.
— И что я скажу? Человек за мной по снам ходит? Машинка сама печатает?
— Ты чуть не задушился, Емель. Это мы оба видели.
— Да я понимаю. Только боюсь я не простыни.
Он произнёс это тихо, и мне стало не по себе. Я слишком хорошо знал, как хреново звучит собственный рассказ, когда пытаешься объяснить другому то, что видел сам. Пока слова внутри — всё ясно. Произнёс вслух — и уже слышишь, насколько удобно после них покрутить пальцем у виска.
— Дальше что было? — спросил я.
— Он стал подходить ближе. Каждый раз. Раньше стоял в стороне, теперь появляется там, где мне надо пройти. Я стараюсь обойти, свернуть куда-нибудь, а потом уже бегу. Лишь бы до меня не добрался.
— А просыпаешься на Бродяге.
— Получается, так.
С соседней кровати донеслось недовольное сопение, но Бродяга ничего не добавил.
— Сегодня тоже убегал?
Емеля покачал головой.
— Сегодня не успел. Снилось, что рабочий день закончился. Иду по коридору, вокруг темно. Свет только из окон, лунный. Выключатель ищу. Знаю, где он должен быть, рукой по стене шарю — нет его. Понимаешь, место знакомое, всё как всегда, а выключателя нет. Решил так дойти. Выход уже рядом.
Он замолчал, прислушавшись к чему-то в палате.
— И в дверях он, — продолжил Емеля. — Стоит, проход загораживает. Я остановился. Он шаг ко мне сделал, потом чуть в сторону и рукой показывает: проходи. Будто меня пропускает.
— Ты пошёл?
— Нет. Подумал: пожалуй, мне не туда. Начал отступать. Он следом не двинулся, только руки поднял. Между ними что-то тонкое натянуто. Леска, наверное… В темноте блеснула, я и увидел.
Я почувствовал, как под больными рёбрами неприятно стянуло. Перед глазами на мгновение возник образ Каспера, однако я заставил себя смотреть на Емелю.
— Дальше?
— Он накинул её себе на шею. Сделал виток и потянул за концы.
Емеля поднял руки, собираясь показать, но тут же опустил их на колени.
— Себе, Кай. А задыхаться начал я. Сначала будто ком в горле застрял, потом сдавило так, что вдохнуть не могу. Хочу крикнуть — не выходит. Пытаюсь убрать с шеи, а там… Я уже не понимал, что там. Только чувствовал, как затягивается. Потом вы меня разбудили.
Я посмотрел на простыню. Один край свисал с кровати, касаясь пола. Обычная больничная тряпка, серая от бесконечных стирок, с распустившимся швом на углу. В ней не было ничего, чего следовало бы бояться. Несколько минут назад мы с Бродягой никак не могли вытащить её из-под человека, которому кто-то снился.
— Может, ты запутался, а тебе уже приснилось… — начал я и не договорил.
Емеля поднял на меня глаза.
— Может. Я тоже себе это говорю.
Спорить он не стал. Оттого мой довод почему-то сразу показался ещё слабее.
— Только как мне теперь ложиться? — спросил он. — Я ведь не знаю, проснусь или нет. Сижу здесь, с тобой разговариваю, всё вижу, понимаю. А стоит глаза закрыть — опять там окажусь. И он тоже будет там.
Я не нашёлся с ответом.
— Кай, обещай, что присмотришь за мной, когда я там.
Он смотрел прямо, уже не пряча испуга. От прежнего раздражения, с которым натягивал на голову простыню, ничего не осталось. Сейчас ему хотелось услышать простое обещание, за которое можно удержаться до следующего сна.
— Конечно, Емеля. Присмотрю.
Положив ладонь ему на плечо, я почувствовал, что рубаха всё ещё влажная.
— Если опять начну… ты сразу буди. Не жди.
— Разбужу.
Он кивнул, принимая мои слова с такой готовностью, что стало неловко. Я ведь понятия не имел, сумею ли помочь в следующий раз. Но сидеть перед ним и объяснять, почему на меня лучше не рассчитывать, было бы ещё хуже.
— Постараюсь поменьше спать, — сказал Емеля. — Чтобы ни себя, ни тебя… Ну, ты понял.
— Совсем без сна тоже не выйдет.
— Пока умоюсь.
Он слабо улыбнулся, опустил ноги на пол и стал искать тапочки. Отыскав их под кроватью, он осторожно поднялся, держась за спинку, затем постоял немного и направился к раковине.
Я остался сидеть, наблюдая, как он отворачивает кран. Вода ударила в умывальник, разбрызгиваясь по краям. Емеля подставил ладони, несколько раз плеснул себе в лицо, после чего упёрся руками в раковину и замер, глядя на стекающие капли.
Ещё недавно я предлагал ему размяться, застелить койку и перестать валяться без дела. Теперь он стоял на ногах, а лучше от этого, судя по всему, ему не стало. Он уже ждал следующего приступа. Осторожно трогал горло, прислушивался к дыханию и, едва закашлявшись, торопливо набирал в ладонь новую порцию воды.
Я знал это ожидание. Когда страшно не только от того, что происходит, но и от того, что пока ещё не началось. Лежишь, стараешься не шевелиться, убеждаешь себя, что всё закончилось, а сам проверяешь каждый звук. В конце концов уже не понимаешь, собирался ты уснуть или всю ночь караулил собственный страх.
Емеля выпрямился и посмотрел на меня через палату, словно проверяя, не ушёл ли я, пока он умывался.
Я кивнул ему.
Отказаться от сна казалось ему сейчас самым надёжным выходом. Только долго так не протянешь. Рано или поздно глаза закроются сами, как бы старательно он ни плескал в них холодной водой.
Придётся присматривать за этим парнем.
Снова.
Эпизод 8
Вернувшись к своей кровати, я ещё долго не мог избавиться от мыслей о произошедшем с Емелей.
Всё случившееся казалось настолько невероятным, что здравый смысл упорно отказывался признавать его действительным. Я лежал, уставившись в потолок, и пытался найти хоть какое-нибудь разумное объяснение.
Как сон и реальность способны пересекаться? Каким образом события, происходящие в человеческом сознании, могут представлять настоящую угрозу жизни и здоровью?
Вопросов становилось всё больше, а ответов не прибавлялось.
Возможно, Емеля страдал каким-то психическим расстройством. Не исключено, что проявления его болезни напоминали те, из-за которых я сам столько времени провалялся в психиатрической больнице.
Может, он случайно запутался в простыне? Или сделал это намеренно, преследуя какую-то известную лишь ему цель?
Нет, последнее предположение мне совершенно не нравилось.
Я слишком хорошо помнил его испуганное лицо, отчаянные попытки освободиться и тот неподдельный ужас, который едва ли можно было принять за притворство.
Но что тогда произошло?
Неужели человеку достаточно увидеть кошмар, чтобы, проснувшись, обнаружить на собственном теле следы происходившего во сне?
От этой мысли по спине пробежал неприятный холодок.
Я невольно вспомнил психиатрическую больницу, её бесконечные коридоры, знакомые лица и тех людей, которых считал своими друзьями.
Многие из них погибли.
Позднее мне объясняли, что всё происходившее было лишь порождением моего больного сознания. Но разве от этого пережитые чувства становились менее настоящими?
Я помнил их голоса. Помнил страх, боль и собственное бессилие.
И даже если всё это действительно оказалось обманом разума, воспоминания никуда не исчезли.
Они продолжали жить во мне.
Я тяжело вздохнул, перевернувшись на бок.
Похоже, я снова начинал привязываться к людям.
И что самое странное — мне было совершенно наплевать, какие грехи оставались за их плечами.
Емеля мог оказаться преступником, лентяем или человеком, когда-то совершившим непростительную ошибку. Но сейчас передо мной находился обыкновенный испуганный парень, которому требовалась помощь.
Оставлять его одного было нельзя.
Особенно во время сна.
Я решил при первой возможности поговорить с врачами. Пусть разбираются, что с ним происходит. В конце концов, это их работа.
Хотя после всего пережитого я стал заметно меньше доверять людям в белых халатах.
Постепенно обстановка в палате успокоилась.
Пациенты обители грешников разошлись по своим койкам, ожидая очередных медицинских процедур и раздачи таблеток.
Кто-то лежал, отвернувшись к стене. Кто-то безучастно разглядывал потолок. Изредка раздавались кашель, скрип кроватных пружин и негромкое шарканье тапочек по полу.
Справа от меня находился Каспер.
Этот странный парень, обладавший совершенно невероятными знаниями, вновь погрузился в собственный мир.
Каспер смотрел перед собой с привычной задумчивостью.
Закрыв уши ладонями, он сидел на кровати и мерно раскачивался вперёд-назад.
Я уже замечал, что происходящее вокруг он воспринимает гораздо острее остальных. Обыкновенные разговоры, резкие звуки и суета, на которые другие практически не обращали внимания, доставляли ему явный дискомфорт.
Казалось, окружающий мир обрушивался на Каспера всей своей тяжестью.
А он пытался защититься от него единственным доступным способом.
Некоторое время я молча наблюдал за соседом.
Постепенно движения парня становились медленнее. Он перестал раскачиваться, осторожно убрал ладони от ушей и замер.
Затем неожиданно повернул голову в мою сторону.
Мне показалось, что Каспер собирался что-то сказать.
Но он почему-то передумал.
Несколько секунд мы сидели молча.
— Эхопраксия… — наконец произнёс он.
Я приподнялся на локте.
— Что? Каспер, ты сейчас что-то сказал?
— Эхопраксия.
— А по-русски можно?
Парень слегка повернулся ко мне.
— Непроизвольное повторение или имитация человеком жестов, поз и движений окружающих его людей.
Я озадаченно почесал затылок.
— И что мне с этим делать?
— Понимать.
— Очень содержательно, — усмехнулся я. — Ты можешь объяснить так, чтобы я тоже понял?
Каспер вздохнул.
— Возможно, у Емели проявился один из симптомов, связанных с этим явлением.
— Погоди. Ты хочешь сказать, что он пытался себя задушить, потому что повторял чьи-то движения?
— Я этого не говорил.
— А что тогда?
— Я назвал явление, которое может иметь отношение к произошедшему.
— Каспер, ты иногда разговариваешь так, будто я должен заранее знать ответы на все свои вопросы.
— Некоторые вещи действительно общеизвестны.
— Для тебя, может, и общеизвестны. А я, знаешь ли, не медицинскую академию заканчивал.
Парень слегка нахмурился.
— Не понимаю, почему ты спрашиваешь меня об очевидных симптомах.
Я усмехнулся.
Вот ведь характер!
Сидит, уставившись в книгу, практически ни с кем не разговаривает, зато стоит задать ему какой-нибудь вопрос — и сразу чувствуешь себя последним двоечником.
— Точно! — неожиданно воскликнул я, решив зайти с другой стороны. — В школе что-то подобное проходили. Кажется, в девятом классе. Ольга Васильевна нам рассказывала про какие-то повторения движений. Напомни-ка.
Каспер недоверчиво повернул голову.
— Кай, тебе необходимо больше читать. Иначе ты окончательно деградируешь.
— Спасибо за заботу. Продолжай.
— Эхопраксия — это непроизвольное повторение действий другого человека. Движения совершаются автоматически, без осознанного намерения их копировать.
— То есть человек сам не понимает, что делает?
— Иногда понимает, но не способен полностью контролировать происходящее. Эхопраксия встречается при различных неврологических и психических состояниях. В том числе может наблюдаться при синдроме Туретта.
— Ага… — протянул я, стараясь не потерять нить разговора. — Уже интереснее.
— Существуют и другие эхофеномены. Например, эхолалия — непроизвольное повторение чужих слов.
— Это когда один сказал глупость, а второй за ним повторил?
— Нет, Кай. Это когда повторение происходит непроизвольно.
— Понял. Значит, если я повторяю за тобой умные слова, то это не заболевание?
— В твоём случае это попытка запомнить информацию.
— Ну хоть что-то хорошее.
Каспер никак не отреагировал на мою шутку.
— Подобные явления изучают, в частности, в связи с механизмами подражания и работой головного мозга. Существует гипотеза об участии системы зеркальных нейронов.
— Зеркальных?
— Да. Так называют нейроны, активность которых связана как с выполнением определённых действий, так и с наблюдением за похожими действиями других.
— То есть я смотрю, как кто-то машет рукой, а мой мозг уже готовится повторить?
— Это упрощённое объяснение. Механизмы значительно сложнее, а роль зеркальных нейронов в возникновении эхопраксии окончательно не установлена.
Я задумался.
— Хорошо. А какое отношение всё это имеет к Емеле?
Каспер помолчал.
— Его движения могли быть непроизвольными.
— Могли?
— Именно.
— Но ведь он спал!
— Я знаю.
— И простыня затянулась у него на шее!
— Это я тоже знаю.
— Тогда объясни мне, как человек может повторять движения, которых никто рядом не совершает?
Каспер не ответил.
Он опустил голову и провёл пальцами по переплёту лежавшей у него на коленях книги.
Я подождал.
— Ну?
— Я не могу утверждать, что причиной произошедшего была именно эхопраксия.
— А что можешь утверждать?
— Что нам недостаточно информации.
— Замечательно! — развёл я руками. — Столько умных слов, а в итоге мы снова ничего не знаем.
— Отсутствие ответа не означает отсутствия причины.
Я посмотрел на него внимательнее.
Почему-то возникло ощущение, что парень прекрасно понимает, о чём говорит, но не собирается продолжать.
Впрочем, возможно, я просто устал искать подвох во всём происходящем.
— Ладно, профессор. Будем считать, что ты меня просветил.
Каспер промолчал.
Я откинулся на подушку.
Получалось, что события, происходившие во сне Емели, каким-то образом отражались на его действиях в действительности.
По крайней мере, такое предположение казалось теперь не менее вероятным, чем остальные.
Но окончательно исключать случайность или намеренное удушение я не собирался.
Слишком мало мы знали.
И всё-таки меня не оставляло неприятное чувство.
В психиатрической больнице я уже сталкивался с вещами, которые невозможно было объяснить обычной логикой.
Тогда мне тоже казалось, что стоит только проснуться — и всё закончится.
Но кошмары почему-то продолжались.
Я посмотрел на Каспера.
Парень вновь сидел неподвижно, поглаживая пальцами тёмный переплёт своей книги.
Чем дольше я за ним наблюдал, тем больше удивлялся.
С одной стороны — замкнутый, ранимый человек, которому доставляли страдания самые обыкновенные вещи.
С другой — настоящий ходячий справочник, способный без подготовки рассуждать о заболеваниях, устройстве мозга и бог знает о чём ещё.
Иногда мне казалось, что он знает больше некоторых врачей, работающих в этой больнице.
При этом общался Каспер крайне неохотно.
Он избегал встречаться с людьми взглядом, болезненно реагировал на постороннее внимание и предпочитал разговаривать только тогда, когда к нему обращались непосредственно.
Да и со мной беседовал не всегда.
В свободное время парень возился с какими-то безделушками, которые неизвестно откуда у него появлялись, или читал свою книгу.
Книгу эту он обычно хранил под подушкой.
Я заметил, что доставал он её преимущественно тогда, когда поблизости не было лишних глаз.
Иногда, когда в палате становилось совсем тихо, Каспер позволял себе расслабиться.
Он переставал настороженно прислушиваться к окружающим звукам и даже улыбался.
В такие минуты передо мной словно оказывался совсем другой человек.
Несмотря на вполне взрослую внешность, в его поведении оставалось что-то удивительно детское.
И почему-то это вызывало у меня тёплые чувства.
Странно.
Мы были знакомы совсем недавно.
Я практически ничего не знал о его прошлом, не представлял, за какое преступление он оказался в обители грешников, и даже не был уверен, что Каспер — его настоящее имя.
Но доверял ему.
Причём доверял настолько, что сам не мог объяснить почему.
Мне казалось, этот парень просто не способен сознательно причинить кому-нибудь зло.
И уж тем более — предать.
Конечно, я понимал, что внешность бывает обманчива. В моей жизни уже встречались люди, которым я доверял, а потом горько об этом сожалел.
Но с Каспером всё ощущалось иначе.
Необъяснимо, но иначе.
— Слушай, Каспер, — обратился я к нему.
— Что?
— А откуда ты вообще узнал о состоянии Емели?
— Отсюда.
Парень слегка приподнял книгу.
— Из неё?
— Да.
— У тебя что, какой-то специальный медицинский справочник?
— Нет.
— А что тогда?
Каспер не ответил.
— Можно посмотреть?
— Можно.
Ответ прозвучал настолько спокойно, что я даже удивился.
Каспер опустил взгляд на книгу.
На мгновение его пальцы задержались на переплёте.
Казалось, парень задумался, прежде чем передать её мне.
Но уже через секунду он протянул книгу, одновременно сжав в другой руке какую-то маленькую безделушку.
— Держи.
— Спасибо.
Взяв книгу, я сразу почувствовал её необычную тяжесть.
Странно.
С виду обыкновенный старый том, а весил так, словно внутри находилось что-то гораздо более тяжёлое, чем бумага.
Я повертел его в руках.
Тёмный, почти зеркальный переплёт отражал окружающие предметы.
В его глянцевой поверхности проступили смутные очертания моего лица.
Я невольно задержал взгляд.
Ну и рожа!
После знакомства с Босом моя физиономия выглядела так, будто по ней несколько раз проехались чем-то тяжёлым.
Под глазами темнели синяки, припухлости ещё не успели окончательно сойти, а щетина на щеках и подбородке стала ещё заметнее.
На совершенно лысой голове отчётливо выделялся старый шрам.
Всё вместе прибавляло мне добрый десяток лет.
— Красавчик, ничего не скажешь, — пробормотал я.
Каспер никак не отреагировал.
Я решил не портить себе настроение дальнейшим изучением собственного отражения.
В конце концов, внешность — дело наживное.
Главное, чтобы голова работала.
Хотя и с этим, судя по последним событиям, возникали определённые сложности.
Перевернув книгу, я принялся внимательно рассматривать её обложку.
Кожаный переплёт имел тёмно-голубой оттенок. В лучах солнца, проникавших через окно палаты, он казался почти чёрным.
Время оставило на его поверхности множество мелких морщин, но кожа сохранилась удивительно хорошо.
Проведя по ней ладонью, я почувствовал лёгкую шероховатость.
В верхней части обложки виднелась едва различимая надпись.
Буквы были выполнены каким-то тёмным веществом, напоминавшим застывшую смолу.
Я приблизил книгу к глазам.
«Лунный камень».
Интересное название.
В центре обложки располагался старинный орнамент.
Присмотревшись, я различил две перекрещённые косы, выполненные из того же тёмного материала.
Рисунок почти сливался с кожей, и заметить его можно было лишь под определённым углом.
Я провёл по нему пальцами.
Неровные линии слегка выступали над поверхностью переплёта.
Книга производила странное впечатление.
С одной стороны — обыкновенная старинная вещь, каких немало можно встретить в библиотеках или у коллекционеров.
С другой — было в ней что-то неприятно знакомое.
Но что именно?
Я никак не мог понять.
Повертев книгу ещё немного, я решил наконец посмотреть, что находится внутри.
Однако сделать это оказалось не так просто.
Обе половины переплёта удерживала металлическая застёжка.
Я попытался открыть её.
Не получилось.
Попробовал ещё раз, приложив немного больше усилий.
Замок сопротивлялся.
— Вот ведь зараза, — пробормотал я.
Каспер сидел рядом, занятый своей безделушкой.
Убедившись, что он не обращает внимания на мои действия, я осторожно поддел крепление пальцем.
Раздался негромкий щелчок.
Застёжка поддалась.
— Ну наконец-то!
Я раскрыл книгу.
И замер.
Передо мной находились совершенно пустые страницы.
Я перевернул одну.
Затем другую.
Ещё несколько.
Ничего.
Ни единой строчки.
Ни буквы.
Даже случайного пятнышка чернил.
Только пожелтевшая от времени бумага.
— Это ещё что за ерунда? — тихо произнёс я.
Я быстро пролистал книгу до середины.
Потом почти до конца.
Результат оказался прежним.
Пусто.
Совершенно пусто!
Я нахмурился.
Зачем Каспер постоянно читает книгу, в которой ничего не написано?
И откуда тогда он узнал про эхопраксию?
Может, я что-то упустил?
Я снова перелистал несколько страниц, внимательно всматриваясь в их поверхность.
Но никаких следов текста обнаружить не удалось.
Пальцы непроизвольно сжали переплёт.
В голове возникло неприятное ощущение.
Будто я уже сталкивался с чем-то подобным.
Когда-то.
Где-то.
Причём совсем недавно.
Я резко захлопнул книгу.
Взгляд вновь упал на название.
«Лунный камень».
Нет.
Дело было не в названии.
Я знал эту книгу.
Или, по крайней мере, видел что-то чрезвычайно похожее.
Но где?
Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться.
Перед внутренним взором неожиданно возникла библиотека психиатрической больницы.
Высокие стеллажи.
Запах старой бумаги.
Ряды книг, уходящие в полумрак.
Я стоял среди них, внимательно разглядывая корешки.
Рядом находился Атаман.
Разъярённый, он хлестал своим хлыстом по цепям, пытаясь разбить их.
Металлический звон словно вновь ударил мне по ушам.
Я поморщился.
Нет.
Не здесь.
Хотя…
Книги!
Там ведь тоже были книги!
Я попытался удержать воспоминание.
Но изображение распалось.
На его месте возникло другое.
Стол Жнеца душ.
Старинные книги, лежащие перед ним.
Песочные часы.
Знакомый силуэт, неподвижно сидящий напротив.
Я напряг память.
На столе находились две книги.
И обе сыграли свою роль в происходивших тогда событиях.
Но нет.
Это было ещё не то.
Дальше.
Нужно вспомнить дальше!
Я стиснул зубы.
В голове словно вспыхнул короткий болезненный импульс.
И внезапно всё стало на свои места.
Жнец!
Я вспомнил, как он передавал мне книгу.
Эпизод 9
— Каспер! Каааспер… Слышишь?
Парень не отозвался. Закрыв глаза, он лежал неподвижно, чуть повернув голову к стене. Пока я рассматривал книгу и пытался понять, каким образом она оказалась здесь, её нынешний хозяин успел уснуть. Во всяком случае, выглядело это именно так.
— Откуда она у тебя? — спросил я уже тише.
Ответом послужило ровное дыхание.
Я посмотрел на закрытую книгу. Ещё недавно Каспер пробегал глазами по её страницам, переворачивал листы, возвращался к прочитанному. Там, где я не нашёл ни единого слова, Каспер находил достаточно, чтобы не замечать ничего вокруг. Можно было разбудить его, потрясти за плечо, потребовать объяснений. Только почему-то казалось, что и тогда ответ достанется не мне.
Захлопнув книгу Жнеца, я ещё немного подержал её в руках. Тяжесть давила на ладони, напоминая, что передо мной вполне осязаемая вещь. Её можно поднять, открыть, убрать с глаз. А вот избавиться от того, что она за собой принесла, вряд ли получится.
Я осторожно положил книгу на полку прикроватной тумбочки. Кроме дохлого таракана, там ничего не было. Тот лежал на спине, выставив высохшие лапки, и соседство со старинной книгой его, похоже, нисколько не тревожило. Завидное спокойствие.
За дверью послышались голоса.
Я прислушался. Кто-то остановился в коридоре, негромко произнёс несколько слов, затем шаги приблизились. Наверное, начинался врачебный обход: знакомство с вновь прибывшими, вопросы давним пациентам, обязательное выяснение, всё ли благополучно у больных в месте, где само благополучие казалось невозможным.
— Прутся, бездарные твари! — оживился мужчина на угловой койке рядом с дверью. — Со своими безумными вопросами!
Он приподнял голову, всматриваясь в дверной проём с таким выражением, словно уже одно приближение медперсонала было направленным лично против него оскорблением.
— Мужик, тебя что опять не устраивает?
— Все врачи мира тупые! Поэтому и не знают, как меня лечить.
— Может, у тебя просто не все дома?
Он резко повернулся ко мне. На мгновение губы перестали шевелиться, и вся накопленная в нём злость будто собралась в одном взгляде.
— Закрой пасть, щенок! Я здесь, в «Обители грешников», не первый год. И даже не одиннадцатый!
— Да я уже понял, что освоился.
— Ничего ты не понял.
Пальцы его вцепились в край одеяла. Он посмотрел на дверь, потом снова на меня и заговорил чуть тише, хотя от этого голос не стал спокойнее:
— За это время всю память растерял. После драки ещё башню с правой стороны повредили. Теперь ни хрена не вижу, что внизу слева творится. Я им говорил! Хирург смотрел. Этому только бабки давай, а за просто так он даже успокаивать тебя не станет.
Мужчина умолк, прислушиваясь к разговору в коридоре.
— Так давно здесь лежишь? — спросил я.
Он усмехнулся одним уголком рта.
— Здесь время ничего не значит.
Мне не понравилось, как он это сказал: без привычного раздражения, почти буднично, Словно речь шла о неисправной розетке, которой все давно перестали пользоваться.
— Зато им объяснять ничего не надо, — продолжил он. — Они и так наши мысли читать умеют. По крайней мере, мои точно.
— Удобно. Можно на вопросы не отвечать.
— Посмейся, посмейся.
Он подался вперёд.
— Подумаешь о чём-нибудь, ещё рта не открыл, а они уже смотрят. Сразу туда, куда не надо. Будто ждали. Ты понаблюдай за ними.
Я невольно перевёл взгляд на дверь.
Наверное, у каждого здесь находилось своё объяснение происходящему. Одному мешали голоса, другому — чужие глаза. Мне пока хватало книги, страницы которой оставались пустыми для меня, но почему-то были доступны Касперу.
— Когда эти белые бестии зайдут, попытайся не думать, — посоветовал мужчина. — Песенку пой. Про себя. Пусть они с ума сходят, сучки.
— Помогает?
Он дёрнул щекой и отвёл глаза.
— Раздражает их. Я вижу.
Судя по тому, как он следил за дверью, спокойнее от этой защиты ему не становилось.
— У меня всегда одна мелодия, — добавил он. — Знаешь Андрея Державина?
— Припоминаю.
— У него песня есть. «Брат» называется. Её легко в голове крутить. Вот и крути им назло.
— Ясно…
Дверь распахнулась, оборвав наш разговор.
— Добрый день.
Я повернулся на женский голос.
— Добрый…
Остаток приветствия так и остался во рту.
На пороге стояла Люба.
Та самая. В белой униформе, с длинными светлыми волосами и знакомой улыбкой, от которой внутри всё болезненно сжалось. Я смотрел на неё, насколько позволяли подбитые глаза, боясь моргнуть и обнаружить вместо неё совсем другого человека.
Она вошла в палату, и дневной свет скользнул по её волосам. Послышался тихий шелест ткани. Ничего не расплывалось, не дрожало, не уходило волнами. Девушка была настолько настоящей, что спорить с собственными глазами казалось бессмысленно.
Хотя именно с этого у меня обычно всё и начиналось.
Я уже принимал происходящее за действительность. Разговаривал с людьми, слышал их дыхание, чувствовал прикосновения. Потом мне объяснили, что большей части этого не было. Теперь Люба снова находилась передо мной, и я с пугающей готовностью хотел поверить ей ещё до первого обращённого ко мне слова.
Она увидела меня. Улыбка стала тише; взгляд задержался на лице.
Следом за ней вошла Ирина.
Нет.
Я даже не сразу смог вдохнуть.
Нет, так не бывает. Только не она. Не здесь.
— Добрый день всем. Здравствуй, Кай.
Ирина подошла вплотную и улыбнулась.
Обычное лицо. Ухоженное, спокойное. Аккуратно подведённые глаза, знакомый изгиб губ. Ни следа того, что я помнил слишком хорошо и хотел бы не помнить вовсе.
В голове вспыхнула палата из прежней больницы. Разбитое окно. Осколки. Невея, скрывавшаяся за этим лицом. Я ведь видел, что с ней произошло. Сам сделал всё, чтобы больше никогда не встретить эту тварь — ни в этой жизни, ни в следующей.
А она стояла рядом с моей кроватью.
Живая. Целая. Довольная.
По спине пополз холод. Я прижал ладонь к матрасу, чувствуя под пальцами натянутую простыню. Хотелось отодвинуться, но даже это означало бы показать ей, насколько сильно я испугался.
Только произнеси что-нибудь про девять душ, стерва. Только попробуй.
— Как самочувствие?
— Пойдёт, — ответил я, почти не разжимая губ.
Дыши, Кай. Спокойно. Глубже.
Вдох получился коротким и болезненным.
— Говорят, ты по-прежнему дерёшься. На тебе лица нет.
— А на тебя, смотрю, даже стрелки на глазах нарисованы.
Она не перестала улыбаться.
Я ждал хотя бы крошечного изменения: раздражения, злости, чего-нибудь, что позволило бы увидеть за этой вежливостью знакомую мне Невею. Но Ирина смотрела с терпением врача, которому в очередной раз достался неприятный пациент.
— Ты себя в зеркале видел? Ещё нет? Ничего, Кай. Времени у тебя много. Ещё успеешь собрать всё в кучу за тридцать дней.
Я перестал следить за её улыбкой.
— Тридцать дней? О чём ты?
Последнее слово пришлось проглотить.
— Извини, Кай, но больше держать тебя здесь не смогу.
Она произнесла это легко, без нажима. Оттого сказанное прозвучало ещё хуже. Как решение, с которым меня просто знакомят, не предполагая возражений.
— О чём ты опять со мной договариваешься… Ирина?
Имя далось с усилием. Под ним слишком отчётливо чувствовалось другое.
— Я договариваюсь? Кай, это тебе нужна помощь. А моя задача — оказать её. Хочешь ты того или нет.
Она моргнула и чуть склонила голову.
— Мне от тебя ничего не надо. Хватило прошлого раза.
— Пока я здесь твой лечащий врач, мне решать, где и сколько тебе находиться.
Лечащий врач.
Вот оно. Не случайная встреча, не чужая ошибка, которую сейчас исправят. У неё снова есть право подходить к моей кровати, задавать вопросы, назначать препараты. И объяснять любому, кто вздумает меня слушать, почему этого делать не стоит.
Я посмотрел на Любу.
Она стояла рядом, сохраняя спокойствие, но улыбки на её лице уже не было. На слова о тридцати днях она ничего не сказала. Лишь перевела взгляд с Ирины на меня, и мне отчаянно захотелось понять, что означает это молчание.
— И умоляю, дружок, не выплёвывай таблетки, — добавила Ирина. — А то лицо к тебе никогда не вернётся.
Я машинально коснулся щеки.
Она заметила движение.
Конечно, заметила.
Развернувшись к двери, Ирина окинула взглядом остальных:
— А вы тоже здесь не задерживайтесь. Нашли место, где спрятаться! Всех отсюда сраной метлой за порог.
Мужчина на угловой койке лежал, плотно сжав губы. Я вспомнил про песню, которую следовало крутить в голове, и почему-то стало ещё неуютнее. Если он и напевал её сейчас про себя, это казалось жалкой попыткой заглушить собственный страх, чтобы не закричать.
Ирина вышла.
Я продолжал смотреть на дверь.
Получается, ведьма получила должность врача, и теперь моё пребывание здесь целиком зависит от неё. Опять попал не в ту дырку. Дважды оказаться в передряге с одной и той же женщиной — уже талант. Особенно если у женщины ступа в гараже, а в медицинской карте для тебя приготовлено что-нибудь похуже зелёного чая.
Тридцать дней.
Для чего?
И что произойдёт потом?
— Не переживай, Кай.
Люба присела на край кровати. Ткань униформы чуть приподнялась, открывая колени, и я с неожиданным облегчением поймал себя на том, что всё ещё способен это заметить.
— Что теперь от неё ожидать? — спросил я. — Может, сразу всю больницу умертвим?
— Тише. Не кричи.
— Ты слышала, что она сказала?
— Слышала.
— И?
Люба посмотрела мне в глаза. В её спокойствии не было ни удивления, ни той растерянности, которая сейчас наверняка читалась на моём лице.
— Доверься мне, Кай.
— Вы с ней вместе пришли.
Она на мгновение опустила взгляд.
— Да. Вместе.
— Ну вот.
— Это не значит, что я во всём с ней согласна.
Она произнесла это тихо, не оглядываясь на дверь, но пальцы, лежавшие на простыне, чуть напряглись. Я посмотрел на её руку, потом снова на лицо. Хотел спросить, в чём именно они не согласны и почему раньше мне об этом никто не говорил, однако Люба едва заметно покачала головой.
— Не здесь. И, пожалуйста, не повышай голос. Амок услышит. Его тяжело успокаивать, когда он полностью выходит из-под контроля.
Она кивнула в сторону угловой койки.
— Амок? — переспросил я, понизив голос. — Этот, который самый противный?
— Он.
— Я уже понял, что мы с ним не подружимся.
Приблизившись к Любе, я невольно скользнул взглядом к вырезу её униформы и тут же посмотрел ей в лицо. Она заметила. По глазам было видно, что заметила, но говорить ничего не стала.
— А почему Амок?
— Так здесь называют его приступы. Он может долго лежать молча, казаться задумчивым, а потом внезапно впасть в неконтролируемую ярость.
— Именно таким я его и видел.
— Кай, это не просто скверный характер. Во время приступа он может схватить что угодно и причинить вред тем, кто окажется рядом.
Она ненадолго посмотрела в его сторону.
— Пускай окружающие сами за него переживают, — попытался пошутить я.
Люба не улыбнулась.
— Я не за них волнуюсь.
Её пальцы начали перебирать уголок простыни.
— Как и тогда…
Мне стало нечего ответить.
В памяти всплыл разговор с доктором в прежней больнице. Его уверенный голос, объяснявший, что в одиночной палате я находился один. Всё то время, когда мне казалось, будто рядом живут, мучаются и погибают другие люди.
Я тогда слушал и не мог совместить его слова со своими воспоминаниями.
Но Люба была.
Единственный человек, чьё присутствие не пришлось вычёркивать вслед за остальными. Она оставалась со мной днём и ночью, сидела на неудобном стуле, следила за состоянием, пока я находился невесть где. И там, в мире, который доктор называл порождением моей головы, она тоже была рядом.
С Ирли.
Я вспомнил мальчишку, его лицо, то доверие, с которым он тянулся к ней. Она помогала ему, становясь близким человеком там, где он особенно нуждался в защите. Тогда я видел в этом заботу о ребёнке. Теперь, вспоминая слова врача, невольно думал: а если в Ирли действительно жила та часть меня, которая так и осталась маленькой и испуганной?
Выходит, Люба оберегала её тоже.
Не требуя, чтобы я это понял. Не дожидаясь благодарности.
Я посмотрел на девушку, сидевшую рядом, и почувствовал стыд за собственную подозрительность. Он не отменял страха, не объяснял всего произошедшего, но заставлял хотя бы перестать искать подвох в каждом её движении.
— Спасибо, — произнёс я почти беззвучно.
Несколько секунд мы молчали. Потом она отпустила уголок простыни и вернулась к разговору:
— Амок здесь — прозвище. Так говорят о его слепой агрессии. Но дело не только в приступах. Он слышит голоса, которые обсуждают его действия, дают советы, иногда приказывают.
Я невольно вспомнил, как шевелились его губы, когда рядом никто не разговаривал.
— Он считает, что кто-то извне управляет его мыслями, — продолжила Люба. — Что может заставить его поступить определённым образом. Понимаешь?
— А врачи, по его словам, эти мысли читают.
— Он тебе говорил?
— Только что. Ещё песенку посоветовал. Чтобы вы не подслушивали.
Люба вздохнула.
— Не спорь с ним об этом. И не дразни.
Я посмотрел на угловую койку.
Амок лежал, повернув голову в нашу сторону. Увидев, что я смотрю, не отвернулся. В его неподвижном внимании было что-то цепкое, неприятное. Мы говорили почти шёпотом, но он, похоже, не оставлял попыток разобрать хотя бы отдельные слова.
Чего ему надо? Если верить Любе, своих разговоров у него полная башка. Ещё и в наш пытается влезть.
Я снова повернулся к девушке.
— Люба, а ты здесь как оказалась? Это же место для преступников.
— Ирину перевели в «Обитель грешников» работать врачом.
— А тебя она с собой забрала?
— Я сама попросилась на перевод. Вместе с ней. Сказала, что буду помогать.
— После всего, что было?
— Она моя сестра, Кай. Забыл?
— Такое забудешь…
Люба помолчала.
— К тому же я знала, что ты здесь.
Сказав это, она не отвела глаз. Я ждал продолжения, какого-нибудь привычного объяснения о работе, назначениях и необходимости ухаживать за больными. Но девушка лишь посмотрела на мою разбитую щёку.
— За тобой по-прежнему надо приглядывать. Весь в синяках и ссадинах. Правда ведь?
— То есть ты попросилась сюда из-за меня?
— Я знала, к кому иду.
Ответ прозвучал спокойно. Даже слишком спокойно для того, что я в нём услышал.
Мне вдруг стало тесно в собственной неловкости. Ещё минуту назад я допытывался, на чьей она стороне, а теперь не знал, куда деть руки и как посмотреть на неё, чтобы не выдать всё разом.
— Местный громила постарался, — сказал я, осторожно потирая шишку на голове. — Беспредельщик в погонах. Здесь его Босом называют.
— Знаю.
— Свою работу любит. Особенно ту часть, где можно человеку по башке настучать.
Люба посмотрела на мою руку.
— Не трогай. Больнее сделаешь.
Я опустил ладонь.
— Он очень гордится своим поведением, — сказала она. — И почти не испытывает страха.
— Потому что дубинка у него, а не у меня?
— Не только. У него редкое заболевание — болезнь Урбаха — Вите. Поражена область мозга, связанная с реакцией на опасность. Миндалевидное тело.
Я нахмурился.
— То есть напугать его не получится?
— Кай, не надо проверять. Он второй человек, которого тебе следует остерегаться.
— Это я уже понял.
Люба больше ничего не добавила.
Она сидела рядом, разглядывая следы, оставленные на мне Босом, и в её лице постепенно проступало то, что до этого удавалось удерживать за спокойным голосом. Взгляд задерживался на припухлостях, на ссадинах, потом возвращался к глазам.
Я привык, что меня осматривают. Оценивают, насколько сильно досталось, где болит, могу ли встать. Иногда жалеют с таким выражением, что хочется отвернуться.
Сейчас было иначе.
Люба смотрела на меня без превосходства, без снисхождения к человеку, который опять не сумел себя уберечь. И оттого становилось труднее выдерживать её взгляд.
В голубых глазах появилась влага.
Она моргнула, стараясь скрыть это, но я уже заметил.
Мне хотелось сказать, что ничего страшного не произошло. Что заживёт. Что бывало и хуже. Только рядом с ней эти слова почему-то звучали бы особенно глупо.
Я помнил, кем считал её. Сестрой Ирины. Ведьмой. Существом, которому доверять опасно, сколько бы человеческого ни было в его лице.
И всё-таки смотрел в это лицо и верил.
Может быть, моя голова снова подсовывала удобное объяснение. Может быть, я слишком устал бояться и теперь готов был принять за спасение любую протянутую руку. Но передо мной сидела Люба, которая уже оставалась рядом, когда от меня самого мало что оставалось. Это было труднее оспорить, чем собственные подозрения.
Говорят, глаза — зеркало души.
В её глазах я видел себя. Побитого, растерянного, далеко не лучшего человека на свете. И видел, что ей от этого больно.
Потусторонняя сущность — существенный недостаток. Тут спорить не стану. Но, оглядываясь на всё, что мы пережили, я всё меньше понимал, почему именно этот недостаток должен перевесить остальное.
Люба снова моргнула.
Я не отвёл взгляда.
За дверью оставалась Ирина с её тридцатью днями. На угловой койке — Амок, пытавшийся подслушать наши слова. На полке тумбочки лежала книга, которую я боялся снова открыть. Ничего из этого не исчезло.
И всё же сейчас мне хотелось, чтобы Люба посидела ещё.
Чтобы перестала сдерживать тревогу за меня в одиночку. Чтобы знала: я вижу её, слышу и помню.
Я слишком хорошо успел узнать, как быстро заканчивается время, которое считаешь своим. Как легко откладываешь нужные слова, уверенный, что произнесёшь их потом. С ней мне не хотелось снова дожидаться этого «потом».
Пока я не знал, как назвать то, что происходило между нами. Но уже боялся потерять.
И если этим чувствам тоже был отпущен срок, я хотел лишь одного: чтобы, затихнув, они однажды возвращались. Чтобы снова появлялось это тихое желание быть рядом, беречь другого человека и самому становиться для него тем, кого стоит дождаться.
Эпизод 10
— Подъём, пресмыкающиеся! На таблетки!
Командный крик вломившегося Боса прогремел среди внезапно наступившей тишины. Я невольно вздрогнул. Только что Люба сидела рядом, и мне хотелось задержать её хотя бы ещё на несколько минут. Теперь по палате застучали подошвы, заскрипели кровати, и всё, что я собирался ей сказать, пришлось оставить при себе.
Бос, как всегда, не церемонился. Первым под удар резиновой дубинки попал бродяга, задержавшийся возле своей койки. Тот пытался спрятать перед уходом несколько мятых сигарет и никак не мог справиться с собственными пальцами.
— Шевелись!
Бродяга согнулся, прижав локоть к боку. Сигареты едва не выскользнули из руки. Он торопливо сунул их под постель и отступил от кровати, даже не взглянув на того, кто его ударил.
Именно это молчание почему-то разозлило меня сильнее самого удара. Ни возмущения, ни попытки спросить, за что. Человек просто постарался поскорее убраться с дороги, будто задел что-то раскалённое и теперь винил в этом исключительно себя.
Я стиснул зубы. Подняться хотелось резко, но тело ещё слишком хорошо помнило наше с Босом знакомство.
— Кай! Слушай меня внимательно.
Люба схватила меня за локоть. Пальцы сжались неожиданно крепко. Приблизившись, она заговорила быстро, почти не размыкая губ:
— Ни в коем случае не пей таблетки, которые будет давать Невея. Слышишь? Делай вид, и всё. Пей вот эти.
Она незаметно вложила мне в ладонь таблетки, прикрыв наши руки своей.
— Они не позволят тебе уйти в прошлую реальность.
Я посмотрел на неё.
Невея. Люба сама произнесла это имя. После всех вежливых приветствий, разговоров о лечении, переводе в другую больницу — произнесла так, словно между нами наконец можно было не притворяться.
— В какую прошлую?.. — начал я.
— Я не готова потерять тебя снова. Кай…
Она не договорила.
За её плечом вырос Бос. Я успел сжать ладонь и убрать таблетки в карман.
— Вставай, собака!
Дубинка пошла вверх. Я невольно втянул голову в плечи, приготовившись к удару, но Люба уже поднялась между нами.
— Не бей его! Он идёт!
Схватившись за дубинку, она удержала её. Несколько мгновений Бос смотрел на Любу сверху вниз. Потом напряжение в его руке ослабло, а на лице расползлась заигрывающая улыбка, совершенно не вязавшаяся с тем, что он только что собирался сделать.
— Только ради тебя, красавица.
— Спасибо.
В её голосе было столько презрения, что даже я, сидевший за её спиной, почувствовал себя неловко. Бос, похоже, услышал только само слово. Опустив дубинку, он посторонился с таким видом, будто оказал нам обоим огромную услугу.
Я встал. Бок отозвался болью, заставив на секунду замереть.
Снова?
Что значит — потерять меня снова?
Люба отпустила мой локоть. Переспросить уже не получалось: рядом стоял Бос, к двери тянулись больные. Я лишь встретился с ней взглядом, пытаясь понять, сколько ещё она знает обо мне такого, чего не знаю я сам.
Выйдя в коридор медсанчасти, я пристроился к общей очереди перед столом медперсонала. К нашим присоединились больные из соседней палаты напротив. Набралось около десяти человек, но в тесном проходе казалось, что гораздо больше.
Под тусклым светом облупившаяся краска на стенах выглядела грязнее, чем была, наверное, на самом деле. Пахло лекарствами и вымытым полом. Подошвы шаркали по истёртому линолеуму; кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то дышал мне в затылок. Здесь всё располагало к тому, чтобы стоять, ждать и постепенно забывать, сколько уже прошло времени.
Мы с Каспером не спешили оказаться в начале очереди. Пропустив перед собой бродягу и неприятного Амока, остались в хвосте. Каспер выглядел так, будто происходящее его вполне устраивало. Стоял спокойно, никуда не тянулся, не пытался рассмотреть, что делается впереди. Мне бы хоть половину его выдержки.
Чёрный письменный стол пока пустовал. В нескольких шагах от него Бос следил за порядком, поигрывая дубинкой. Рядом переминался сотрудник по фамилии Шнырёв, явно не знавший, куда деть руки. Он то поправлял одежду, то сцеплял пальцы перед собой, но ни одно положение, судя по всему, не казалось ему достаточно служебным.
— Ты что, меня тут встал контролировать, а? — вдруг рявкнул Бос.
Шнырёв выпрямился.
— Я…
— Что — я?
Бос выдержал паузу. Несколько человек в очереди повернули головы. Дождавшись, когда на них посмотрят, он указал дубинкой в нашу сторону:
— Иди к ним! На своё место. В рот заглядывать.
Шнырёв поджал губы и поспешил выполнить приказ. Протискиваясь между столом и больными, он старательно ни на кого не смотрел. Даже уши покраснели. На секунду мне стало его жалко, хотя жалеть человека, которому сейчас предстояло лезть мне в пасть, было довольно странным занятием.
Бос проводил его взглядом и оглядел очередь.
Вот теперь порядок. Все увидели, кто здесь главный.
Сказать подчинённому, где встать, можно было и без этого представления. Но тогда никто не обернулся бы. Никто не замер бы на полуслове. А здоровяку, похоже, именно это и требовалось: чтобы от его голоса люди делались меньше, сутулились, торопливо отводили глаза.
Не думаю, что Шнырёв смог бы ему угодить, даже угадав приказ заранее. Встал рядом — контролирует. Отошёл — шляется неизвестно где. Захочет докопаться — найдёт к чему. У таких людей чужая правота только сильнее портит настроение.
Я слишком долго разглядывал Боса и в конце концов встретился с ним взглядом.
— Эй, потерпевший!
Он чуть приподнял подбородок.
— Я за тобой присматриваю. И за моей подружкой.
Бос перевёл взгляд на Любу, давая понять, кого имеет в виду, и снова уставился на меня.
— Если увижу, что ты… Именно ты! — он указал дубинкой мне в грудь, хотя между нами оставалось несколько шагов. — Не пьёшь колёса, то учти: она тебе не поможет. Какая у тебя будет судьба, я решу без твоего участия. И без учёта её медицинских рекомендаций.
Он улыбнулся. На этот раз Любе улыбка не предназначалась.
Я промолчал, чувствуя таблетки в кармане. Совсем маленькая тяжесть, которую теперь почему-то невозможно было не замечать.
Отвечать ему не стоило. Любое слово могло послужить поводом, а повод он, кажется, с удовольствием принял бы. Пришлось смотреть мимо его плеча на пустой стол и делать вид, что я вполне способен усвоить полезное наставление с первого раза.
«Моя подружка».
Ему явно не нравилось, что Люба сидела возле моей кровати. Ещё меньше — что встала между мной и его дубинкой. Он говорил о ней с такой уверенностью, будто уже всё решил, забыв поставить в известность саму девушку.
Я вспомнил её пальцы на своём локте, торопливый шёпот, тревогу в глазах. Здесь, в очереди, под взглядом Боса, эти несколько минут рядом с ней стали ещё дороже. И оттого было особенно мерзко слышать, как он присваивает себе право вмешиваться в них.
— Не обращай внимания на этого придурка. Тот ещё задрот.
Я повернулся.
Рядом стоял парень лет двадцати трёх, которого я прежде не видел. Он говорил негромко, но с таким непринуждённым выражением, словно мы обсуждали надоедливого соседа, а не человека с дубинкой, способного подойти в любую секунду.
— У тебя с ним тоже были проблемы? — спросил я, продолжая краем глаза следить за людьми в камуфляже.
— Именно. Мы тут в основном все и лечимся от полученных нагоняев. Как и ты, походу, да?
Он неопределённо повёл рукой возле моего лица. Подробности, видимо, читались без дополнительных объяснений.
— Поначалу попал под замес.
— Не гони, заживёт. Тебя как звать?
— Кай.
— А меня зови Мажором.
— Музыкант, что ли?
— Кто? — Он посмотрел на меня с деланым сочувствием. — Здорово тебя ушатали.
Я едва заметно усмехнулся. Губа тут же напомнила, что веселиться пока рановато.
— С латинского major переводится как «старший», — продолжил парень. — Кстати, с ментами меня не путай. Звание «майор» оттуда же. Получается, некоторые менты — мажоры, но не все мажоры — менты. Вот я, например.
Он коротко ткнул себя пальцем в грудь, довольный тем, как всё складно получилось.
— Интересно, правда? Терпеть их не могу. Особенно вон того мажора с резиновой дубинкой.
— Ну да. Судя по звезде на погоне, майор.
— Вот видишь. А батя у меня — видная фигура. Бабки есть, знакомые есть, влияние… На меня по большей части.
Последние слова он произнёс уже без прежнего удовольствия.
— В смысле?
— Мне всего двадцать три, а он, видимо, считает, что сорок три. Говорит: хватит гулять, пора за ум взяться.
Мажор пожал плечами, предлагая мне оценить всю нелепость отцовских требований.
— А ты не взялся?
— Не-а. Тогда он сам взял меня за орган и отнёс сюда. Благодаря связям в суде.
Я посмотрел на него внимательнее. Про заключение парень рассказывал почти тем же тоном, каким другой пожаловался бы, что дома отобрали ключи от машины. Только улыбка немного съехала, и он принялся разглаживать большим пальцем складку на рукаве.
— Давно?
— Давненько. Пора бы уже снова погулять, а то скучно тут.
Он помолчал, глядя на пустой стол, затем неожиданно оживился и придвинулся ко мне:
— Будешь чудо-таблетку? У Любки потихому списюкал.
— Нет, спасибо. Завязал.
— Правильно. Тем более что у меня одна.
Я снова едва не улыбнулся. Щедрость его предложения, похоже, держалась исключительно на уверенности в моём отказе.
Мажор опустил голос:
— Выпью, когда к столу подойду. А дерьмо, которое нам прописывают, зашкерю и скину потом на дальняк.
Он быстро посмотрел туда, где стоял Бос. Дерзость дерзостью, а делиться с ним своим планом парень всё-таки не собирался.
— А что не так с местными колёсами?
— Глюки от них жёсткие. Как будто ты сдох давно, а по тебе всякие насекомые ползают. Паразиты. И все с огромным желанием отобедать кусочком плоти.
Он говорил всё тише. От прежней лёгкости осталась только натянутая усмешка.
— А я-то против. У меня жизнь только начинается.
Его пальцы скользнули по предплечью и остановились у закатанного рукава. Проследив за движением, я заметил шрамы чуть ниже локтя.
Сначала даже не понял, от чего могли остаться такие следы. Это не походило ни на обычные порезы, ни на ссадины после драки. Казалось, кожу долго скребли чем-то грубым — точильным камнем или крупной наждачкой, — а потом она заживала неровно, оставляя участки стянутой рубцовой ткани.
Я перевёл взгляд на другую руку. Там было то же самое.
Мажор заметил, куда я смотрю. Не говоря ни слова, он развернул рукава чёрной рубашки и потянул манжеты вниз. Сделал это быстро, с раздражением, которого прежде в его движениях не было. Я отвёл глаза. Спрашивать почему-то расхотелось.
— Невротическая экскориация, — прошептал за моей спиной Каспер.
Я повернул к нему голову.
— Чего?
— Расчёсывает кожу. Сам.
Он произнёс это спокойно, без того любопытства, с которым я только что рассматривал чужие руки.
— До такого?
— Я читал. Сначала зуд, неприятные ощущения. Человек трёт, чешет, пытается избавиться от них. Повреждает кожу. Потом снова. Раны не успевают нормально зажить, остаются рубцы.
Я украдкой взглянул на опущенные рукава Мажора. Парень уже отвернулся, словно нашего разговора не слышал.
Его слова о насекомых вдруг перестали казаться просто неприятным описанием глюков. Он ведь не шутил. По крайней мере, когда говорил, что против.
— Каспер, — позвал я еле слышно, наклоняясь к нему сквозь шум толпившихся больных. — Где читал?
Он посмотрел на меня с таким выражением, будто ответ был очевиден.
— Как тебе непонятно? В книге, конечно.
Я помедлил.
— В той самой?
Каспер уже перевёл взгляд на стену.
— Но там пусто, — сказал я. — Нет ничего. Я же смотрел в неё.
Он не ответил. Стоял рядом, изучая медицинские стенды, и, судя по неподвижному лицу, написанное там занимало его гораздо больше моего вопроса.
— Каспер.
Парень чуть приподнял подбородок, разглядывая верхнюю строчку одного из плакатов.
Я тоже посмотрел на стену, хотя читать ничего не собирался.
Может, он меня не понял? Я ведь говорил не о том, что не нашёл нужную страницу. Там вообще не было ни слова. Я сам держал книгу, переворачивал листы, рассматривал их вблизи. Пустая бумага. А он только что сослался на прочитанное с той же уверенностью, с какой назвал своё имя при знакомстве.
В коридоре шаркали подошвы, впереди негромко переговаривались больные. Каспер спокойно читал стенд.
Я ещё немного подождал, надеясь, что он всё-таки объяснит.
Но так и не дождался.
Эпизод 11
Прошло ещё несколько минут. Каспер продолжал изучать медицинские стенды, а я — ждать ответа, которого, похоже, не собирался получать. Затем за чёрным столом появилась Ирина, и очередь нехотя зашевелилась.
Она разложила перед собой лекарства, придвинула стакан с водой и подняла глаза на первого больного. Всё делала спокойно, без суеты, словно вокруг не было ни людей с дубинками, ни напряжённых лиц, ни этого тяжёлого ожидания, от которого даже воздух в коридоре казался неподвижным.
— Обычно колёса Любка раздаёт, — прошептал Мажор. — А сейчас вон… сама мегера. Похоже, не полностью доверяет сестре.
— Почему?
— Любка знает, что Ирка сильные препараты назначает. Смотрит по ситуации: давать или нет, сколько давать. А то с них можно через неделю проснуться. А то и через две.
Он сжал кулак, пряча в нём свою «полезную» таблетку, и переступил с ноги на ногу. Непринуждённость, с которой парень только что рассказывал о себе, куда-то подевалась. Теперь он следил за руками Ирины, будто от того, какой палец она пошевелит, зависело, удастся ли ему сдать этот неприятный экзамен.
Рядом с врачом стоял Бос. Содержимым пузырьков он не интересовался. Его часть лечения заключалась в другом: всем своим видом объяснять, что вопросы о назначениях здесь излишни. Получил, проглотил, освободил место. Для тех, кто усваивал плохо, имелось дополнительное средство — резиновая дубинка.
По другую сторону стола суетился Шнырёв. Невысокий, с небольшим животом и двойным подбородком, он старательно заглядывал в рот каждому, кто выпил лекарство. После недавнего разноса прапорщик, видимо, решил доказать, что и он способен приносить пользу.
— Шире открой! Язык подними! Да открой же ты шире!
Бродяга откинул голову. Шнырёв, придерживая его за подбородок, полез ему в рот дверным ключом. На потемневшем металле тускло блеснул свет.
Меня передёрнуло. Этим ключом он наверняка только что открывал дверь. Впрочем, судя по усердию прапорщика, до таких медицинских тонкостей ему дела не было.
— Следующий!
Бродяга отошёл, вытирая губы рукавом.
Амок остался на месте.
— Иди ты вперёд! — бросил он Мажору. — Что я? Вот что?
— Иди, говорю. Чего встал?
Мажор тоже не торопился. Его взгляд метнулся к столу, затем к Босу. Кулак с таблеткой он прижал к бедру.
Амок резко развернулся.
— Постоянно тебя слышу! Постоянно мне что-то указываешь! Вся голова одним тобой забита!
Разговоры в очереди стихли.
— Только тебя и слышу, днём и ночью! Найди то! Сделай это! Проваливай отсюда!
— Ты чего несёшь? — Мажор отступил на полшага.
— Сам знаешь!
Амок толкнул его вперёд. Парень едва удержался, зацепившись ладонью за край стола. Стакан звякнул, и Ирина придержала его прежде, чем вода успела пролиться.
Она даже голоса не повысила.
— Мальчики, отведите больного в палату. Я ему там укол поставлю. Пусть успокоится и поспит.
— Шнырь! — рявкнул Бос. — Ты слышал или нет? Веди! Кому сказано, дебил!
Прапорщик поспешно убрал ключ. Амок продолжал ругаться, поворачивая голову то к Мажору, то к стене, словно спор ещё не закончился и отвечать ему приходилось сразу нескольким собеседникам. Шнырёв взял его под локоть и повёл в палату.
Пока все смотрели им вслед, Мажор придвинулся к столу. Я заметил короткое движение его пальцев: выданная Ириной таблетка исчезла в ладони, а другая отправилась в рот. Он сразу запил её водой и поставил стакан.
Всё заняло несколько секунд.
Парень отошёл, старательно сохраняя скучающее выражение лица. Только плечи у него опустились, будто он наконец позволил себе выдохнуть.
— Следующий, — произнесла Ирина.
К столу приблизился очень крупный парень лет двадцати пяти. Одежда натягивалась на животе; наклоняясь к лекарствам, он придерживал край рубашки, словно тот мешал ему рассмотреть главное.
— А можно мне побольше вон тех? — попросил он. — Помогают унять голод. И воды после них много пью. Мне это важно, доктор.
— Обжора, тебя же опять будет выворачивать на дальняке, — заметил Мажор.
Тот отмахнулся, не сводя глаз с лекарств.
— И, доктор, можно ещё… У меня сосудики сузились. Пульс участился от криков здесь. Давление подскочило. И вообще, мне кажется, у меня депрессия.
Он перечислял свои несчастья в надежде, что хотя бы одно окажется достаточным основанием для добавки. Таблетки, похоже, занимали в его жизни то же почётное место, что и всё остальное, способное пройти через рот.
— Нет, Жорик. Вам надо правильно питаться и правильно лечиться, а не есть всё подряд, что на глаза попадается. Ясно вам?
— Ясно…
Он помедлил.
— Только одну, да?
— Проваливай! — отрезал Бос. — Следующий!
Жора принял положенное и нехотя отошёл, напоследок оглянувшись на стол.
В очереди остались Емеля, я и Каспер. Последний по-прежнему читал о вреде курения и алкоголя с таким вниманием, будто собирался немедленно пересмотреть свой образ жизни. Ни окрики, ни дубинка, ни предстоящая встреча с Ириной его не тревожили.
Емеля, наоборот, побледнел.
— Кай, я не могу пить эти таблетки.
Он говорил едва слышно, почти не двигая губами. Я увидел, как мелко дрожит кожа у него под глазом.
— Иначе усну. Понимаешь?
Я понимал. Вспомнился его рассказ о тёмном коридоре, о человеке, загораживающем выход, и тонкой леске, блеснувшей между поднятыми руками.
— Следующий, я сказал! — поторопил Бос.
Я сунул руку в карман. Таблетки, которые передала Люба, нащупались сразу. Отделив одну, я прижался плечом к Емеле.
— Возьми. Незаметно заменишь на ту, которую даст Ирина.
Его пальцы коснулись моих. На мгновение он сжал мою руку вместе с таблеткой, будто боялся, что я передумаю.
— К столу! — рявкнул Бос. — Я кому говорю?
Дубинка пошла вверх.
Я схватился за неё раньше, чем успел подумать, чем это закончится.
— Ему нельзя принимать эти препараты. Они его убьют во сне.
В коридоре стало тихо.
Бос посмотрел сначала на мою руку, затем мне в лицо. Я держал дубинку и чувствовал, как под пальцами напряглась резина. Отпустить сейчас означало оставить Емелю перед ударом. Продолжать держать — предложить себя вместо него.
Выбор, прямо скажем, небогатый.
— Ты пожалеешь об этом, — процедил Бос.
Он не пытался вырвать оружие. Медленно, демонстративно сжал рукоять, позволяя мне увидеть, как напряглись мышцы его предплечья. Лицо наливалось багрянцем. В его взгляде не было ни сомнения, ни страха перед тем, что могло произойти при свидетелях.
Свидетели ему как раз и требовались.
Я услышал за спиной шаги, но оборачиваться было поздно.
— Спокойной ночи, — прошипел Бос.
— Держи пилюлю…
Голос Шнырёва прозвучал возле самого уха.
Удар обрушился сзади. В голове вспыхнуло так ярко, что на мгновение исчезли и Бос, и стол, и весь коридор. Пальцы разжались. Пол, качнувшись, пошёл навстречу, а свет погас прежде, чем я успел до него добраться.
Темнота дрогнула.
По ней прошла мелкая рябь, будто кто-то коснулся поверхности чёрной воды. Светлые полосы вытянулись, собираясь в стволы деревьев, под ногами проступила влажная земля. Я стоял в парке.
В том самом.
Снова вечер, отнявший у меня брата.
Откуда-то тянуло озёрной сыростью. Туман лежал между деревьями неровными клочьями, и за ним угадывалась знакомая тропинка. Я уже знал, что не смогу уйти отсюда по собственной воле. Придётся смотреть. Столько, сколько мне покажут.
Когда-то память оставила от этого дня обрывки, с которыми ещё можно было жить. Остальное словно провалилось куда-то, и я долгие годы старался не приближаться к краю. Теперь меня возвращали туда снова и снова, заставляя разглядывать то, от чего хотелось закрыть глаза.
Под берёзой сидел человек.
Пригнувшись к ладоням, он пытался прикурить отсыревшую папиросу. Грязные пальцы с нестрижеными ногтями мяли бумагу; огонёк спички дрожал и гас, не успев толком разгореться. Человек ругнулся и стряхнул с руки обломок.
Я узнал бродягу.
— Мне нужна помощь.
Из тумана вышел мужчина в чёрном кожаном плаще. Одну руку он держал возле лица, прижимая носовой платок к повреждённому глазу. Дышал тяжело, прерывисто. Остановившись, оглянулся через плечо.
У меня свело живот.
Он. Совсем рядом, в нескольких шагах. Я смотрел на знакомую кожу плаща, на платок, на его руку и снова видел жёлтую Ванькину ветровку, собравшуюся в чужих пальцах.
Бродяга поднял голову.
— Судя по харе, тебе нормально приложили. Но я не аптека. Ни бинтов, ни зелёнки.
— Заткнись и слушай. На меня напали, но я убежал. Теперь меня ищут. Если найдут, снова изобьют.
Незнакомец прислушался.
— Если сюда придут, отведи их в другую сторону.
— Просишь меня о помощи?
Бродяга выпрямился, уже не пытаясь прикурить.
— А кто бы помог мне? Судя по прикиду, у тебя много чего есть. А у меня? Даже сраную папиросу поджечь нечем.
Он отбросил её в траву. Взгляд задержался на плаще, прошёл по широкому воротнику, по складкам плотной кожи. Рядом с этой вещью его собственная рваная спортивная ветровка выглядела ещё жалче.
— Плащ отдай, — сказал он.
Мужчина перестал оглядываться.
— Что?
— Плащ, говорю. Хорошая вещь. Тебе, видать, есть на что новый купить.
Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Потом мужчина убрал платок ровно настолько, чтобы освободить руку, торопливо стянул плащ и бросил бродяге.
— Нравится — забирай. Но помни: ты меня не видел.
Тот подхватил обновку, не дав ей упасть на землю.
Незнакомец уже отходил к зарослям камыша. Стебли раздвинулись, пропуская его, ещё какое-то время шуршали, а затем стихли.
Я смотрел туда, где он исчез.
Вот куда. Запомни. Вот здесь он прошёл.
Бродяга тем временем сбросил ветровку и надел плащ. Вещь оказалась велика: плечевые швы сползли, рукава закрыли пальцы. Он подтянул воротник, расправил полы, провёл ладонью по груди. На лице появилось довольное, почти недоверчивое выражение человека, которому неожиданно досталось то, на что он прежде мог только смотреть.
Сунув руки в карманы, он нашёл чёрные кожаные перчатки. Повертел их перед собой и тут же натянул. Тёмные следы на коже его не остановили.
В другом кармане оказалась пьезовая зажигалка.
Бродяга щёлкнул ею. Над пальцами поднялось ровное пламя.
Он усмехнулся, нагнулся за выброшенной папиросой, обтёр её о полу плаща и наконец прикурил. Затянувшись, откинул голову к берёзе.
Всё у него теперь было. И плащ, и перчатки, и огонь.
Из темноты ударил луч фонаря.
— Видел кого-нибудь? Куда побежал? Говори!
Отец возник возле дерева так быстро, что бродяга едва успел убрать папиросу от губ. В одной руке у отца был фонарь, в другой — пистолет Макарова.
Я шагнул к нему.
— Пап…
Он не услышал.
Бродяга заслонился от света ладонью в чужой перчатке.
— Не стреляй! Был один убегающий…
— Ну?!
Отец приблизился и ткнул стволом ему в лоб. Папироса выпала. Бродяга прижался затылком к коре, раскрыв рот.
— Он… он…
Его взгляд метнулся к камышам.
Я заметил это движение. Короткое, испуганное, но совершенно точное. Он знал, куда ушёл человек. Мог сказать сейчас. Одного слова хватило бы.
Бродяга поправил кожаный воротник и показал в другую сторону.
— Туда. Мимо меня пробежал.
— Нет! — выкрикнул я. — Он врёт! Отец, туда, к воде!
Луч фонаря скользнул по указанной тропинке.
— Лицо запомнил?
— Не… не обратил внимания. Не стреляй. Не видел толком. Всё сказал.
Отец ещё мгновение держал его под прицелом. Потом убрал пистолет за ремень и побежал.
Я бросился следом, продолжая кричать, хотя уже знал: бесполезно. Свет прыгал между стволами, удаляясь всё дальше от камышей. Ветки хлестали поперёк тропы, но я не чувствовал их прикосновения.
Оглянувшись, увидел бродягу.
Он всё ещё сидел под берёзой, вжав голову в плечи. Затем медленно опустил руки и запахнул плащ.
Он не ошибся. Не перепутал в темноте. Только что посмотрел туда, куда убежал убийца, и указал отцу другое направление.
Я сжал кулаки.
Ванька остался лежать у озера. А этому достался хороший плащ.
Туман потянулся за удаляющимся фонарём. Стволы поплыли, тропинка под ногами распалась на светлые полосы, и я снова оказался в стороне от происходящего, не успев ни догнать отца, ни остановить его.
— Стой, мразь! Завалю!
Впереди, среди деревьев, бежал человек. Луч фонаря удерживал его широкую спину, выхватывая из темноты то плечо, то затылок.
Я уже видел это место. Отсюда разбегалась пьяная компания, избившая прохожего.
Беглец остановился.
Несколько секунд он стоял спиной к отцу, тяжело дыша, затем чуть повернул голову.
— У тебя ствол? Считаешь нужным стрелять? Шмаляй. Я не боюсь.
Я узнал голос раньше, чем увидел лицо.
Бос.
Тот самый здоровяк у озера. Тот самый человек, который совсем недавно желал мне спокойной ночи, удерживая дубинку.
— Повернись! — приказал отец. — Я хочу на тебя посмотреть.
— А я не хочу.
Отец пошёл к нему, не опуская оружия.
— Тогда подойду. Мне нужна информация. И будь уверен: если придётся стрелять, я это сделаю.
Бос медленно развернулся. Свет ударил ему в лицо, заставив прищуриться, но он не отвернулся и рук не поднял. Даже сейчас продолжал смотреть на отца с тем выражением, которое я уже успел возненавидеть: ну, давай, попробуй.
— Я слишком горд, чтобы хвостом вилять. И пули не боюсь.
— Тогда, гордый, поведай мне… На кого ты руку поднял?
Между ними осталось совсем немного места.
Я смотрел то на одного, то на другого, постепенно понимая, куда ведёт этот разговор.
Они говорили о разных людях.
Для отца существовал только Ваня. Всё остальное исчезло вместе с ним: служба, порядок, необходимость спрашивать, проверять, разбираться. Перед ним стоял человек, который бежал, а теперь не отрицал, что поднял на кого-то руку.
Бос же отвечал за то, что произошло здесь, у озера.
— Отец, подожди…
Голос сорвался.
— Я так и понял, что ты по поводу него, — сказал здоровяк, покосившись на пистолет.
Отец остановился.
— Значит, вопросы задавать не надо?
— Он задел мою гордость и поплатился за это.
Я двинулся между ними. Попытался заслонить ствол, толкнуть руку, сделать хоть что-нибудь.
Пальцы прошли сквозь отцовское запястье.
— Папа! Это не он! Спроси его! Просто спроси, о ком он говорит!
Отец снял пистолет с предохранителя. Сухой щелчок прозвучал отчётливее моего крика.
— Ты признаёшь свою вину?
Ствол упёрся Босу в лоб.
Здоровяк замер. Я увидел, как дёрнулась мышца у него на щеке. Но он всё равно не отвёл глаз, словно даже теперь уступить было страшнее, чем получить пулю.
— Передавай сынуле привет…
Договорить он не успел.
Выстрел расколол тишину.
Голова Боса резко откинулась, ноги подломились, и он рухнул на землю. Луч фонаря качнулся вслед за ним, выхватив лицо, которое уже ничего не выражало.
— Отец! Нет! Не он!
Я кричал, продолжая тянуться к пистолету, хотя останавливать уже было нечего.
Отец стоял над упавшим. Рука с оружием медленно опустилась. Я ждал, что он наклонится, посмотрит внимательнее, заметит ошибку. Но он только тяжело дышал, не отрывая взгляда от человека у своих ног.
Я ненавидел Боса. Помнил его дубинку, угрозы, удовольствие, с которым он унижал людей. Видел, как он избивал прохожего.
Но Ваньку убил не он.
И сейчас это было единственным, что имело значение.
Настоящий убийца уходил. Человек, который мог направить отца по его следу, остался под берёзой, завернувшись в чужой плащ. А здесь лежал другой — жестокий, самоуверенный, так и не пожелавший понять, что от него хотят услышать.
Отец не выяснил. Не дослушал. Принял услышанное за ответ на собственную боль и нажал на спуск.
Я смотрел на его опущенную руку и не узнавал её. Этими руками он делал нам с братом лук, поправлял тетиву, показывал, как держать стрелу.
Пистолет всё ещё был у него в пальцах.
Туман не отпустил меня.
Тёмные стволы вытянулись, побледнели, и между ними проступили стены нашей кухни. Озёрная сырость исчезла. Под ногами оказался знакомый пол, а рядом загудел старый холодильник «Саратов».
Возле него висел отрывной календарь.
8 мая 1993 года.
Следующий день.
Я поднял глаза на часы над холодильником. Восемь пятьдесят девять. Секундная стрелка двигалась с негромким сухим потрескиванием, и этот обыкновенный домашний звук почему-то оказался почти невыносимым.
Мать стояла у газовой плиты.
На конфорке горело пламя, но она ничего не готовила. Просто смотрела на маленький синий круг. По щекам тянулись слёзы; вытирать их она, кажется, устала.
Отец стоял рядом.
— Дорогая, я нашёл того, кто обидел нашего сына.
Она не повернула головы.
Некоторое время слышались только часы и ровное гудение холодильника. На кухне всё оставалось на своих местах, и от этого было ещё хуже. Мебель, посуда, полотенце возле раковины — весь привычный порядок сохранился, словно ничего не случилось.
— И что? — спросила мать. — Он обещал привести Ваню домой?
Отец опустил глаза.
— Нет.
Она продолжила смотреть на огонь.
В кухню вошёл маленький Кай.
Я увидел себя в дверях и невольно отступил. Мальчишка остановился возле косяка, сонный, бледный, с тем неподвижным выражением лица, которое бывает после ночи, за которую так и не удалось отдохнуть.
— Папа, я не могу от его образа избавиться.
Отец поднял голову.
— Мужик этот… В чёрном кожаном плаще. Всю ночь снился.
— Плащ?
Одно слово, произнесённое совсем другим голосом.
Маленький Кай кивнул.
— Из такой плотной кожи. Камни из рогатки даже не поцарапали его. Ну, тогда…
Отец перестал двигаться.
Я смотрел на него и ждал. Теперь он должен был вспомнить. Под берёзой — плащ. У человека, которого он застрелил, — никакого плаща.
Его взгляд застыл на мне маленьком, но казалось, видел он сейчас совсем другое место.
— Кай… Это мог быть бомж? С грязным лицом, руками?
Мальчишка нахмурился, пытаясь снова разглядеть то, что и без того не выходило у него из головы.
— Лицо и руки у него были испачканы… Особенно когда я в глаз попал. Из рогатки.
— Ты выбил ему глаз?
Отец шагнул к нему, но ответа не дождался.
Схватил пистолет Макарова, который теперь уже не убирал в сейф, накинул куртку и направился к выходу. Всё произошло быстро: только что он стоял рядом с плитой, а теперь в коридоре уже раздавались его шаги.
Мать даже не обернулась.
Я хотел пойти за ним. Сказать про камыши, про перчатки, про то, как бродяга поправил воротник, прежде чем солгать.
Дверь захлопнулась.
По кухне прошла рябь. Края холодильника дрогнули, цифры на календаре расплылись, и фигура матери стала просвечивать, будто свет падал сквозь неё. Последним исчез синий огонёк конфорки.
Я открыл глаза.
Подо мной был больничный матрас. Надо мной — потолок палаты «Обители грешников».
А в ушах всё ещё звучал мамин вопрос.
Эпизод 12
Я ещё смотрел на то место, где только что стояла мать.
В ушах звучал её вопрос, а перед глазами, стоило моргнуть, проступал синий огонёк газовой конфорки. Хотелось подняться и выйти вслед за отцом, успеть прежде, чем он снова найдёт не того человека. Но под ладонью шершавела больничная простыня. Вместо кухни вокруг меня постепенно собиралась палата: железные спинки кроватей, стена, окно с потускневшим светом.
Затылок отозвался тупой болью. Я осторожно повернул голову.
— Очнулся? — поинтересовался Емеля, подошедший вплотную к моей кровати. — Если и дальше будешь выхватывать люлей, то из медсанчасти ещё долго не выйдешь. Кай, хотел сказать тебе спасибо за вовремя переданную мне таблетку.
Я смотрел на него, пытаясь связать услышанное с тем, что помнил. Таблетка. Палата. Бос. Всё это тоже было со мной, хотя сейчас казалось куда менее настоящим, чем наша кухня и отец с пистолетом в руке.
— Успел подменить? — спросил я, ещё не вполне придя в себя после очередного нокаута.
— Да, Кай, успел! Если бы не ты и не твоя потасовка, меня бы, сто процентов, накормили сонниками. Извини, что радуюсь твоим шишкам, но ты действительно спас мне жизнь, не дав им меня усыпить. Держи краба.
Он протянул руку. Я пожал её, ощутив сухую ладонь и крепкие пальцы. Емеля не сразу отпустил меня, словно одного рукопожатия ему было мало, чтобы выразить благодарность.
— Рад помочь, Емеля… Сколько я провалялся из-за этого мудака?
— Почти весь день. Обед ты пропустил, а вот к ужину как раз проснулся.
Почти весь день.
Я посмотрел в окно. Свет действительно уходил; на стене возле кровати лежала косая бледная полоса. Пока я пытался докричаться до отца, здесь успели прожить несколько часов. Люди вставали, разговаривали, ходили обедать. А я лежал среди них, ничего не слыша и не решая даже того, когда открыть глаза.
Я приподнялся, опираясь на локоть, и переждал, пока палата перестанет покачиваться. Хотелось хотя бы сесть самому.
— Часы нам в палату не разрешили, — продолжал Емеля, — поэтому приходится ориентироваться по луне да по солнцу. По восходу и заходу. Хорошо, что на стене отрывной календарь кто-то повесил, а в нём время указано. Его, кстати, до тебя не было. Не ты повесил?
Я проследил за его взглядом.
Календарь висел на стене так обыкновенно, будто находился здесь всегда. Тонкий нижний уголок листка чуть отогнулся. Совсем недавно я смотрел на другой календарь — возле нашего холодильника. Теперь передо мной снова белела бумага с цифрами, и от этого простого совпадения почему-то стало неуютно.
Ответить я не успел.
— Хватит трепаться! Пора есть идти! Опять толстяк всё схомячит! — вспылил Амок.
От его голоса у меня невольно напряглись плечи. Я ещё не успел повернуться, а внутри уже поднялось глухое отторжение. Не хотелось ни слушать его, ни встречаться с ним глазами. Можно было списать это на вечное недовольство, с которым он разговаривал со всеми, но неприязнь возникла раньше, чем я успел подобрать ей объяснение.
— Какой толстяк? Я что-то проспал?
— Да знаешь ты его! — отозвался Емеля. — Толстый Жора, которого все называют Обжора. На приёме таблеток… Мог горсть съесть, а потом и нами догнаться.
Я вспомнил нашего соседа.
— А что это за желание у него такое — хавать всё, что видит?
— Не знаю, но он точно больной на голову. Того и гляди откусит у тебя часть ягодицы. Ладно, надо собираться и выходить, а то без ужина останемся.
Емеля сунул ноги в сланцы и вместе с Амоком и бродягой вышел в коридор.
— Булимия, — неожиданно произнёс Каспер. — Как будто он не знает, что у того человека булимия.
Я повернулся к нему.
— Болезнь, из-за которой можно съесть соседа по кровати?
Каспер посмотрел на меня, и я вовремя вспомнил, что с шутками у нас не складывается.
— Я хотел сказать… Хороший аппетит всегда?
— Не просто аппетит. Человек может терять контроль над тем, сколько ест. А потом испытывать страх, стыд, пытаться избавиться от съеденного.
Он говорил ровно, не подыскивая слов и не оглядываясь на дверь, за которой уже переговаривались наши соседи.
— Скорее всего, у него есть и депрессия. При длительном стрессе может нарушаться регуляция кортизола — это гормон стресса. В норме работает обратная связь: организм получает сигнал, что его достаточно. Но эта система не всегда работает как надо.
На словах об обратной связи я начал терять нить. В голове всё ещё гудело, а Каспер, кажется, мог без остановки объяснить мне устройство всего организма, начиная с того места, которым я недавно приложился об пол.
— Из-за этого подавленное состояние и плохое настроение? — спросил я, стараясь не отстать.
— Там сложнее. Нельзя объяснить всё одним гормоном. Но человек может пытаться заедать такое состояние. Ему ненадолго становится легче, а потом снова плохо.
— И снова есть хочется?
— Снова возникает потребность есть, — поправил Каспер. — Даже если голода уже нет. Длительный стресс влияет и на иммунную систему, и на сердечно-сосудистую. Пульс, давление… Рисков становится больше. А переедание и попытки избавиться от еды добавляют свои.
Я потёр лоб, стараясь не задеть больное место. Из всего услышанного яснее прочего осталось одно: Жора ел не только потому, что ему нравилась еда.
— Поэтому он и просит все таблетки мира, чтобы чувствовать себя здоровым, — предположил я.
Каспер не ответил. Закончил разговор так же неожиданно, как начал, словно последняя необходимая фраза уже прозвучала и добавлять больше было нечего.
Я задержал на нём взгляд. Он мог долго и обстоятельно говорить о чужом состоянии, но сам после этого оставался таким же непонятным. Только что был рядом, объяснял, смотрел на меня — и вот уже снова отдалился, даже не сдвинувшись с места.
— Кай, ну ты что там застрял? Уже все ушли в столовую! Пойдём быстрее! — донёсся из коридора голос Емели.
Я спустил ноги с кровати и поднялся.
Пройдя коридор, мы, не выходя на улицу, добрались до обычной стеклянной двери в пластиковой раме. За ней начиналась лестница. Я поднимался осторожно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в затылке, а впереди уже пахло ужином.
Столовая специализированной больницы оказалась простым и вполне уютным местом. Свежим картофельным пюре, поджаренными котлетами, тушёными овощами и тёплым хлебом пахло так убедительно, что желудок немедленно напомнил о пропущенном обеде.
Белые стены были чистыми. Светлая плитка отражала холодное сияние ламп; над столами перекатывались голоса и смех. Пациенты переговаривались, спорили, кто-то окликал знакомого через весь зал. На несколько мгновений можно было поверить, что мы просто пришли поужинать и после еды разойдёмся каждый по своим делам.
Потом я увидел сотрудников службы безопасности.
Бос находился здесь же.
Я невольно замедлил шаг. От вида его лица затылок будто заныл сильнее. Он стоял среди охранников, уверенный в своём праве смотреть, выбирать, подходить к любому из нас. Вокруг продолжали смеяться, звенеть посудой, обсуждать еду. Эта обыденность почему-то тревожила сильнее, чем если бы при его появлении все замолчали.
Одинаковые столики располагались в три ряда, по десять в каждом. На клеёнчатых скатертях красовались фрукты. Большинство мест уже заняли пациенты, ожидавшие, когда работники кухни закончат приготовления и начнут раскладывать ужин в пластиковую посуду. Здесь даже тарелкам полагалось быть безопасными.
— Кай! Идите сюда! Мы тут вам местечки позанимали! — прокричал Мажор из угла.
Его столик стоял у окна. На подоконнике теснились небольшие цветочные горшки; заходящее солнце просвечивало сквозь листья и ложилось на край скатерти. Рядом с Мажором сидел Жорик, не сводивший глаз с раздачи. Он часто сглатывал и подавался вперёд всякий раз, когда за стойкой кто-нибудь брался за посуду.
— Вы как раз вовремя, в отличие от кухни, — сказал Мажор, приглашая нас сесть. — Что-то сегодня еду раздают позже обычного. У меня Обжора скоро вес потеряет и углы от столов точить начнёт от голода, как мышь.
— Мажор, я пойду ещё хлеба возьму, а то совсем невтерпёж.
Жора поднялся, задев стол большим животом. Пластиковая посуда подпрыгнула, ложка скользнула по клеёнке.
— Аккуратнее! Как слон! — огрызнулся Амок, придерживая стол, который едва не ушёл вместе с Жориком.
— Прошу прощения, — чуть слышно произнёс тот.
Он сразу опустил голову, старательно протискиваясь между сидящими. Плечи ссутулились, словно он пытался стать меньше и тем самым исправить причинённое неудобство.
Мажор проводил его взглядом.
— Давно его знаю. Жалко толстячка… Переживает из-за своей нервной булимии.
— Я бы тоже переживал, если бы жрал всё на своём пути, — вставил Амок.
— У него расстройство пищевого поведения, и он очень этого стесняется. Периодически не может себя контролировать: ест всё подряд, а остановиться не получается. Поэтому я всегда рядом с ним. Один он совсем бы пропал.
Мажор повернулся к нам, положив руки на край стола.
— До больницы он ошивался в ночном клубе моего отца. Друг детства, сами понимаете. Ни в съеденном, ни в выпитом недостатка не испытывал. Для него всё бесплатно, а он и рад — только ест и пьёт. Чуть захандрит, сразу пихает в рот всё, что видит.
— Завидую ему… Мне бы его проблемы, — отозвался бродяга. — Готов свою почку отдать за такое количество еды. Везёт же людям, а ещё болезнью называют — вдоволь наесться.
Он демонстративно бросил пластиковую ложку на стол. Та стукнулась о клеёнку и осталась лежать ручкой к Мажору.
— Заметил, что с ним неладное творится, когда пошёл по нужде на дальняк, а он там пальцы в рот пихает, — продолжил тот.
— Много ему налил? — улыбнулся Емеля.
— Я тоже подумал, что с перепоя мутит. А нет. Весь вечер крепче сока ничего не вкидывал. На салаты налегал, чипсы с сухарями в себя вминал. Короче, трезвый как стёклышко. В отличие от меня.
— Тогда несварение? — спросил я.
— Место освобождал! Желудок больше ничего не вмещал, вот и очищался.
— А потом что? Опять живот набивал? — бродяга даже придвинулся ближе.
— Угадал, — кивнул Мажор. — В семье ещё не всё гладко было. Отчим его детство вообще не оберегал. Что хотел, то и делал с ним. Вот мы с моим отцом и решили: пускай лучше у нас в клубе ошивается. Может, выкинет из памяти весь негатив, вбитый в него отчимом.
— Помогло?
Я посмотрел в сторону раздачи. Жора всё ещё был там, большой, неловкий, ожидающий своего хлеба. После слов Мажора смотреть на него стало труднее.
— В памяти у него, видимо, многое осталось. Постоянно тревожится, настроение скачет, себя ни во что не ставит. По нему видно, что из-за лишнего веса переживает, а от привычки топтать всё подряд избавиться не может. Болезнь… Думает, если быстро съест, а потом так же быстро на дальняк скинет, то можно круглосуточно себя ни в чём не ограничивать.
— Граблями по хребту — и всё сразу поймёт! Достали уже со своими слюнями! — вспыхнул Амок.
— Да разговаривал я с ним, — продолжил Мажор. — Он даже понимает, что это ненормально, но ничего с собой поделать не может. А потом стыд, вина, сожаления. Говорит, так хотя бы как-то себя контролирует.
— О! Отлично! Ужин раздают, — сказал я, заметив движение возле стойки.
Разговор пора было заканчивать. Особенно за столом, к которому сейчас вернётся человек, успевший стать главной темой нашего ожидания.
Ужин в целом прошёл неплохо. Горячая еда понемногу возвращала силы, и даже боль в голове отступила куда-то на задний план. Амок, правда, при каждом удобном случае пытался уколоть Мажора и унизить Жорика, неоднократно бегавшего за добавкой. Когда тот собрался в четвёртый раз, Мажор не выдержал:
— Жора, хватит уже! Сядь!
Толстяк замер, держась за край стола, а потом послушно опустился на место.
Емеля всё время шутил, подбадривая остальных и, как мне казалось, прежде всего самого себя. Он собирался не спать. Говорил, смеялся, цеплялся за любой разговор, будто бодрость можно было поддерживать одним только нежеланием замолчать.
Я смотрел на него и понимал: рано или поздно организм возьмёт своё. Сознание отключится, не спросив, согласен ли его хозяин. Как мозг умеет диктовать собственные правила, мне объяснять не требовалось.
К концу нашего ужина в столовую начали подходить сотрудники больницы и медицинский персонал. Они занимали отдельные столики и ели то же самое, что и мы. Те же котлеты, то же пюре. Только после еды им предстояло совсем другое продолжение вечера.
— Смотри-ка, Люба пришла, — произнёс Емеля.
Я поднял голову так резко, что в затылке прострелило.
Она вошла в белой форме, и всё остальное сразу потеряло чёткость. Я уже отодвинулся от стола, собираясь встать, когда Мажор остановил меня:
— Стой! Ты что? Хочешь, чтобы качок снова тебе башню тряханул?
— Иди-иди, а мы понаблюдаем, — сказал Амок, доедая булку с чаем. — А вон, как назло, Бос к ней подсел.
Я остался на месте.
Между нашими столиками было шагов десять. Обыкновенное расстояние, которое можно пройти, даже не успев о чём-нибудь задуматься. Сейчас оно казалось недосягаемым.
Наблюдая за Любой, я всё чаще ловил себя на том, что вижу перед собой обычную девушку. Не ведьму, не родственницу Ирины, не часть того, чему давно перестал доверять. Девушку, у которой устают руки, которая может задуматься, поправить волосы, ненадолго опустить глаза. И чем дольше я смотрел, тем труднее было напоминать себе обо всём остальном.
Признаваться в этом я не собирался. Ни ей, ни тем, кто сидел рядом, ни даже самому себе.
Поэтому взял булку и сделал вид, что занят ужином.
Бос устроился возле неё свободно, по-хозяйски. Ему не приходилось выбирать момент, чтобы подойти, или опасаться, что за лишнее слово его ударят. Он мог говорить, наклоняться ближе, ждать ответа. Я же, стоило ему повернуть голову в нашу сторону, невольно напрягался и отводил взгляд.
После увиденного у озера смотреть на него было особенно трудно. Передо мной сидел тот, кого я видел на земле у отцовских ног. Здесь он разговаривал, двигал рукой по столу, занимал место рядом с Любой. Я не знал, что делать с этим знанием. Зато хорошо помнил вес его дубинки и понимал: ещё одна встреча с ним может закончиться для меня так же, как предыдущая.
Люба почти не улыбалась. Отвечала коротко, иногда смотрела мимо его плеча. Когда наши глаза встретились, я не сразу сумел отвернуться.
Она заметила меня.
Я опустил взгляд на булку, отломил кусок и начал жевать. Вскоре посмотрел снова. Люба сидела чуть боком к Босу и опять смотрела в нашу сторону. Мне хотелось верить, что она тоже ищет повод подняться из-за стола. Но за чужой взгляд легко принять собственное желание, особенно когда сидишь и ждёшь именно его.
Бос продолжал говорить.
Он был слишком близко к ней и слишком уверен в том, что имеет право удерживать её внимание. А ещё мог передать Ирине всё, что сочтёт нужным. После этого меня снова отправят туда, откуда я не сумею выбраться по собственной воле. Останутся чужие голоса, видения, потерянные часы. Любы там не будет.
Я жевал всё медленнее. Булка высохла во рту, а проглотить её никак не получалось. За нашим столиком никто не торопился уходить. Судя по редким взглядам и затянувшимся паузам, скрывать своё отношение к происходящему я умел гораздо хуже, чем надеялся.
Рука сама потянулась к затылку. Пальцы задели подсохшую корочку, я машинально провёл по ней ещё раз и поморщился. На коже выступила влага.
— Кай, у тебя голова в крови, — заметил Емеля. — Надо Любе сказать, а то зальёшь весь стол.
Я опустил руку и посмотрел на пальцы.
— Мне как раз туда надо, — немедленно отозвался Жора.
Мажор посмотрел на него, но толстяк уже выбирался из-за стола, получив наконец повод снова направиться к раздаче.
По дороге он всё-таки остановился возле медсестры.
Я не слышал, что именно Жорик сказал. Увидел только, как Люба подняла голову, посмотрела на меня и сразу встала.
Бос остался сидеть.
Она не стала ничего ему объяснять. Не дождалась, пока он закончит фразу. Просто вышла из-за стола и быстро направилась ко мне, а я вдруг понял, что всё это время следил прежде всего за тем, позволит ли он ей уйти.
Люба уже стояла рядом. Её пальцы осторожно коснулись моей головы, осторожно осматривая повреждённую кожу.
— Кай, что случилось? У тебя вся голова в крови!
Она достала из кармана белой формы бинт и прижала сложенный край к расчёсанному месту. Я втянул воздух сквозь зубы.
— Мелочи жизни… Бандитская пуля.
Говорить с ней снова оказалось легко и невозможно одновременно. Хотелось продолжить шутку, спросить что-нибудь, удержать её возле себя ещё ненадолго. Вместо этого я сидел неподвижно, боясь помешать её рукам.
— Даже и не знаю… Когда у тебя всё заживёт?
— До свадьбы точно заживёт.
Слова вылетели раньше, чем я успел решить, стоит ли их произносить.
— Я хотел сказать… Что ещё не скоро.
Люба посмотрела на меня. Всего на мгновение, прежде чем снова заняться перевязкой, но мне хватило этого взгляда, чтобы окончательно забыть, что я собирался добавить.
Пальцы у неё были тёплыми. Придерживая бинт, она чуть наклонилась, и я почувствовал знакомый запах духов, едва заметный среди кухонных запахов. Сердце стучало так, будто я поднялся сюда бегом. Пришлось приоткрыть рот, чтобы вдохнуть свободнее, и от этого я, наверное, выглядел ещё глупее.
За столом притихли. Я слышал, как неподалёку передвинули стул, как звякнул поднос у раздачи, но эти звуки больше не требовали внимания.
Люба поправила последний виток бинта.
— Я приглашу к тебе хирурга. Пусть посмотрит твою голову. Мне кажется, старый шов стал расходиться.
Она закончила перевязку, однако не сразу убрала руку. Я поднял глаза и встретился с ней взглядом.
— Спасибо…
За помощь, за осторожные пальцы, за то, что подошла. За те десять шагов, которые для меня оказались такими трудными, а она прошла, даже не оглянувшись на Боса.
Люба убрала руку и выпрямилась, собираясь уходить. Теперь, когда она стояла рядом, я мог бы сказать что-то ещё. Но так и не нашёл слов.
Она чуть задержалась возле меня. Потом ей предстояло пройти к выходу мимо Боса, и я уже видел: останавливаться возле его столика она не собирается.
— Кай, мне надо идти… Береги себя… Ты мне нужен целый и невредимый.
Эпизод 13
— Это то, о чём я подумал? — спросил бродяга, проводив Любу взглядом.
В его голосе прозвучало столько зависти, будто мне только что досталось не несколько добрых слов, а всё, чего ему самому недодали за жизнь.
— Видимо… — Емеля растянул губы в улыбке. — Я бы тоже не поленился с ней пообщаться. И предоставил бы для осмотра все части тела. Для перевязки, разумеется.
— Что вы в ней нашли? От женщин одни неприятности, — проворчал себе под нос Амок.
— Хватит здесь зависать. Пора валить с этой хаты. Самое время расслабиться в комнате отдыха, — поторопил нас Мажор и, встав передо мной, кивнул на выход.
— Что же мы ждём? Там аппарат с вкусняшками! Догоняйте! Я там буду!
Жорик выбрался из-за стола с неожиданной для его размеров проворностью и, никого не дожидаясь, направился к двери. Ужин, судя по всему, оказался лишь подготовкой к встрече с шоколадками.
— Кай, ты идёшь? — Мажор чуть наклонился, заглядывая мне в лицо.
— Да. Сейчас.
Я поднялся, так и не поняв толком, о чём они успели поговорить. Слова долетали до меня, но не задерживались в голове. Всё, что ещё несколько минут назад казалось важным, отодвинулось, уступив место прикосновениям Любы и её тихому голосу.
«Ты мне нужен целый и невредимый».
Она сказала именно так. Не «вам следует беречь себя», не «постарайся больше не драться». Мне. Нужен.
Я осторожно коснулся края повязки. Бинт уже не хранил тепла её пальцев, но мне казалось, что я всё ещё чувствую прикосновение. Стоило Жоре подойти к ней, как она сразу поднялась. Оставила Боса посреди разговора и прошла через всю столовую ко мне. А потом столько возилась с этой содранной ранкой, словно не было у неё других забот, кроме моей дурной головы.
Может, я просто хотел это видеть? Медсестра помогла пациенту. Что здесь особенного?
Но ведь с Босом она держалась совсем иначе.
Вспоминая её короткие ответы, взгляд поверх его плеча, то, как она ушла, даже не остановившись возле его столика, я снова чувствовал почти забытую радость. Осторожную, ещё не вполне позволенную самому себе. Получалось, что и здесь, среди чужих распоряжений, таблеток и запертых дверей, оставалось что-то, чего у меня пока не отняли.
Я был ей небезразличен. По крайней мере, очень хотелось в это верить.
За этими мыслями я не заметил, как мы добрались до комнаты отдыха.
Здесь уже собралось немало «принудчиков», и почти каждый нашёл себе занятие по душе. После ужина никого не требовалось уговаривать идти сюда. Просторное помещение с высоченными потолками нравилось мне хотя бы тем, что в нём можно было отойти от остальных, не натыкаясь через каждые три шага на чужую кровать. Над головами оставалось много воздуха. Стены не давили на плечи, а голоса, поднимаясь вверх, теряли привычную коридорную резкость.
В специально оборудованной части комнаты мужчины возились со штангами и гантелями. Приглушённо звякало железо, слышались короткие выдохи. Кто-то переговаривался, кто-то отдыхал, молча наблюдая за остальными. Жорик, как и обещал, нашёл дорогу к аппарату со сладостями.
Я остановился возле окна.
За огромными стёклами уже темнело. Лунный свет проникал в комнату, смешиваясь с искусственным освещением и оставляя на подоконнике холодную полосу. Издали луна казалась почти полной. Приглядевшись, я заметил, что один её край будто слегка стёрт.
— Луна убывает, — неожиданно произнёс Каспер.
Оказалось, он стоял рядом и тоже смотрел в окно. Я даже не услышал, как он подошёл.
— Уже? А с виду круглая.
— Полнолуние прошло. Теперь освещённая часть видимого диска будет уменьшаться. Примерно через неделю после полнолуния остаётся половина — последняя четверть.
Я ещё раз посмотрел на светлый круг над тёмным двором. Каспер говорил так уверенно, будто лично следил за тем, чтобы луна вовремя меняла свой вид.
— Ты, как всегда, вовремя со своими научными наблюдениями.
Он никак не отреагировал на мою иронию. Ещё немного постоял, затем отошёл в самый дальний угол и сел на небольшой диванчик, рассчитанный на двоих. Оттуда тоже было видно окно, зато поблизости никто не разговаривал и не звенел железом.
Я последовал за ним.
Общаться сейчас не хотелось. Вернее, хотелось — но только с Любой. Спросить, что она имела в виду, говоря, что я ей нужен. Хотя, окажись она передо мной, я наверняка снова пошутил бы какую-нибудь глупость, а потом мучился, вспоминая её собственный ответ.
— Здесь можно? — спросил я, остановившись у дивана.
Каспер чуть подвинулся.
Я сел с краю, оставив между нами немного свободного места. Здесь и правда было спокойнее. За спинкой находилась стена, впереди виднелось окно, а остальные будто остались по другую сторону негромкого, непрерывного гула.
Каспер прикрыл глаза.
Я уже открыл рот, но передумал. Он вполне понятно показал, что беседовать не собирается.
— Ладно, посидим каждый в своих фантазиях, если ты не против.
Ответа не последовало. Я устроился удобнее, стараясь не задеть затылком спинку, и некоторое время молчал.
Но мысли всё равно вернулись к нему.
Как он вообще оказался здесь, в этой обители грешников? Что мог совершить человек, сидевший сейчас рядом со мной с закрытыми глазами? Я пытался представить его среди тех, кого встречал в больнице, и всякий раз что-то не сходилось. Ни его обстоятельные объяснения, ни привычка читать, ни внезапное молчание ничего не говорили о том, за что его лишили свободы.
Впрочем, что я о нём знал? Только то, что он сам позволял узнать.
Ладно, я. У меня, как выяснилось, далеко не все дома. И за мать отвечать приходится мне. От этой мысли я невольно сжал пальцы, упершись костяшками в колено. Ещё недавно думал о Любе и почти улыбался, а теперь снова вспомнил, почему нахожусь здесь. И как легко умудрился на несколько минут об этом забыть.
Но Каспер?
«Что в тебе не так? Синдром Аспергера — не повод быть здесь».
Я чуть шевельнул губами, не решившись произнести вопрос вслух. Посмотрел на Каспера и отвернулся к окну. Расспрашивать человека, который только что отгородился от всех, было бы по меньшей мере глупо. Тем более что разговоры о нём самом ещё ни разу не помогли мне понять его лучше.
Луна висела всё там же.
Единственный естественный спутник Земли. Кажется, именно с этих слов Нина Александровна начинала один из уроков астрономии. Странно, что спустя столько лет я помнил её имя, отдельные фразы, даже то чувство, с которым смотрел на школьные картинки далёких миров. Тогда они казались недосягаемыми, зато всё вокруг было простым и понятным.
Теперь я сидел в тюремной больнице и знал о далёкой луне едва ли не больше, чем о человеке, сидевшем рядом.
Сколько же всякого хлама перемешано в моей голове! От Луны до Любы. От школьной учительницы до ведьмы, чьи руки я никак не мог забыть. Спасибо двум женщинам, оставившим в моей памяти совершенно разные следы: одна пыталась объяснить, как устроен мир, другая одним своим появлением лишала меня последних остатков понимания.
Я усмехнулся и тут же покосился на Каспера. Он сидел неподвижно.
Из школьных воспоминаний всплывали обрывки: давнее столкновение, обломки, из которых могла образоваться Луна; огромное расстояние, отделяющее её от Земли. Точных цифр я бы сейчас не назвал. Помнил только, что она понемногу отдаляется от нас. Совсем чуть-чуть за год — столько, что не заметишь, даже если всю жизнь простоишь у окна.
Когда-то она была ближе. Значит, и выглядела гораздо больше.
Я попытался представить её над Землёй — огромную, низкую, ещё не привычную человеческому взгляду. Впрочем, некому тогда было на неё смотреть. Ни окон, ни больниц, ни людей, пытающихся разобраться, почему всё в их жизни пошло наперекосяк.
А потом человек всё-таки добрался до неё. Ступил на поверхность, которую прежде мог только разглядывать издалека, и привёз оттуда камни.
Лунный камень.
Я перестал улыбаться.
Именно так называлась книга, которую Каспер передал мне для ознакомления. За разговорами, болью и собственными переживаниями это название отошло на второй план, но теперь снова зацепилось за мысль и никак не отпускало.
Что связывало её с луной?
Я посмотрел на Каспера, будто он мог ответить на вопрос, которого я даже не задал. Он прикрыл глаза. По его лицу нельзя было понять, спит он или просто ждёт, когда я перестану вертеться рядом.
Снова перевёл взгляд на окно.
Может, Жнец с Луны свалился? Как и я, сильно ударился головой, а теперь мы оба разбираемся с последствиями.
Шутка получилась так себе. Даже мысленно она не помогла.
За спиной кто-то засмеялся. Звякнуло железо, и комнату вновь наполнил обычный вечерний гул. Я сидел среди людей, в просторном, освещённом помещении, но, глядя на почти круглую луну, чувствовал, как знакомое недоумение понемногу вытесняет тепло, оставшееся после встречи с Любой.
Что за дурка опять вокруг меня?
Эпизод 14
Погрузившись в воспоминания, я не заметил, как провалился в сон.
Ещё мгновение назад передо мной было ночное окно. За стеклом висела почти круглая луна, в комнате переговаривались люди, а рядом молчал Каспер, прикрывший глаза. Потом голоса отдалились. По стеклу прошла знакомая рябь, исказив отражения, и лунный свет растёкся белёсым пятном.
Я попытался присмотреться, но окно уже исчезло.
Белый туман сгущался передо мной, подменяя вечер пасмурным, дождливым утром. Сквозь него проступили чужие плечи, мокрый брезент над торговыми рядами, картонные коробки под ногами. Послышалась музыка. Кто-то задел меня, протискиваясь мимо, и я машинально посторонился, ещё не понимая, чувствую ли это прикосновение или только вспоминаю, каким оно должно быть.
Вещевой рынок.
Девяностые.
Я узнал их раньше, чем успел разглядеть лица.
Здесь продавали всё, что удавалось привезти, достать, выменять или вытащить из собственного шкафа. Новые шмотки висели рядом с ношеными; вещи, ещё недавно принадлежавшие одной семье, лежали на расстеленной у ног клеёнке в ожидании другой. У кого-то была палатка, у кого-то — складной столик. Некоторым хватало перевёрнутой коробки, поверх которой можно было разложить своё небольшое состояние.
Мелкий дождь почти не ощущался на лице, зато успел пропитать всё вокруг. Потемневший картон размокал по краям. В складках полиэтилена собиралась вода, и продавцы время от времени приподнимали навесы, сливая её в проход. Люди отдёргивали ноги, ругались и снова втискивались между прилавками.
Я уже забыл, как это было: прийти за одной аудиокассетой и полчаса пробираться сквозь толпу, прижимая локтем карман с деньгами.
Воздух пах кожаными куртками, мокрой одеждой, вспотевшими телами и дешёвыми духами. Запахи стояли плотно, не успевая рассеяться даже там, где ветер забирался под брезент. Из музыкальных киосков гремела западная музыка. Один ритм накладывался на другой, басы глухо били в стенки тесных ларьков, а поверх всего этого продавцы выкрикивали цены, зазывали покупателей и спорили так, будто от каждой сделки зависело, будет ли у них завтра ужин.
Наверное, у многих зависело.
На верёвках покачивались яркие футболки. В прозрачных пакетах желтели картриджи для «Денди», рядом лежали игры для «Сеги». Чуть дальше продавали купальники и лифчики. Примерочной служила растянутая продавцом куртка: прикроет со стороны прохода — вот тебе и отдельный кабинет. Под ноги бросят картонку, чтобы не стоять в носках на мокром асфальте. Сервис.
Я скользнул взглядом по кассетам и вдруг почти услышал щелчок кнопки старого магнитофона. Вспомнилось, как плёнку подкручивали карандашом, берегли вкладыши с названиями песен, переписывали музыку друг у друга, стараясь не заговорить в неподходящий момент.
За рыночным гулом на секунду проступил наш двор: потёртые спортивные штаны, разговоры у подъезда, чужая музыка из открытого окна. Потом — школа, раскрытая тетрадь, яркий вкладыш от жвачки, который хотелось рассмотреть под партой, пока учительница отвернулась к доске. Такие вкладыши мялись в карманах, переходили из рук в руки, стоили в наших глазах гораздо больше, чем та бумажка, на которой были напечатаны.
Всё это существовало рядом. Уроки, дворовые разговоры, взрослые, которым задерживали зарплату, и рынок, куда они несли вещи.
Вспомнился отец в милицейской форме. Дома его всё чаще не было, а слово «работа» объясняло любое отсутствие. За ним оставались непонятные нам дела, усталость и разговоры, которые взрослые обрывали, заметив детей. Тогда мне казалось, что, если отец в милиции, он непременно знает, как со всем этим справиться.
Теперь я уже не был в этом уверен.
Кто-то громко рассмеялся, и школьная тетрадь исчезла. Передо мной снова тянулись торговые ряды.
Здесь работяга мог стоять рядом с человеком, у которого честный труд вызывал разве что насмешку. Бритые затылки, кожаные «натуралки», цепкие взгляды на чужие руки и карманы. Музыка вроде бы обещала праздник, но стоило обнаружить разрезанную сумку или пропавшие бабки — настроение менялось без всякого предупреждения.
И всё-таки люди приходили. Не только покупать и продавать. Здесь обменивались новостями, жаловались на жизнь, узнавали, кто чем торгует, кому требуется помощь и у кого можно достать нужную вещь. Рынок был нашей тогдашней социальной сетью. Через него можно было найти что угодно.
И самое главное — кого угодно.
— Давно здесь стоишь? — спросил мужчина, остановившийся возле пустой картонной коробки.
На ней лежали носки вперемешку со жвачками «Turbo», «Tipitip» и «Donald Duck». Хозяин товара, мужичок с бородкой, больше напоминал преподавателя, случайно задержавшегося по дороге на занятия. Он то смотрел на собеседника, то опускал глаза к коробке, проверяя, всё ли на месте.
— А как Боря Ельцин двадцать девятого января девяносто второго разрешил свободно торговать всем чем угодно, так летом и начал здесь стоять. Получается, год уже как.
— А я первый день… Пока новичок в этом бизнесе.
Собеседник выглядел бедно. Одежда сидела на нём так, словно её давно перестали выбирать по размеру и просто донашивали, пока держалась. В руках он перебирал чёрный кожаный плащ, стараясь уберечь его от дождя.
— Раньше лекции вёл в юридическом институте, — продолжил бородатый. — Целый профессор. А сейчас — никому не нужный барыга.
Он вдруг выпрямился, обращаясь уже к проходившим мимо людям:
— Носочки, молодой человек! Юноша! Жвачки свежие! Подходим, выбираем!
Никто не остановился. Профессор поправил край упаковки и снова повернулся к соседу.
— Профессор? Круто…
В голосе бедолаги было больше растерянности, чем восхищения. Видимо, он тоже не представлял, как одно превращается в другое.
— С чем стоишь? С кожей? — спросил профессор, продолжая поглядывать на носки, способные в любой момент сделать ноги. — Надо было целлофан с собой взять. Дождик мелкий, а промочит насквозь.
— Дочь попросила плащ зятя продать. Финансы совсем поют романсы.
Мужчина приподнял плащ, будто собирался показать соседу, но в эту секунду возле них остановился покупатель.
— Плащ — натуралка?
Чёрная толстовка с изображением Эрнеста Че Гевары на спине, тёмная кепка. Лица я не видел: мужчина стоял ко мне спиной, чуть склонившись над вещью.
— Сам потрогай! Почти новый, неношеный. Кожа — Турция! Мягкая, но крепкая, телячья!
Продавец сразу оживился. Расправил мокроватый воротник, провёл ладонью по плечу, пытаясь придать плащу такой вид, будто до рынка тот висел в дорогом магазине.
— Можешь зажигалкой проверить.
Он полез за пьезовой зажигалкой и принялся совать её покупателю. Тот не взял.
— И почём эта неношеная?
— Отдам за две тысячи сто деревянных.
Покупатель рассматривал кожу. Его пальцы задержались на спине плаща, медленно прошли по одному месту.
— А что за вмятины вот здесь? Мне кажется, ты мне Китай впариваешь.
— Зять один раз надевал! В магазин за водкой пошёл, поскользнулся и упал на спину. Как говорится: упал — очнулся — гипс. У него неделю плечо болело, а плащу ничего. Качество!
Объяснение нашлось быстро. Слишком быстро, чтобы продавец успел заметить, как неношеная вещь на глазах превратилась в ношеную.
Покупатель промолчал.
— Носочки не желаете? — вклинился профессор.
— А перчатки у тебя есть?
Вопрос был обращён к владельцу плаща. На коробку с носками мужчина даже не посмотрел.
— Конечно! Тоже качественные, натуралки.
Продавец потёр ладони. Наверное, уже прикидывал, сколько получит за обе вещи.
— Так и быть, заберу плащ за две тысячи сто рублей.
— Отлично! Будешь носить и меня вспоминать…
— Но вместе с перчатками.
У продавца приоткрылся рот.
— Но…
Покупатель держал плащ и возвращать его пока не собирался.
— Можешь стоять тут вечно. А деньги получишь сразу, как покажешь перчатки.
Голос был спокойным. Ни раздражения, ни желания поторговаться ещё немного. Он словно уже решил, чем закончится разговор, и теперь ждал, когда это поймёт второй.
Меня что-то зацепило в его интонации.
— Они дома… За ними надо идти.
— Хорошо, я не тороплюсь. Пойдём вместе. Дома у тебя и рассчитаемся.
Мужчина отдал плащ владельцу, развернулся и шагнул в мою сторону.
На тёмной бейсболке белела надпись «USA California». Он приподнял голову, и из-под козырька показалось лицо.
Отец.
Я смотрел на него сквозь мелкий прохладный дождь и не мог понять, почему не узнал сразу. В движениях, в голосе, даже в том, как он держал чужую вещь, было столько знакомого, что теперь удивляло собственное невнимание.
Хотелось позвать его.
Но отец уже приближался, глядя перед собой. Чем меньше оставалось между нами расстояния, тем сильнее расплывались торговые ряды. Музыка стала глухой, будто киоск закрыли вместе с работавшими колонками. По лицу профессора пробежала рябь. Пакеты, коробки, мокрый брезент — всё растворилось в белом тумане.
Мы втроём стояли перед дверью квартиры номер два.
— Ты здесь живёшь? В этой расселённой двухэтажке?
Отец осматривал пустой подъезд. По полу был разбросан бытовой мусор, у стены темнели отсыревшие обрывки бумаги. Откуда-то тянуло холодом. В таком доме шаги слышались особенно отчётливо: их уже некому было заглушать обычной жизнью за дверями.
— Нас расселили в начале года, а из квартиры ещё не все вещи вывезли. Что осталось, хочу продать. Лавешки никогда не помешают.
Продавец махнул рукой, приглашая войти.
— Перчатки в спальне, на трюмо. Можно не разуваться.
Отец переступил порог. Я последовал за ним, всё ещё разглядывая его профиль, линию скулы, знакомую складку возле рта. За столько лет лицо успело стать воспоминанием, а теперь было совсем рядом. Стоило протянуть руку.
Я не протянул.
— Один живёшь?
— С дочерью и зятем. Но пока здесь один… Присматриваю за стенами, чтобы чужаки не поселились.
Продавец слегка улыбнулся, надеясь, видимо, что шутка придётся к месту.
Отец не улыбнулся.
— Как звать?
— Чужаков?
— Дочь с зятем.
Он произнёс это жёстче и прошёл в спальню.
На полу лежал старый матрас. Обои местами отстали от стен, свисая неровными лоскутами. После рыночного шума тишина здесь казалась неприятной: в ней слишком хорошо было слышно, как хозяин квартиры переступает с ноги на ногу.
— Дочь Светланой зовут, а зятя… Володькой.
На имени зятя он запнулся.
Я посмотрел на него внимательнее. Теперь, когда он перестал улыбаться, в лице проступило что-то знакомое. Та же суетливость, тот же взгляд, мгновенно перебегавший с человека на вещь.
Бродяга.
Я видел его у озера. Слышал, как он отправил отца в другую сторону.
А теперь стоял рядом и слушал историю про дочь, зятя и неношеный плащ.
— Дети точно знают, что ты вещи распродаёшь?
— Конечно!
— Показывай перчатки. А то затянули мы процесс.
Отец приблизился к трюмо и остановился.
Зеркала были разбиты. Само трюмо валялось перевёрнутым, нелепо выставив ножки.
— Точно там?
— Ах, да-а… Точно! В тазике с водой. Забыл совсем. Решил постирать перед продажей.
В углу действительно стоял таз. Среди размокшей стружки хозяйственного мыла плавали чёрные кожаные перчатки. На воде теснились пузырьки, отливавшие едва заметным розовым.
Я перевёл взгляд на плащ.
Всё это уже было возле озера. Вещи, за которые он согласился промолчать.
— От чего отстирываешь? — спросил отец, подходя к продавцу вплотную.
Тот отступил совсем немного, словно ещё пытался сохранить вид обычного торга.
— Зять, когда ёбнулся на улице, сразу руки подставил. Кисть немного поцарапал… Совсем чуть-чуть.
Он сглотнул.
— Полтинник могу скинуть за маленький нюанс.
Отец продолжал смотреть ему в глаза.
— Валерка-то не будет против этого?
— Против чего?
— Против скидки.
Пауза вышла короткой. Но я успел понять, зачем отец её выдержал.
— А, зять-то? Валерка — нет… Не будет против.
Отец резко пнул его в живот.
Бродяга отлетел к противоположной стене и сел на пол, судорожно хватая ртом воздух. Плащ сбился у него в руках. На секунду в комнате остались только его хрип и шорох осыпавшейся со стены трухи.
— Я тоже думаю, что ни Валерка, ни Володька не будут против нашего с тобой расчёта.
Отец достал из-за пояса джинсов «Malvin» пистолет Макарова.
Я посмотрел на оружие и почувствовал, как всё внутри напряглось.
Снова.
— Помнишь лицо хозяина шмоток?
— Не понимаю! Убери волыну!
Бродяга заёрзал, затем вскочил, выставив перед собой руку.
— Забирай даром, браток!
Теперь он готов был отдать всё. Плащ, перчатки, придуманных родственников — лишь бы человек с пистолетом перестал на него так смотреть.
— Повторяю последний раз. Лицо хозяина плаща и перчаток!
Ствол поднялся к его голове.
Я ждал ответа. Хотя бы слова. Признания, что помнит, что видел, что может помочь. Ведь он уже однажды выбрал эти вещи. Неужели и сейчас, когда торговля закончилась, продолжит держаться за них?
Бродяга молчал.
По виску у него скатилась капля пота. Он медленно повертел головой.
Передо мной стоял человек, который мог указать отцу верное направление. Мог сказать, кого видел. Вместо этого он солгал, а потом принёс на рынок чужой плащ и теперь пытался выручить за него две тысячи сто рублей.
Я подошёл к отцу слева.
Вблизи его лицо казалось усталым. Я вглядывался в родные черты, которые со временем почти забыл, и пытался найти в них того человека, чьего возвращения с работы когда-то ждал. Но он смотрел только на бродягу.
— Стреляй, пап. У него нет будущего…
Слова вышли тихо, без усилия. От того, как легко я их произнёс, стало холодно.
— Я тебя услышал, — произнёс отец, нажимая на спусковой крючок.
Пуля, покинув канал ствола, мгновенно преодолела расстояние между ними и, проникнув в череп всю жизнь завидовавшего человека, создала сквозное ранение головы с выходным отверстием, из которого вышел весь негатив, формировавшийся на протяжении всей жизни владельца. Брызги крови, покидая тело, не достигли стены, располагавшейся за спиной бомжа, а мгновенно замерли в воздухе в беспорядочном виде. Спустя секунды, застывшая картина ожила, и капли грешника начали организованно собираться в центре прозрачного силуэта человека, которого до казни видно не было. Он представлял собой едва заметное движение воздушной массы или что-то похожее на сгусток энергии с характерной для неё плотностью, впитавшее в себя биологическую массу убиенного. Бесцветная светлая фигура смешалась с цветом крови и приобрела лёгкий, слегка заметный розовый оттенок, благодаря которому образ приобрёл более отчётливый вид.
Пока я наблюдал за происходящим, не отходя от отца ни на шаг, тело барыги опустилось на колени и на месте снесённой гнилой головы на плечах располагалась прозрачная харя, излучающая бледный свет. Она не совсем осознала произошедшее, и бешено бегающие зрачки подавали чёткий сигнал моему отцу к сотрудничеству.
— Поздно со мною договариваться! Общайся теперь с ним! — прокричал отец, убирая оружие за пояс. — Считай, что я тебя тоже не признал! А дом, кстати, расселили в 1990 году… Табличка внизу висит.
Сгусток энергии, впитавший в себя тёплую кровь и отдалённо напоминавший силуэт мужчины, подошёл спереди к обезглавленному и, протянув призрачную руку, схватил то, что раньше моргало и принимало неправильные решения. Раскрывшиеся широко глаза бомжа обрели ещё больше ужаса и паники, когда «нечто», сделав рывок вверх, не смогло реализовать задуманное из-за отсутствия достаточной мощи.
— Кто ты?! — проорал барыга, вполне реально ощущая его неоднократные попытки вытащить душу из тела, которая не готова признать смерть.
Пока сущность пыталась вырвать душу, окружающая меня реальность стала снова видоизменяться. По оборванным обоям прошла рябь. Белый туман заползал между мной и отцом, скрывая его плечо, руку, лицо.
Я хотел задержаться. Понять, кому он сказал: «Я тебя услышал». Посмотреть на него ещё хотя бы секунду.
Но квартира уже накладывалась на комнату отдыха.
Сквозь старую стену проступило большое окно. Перевёрнутое трюмо потеряло очертания. Я снова сидел на диванчике, а передо мной всё ещё двигалась прозрачная фигура.
Входная дверь внезапно распахнулась.
Этот момент совпал с изъятием души.
— На выход! — агрессивно скомандовал ворвавшийся в помещение Бос.
Быстро шагая в мою сторону, он на мгновение пересёкся с прозрачной сущностью, которая не церемонясь с брыкающейся душой барыги, тащила её, удерживая за слабо светящуюся голову, вонзив условные пальцы в глазницы.
Я смотрел на него, не в силах сразу отделить одно от другого. Широкие плечи Боса, бледное свечение, движение призрачной руки. Он приближался, а сквозь него ещё уходило то, что вытащили из человека в расселённой квартире.
— Пять минут времени тебе, чтобы оказаться в своей палате, пациент! Через десять минут отбой!
Я услышал слова, но смысл дошёл не сразу.
Пальцы лежали на диване. Мои пальцы. Я надавил ими на обивку, почувствовал её под ладонью и только тогда смог шевельнуться.
Понадобилась примерно пара минут, чтобы прошлое полностью уступило место настоящему. Белая муть рассеивалась, возвращая окну, стенам и дверям привычные очертания. Вместо сырости пустой квартиры я снова ощущал воздух комнаты отдыха.
Тело тоже вернулось. Тяжёлое, затёкшее после сна.
И его срочно надо было отсюда уносить.
Эпизод 15
Под конвоем Шнырёва я вернулся в свою палату. Едва мы переступили порог, как из громкоговорителя, установленного где-то в коридоре, раздался женский голос. Холодный, лишённый каких-либо эмоций, он трижды повторил одно и то же объявление:
— Внимание! В учреждении объявляется отбой! Всем пациентам следует находиться на своих местах!
Голос стих, оставив после себя неприятное ощущение, будто сама больница только что напомнила каждому из нас, кому здесь принадлежит власть.
— Советую не покидать палату. Разве что в туалет, — предупредил Шнырёв.
Он задержался на пороге, окинув меня подозрительным взглядом, после чего вышел в коридор и с грохотом захлопнул дверь.
Я невольно вздрогнул.
После всего пережитого за сегодняшний день этот звук показался мне особенно неприятным. Словно захлопнулась не обычная больничная дверь, а последняя возможность выбраться из какого-то бесконечного кошмара.
— Снова рисковал получить по голове?
Знакомый голос заставил меня обернуться.
У открытого окна, на своей кровати, сидел Емеля. Серебристый лунный свет ложился на его лицо, подчёркивая усталость и тёмные круги под глазами.
— Время десять вечера, Кай. Я уже начал беспокоиться, — признался он. — Думал, опять куда-нибудь влип.
Я опустился на свою кровать и только теперь почувствовал, насколько устал.
Ещё несколько минут назад мне казалось, что всё происходящее вполне обыденно. Но стоило оказаться в относительной безопасности, как пришло запоздалое осознание: сегодня я снова рисковал не только получить по голове, но и надолго остаться в этой проклятой больнице.
А то и вовсе не выйти из неё.
Остальные пациенты уже спали. В полумраке угадывались очертания кроватей, неподвижные силуэты под одеялами. Кто-то негромко похрапывал, кто-то ворочался, изредка заставляя поскрипывать пружины старого матраса.
Только Емеля продолжал бодрствовать.
Судя по его измученному виду, сон давно перестал быть для него отдыхом. Теперь он воспринимал его как опасность, от которой следовало защищаться всеми доступными способами.
Даже если единственным способом оставалось сидеть у окна и ждать утра.
— Задремал я на том диванчике, — наконец ответил я. — Здоровяк разбудил. А ведь мог бы выждать ещё минут десять и снова мне рёбра перебрать.
— Вот видишь! — оживился Емеля. — Я же говорил, что спать здесь опасно.
— Зато выспался, — усмехнулся я. — Хотя в последнее время меня самого удивляет, насколько часто я стал проваливаться в сон. Раньше такого не замечал.
Емеля задумчиво посмотрел на меня.
— А я держусь, Кай. Из последних сил, но держусь.
— Чего так?
— Не хочу сдохнуть во сне. Представляешь? Лежишь себе, никого не трогаешь, а какой-то тип в чёрном плаще шастает вокруг и вытворяет непонятно что. Потом просыпаешься — и ещё полдня в себя прийти не можешь.
Он нервно поёжился.
— Но ничего. Теперь ты рядом, и мне уже спокойнее. Хоть поговорить есть с кем.
Я хотел было отшутиться, однако последние слова Емели заставили меня насторожиться.
Чёрный плащ.
Слишком знакомая деталь.
— Подожди, — произнёс я, медленно повернувшись к нему. — А этот тип… Можешь его описать?
Емеля пожал плечами.
— Да чего там описывать? Самого-то почти не видно. Всё тело закрыто длинным чёрным кожаным плащом. На голове капюшон. Лица вообще не разглядеть. Одно сплошное чёрное пятно.
Он помолчал, словно вновь пытаясь восстановить в памяти пугающий образ.
— И руки у него…
— В перчатках? — перебил я.
Емеля удивлённо посмотрел на меня.
— Да.
— Чёрных? Кожаных?
— Именно.
Я медленно поднялся.
Внутри неприятно похолодело.
Подойдя к кровати Емели, я присел на самый край и некоторое время молчал, пытаясь справиться с нахлынувшими воспоминаниями.
Перед глазами вновь возникло озеро.
Солнечный день.
Берег, на котором когда-то оборвалось моё детство.
И человек в чёрном кожаном плаще.
Тот самый, чьё лицо долгие годы оставалось для меня страшной загадкой.
— Что с тобой, Кай? — встревожился Емеля. — Ты чего побледнел?
Я поднял глаза к окну.
Полная луна висела над больничным двором, словно огромное неподвижное око, равнодушно наблюдавшее за происходящим.
— Я его тоже видел, — тихо произнёс я.
— Кого?
— Человека в плаще.
Емеля замер.
— Во сне?
— Не только.
Я сглотнул.
— Тридцать лет назад. В детстве. Просто вспомнил об этом совсем недавно.
— Да ладно! — недоверчиво протянул Емеля. — Как такое возможно? Чтобы двум людям снился один и тот же человек?
— А может, это вовсе не сон?
Емеля перестал улыбаться.
— Ты сейчас серьёзно?
— Более чем.
Я вновь посмотрел на луну.
— Этот человек убил моего младшего брата.
Слова прозвучали неожиданно тяжело.
Произнеся их вслух, я почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось.
Столько лет прошло.
А стоило вспомнить тот день — и всё возвращалось с пугающей отчётливостью.
Детский смех.
Тёплый воздух.
Вода, искрившаяся под солнцем.
И внезапно наступившая тишина.
Такая страшная, что никакие последующие годы не смогли вытеснить её из памяти.
— Убил? — переспросил Емеля.
— Да.
— Твоего брата?
Я молча кивнул.
Емеля нервно провёл ладонью по лицу.
— Тогда объясни мне одну вещь. При чём здесь я? Почему он ко мне приходит?
— Не знаю.
Это была правда.
Я действительно ничего не понимал.
Но совпадение казалось слишком невероятным, чтобы от него можно было просто отмахнуться.
— Зато уверен, — продолжил я, — рано или поздно мы узнаем, зачем он появляется.
— Хотелось бы дожить до этого момента, — пробормотал Емеля.
Он отвернулся к окну.
Я некоторое время смотрел на его напряжённый профиль.
— Давай сменим тему, — предложил я. — Не хочу сейчас вспоминать то время.
— С удовольствием.
Емеля облегчённо вздохнул.
— Только чем заниматься будем? Спать я не собираюсь. Телевизора нет, радио нет, даже нормальных часов не повесили. Приходится по солнцу и луне ориентироваться. Прямо первобытный строй какой-то.
Я усмехнулся.
— А ты знаешь, что оригинальные плёнки с записью высадки американцев на Луну были стёрты?
Емеля посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложил ему посреди ночи сдавать экзамен по астрономии.
— Нет, конечно. На кой чёрт мне это знать?
— Просто интересно.
— Ну, рассказывай. Всё равно телевизор с музыкальным каналом здесь сам собой не появится.
Он устроился поудобнее, приподняв подушку, скрестил руки на груди и приготовился слушать.
Правда, по его лицу было заметно, что моя тема не вызвала у него энтузиазма.
— Скажи, Емеля, ты веришь, что американцы действительно были на Луне?
— Думаю, нет.
— Почему?
— А кто их проверял? Сами сняли, сами показали, сами себя героями объявили.
Я невольно улыбнулся.
— В июле шестьдесят девятого года Нил Армстронг и Базз Олдрин высадились на поверхность Луны. В районе Моря Спокойствия установили американский флаг, разместили научные приборы и собрали образцы грунта.
— Круто, — лениво отозвался Емеля. — Только вот луну я сейчас вижу, а флага на ней почему-то нет.
— Слишком далеко.
— Удобное объяснение.
— Они ещё оставили там памятные предметы, в том числе медаль, связанную с Юрием Гагариным. А собранный грунт доставили на Землю для исследований.
— И что, до сих пор исследуют?
— Представь себе. Некоторые образцы специально оставляли нетронутыми, чтобы изучить позже, когда появятся более совершенные приборы. В две тысячи двадцать втором году учёные НАСА приступили к исследованию одного из таких образцов, доставленных ещё экспедицией «Аполлон-17».
— Полвека ждали?
— Получается, так.
Емеля хмыкнул.
— Наши бы за это время уже потеряли.
— Наши, между прочим, тоже лунный грунт добывали. Автоматическими станциями.
— Ну, хоть кто-то без лишнего шума работал.
Я тихо рассмеялся.
Разговор постепенно отвлекал от тяжёлых воспоминаний.
— Кроме доставленных образцов, учёные изучают лунные метеориты, которые сами попали на Землю.
— А плёнки-то зачем стёрли? — неожиданно вернулся к прежней теме Емеля.
— Насколько я помню, в семидесятых и восьмидесятых годах часть старых магнитных лент использовали повторно. Среди них оказались и оригинальные записи телевизионного сигнала с первой высадки.
— То есть взяли и стёрли историческое событие?
— Выходит, так. Хотя другие записи сохранились.
— А так вообще можно было?
— Наверное, не стоило.
Емеля торжествующе поднял палец.
— Вот! А я тебе что говорил? Не было там никаких американцев!
— Не спеши с выводами. Потеря плёнок ещё не доказывает, что высадки не было.
— Зато подозрительно.
— Согласен, история странная.
Я вновь посмотрел на луну.
Её свет заливал подоконник, серебрил края одеяла и ложился на каменный пол широкой бледной полосой.
— Но знаешь, что мне действительно интересно?
— Что ещё?
— Свет.
— Какой свет?
— Лунный.
Емеля выразительно закатил глаза.
— Кай, ты решил окончательно меня добить?
— Да подожди ты. Луна ведь сама не светится. Она отражает солнечный свет.
— Ну и?
— А американцы оставили на её поверхности специальные уголковые отражатели.
— Это ещё что за зверь?
— Такие устройства, которые возвращают направленный на них лазерный луч обратно. С Земли посылают сигнал, он отражается от прибора, возвращается назад, и учёные вычисляют расстояние до Луны.
— И зачем им знать, сколько до неё километров?
— Для науки. Можно очень точно измерять расстояние и следить за движением Луны.
— А тебе-то это зачем? — усмехнулся Емеля. — Дачу там присмотрел? Теперь считаешь, сколько бензина до неё понадобится?
Я рассмеялся.
— Нет, дачу пока рановато покупать.
— Вот и правильно. Сначала отсюда выпишись.
Но шутка не смогла отвлечь меня от возникшей мысли.
Я продолжал смотреть на лунный диск.
Что-то в этом разговоре казалось важным.
Не сами американцы.
Не потерянные плёнки.
И даже не научные приборы.
А возможность использовать свет, преодолевший огромное расстояние, для получения информации.
— А представь, — медленно произнёс я, — что на Луне установили не только обычные отражатели.
— А что ещё?
— Не знаю. Какое-нибудь устройство, о котором никто не рассказывал.
— Секретное?
— Возможно.
— И что оно делает?
Я пожал плечами.
— Вот это и интересно.
Емеля некоторое время молчал.
— А если американцы случайно сняли эту штуку? — предположил он.
— Тогда кто-нибудь мог бы захотеть скрыть запись.
— И поэтому плёнки уничтожили?
— Это всего лишь фантазия, Емеля. Доказательств у нас никаких.
— А мне нравится! — оживился он. — Сразу интереснее, чем слушать про камни.
Я улыбнулся.
— Только вот одна вещь не даёт мне покоя.
— Какая?
— Что, если отражённый лунный свет способен показать нечто такое, чего мы обычно не замечаем?
Емеля задумчиво почесал затылок.
— Например?
— Не знаю.
Я посмотрел на собственные руки.
— Может быть, что-то скрытое от глаз.
За окном едва заметно колыхнулась ветка дерева.
На стене дрогнула её тень.
И почему-то именно в этот момент мне показалось, что за привычными очертаниями больничной палаты скрывается нечто гораздо более сложное.
Что-то, чего я пока не способен понять.
— Ну ты и загнул, — пробормотал Емеля. — Я теперь точно не усну.
— А ты и не собирался.
— Тоже верно.
Разговор постепенно угас.
Емеля продолжал смотреть на луну, словно всерьёз надеялся разглядеть на её поверхности американский флаг или какое-нибудь секретное устройство.
Pulsuz fraqment bitdi.