Kitabı oxu: «Личное время»

Глава первая. Двадцать две минуты

— Когда ты говоришь «давно», сколько это?

Сейна убрала руку со стола. На дереве остался влажный след её ладони. Она только что вымыла чашку и не стала вытирать руки: полотенце лежало в раскрытой сумке.

Я мог подать другое. Вместо этого ждал ответа.

— Несколько месяцев.

За окном женщина снимала бельё. Чтобы достать последнюю вещь, ей пришлось встать на ящик. Я видел её каждый раз, но ни разу не дождался, спустится ли она сама или кто-нибудь подаст ей руку.

— До поездки к воде?

— Наверное, до нее.

— Ты сама предложила остаться ещё на ночь.

— Мне там было хорошо.

Она произнесла это без колебаний. Я приготовился спорить с плохим воспоминанием; хорошее оказалось труднее.

— Тогда я чего-то не понимаю.

— Да, — сказала Сейна.

Не добавила: я тоже. Мне хотелось, чтобы мы хотя бы в этом оставались вместе.

На столе лежал ключ, который она собиралась оставить. Я узнавал его по зазубрине: однажды выправлял плоскогубцами. Сейна тогда сказала, что проще заказать новый. Ещё несколько лет мы отпирали дверь этим.

— Я не прошу остаться, — сказал я. — Хочу понять, что произошло.

— У меня нет одного случая, который можно тебе показать.

— Покажи любой.

Она отнесла чашку к мойке и поставила сушиться.

— Мне больше не хотелось идти домой.

Я не сразу ответил. Слова не были ни обвинением, ни объяснением.

— Почему ты не сказала?

— Говорила. По-другому.

— Я мог не понять.

— Мог.

Мне хотелось услышать в этом разрешение. Раз мог не понять — значит, дело поправимо: можно объяснить сейчас.

Сейна отошла от окна. Я заметил, что она мёрзнет, встал и закрыл створку. Защёлка заела. Я приподнял раму и обернулся к ней.

— Вот так надо было и раньше, — сказал я.

— Что?

— Сказать прямо. Что тебе холодно. Что тебе плохо.

— Я сказала, что мне холодно, минут десять назад.

Я вспомнил. Она стояла у шкафа, я спрашивал, что из вещей она оставит. Её слова никуда не пропали; я слышал их и продолжал своё.

— Прости.

Сейна кивнула. Она приняла извинение, и всё осталось по-прежнему.

Мы сели. Между нами было достаточно места, чтобы поставить ещё одну чашку. Я следил, чтобы не наклоняться слишком близко. Мне казалось, если дать ей пространство, она увидит, что со мной можно разговаривать.

— Ты всё ещё думаешь, что я пытаюсь тебя переубедить?

— Я думаю, ты ищешь место, где я ошиблась.

— А если ты ошиблась?

Она устало улыбнулась.

— Я могу ошибаться. И всё равно могу уйти.

Я посмотрел на ключ. Впервые за этот вечер он показался мне просто куском металла. Как будто всё, что мы им открывали, уже не имело к нему отношения.

— Ещё один вопрос.

Сейна взяла сумку за ремень.

— Сегодня больше не могу.

— Только один. Домой — это в квартиру или ко мне?

Она села обратно. Не выпустила сумку.

Я уже знал: сейчас скажет, что не может это разделить. Хотелось остановить её до ответа. Начать с другой стороны, пока слова ещё не произнесены.

Я нажал большим пальцем на внутреннюю сторону запястья.

Сейна замерла. Ремень провис между её ладонью и сумкой. За стеклом женщина так и стояла на ящике, вытянув руку к верёвке.

— Завершить.

В комнате выхода было одно кресло. Второй человек для этого разговора не требовался.

Я снял ленту и проверил длительность: двадцать две минуты. Исходный разговор занимал восемнадцать, от первого вопроса до закрывшейся двери. Сегодня я выиграл четыре.

В протоколе не было поля для того, что произошло с нами за эти четыре минуты.

Остаток личного времени составил час восемнадцать. Я выбрал «Сохранить», убрал предложенное название и написал «Домой». Под ним появились две пустые строки: обстоятельства; реакции. Ни одной правки. Именно это мне пока было важно.

Воду я налил до входа и забыл выпить. Выпил теперь.

Из кармана достал лист. На нём помещались почти все вопросы, которые я задавал Сейне после её ухода. Она отвечала на каждый впервые. Я помнил ответы, мог сопоставлять их между собой, возвращаться на минуту раньше. У неё такой возможности не было.

На свободном краю я написал: «Можно ошибаться и уйти».

Долго смотрел на запись. Потом поставил в конце вопросительный знак.

В коридоре дежурная ела горячую лепёшку над журналом. Увидев меня, прикрыла её листом.

— Не прячь. Я не с проверкой.

Она усмехнулась и протянула планшет.

— Два длинных сопровождения. Подтвердишь?

Я открыл расписание. За них начисляли повышенное личное время. Вечер я обещал Таву: он хотел принести крепление от лодки, которую восстанавливал у себя во дворе.

— Второе до которого часа?

Дежурная показала. До конца вечера.

Я мог отказаться. Никто не заставлял меня работать ради собственных возвращений. Денег на еду и квартиру хватало.

Я подтвердил оба.

У стойки ждала пожилая женщина. В руке держала квитанцию, бережно, как билет, который могут не принять.

— На сегодня осталось? — спросила она.

— Поздно. После девяти.

Женщина покачала головой.

— Он в это время уже спит.

Дежурная открыла рот и закрыла. Женщина сама вспомнила, что часы снаружи не связаны с часами внутри.

— Понимаю, — сказала она. — Всё равно давайте завтра.

Я прошёл к лестнице. На запястье мигал пропущенный вызов.

Тав прождал меня у нижних ворот почти час. Потом оставил крепление под своей лестницей. В сообщении не было упрёка; я прочёл его дважды, пытаясь убедиться.

Набрал: «Задержали».

Стёр последнюю букву, потом ещё несколько. Получилось: «Задержался. Завтра заберу».

На улице открыли пекарню. Я купил лепёшку с сыром и сел у канала. По воде шла грузовая лодка. Человек у кормы помахал рукой кому-то на мосту.

На планшете освободилась комната. Через сорок минут, короткий вход. Можно было начать с поездки к воде. Не разбирать её решение, а спросить о том хорошем дне, который она признавала без оговорок.

Я завернул половину лепёшки в бумагу. Написал Таву, во сколько удобно зайти утром. Потом открыл запись в комнату.

Над подтверждением оставалось моё название: «Домой». Я знал, что возвращаюсь не домой. И всё-таки нажал.

Глава вторая. Восточная лестница

Крепление оказалось тяжелее, чем я думал. Тав завернул его в старую ткань, но острый край всё равно торчал наружу. Я забрал свёрток, не разбудив его, и принёс на работу.

Эмар уже ждал. На коленях лежало пальто: он снял его заранее, чтобы не тратить время, когда позовут.

— Успели подготовить?

— Мы ничего не меняли с прошлого раза.

— Свет у порога оставили?

— Оставили.

Он кивнул. В одном из входов Нима споткнулась на последней ступеньке. Теперь над ступенькой всегда горела лампа. Сам порог Эмар переделывать не позволил.

С ним я работал четвёртый раз. До меня сменилось несколько проводников. В деле говорилось, что клиент плохо принимает новые лица. Я бы написал иначе: ему трудно было снова объяснять незнакомому человеку, как погибла его семья.

Он жил в небольшой стране южного полушария. На снимках над прибрежным городом поднимались резервуары энергоузла. Иста с Нимой поехали за документами в городское управление; Эмар чинил насос в другом квартале. После первого взрыва людей с улицы направили в убежище под управлением. Знак над входом продолжал гореть, когда опоры здания уже были повреждены.

Иста успела сообщить мужу, где они.

В подготовке сохранялись восстановленная восточная лестница, открывающаяся дверь и дорога домой, в непострадавший квартал за каналом. Мы не отменяли аварию. Но выводили семью до обрушения.

Эмар прочитал условия и остановил палец на последней строке.

— Благодарность уберите.

— Исты?

— Она и без вас может меня поблагодарить.

Я убрал поддержку реакции. Он посмотрел на пустое место.

— А если не поблагодарит?

— Тогда не поблагодарит.

Эмар перевёл взгляд на пальто. Я подождал, потом повернул планшет обратно. Он подтвердил.

Перед тем как надеть ленту, спросил, останусь ли я после выхода.

— До конца заказа.

— Здесь. Не там.

— Останусь.

В нижнем проходе пахло мокрой известью. После короткого удара сверху посыпалась пыль. Я придержал Эмара за локоть, пропуская женщину, и пошёл к двери.

Нижний засов поддался легко. Верхний нужно было приподнять: раму повело при первом взрыве. Каждый раз я брался за него чуть левее стёртой отметины.

За дверью спорили дети.

— Я сама тебе дала. А теперь верни.

Эмар подался вперёд.

— Нима?

Я открыл. Девочка сидела на одеяле с коротким плетёным шнуром в руке. Увидев отца, вскочила, но вернулась и сунула шнур мальчику.

— Держи пока.

Он поймал её у порога. Сжал так, что она вскрикнула. Потом начал смеяться, а она возмущённо отталкивала его лицо.

— Ты колешься.

Иста перевязывала кисть пожилой женщине. Мужу кивнула и снова занялась узлом.

Я знал это лицо по материалам дела. На фотографии она стояла отдельно от остальных и прикрывала глаза от солнца. Здесь её трудно было рассмотреть: всё время наклонялась к людям, отворачивалась, что-то искала в сумке.

— Идти можете? — спросил я женщину с повязкой.

Она поднялась. Иста придержала её под локоть.

— В боковой комнате ещё есть.

— Вернёмся за ними. Сейчас освободим лестницу.

Иста посмотрела в проход. Эмар взял её за руку. Она помедлила и пошла с нами.

На середине лестницы он выпустил её ладонь, пропуская раненого. Сразу повернулся искать. Жена была за его спиной, сердито подтягивала сползшую сумку.

— Идите, — сказал я. — Я здесь.

Снаружи было светло. Нима зажмурилась и попросила воды. Эмар стоял у двери, пока Иста сама не позвала его. Я узнал этот поворот головы: он всегда медлил, будто не был уверен, что имеет право отойти.

В исходнике к его приходу нижний путь уже был завален. Затем, пока он бежал к другому входу, обрушилось убежище. В моём заключении стояло: доступа к семье не было. Я сверял время и маршрут перед первым сопровождением. Тогда этого казалось достаточно.

Дорогу до дома Эмар попросил пройти целиком. В прошлые разы мы переходили сразу к ужину.

За оцеплением толпились люди. На мостовой лежало стекло. Нима вздрагивала от грузовиков. Иста спросила дежурного, вывели ли остальных. Он не знал и велел идти дальше от энергоузла.

У дома Иста достала ключ. Эмар протянул руку помочь, но она уже открыла.

Мне поставили тарелку тушёного батата с мясом. Для Исты я был знакомым мужа, помогавшим у убежища. Подготовка объясняла моё присутствие, не требуя от неё знать, зачем этот вечер повторяется.

Нима ела с шумом, пересчитывая мягкие кусочки. Иста попросила не выбирать одно мясо.

Потом она убрала тарелки и вышла с дочерью на ступени.

— Не сказала, — произнёс Эмар.

Я не стал уточнять.

— Вы убрали благодарность.

— Я убрал поддержку.

Эмар отодвинул ужин.

— Раньше она сама говорила?

Я объяснил, что мы не задавали слов. Усиливали готовность выразить определённое чувство. Он выслушал до конца и спросил:

— Она может сказать ещё?

— Может.

Снаружи Нима захихикала. Мне было неловко слышать их так отчётливо, пока мы обсуждали, какая доля сказанного женщиной принадлежит ей самой.

Вечер продолжился. Нима забралась к отцу на колени, шепнула что-то. Он попросил повторить, и девочка прикрыла рот обеими ладонями, чтобы я не услышал. Эмар наклонил ухо.

Потом Нима уснула. Он трижды подходил поправлять одеяло. На третий раз Иста остановила его за запястье.

— Дай ей поспать.

Он вернулся к столу. До выхода оставались минуты. Я посмотрел в сторону двери, предоставляя им то уединение, которое мог.

После выхода Эмар попросил дать ему немного времени. Я договорился с дежурной о соседней комнате для следующего клиента и остался у стола.

Он лежал на боку, не снимая обуви.

— Когда вы открываете, мне всё кажется, что я тоже мог.

— Там восстановлена лестница.

— Я знаю.

Я принялся убирать ленты, но он открыл глаза.

— Вы уходите?

Я положил футляр и сел рядом. Он заснул почти сразу. Я решил побыть с ним.

Проснувшись минут через двадцать, Эмар засмущался и стал надевать пальто, путаясь в рукавах. Я помог.

— В следующий раз вернуть? — спросил я про благодарность.

Эмар посмотрел на стакан.

— Верните. Только не одни и те же слова.

Я записал пожелание. Он задержался у выхода.

— Вы сами слышали, как она смеялась?

— Да.

— Это не вы?

— Нет.

Он кивнул и ушёл.

Я проверил начисление за сопровождение. Теперь хватало на длинный личный вечер. Под столом лежало крепление. Я достал его, чтобы наконец измерить, и увидел, что ткань прорезана острым краем.

Перевернул свёрток другой стороной.

Потом открыл список собственных вопросов. Только ответила бы она на один вопрос до конца.