Kitabı oxu: «ПП: Ротонда»
АКТ I
Этот вечер мне запомнился целиком. Каждую шутку, каждую банку тушёнки, каждую искру из бочки. Потом я много раз пытался найти в нём трещину, хоть одну примету, хоть один взгляд с двойным дном, и не находил. Тогда нам было просто хорошо. Я до сих пор не понимаю, как такое может быть.
Мы встали на ночь на втором этаже бывшей аптеки. Внизу всё давно растащили: стеллажи, витрины, даже кафельный пол местами вскрыли до бетона. Наверху уцелела одна комната с целым окном.
Мы заколотили его фанерой, развели огонь в ржавой бочке и сели вокруг. Снаружи шёл дождь, ленивый, мелкий, и вода капала с крыши в подставленное ведро. Кап. Кап. Я поймал себя на том, что считаю эти капли. Свой нож, короткий, с рукоятью, перемотанной изолентой, я заткнул за пояс, как делал каждый вечер.
— Нет, я вам скажу, как это выглядит со стороны, — Петя ковырял ножом в консервной банке и говорил с набитым ртом, не заботясь, слушают его или нет. — Идёт по Питеру пять человек, замотанных в тряпки с головы до ног. Идут цепочкой, молчат, у каждого лицо такое, словно он опаздывает на собственные похороны. И я думаю: ну всё, мумии. Откопали фараонов, ведут показывать. Я, между прочим, человек наблюдательный, я Адмирал, у меня глаз намётан. Если бы вы мне при первой встрече не дали своих банок, я бы вас сдал первому же патрулю как экспонаты.
— Мы не мумии, — сказала Маша, не поднимая головы. Она перематывала бинт на запястье, туго, в три оборота, как всегда. — Мы Белые. Бинты нам выдают, потому что чистой ткани в городе больше, чем белой краски. А мумиями нас зовут люди, которые ничего не понимают.
— Вот и я о том же! — Петя ткнул ножом в её сторону. — Люди ничего не понимают, а ты, Маш, обижаешься на них. Свят, тебе вот не обидно?
Святослав сидел ближе всех к огню, подтянув колени. Совсем мальчишка: двадцать с небольшим, тёмные вихры торчат из-под повязки. Он что-то крутил в пальцах и не сразу поднял голову.
— Мне нет. Мне вообще нравится. Мумия, это же значит, что тебя берегут. Заматывают, чтобы не рассыпался, понимаете? У нас дед так говорил про бинты: они душу держат. Пока на тебе чистая ткань, душа внутри. Я, когда на мосту гвоздь оставлял, подумал: хорошо, что я замотан. Река хоть и берёт плату, а меня не получит, я на пломбе.
— Гвоздь, — тихо повторил Паша. Он сидел на корточках у стены, смуглый, с острым любопытным лицом, и в свете бочки его глаза казались двумя блестящими пуговицами. — Скажи ещё раз, как это правило. Если не оставишь что-то своё на переправе, то чего?
— То река заберёт кого-нибудь из отряда. Не обязательно тебя. Просто кого-нибудь.
— А откуда она знает, что ты оставил, а что нет?
— Паш, — Илья даже не поднял головы. — Какая у воды память-то. Есть поверье, и люди из-за него осторожнее. Положил гвоздь, поверил, всем спокойнее. Банальная плата.
Святослав улыбнулся и поднял руку. Между пальцами блеснуло что-то мелкое, металлическое.
— У меня ещё один есть. Ну, на крайняк.
Все рассмеялись, и я тоже. Помню, как смех гулко отдался в пустой аптеке, как дрогнул огонь. Помню, как Петя швырнул в Святослава пустой банкой и промахнулся. Мне было тепло. Только руки почему-то мёрзли, хотя я держал их над самой бочкой.
— А про Тихих вы, значит, не слыхали, — сказал Петя, и по тому, как он отложил нож и подался к огню, я понял, что сейчас будет представление. Он любил такие минуты. Лицо у него менялось: шутовство уходило, оставалась мягкая, почти ласковая улыбка. С такой улыбкой сказки вряд ли рассказывают. — Ну вот. Это не мои выдумки, это мне Рондо рассказал, а ему рассказал человек, который лично ходил. Идёшь ты, значит, по улице. Один или с отрядом, неважно. Идёшь и слышишь, что шагов стало на один больше. Не то чтобы громко. Ровно так, чтобы ухо заметило, а голова отмахнулась: показалось, эхо. А это не эхо. Это идёт кто-то рядом, на расстоянии вытянутой руки, и шаг в шаг с тобой. Подстраивается. Дышит, когда ты дышишь. Изверг, понимаете? Но не такой, как те, что в вентиляции воют и просятся наружу. Эти умнее. Эти ждут. И правило у них одно: пока не оглянешься, они ничего тебе не сделают. Идут и идут, как верная собака. Может, километр, может, весь день. А как только повернёшь голову и увидишь его лицо…
Он замолчал. Бочка потрескивала. Дождь за фанерой на минуту стих, и в этой тишине я отчётливо услышал, как внизу, в разорённом зале аптеки, что-то тихо хрустнуло. Стекло, подумал я. Битое стекло под чьей-то осторожной подошвой.
— …то что? — шёпотом спросил Паша.
— То ничего, — Петя пожал плечами и сам же расхохотался. — Я так и не выяснил. Рондо говорит, никто не возвращался рассказать. Зато вывод хороший: идёшь по городу, слышишь лишние шаги, не оборачивайся и громко пой. Они, говорят, песен не любят.
— Ты это сейчас придумал, — сказала Маша.
— Да ей-богу... клянусь тельняшкой!
— Нет на тебе никакой тельняшки.
— Вот именно, я её отдал в залог. Поэтому ещё и не могу соврать.
Святослав смеялся до слёз, закинув голову, и в этот момент его горло дёрнулось так живо, так по-человечески, что я зачем-то запомнил этот звук.
— Федь, а ты чего молчишь? — он повернулся ко мне, вытирая глаза запястьем. — Ты у нас самый серьёзный. Скажи: если бы за тобой правда шёл Тихий, ты бы обернулся?
Я посмотрел на огонь. На свои руки, туго обмотанные от ладоней до локтей… как у всех нас. Кроме Пети: он был просто нашим проводником. Под самым слоем бинта что-то привычно зудело, и я не стал чесать, чтобы не привлекать внимания.
— Нет, — сказал я. — Не обернулся бы.
— А чё так?
— Потому что если он идёт рядом, значит, я ему зачем-то нужен. А пока я не знаю зачем, я лучше пойду дальше.
Они засмеялись, решив, что это шутка. Один Илья посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно, потом отвёл глаза и принялся шуровать в бочке палкой.
Несколько минут никто не говорил. Дождь скрёбся по фанере, огонь в бочке оседал и вздыхал, и по стенам медленно ходили наши тени, огромные, ломаные, и казалось, что нас втрое больше. Первым не выдержал Паша.
— Я всё про коридор думаю, — сказал он, не поднимая глаз от рук. — Про тот, где мы днём шли. Столько лет живу в этом городе и не знал, что под железной дорогой целый дом. С комнатами, с дверями. И в каждой хоть кто-то, но есть.
Днём мы спустились в подземный переход, бетонную кишку метров в сто, где по обеим стенам тянулись ржавые решётки, а за ними бывшие подсобки и склады. Света не было. Петя вёл нас вдоль левой стены, шепча, чтобы мы не светили фонарями и не дышали громко. Изверги, сказал он, полуслепые, но слышат, как собаки. И правда: из-за решёток доносился звук, который я не сразу сумел назвать, потому что он был слишком обыденным для этого места. Так дышит человек во сне, когда ему снится дурное: тяжело, со всхлипом на вдохе. Только дышали не один и не двое. Их было много, и дышали они вместе. На прутьях, там, где свет из дальнего выхода доставал до железа, виднелись длинные борозды. Кто-то годами проверял решётки на прочность, понемногу, каждый день. И ещё были ботинки. Вдоль стен, у самых решёток, стояли детские ботинки, сандалии и кеды, аккуратно, парами, носок к носку, как стоят у порога перед сном. Десятки пар.
— Чьи они, Адмирал? — спросил Паша. — Кто их ставит?
Петя перестал улыбаться. Несколько секунд он молча смотрел в огонь, и лицо у него стало старше.
— Родители, — сказал он наконец. — Мне Рондо рассказывал, а он знал человека, который каждую неделю туда ходил. Когда ребёнок заражается, его запирают, потому что больше некуда: домой нельзя, на улицу нельзя. Сначала он ещё говорит. Плачет, зовёт маму, просит пить. Мама стоит у решётки и держит его за руку сквозь прутья. День, два, неделю. А потом наступает вечер, когда он перестаёт звать и только дышит и смотрит. Тогда она ставит у решётки его обувь. Аккуратно. Чтобы было во что обуться, когда он выздоровеет. Они все верят, что выздоровеют, Паша. Это единственное, во что там ещё верят. Поэтому они и шепчут «тёплые». Ты думаешь, это про свежее мясо? Нет. Для них тёплое значит живое, значит родное. Они ждут, что кто-то придёт и скажет: пойдём домой, всё прошло. Я бы на их месте, наверное, тоже шептал.
Было слышно, как в ведре капает вода.
— Мне одно слово сказали, пока я проходила, — тихо сказала Маша, и пальцы её замерли на бинте. — Я не разобрала какое.
— Они всё время что-то говорят, — отозвался Святослав. Он зевнул, чтобы не сказать лишнего. — Главное не отвечать. Ответишь, и ты для них участник разговора. А участников они не отпускают.
Я промолчал. Слово, которое сказали мне, было другим. Короче, чем у Маши. Его сказали чисто и спокойно, как здороваются со знакомым на улице. Лицо у решётки было серое, как мокрая бумага, а глаза затянуты белёсой плёнкой, и повернулось оно именно ко мне. Я шёл, смотрел под ноги и считал шаги, а слово скользило по спине, как холодная капля за воротник. Никому из них я его не повторил. И не собирался.
— Но самое интересное случилось потом, — Петя встряхнулся, как мокрая собака, и в голос вернулась обычная звонкая бодрость. — На мосту. Вы же, мумии мои, в воду не смотрели. Ни один. Я за вами следил, у меня опыт, я на трёх мостах людей проверял. Первый всегда косится вниз, хоть на секунду. А вы шли по самой середине, будто мост минный. Пятеро взрослых людей, один за другим, с глазами в небо.
Канал мы увидели, как только вынырнули из перехода на свет. Вода в нём была не серой и не зелёной, как у любой старой городской воды. Она была чёрной, густой и непрозрачной, и не отражала ни неба, ни ржавых перил моста над собой, а только делала вид. Стояла так неподвижно, что казалась асфальтом. Ни одной птицы над ней, даже ворон. Петя тогда сказал, что чёрная вода показывает скрытое: заглянешь в неё и увидишь не своё лицо, а то, что прячешь от себя. Илья ответил, что это нефть и мазут от заправок, плёнка толстая, оттого и не колышется. Мы согласились с Ильёй, а вниз никто не посмотрел.
— Мы не любим глубину, — быстро сказал Илья.
— У меня морская болезнь, — отмахнулся Паша.
— Я просто не умею плавать, — сказала Маша.
— А мне нефть противна, — Святослав подмигнул, и вышло это у него чересчур легко, словно отрепетировано. — Эстетически.
Петя улыбнулся так, что слёзы выступили.
— Эстетически! Вот это отряд! Ладно, молчу. Зато я поглядел. Адмирал, тельняшка в залоге, терять нечего. И знаете, что я там увидел?