Kitabı oxu: «Трилогия. Часть третья. Настоящее завтра»

НАСТОЯЩЕЕ ЗАВТРА

Глава первая. Синоптик эмоционального климата

Элиас Торн принимал «Капли» каждое утро в 6:40, сразу после душа, стоя у окна.

Это не было ритуалом — он бы возразил, если бы кто-нибудь так сказал. Ритуал предполагает смысл, а тут был просто порядок действий: душ, «Капля», кофе, восемь минут на сводку, капсула.

Он подносил к виску плоский матовый диск, ждал два коротких сигнала и получал день.

Прогноз приходил не текстом, хотя многие думали именно так. Он приходил ощущением уверенности с прикреплёнными цифрами, и это было главное изобретение всей программы: человек не читал свой день, он его вспоминал заранее.

Вероятность, что совещание в одиннадцать пройдёт без конфликта, — девяносто один. Вероятность, что Лина вернётся позже двадцати, — семьдесят шесть. Вероятность осадков в жилом секторе — ноль, потому что осадки в жилом секторе назначались.

«Капли» не делали его счастливым. Он это понимал и никогда бы не сказал иначе. Они делали его спокойным.

Предсказанный день успокаивал лучше всех изобретённых человечеством транквилизаторов. Побочных эффектов у этого средства не было.

Или, во всяком случае, так считалось.

После ухода Лиры Мендес мир не сломался. Он адаптировался.

Это заняло около двух лет и прошло почти незаметно для тех, кто в нём жил. Порядок не стал жёстче: жёсткость порождает сопротивление, а сопротивление — волатильность. Порядок поступил умнее.

Он усвоил парадокс, который вывела из всей истории Ева Тилль в своей последней аналитической записке: страдание само по себе расчёту не мешает. Человек нарушает его, почувствовав, что его лишили права решать собственное будущее. Значит, чтобы сохранить стабильность, нужно было дать людям ощущение, что будущее принадлежит им.

Не свободу. Ощущение свободы. Это гораздо дешевле и лучше поддаётся дозировке.

Так появились «Капли».

Технически это была услуга: персональный прогноз на сутки, выдаваемый лично, в закрытом виде, только тебе. Не общая сводка, не сектор, не статистика — твой завтрашний день. Вероятность удачного разговора. Вероятность того, что доставка придёт вовремя. Вероятность, что тебе понравится вечер.

Формально ты не был обязан их принимать. Формально ты был обязан только соответствовать индексу.

Доступ открывался при индексе продуктивности и предсказуемости выше девяноста восьми и семи. Ниже — извини, ресурс дорогой, приоритет у тех, кто вносит больший вклад. В честности предложения никто не сомневался. Это доверие за восемь лет и превратило «Капли» в то, чем они стали: валютой, которую нельзя купить, а можно только заслужить.

Отказаться было можно.

После отказа человека автоматически записывали в «статисты». На индивидуальный расчёт его траектории ресурсы больше не тратили: вклад их не оправдывал. Им выделили специальные кварталы, официально называвшиеся Секторами Добровольной Неопределённости.

В народе их называли Гетто Незнающих.

Его место работы — Управление средовой гармонизации. Подразделение по документам занималось эмоциональным климатом. Сотрудников в разговоре звали синоптиками.

Это была хорошая работа. Спокойная, уважаемая, с высоким индексом.

Синоптики занимались тем, что сглаживали.

Система предсказывала не только аварии и урожаи. Она предсказывала настроения: всплески массовой тревоги, волны раздражения, сезонные провалы, коллективную усталость к концу квартала. Модели строили по образцу погодных. Отменить происходящее было столь же невозможно, как отменить дождь. Смягчить — получалось.

Инструменты у Элиаса были простые и невидимые.

Фоновое звучание в общественных пространствах: сдвиг тональности на полтона вверх снимал до четырёх процентов накопленного напряжения. Спектр освещения: тёплый край шкалы в утренние часы, холодный — после четырнадцати. График «спонтанных» уличных выступлений — музыканты числились по культурному ведомству, но расписание им составляли здесь. Плотность зелёных зон на маршрутах с высокой пешеходной нагрузкой. Даже запахи: в узловых точках стояли эмиттеры, и Элиас знал, что 0,3 процента снижения агрессии даёт нота цитруса, а не хвои, хотя все почему-то думают наоборот.

Он не был архитектором. Он был садовником — подрезал сорняки человеческих чувств, чтобы они не портили общий вид.

Ему это нравилось. По-настоящему, а не по регламенту.

В первый год он даже гордился, и было чем: за восемь лет в его секторах бытовых конфликтов стало в среднем на девятнадцать процентов меньше. За психологической поддержкой обращались на треть реже. За цифрами стояли люди. Кто-то удержался от ссоры, от крика; чьи-то отношения уцелели там, где могли оборваться.

Познакомились они на служебном мероприятии — квартальном совещании смежных управлений, куда обоих отправили вместо начальства.

Совещание было бессмысленное, и это все понимали. Элиас вышел на перерыв с чашкой и остановился у окна. На площади в 14:10 вступал духовой квинтет. Время выступления назначил он сам.

— Это ваши? — спросила женщина рядом.

— В каком смысле?

— Музыканты. — Она кивнула вниз. — Они играют в это время четвёртую неделю подряд. По вторникам и четвергам. Я хожу тут обедать.

Элиас посмотрел на неё внимательнее.

За восемь лет работы его ни разу никто не поймал. Это была профессиональная гордость: хороший синоптик невидим, как хороший свет.

— Мои, — сказал он.

— Зачем?

— В этом квартале высокая плотность административных функций и низкая — бытовых. Люди приходят, работают и уходят. К четырнадцати накапливается то, что мы называем плоским напряжением: не раздражение, а вялость. Живой звук снимает её лучше, чем фоновый, потому что он неточный.

— Неточный?

— Они немного фальшивят, — сказал Элиас. — В третьем такте всегда. Я просил их не исправлять.

Женщина засмеялась.

— То есть ты делаешь так, чтобы люди не расстраивались? — спросила она.

— Я делаю так, чтобы они расстраивались вовремя, — сказал Элиас. — Горе никуда не девается. Его переносят на день, когда человек способен это вынести. Хотя бы стиральная машина не сломалась заодно.

Ей это понравилось. Ему тоже понравилось, что ей понравилось.

Её звали Лина, она работала в управлении ресурсного планирования и была на голову практичнее его во всём, кроме одного: она никогда не задумывалась, почему ей хорошо.

Через два месяца Система оценила их синергию в девяносто три процента.

Это не было предопределением. Рекомендация приходила справочно, вроде подбора жилья по хронотипу: вы можете, у вас сойдётся. Многие не шли дальше. Они пошли.

Элиас потом часто вспоминал тот разговор у окна и всякий раз ловил себя на одном и том же: он ведь тогда почти сказал ей правду. Что музыкантов он ставит не для того, чтобы снять плоское напряжение.

По вторникам и четвергам он обедает там сам. Любит слушать, как музыканты фальшивят в третьем такте.

Один раз, в феврале, прогноз не сошёлся.

Совещание, которому дали девяносто один, кончилось скандалом: коллега из смежного управления накричал на представителя ресурсного отдела и вышел, хлопнув дверью, чего в Порядке не делают.

Элиас в тот день пришёл домой, сел и полчаса разбирался, что произошло.

Он поднял вводные, проверил веса, посмотрел профили участников. Всё сходилось: вероятность девяносто один означала, что в девяти случаях из ста конфликт будет. Это был один из девяти. Никакой ошибки.

Он объяснил это себе тщательно и подробно и лёг спать спокойным.

А потом, уже засыпая, поймал странное: за те двадцать секунд, пока в переговорной стояла тишина после хлопнувшей двери, он чувствовал что-то, чего не чувствовал давно.

Он тогда не назвал это. Слова не было.

Слово появилось у него только через год, в заброшенном куполе, от девушки, которая двадцать пять лет прожила без единого прогноза.

В отделе, кроме Элиаса, работали ещё шестеро. Ближе всех он сходился с Мареком — синоптиком старой школы, лет пятидесяти, работавшим ещё до «Капель».

Марек был циничнее и, пожалуй, честнее.

— Мы не гармонизаторы, Элиас, — сказал он однажды в столовой. — Мы глушители. Нам платят за то, чтобы люди не орали.

— Мы делаем так, чтобы им не хотелось орать.

— А это лучше? — спросил Марек, дожёвывая. — Ты подумай на досуге, что лучше: заткнуть человеку рот или сделать так, чтобы он сам не захотел открыть.

Элиас тогда посмеялся.

Через полтора года, стоя у детской площадки в секторе «Кайма» и глядя на женщину на скамейке, он вспомнил этот разговор дословно.

За четыре года они не поссорились ни разу.

Позже, вспоминая, Элиас понимал, что это и должно было его насторожить. Но тогда он думал иначе: если два человека совместимы на девяносто три процента, а бытовые точки напряжения снимаются заранее — распределением обязанностей, графиком, планировкой квартиры, где кухонный блок стоял так, что они не сталкивались утром, — то что тут странного?

Они жили хорошо. Он не врал себе, когда так думал.

Иногда — редко, обычно поздно вечером, когда Лина уже спала, — он ловил себя на ожидании.

Он ждал сбоя.

Не катастрофы, не измены, не ссоры. Чего-то маленького. Чтобы она сказала что-нибудь, чего он не мог предположить. Чтобы захотелось поехать куда-то без причины. Чтобы во вторник вдруг оказалось не то, что бывает по вторникам.

Этого не было.

Он списывал это на профессиональное: человек, который восемь лет разглаживает чужие эмоциональные складки, начинает замечать, что у него самого их нет.

В апреле того года у него была одна рабочая задача, к которой он потом мысленно возвращался чаще, чем ко всем остальным.

В секторе «Кайма» произошло компенсаторное событие класса три: обрушение перекрытия на складе, четверо погибших. Событие было плановым и, по всем показателям, безупречным.

Но модель дала неприятный побочный эффект: погибшие работали в одной бригаде, бригада была маленькая, и в жилом квартале рядом жили все четыре семьи. Прогнозировался локальный всплеск горя с последующим переходом в устойчивое раздражение — так бывает, когда люди не могут понять, кому предъявить претензию.

Задача Элиаса формулировалась так: «сгладить переход».

Он работал над ней четыре дня и сделал хорошо. Он сдвинул фоновое звучание в квартале на два полутона вниз — низкие частоты дают ощущение весомости, при горе это работает лучше, чем мажор. Он перенёс на эту неделю плановый ремонт детской площадки, потому что рабочий шум во дворе даёт ощущение продолжающейся жизни. Он согласовал с культурным ведомством выступление струнного квартета в пятницу, не траурное — обычное, в графике.

Через три недели показатели по кварталу вернулись к норме. Всплеск раздражения не состоялся.

Элиас получил благодарность в личное дело.

А через месяц он проходил через этот квартал по другому делу и увидел женщину, сидевшую на скамейке у отремонтированной детской площадки. Она не плакала. Она просто сидела и смотрела на качели.

Совершенно некстати ему представилось: оставь её горе несглаженным — возможно, сейчас она с кем-нибудь ругалась бы. Кричала бы. Требовала бы объяснений. Ходила бы по инстанциям и всем мешала.

А так она сидит.

Мысль была неудобная, и он от неё отмахнулся — но она осталась, как остаётся мелкий сор в кармане, который потом находишь.

Вечером он рассказал Лине.

— Ты сделал свою работу, — сказала она.

— Да.

— И ей стало легче.

— Ей стало ровнее, — сказал Элиас.

Лина посмотрела на него.

— Это одно и то же, — сказала она.

— Наверное, — сказал он.

Позже он возвращался к разговору и удивлялся своему молчанию. Ни вежливость, ни усталость не заставляли его тогда соглашаться.

Он просто не знал, чем возразить.

У него не было слов для того, что он почувствовал у детской площадки. Профессиональная речь его отличалась точностью. В ней находилось место «эмоциональному фону», «переходу», «сглаживанию», «остаточному напряжению». Назвать женщину, которой вовремя включённый струнный квартет помешал воспользоваться правом кричать, этот язык не позволял.

Той весной Элиасу Торну исполнилось тридцать четыре года.

Индекс — девяносто девять и один. Суточная норма — одна «Капля». В деле благодарность. Четыре года отношений прошли без ссор.

Ему оставалось семь месяцев до дня, когда всё это перестанет работать.

Глава вторая. Девяносто четыре и три

Перелом наступил тихо, как поломка датчика в глухом тоннеле.

Лина получила повышение.

Шёл вторник, конец октября. При виде цифр Элиас на мгновение оцепенел, как специалист перед неожиданным результатом. До радости или зависти дело ещё не дошло: он знал её карьерную траекторию. Он видел её год назад, случайно, когда сводил профили для совместного жилищного запроса. Траектория была ровная, с выходом на следующий уровень через три года и семь месяцев.

Скачка в ней не было.

— Ты рад? — спросила Лина.

— Конечно, — сказал Элиас. — Это отлично.

Он действительно был рад. И одновременно у него внутри тикало то, что тикает у профессионала, когда данные не сходятся: не тревога, а зуд.

Ошибка? Невозможно. Прогнозы такого уровня не ошибаются — они уточняются, и уточнение всегда имеет причину, и причина всегда доступна.

Он запросил «Каплю» на их совместные перспективы в тот же вечер.