Kitabı oxu: «Хирург для полка»

ХИРУРГ ДЛЯ ПОЛКА

Попаданец-хирург — книга первая

Дмитрий Ставьев

© Дмитрия Ставьев, 2026. Все права защищены.

Все персонажи и события этой книги вымышлены. Любое сходство с реальными людьми, местами и событиями случайно.

Оглавление

Глава первая. Телега

Глава вторая. Сарай на сто двадцать коек

Глава третья. Восемь часов

Глава четвёртая. Допрос

Глава пятая. Восемь дней

Глава шестая. Ночь Веры

Глава седьмая. Вода

Глава восьмая. Цифры

Глава девятая. Колёса

Глава десятая. Каменная Переправа

Глава одиннадцатая. Чёрный лоскут

Глава двенадцатая. Подполковник и двенадцать склянок

Глава тринадцатая. Параграф сорок седьмой

Глава четырнадцатая. Письмо из Крутиц

Глава первая. Телега

Последнее, что Артём Громов помнил, — потолок операционной палатки и кривое смеющееся солнце на нём. Санитар нарисовал его фломастером ещё весной, чтобы раненые, очнувшись, видели хоть что-нибудь весёлое. Тридцатый час на ногах. Артём присел на край каталки, чтобы дать коленям минуту.

Минута вышла длинной.

Потом его трясло. Трясло с хрустом и скрипом, с мерным чавканьем под колёсами, и в нос лезли запахи: мокрая шерсть, конский пот, дёготь, прелая солома. И ещё один, сладковатый и тяжёлый, который Артём узнал бы с закрытыми глазами. Так пахнет рана на третьи сутки.

Он открыл глаза.

Над ним качалось серое небо, из него сеялась морось. Сбоку торчала деревянная дуга, обмотанная мокрой верёвкой. Телега. Он лежал на соломе, а рядом, плечом к плечу, лежали ещё люди под тёмно-зелёными шинелями из грубого сукна. На шинелях тускло блестели медные пуговицы с чеканным гербом.

«Спокойно, — сказал себе Артём. — Сначала счёт».

Он всегда начинал со счёта. Дыхание: короткое, с присвистом. Пульс. Он поднёс руку к лицу, чтобы нащупать запястье, и остановился.

Рука была не его. Узкая, белая, с обгрызенными ногтями и чернильным пятном на среднем пальце. Его собственные ладони, широкие, в белых ниточках старых порезов, куда-то делись. Эта рука подошла бы переписчику, а не хирургу.

Пульс на чужом запястье он всё-таки сосчитал. Девяносто с хвостиком, слабый. Сердце колотилось не от страха. Тело было хилое и привыкло бояться.

— Очнулись, Савелий Платоныч? — Голос сверху, хриплый, добродушный. На облучке горбился мужик в армяке, с кнутом и мокрой бородой. — А я уж думал, опять вас хватило, как тогда, в сенях.

«Савелий Платоныч». Артём отложил имя в сторону, как откладывают анализ, который придёт позже.

— Где мы? — спросил он. Голос вышел тонкий, надтреснутый. Артём поморщился. Он привык к другому, к баритону, которым гонял ординаторов.

— Известно где, на Лозовском тракте. До лагеря вёрст пять. Дорога — каша, кобыла ленится. Сумку-то поправьте, съехала.

Через плечо у него висела кожаная сумка с медной пряжкой, вытертая до белизны на углах. Он заглянул внутрь, не поднимаясь. Ножницы с тупыми концами. Моток полотна. Склянка, пахнущая уксусом. Две ржавые иглы, воткнутые в кусок сукна. Огрызок чернильного карандаша. И часы-луковица на цепочке, со стеклом, треснувшим наискосок. Без двадцати три.

Он запомнил время. Потом прислушался.

Рядом, под шинелью, кто-то дышал часто и мелко, как собака в жару. Артём приподнял край сукна. Бородатый парень лет тридцати лежал серый, как мешковина, с мокрыми от пота висками. Левая нога была замотана тряпьём выше колена, а поверх тряпья шла верёвка, завязанная бантиком. Таким бантиком стягивают мешок с овсом.

Солома под ногой была не рыжая, а чёрная и блестящая.

— Стой! — сказал Артём.

— Чего?

— Лошадь стой!

Мужик натянул вожжи скорее от удивления. Телега встала. Морось зашуршала по шинелям.

— Как звать? — Артём подполз к раненому на коленях. Колени подчинялись плохо.

— Корнеев... сапёр... — Губы у парня были белые. — Ваше благородие, ногу не режьте. Христом-богом.

— Не буду. Что случилось, когда?

— Фашины рубили в леске. Товарищ топором, не со зла, скользнуло. Крови было... Фельдфебель кричит: затягивай, затягивай! Мы и затянули. Туго, дальше некуда.

Артём размотал бантик. Нога под верёвкой была синяя и раздутая, как бурдюк. Он отлепил слипшееся тряпьё, и из раны в бедре толкнулась кровь. Алая, пульсирующая, в такт сердцу.

Всё было понятно с первого взгляда. Верёвка пережимала мягкие ткани и вены, а артерию, глубокую и упругую, не брала. Кровь входила в ногу и не могла выйти, нога наливалась, а рана сочилась. Парня держали на краю с самого утра, и ещё полчаса такой дороги он не проехал бы.

Артём упёр два пальца в паховую складку и надавил. Струя в ране захромала и стала слабее.

— Эй, борода! Как тебя?

— Архип... Гуляев.

— Архип, ремень снимай, свой. Мой тонкий, не годится. И кнутовище дай.

— Это зачем?

— Затем, что ему ногу спасать. Живо.

Он сам не узнал свой голос. Тонкий, чужой, но интонация была та самая, которой он останавливал реанимационную бригаду, когда та пыталась идти не туда. Архип полез за ремнём, не споря.

Ремень лёг высоко, в самую паховую складку, выше раны. Артём затянул петлю, продел кнутовище и закрутил. Сапёр взвыл и вцепился зубами в рукав шинели. Кровь из раны сделала ещё три слабых толчка и остановилась. Нога под ремнём стала белеть.

— Больно, знаю, — сказал Артём. — Потерпи. Это боль, с которой живут.

Он вытащил часы. Без восемнадцати три. Достал карандаш, оторвал полоску полотна и написал: «2.42». Привязал её к ремню.

— Это зачем? — спросил Архип. Он стоял над ним, сжимая в кулаке штаны, которые теперь приходилось придерживать.

— Чтобы лекарь в лазарете знал, сколько нога без крови. Дольше двух часов нельзя. Доедем?

— Доедем... вёрст пять, час с небольшим. — Архип помялся. — Савка. Савелий Платоныч. Вы чего это?

— Чего?

— Вы ж крови боялись. На прошлой неделе у кузнеца обмерли от царапины на пальце. Господи, Савка, сколько народа-то смеялось.

Артём посмотрел на свои руки. Узкие, белые, в красных пятнах. Они не дрожали.

— Контузия, — сказал он. — Поехали. И не гони, трясти нельзя.

— Чего ж гнать, — вздохнул Архип, берясь за вожжи. — Торопиться нам, Савелий Платоныч, давно некуда. Лазарет полон, лекарь с бутылкой дружит, а через две недели полк пойдёт за Сургу, к сурдакцам. Всех, кого сейчас не вылечат, потом в обоз сложат вместе с новыми.

— Через две недели?

— Так сказывают. Господин полковник приказ получил. Вы что, не слыхали? Весь лагерь гудит, как улей.

— Не слыхал, — сказал Артём.

Он смотрел на мокрую дорогу, на чёрные ели по обочинам, на серую ленту обоза, ползущую впереди. Над обозом тянулся дымок, и ветер приносил оттуда запах горелой каши. Две недели. Сто с лишним раненых в лазарете, которых надо поставить на ноги, а потом ещё целый полк, которому предстоит воевать. Он вёл счёт жизням давно и отлично знал, что такая арифметика редко сходится.

Телега тронулась. Артём сел на корточки у борта, подперев сапёра плечом, и только тогда заметил, что сладкий запах никуда не делся. Он шёл не от Корнеева.

Артём отодвинул край второй шинели. Потом третьей. Посмотрел на лица, на цвет кожи, на ногти, и понял, что до лазарета довезут не всех.

Глава вторая. Сарай на сто двадцать коек

Из пяти человек на телеге до лагеря добрались четверо. Пятый, пожилой ефрейтор с простреленным животом, отошёл тихо, на последней версте. Артём успел только закрыть ему глаза и накрыть лицо шинелью. Больше ничего сделать было нельзя. Он знал это ещё до первой остановки, и от знания легче не становилось.

Лазарет он учуял раньше, чем увидел. Сначала дёготь и дым походных кухонь, потом квашеная капуста, потом плотная тёплая волна, от которой хочется закрыть рот: гной, немытые тела, махорка, мокрое сукно. Поверх всего висел сладкий дух, уже знакомый.

Бывший хлебный амбар, чёрный от дождей, с провисшей крышей, стоял на краю лагеря, подальше от офицерских палаток. Над дверью кто-то мелом вывел крест. Мел стёк, и крест выглядел заплаканным.

У входа на перевёрнутой кадке сидел старик в фартуке, когда-то белом, и жевал соломинку. Лицо у него было морщинистое, как печёное яблоко.

— Привёз, Савелий Платоныч? — Старик поднялся неспешно, по-хозяйски оглядел телегу. — Пятого, я вижу, не довезли. Ну, царство небесное. Куда класть, не знаю. Места нет. На пол кладём, на солому.

— Ты кто?

— Терентий. Воробей по фамилии, по прозванию — санитар. — Он прищурился. — Вы чего, не признали?

— Контузия, — сказал Артём. Слово уже начало ему нравиться.

— А. Оно конечно. — Терентий почесал затылок. — Вчера, значит, по новой не признавали, а сегодня уж и вовсе. Ладно. Берём, ребята.

Они внесли Корнеева. Артём шёл рядом и придерживал кнутовище.

Внутри было сумрачно. Узкие окошки под потолком заткнули тряпьём, чтобы не сквозило, и воздух стоял тяжёлый, как в погребе. Вдоль стен тянулись нары, застеленные соломой, на соломе вповалку лежали люди. Кто-то стонал, кто-то кашлял, кто-то беспрерывно, тихо бормотал одно и то же слово. Между рядами горел один сальный огарок. Тени ходили по брёвнам.

Артём остановился. Пересчитал глазами коек в ряду, потом рядов, потом умножил.

— Сколько тут?

— Сто девять, — сказал Терентий. — Было сто двадцать. Одиннадцать померло за седмицу.

Это был плохой счёт, но хуже была картина, которая открылась, когда глаза привыкли. У входа на табурете стояла жестяная миска с розовой водой. Женщина в сером платье, с закатанными по локоть рукавами, макнула в неё тряпицу, отжала и протёрла рану на ноге ближнего солдата. Потом, не меняя воды и тряпицы, склонилась над следующим. Потом над третьим.

Артём смотрел, как розовая вода вбирала в себя гной с трёх ран и несла его дальше, к четвёртой.

— Стойте, — сказал он.

Женщина обернулась. Лет ей было около тридцати, лицо усталое, острое, с тёмными кругами под глазами. Косынка сбилась. На предплечье красным пятном проступал ожог от щёлока.

— Нечаев. — Она выпрямилась и вытерла руки о фартук. — Вернулись. А мы вам уже свечку поставили. Вернее, на всех сразу, не разорились.

— Вера Аркадьевна Лунина? — Имя вынырнуло откуда-то изнутри, из чужой памяти, как всплывает пробка. — Простите. Почему одна тряпка на всех?

— Потому что тряпок нет. — Она произнесла это быстро, без интонации, как заученный урок. — Потому что бинтов нет. Потому что господин интендант говорит: ждите обоза. Я жду обоза, Савелий Платонович, вторую неделю. А вы, голубчик, что? Привезли?

— Один тюк полотна, — сказал Артём. Больше в Крутицах не нашлось ничего, что можно было бы увезти.

— Один тюк. — Она усмехнулась. — Ну, спасибо. На три дня хватит.

Штаб-лекарь Фишер обитал в углу амбара, за перегородкой из рогожи. Внутри стояла печь-буржуйка, топчан, стол с чернильницей и пепельницей, а между ними, на видном месте, как на алтаре, зелёная бутылка. Она была наполовину пуста. Артём подумал, что если бы наполовину полной, это сказало бы о хозяине больше хорошего.

— Входите, молодой человек, входите. Дверь закройте, там сквозит, а сквозняк — первый враг больного. — Леонтий Карлович Фишер сидел за столом прямо и аккуратно. Седой, ухоженный, с острой бородкой и белыми, чистыми руками. Руки были лучшим, что есть в этом человеке, подумал Артём. Он видел такие у лучших хирургов: длинные пальцы, спокойные, на каждом ногте полумесяц. — Вы опоздали на двое суток. Вы мне должны объяснить, где вас носило.

— В Крутицах не было полотна. Пришлось ждать подводу.

— Всегда подводу ждёте. — Фишер вздохнул, взял бутылку, посмотрел на неё и поставил обратно. Артём заметил это движение. — Присядьте. Вы, я слышал, теперь у нас на редкость самостоятельны. Ремень, кнутовище, надписи на ремне. Что это за обычай?

— Чтобы знать, сколько нога без крови, — повторил Артём.

— Любопытно. Вас учил этому университетский профессор?

— Меня научила жизнь.

— Жизнь у нас учит только одному, — Фишер усмехнулся, — как хоронить. Ладно. Что вы хотели?

В рогожу постучали. Вошёл толстый румяный человек в шинели с серебряными шнурами. Он нёс под мышкой тетрадь в клеёнчатом переплёте и улыбался, как человек, который принёс подарок. Подполковник Копытин, понял Артём. Чужая память опять услужливо выложила факт.

— Леонтий Карлович, голубчик, ради бога, не серчайте! — Копытин развёл руками. — Бинтов нет, это правда, и спирт у меня на учёте, а учёт, сами знаете, штука строгая. Но обоз на подходе, на днях будет, вот увидите. Савелий Платонович, и вы тут, прекрасно! С полотном-то, а? Ай, умница.

Он покосился на сумку Артёма и тут же отвёл взгляд.

— Мне нужен котёл, — сказал Артём. — Большой, чтобы кипятить воду и инструменты. Мыло. Много мыла. Дров. И чистые тряпки, пусть хоть из рубах.

— Кипятить? — переспросил Копытин ласково, как ребёнка, который просит луну.

— Мыло? Инструменты? — Фишер приподнял бровь. — Для чего?

— Руки. Тряпки. Ножи. Всё, что трогает рану.

— Молодой человек, — сказал Фишер медленно, с удовольствием лектора, которого давно никто не слушал, — загнивают раны не от рук. Загнивают они от воздуха. От дурных испарений, от болотных миазмов. Закрывайте окна, жгите можжевельник и смолу, это проверено. А мыло оставьте для бани.

— Окна закрыты, — сказал Артём. — И умирают.

— Умирают, потому что война.

— Умирают потому, что мы их заражаем.

Слово «заражаем» осталось в рогожной клетушке, и никто не решился его поднять. Копытин кашлянул, покраснел, поправил шнуры. Фишер не пошевелился, но Артём увидел, как у него дёрнулся уголок рта.

— Я вам скажу, как это называется, — произнёс штаб-лекарь тихо. — Называется — дерзость. И я её терплю, потому что вы вернулись из Крутиц живым, а половина отправленных не возвращается. Но если вы хотите возражать мне, возражайте делом. Пойдёмте.

Он поднялся. Двигался Фишер на удивление твёрдо.

Они прошли в дальний конец амбара, где под окошком стояла койка получше прочих, с настоящим одеялом. На ней, подложив руку под голову, лежал молодой офицер и весело разглядывал потолок. Чёрные волосы, тонкий нос, усики, которые он явно очень любил. Лицо горело, но глаза были ясные.

— Павел Андреевич Ласточкин, поручик, адъютант господина полковника, — представил Фишер. — Пуля на смотре, из чужого ружья, на излёте. Бедро. Четвёртый день.

— Господин фельдшер! — Ласточкин привстал на локте и поморщился. — Скажите по совести. Если мне отрежут ногу, я буду ходить на деревянной или на казённой?

— На деревянной, — сказал Фишер.

— Плохо. Казённые выдают бесплатно.

Артём откинул одеяло. Бедро было забинтовано, и сквозь бинт проступило жёлтое пятно. Он осторожно размотал повязку. Запах ударил в лицо: сладкий, густой, с гнилью. Вокруг пулевой раны кожа покраснела и натянулась до блеска, а от неё вверх, к паху, тянулись тонкие красные полоски, как нити, вышитые по ткани.

Он коснулся кожи тыльной стороной пальцев. Горячая.

— Когда началось нагноение?

— Вчера. — Фишер скрестил руки. — Гной вполне славный, густой, жёлтый. Я оставил рану в покое и жду. Но жар поднялся, а красные полосы вы видите сами. Операция на рассвете, молодой человек. Верхняя треть бедра. Пила у меня наточена.

— Эй, — тихо сказал Ласточкин. Он больше не улыбался. — Леонтий Карлович, а нельзя без пилы?

— Можно, — сказал Фишер. — Умирать можно без пилы. Но нога тогда уйдёт вместе с вами.

Артём стоял над раной и считал. Ему хватило бы получаса, чтобы вскрыть её, вычистить, промыть и оставить дренаж. У него был опыт. У него были руки, пусть чужие, и память, и понимание. У него не было ни светлого стола, ни стерильных перчаток, ни антибиотиков, ни хотя бы чистой иглы.

— Дайте мне ночь, — сказал он.

— На что?

— Подготовить всё. Если до рассвета я не докажу вам, что можно сохранить ногу, режьте. Я не стану мешать.

Фишер посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде не было злости. Было что-то хуже: усталая, терпеливая насмешка человека, который слышал похожие обещания и хоронил тех, кто их давал.

— Восемь часов, — сказал он. — И вы лично отвечаете перед полковником, если поручик умрёт раньше срока.

— Договорились.

— Мыло найдёте у Терентия, — добавил Фишер, уходя. — Котёл у кашевара. Скажите, я велел. Если не отдаст, скажете, что велел я очень строго.

Он ушёл, и Артём остался с Ласточкиным, Верой Луниной, которая, оказывается, стояла за спиной всё это время, и с запахом, от которого хотелось работать быстрее.

— Вы всерьёз? — спросила Вера Аркадьевна.

— Всерьёз.

— Тогда я принесу чистую воду из колодца, — сказала она. — А вы потом объясните, как называется эта наука. Я сестра милосердия, я должна знать, чему верить.

Глава третья. Восемь часов

Кашевар отдал котёл не сразу. Он долго смотрел на Артёма, на Терентия, на записку Фишера, нацарапанную на обороте счёта, и только потом пробурчал:

— Вечно у вас, господа лекаря, затеи. Мой котёл суп варит, а не железки.

— Суп сегодня сваришь в другом, — сказал Артём. — Завтра этот отмоют до блеска.

— Оно конечно, — вмешался Терентий. — Ему ещё и почёт будет, котлу-то. Через него поручика спасать будут.

Кашевар сплюнул, но котёл отдал.

Они поставили его на костёр за амбаром, под навесом. Терентий натаскал воды из колодца, и Артём сначала понюхал её, потом попробовал на вкус и скривился. Пахло болотом. Колодец стоял в тридцати шагах от выгребной ямы, и Артём подумал, что с этим придётся разбираться отдельно.

В кипящую воду он бросил ножницы, пинцет, два скальпеля, найденных в ящике у Фишера, и ржавые иглы, которые заранее протёр золой. Щипцы для пуль, длинные, с зубчатыми ложками, были такие страшные, что Терентий перекрестился.

— Зачем вы их варите, Савелий Платоныч? Они ж не едят.

— Чтобы с них слезла зараза, Терентий.

— Какая такая зараза?

— Невидимая. Мелкая, как мука. Живёт на всём, что трогали руками, и в рану заходит. Мы её убиваем кипятком.

Старик снял шапку и вытер ею лоб.

— Мелкая, говорите. Мука. А кто ж её видел?

— Никто. Пока. Но я видел, что бывает, когда её не убивают.

Он не сказал, где именно видел, и Терентий не спросил. Сначала он только покачал головой, потом ушёл за дровами, а когда вернулся, молча встал рядом с котлом и принялся подкладывать поленья так, чтобы вода кипела ровно.

К полуночи они вымыли щёлоком стол в углу, где лежал Ласточкин. Артём вылил на дерево два ведра кипятка и вытер чистой рубахой. Вера Аркадьевна принесла воду из дальнего колодца, из того, что у церкви. Она стояла с вёдрами и смотрела, как он моет руки: до локтей, с щёлочным мылом, под ногти, потом повторно, потом в третий раз.

— Это тоже обычай?

— Это необходимость.

— Для чего?

— Чтобы не заносить заразу в рану.

— А вы уверены, что она есть? — спросила Вера. Спросила без насмешки, деловито. — Я два года возле больных, Савелий Платонович, и никто такого не говорил. Миазмы, дурной воздух, плохое питание, дурной нрав. А про эту вашу заразу я слышу впервые.

— Я не стану вас убеждать, — сказал Артём. — Посмотрите завтра.

Она наклонила голову.

— Вы изменились, — сказала она. — Вы раньше смотрели в пол. А сегодня вы смотрите людям в глаза. Или это мне кажется?

— Контузия.

— Бывает. — Вера поставила вёдра. — У моего покойного мужа тоже была контузия. Он после неё перестал бояться лошадей и начал бояться меня. Хотя, возможно, это случайность.

Артём улыбнулся впервые за этот бесконечный день. Улыбка вышла кривая, незнакомая, чужая, но настоящая.

На рассвете, когда из серого неба проступила жёлтая полоска, Фишер пришёл в амбар. Без бутылки. Побритый, в чистой рубахе, и, насколько Артём мог судить, трезвый.

— Ну-с, — сказал он. — Показывайте.

Ласточкин лежал на столе, бледный, с закушенным усом, и держался молодцом. Рядом, на чистой рубахе, лежали инструменты, ещё парящие после котла. Вера Аркадьевна стояла у изголовья с флаконом.

— Эфир, — сказал Фишер и взял флакон из её рук. — Это моё. Сам.

Он смочил маску, и по амбару поплыл сладкий, тошнотворный дух. Ласточкин вдохнул, пробормотал что-то про казённую ногу, потом забормотал реже, потом затих. Фишер положил два пальца ему на запястье, послушал пульс и кивнул.

— Двадцать минут, молодой человек. — Он вытащил из жилета часы и положил на край стола циферблатом вверх. — Потом, как договорились, берусь за пилу.

Артём вымыл руки в четвёртый раз. Отлично. Теперь надо было просто работать.

Он вскрыл рану широким разрезом, и в амбар ударил гнилой запах. Из раны потекло, густо, жёлто. Фишер издал короткий звук, почти одобрительный. «Славный гной», — читалось в его лице.

Артём запустил пинцет в глубину. Он знал, что найдёт, и всё же поморщился, когда вытащил первый лоскут. Серый, мокрый, величиной с ноготь. Клочок шинельного сукна. Пуля, прежде чем остановиться, прихватила с собой кусок мундира и загнала его в мышцу, а сукно принесло с собой всё, что жило на мундире и на улице.

— Что это? — спросил Фишер.

— Сукно.

— Сукно?

— В ране лежит сукно. Из-за него гной. Оно как заноза. Вынешь занозу, палец заживёт.

Второй лоскут. Третий. Он работал быстро, не отвлекаясь на разговоры. Затем взялся за мышцу: серую, дряблую, не кровившую от разреза, там, где должна была быть красная и живая. Он срезал серое ножницами и скальпелем, слой за слоем, пока на срезе не выступила алая капля.

— Вы режете здоровое! — Фишер шагнул вперёд. — Что вы делаете?

— Это мёртвое, — сказал Артём. — Живое кровит. Видите? Вот живое. А вот это мёртвое, оно гниёт и тянет за собой остальное. Нужно убрать, пока не вся мышца пошла.

Фишер молчал. Он смотрел на красную каплю, потом на серый комок на тарелке, потом снова на каплю. Глаза у него стали очень внимательными. Это было лицо врача, а не пьяницы.

— Одиннадцать минут, — сказал он глухо.

Артём промыл рану тёплой кипячёной водой, много, литра полтора, из чистого кувшина, пока стекающая жидкость не стала прозрачной. Потом Фишер, сам не заметив, как оказался помощником, протянул ему полупустую бутылку из тёмного стекла.

— Карболовая кислота. Подарок дивизионного. Я её ни разу не открывал, считал баловством.

— Откройте, — сказал Артём.

Он разбавил её кипячёной водой, понюхал и промыл рану ещё раз. Запах резкий, больничный, до слёз знакомый, напомнил ему о доме. Артём на секунду закрыл глаза.

— Теперь шить? — спросил Фишер.

— Нет. Не шить.

— Рану оставить открытой? Это против всякой науки!

— Если закрыть, гной не выйдет и пойдёт вглубь. Пусть вытекает наружу. Положим тампон, полоску чистого полотна. Через два дня сменим. Когда рана очистится, сведём края.

Фишер хмыкнул, но не возразил. Артём заложил в рану смоченную в карболке полоску, сверху наложил чистую повязку и закрепил бинтом. Руки были красные до локтей. Чужие, но уверенные.

— Девятнадцать минут, — сказал Фишер и защёлкнул крышку часов. — Вы уложились.

— Вы считали?

— Я всегда считаю, — ответил штаб-лекарь. — Только вот считаю другое.

Ласточкин очнулся через полчаса. Открыл глаза, поморгал, поискал взглядом потолок и сказал хрипло:

— Я ещё жив?

— Ещё жив, — подтвердила Вера Аркадьевна.

— Нога на месте?

— На месте.

— Тогда я поручик, а не инвалид, — выдохнул Ласточкин и, не удержавшись, добавил: — Надо бы это отметить. Только чем?

Вера ахнула. Фишер усмехнулся первый раз за всё утро. Потом посмотрел на Артёма. В его взгляде уже не было насмешки, но не было и доверия.

— Не торопитесь праздновать, молодой человек. Вы только открыли рану. Закрывать будет жизнь.

К вечеру жара не стало меньше. Фишер вошёл в амбар с градусником в футляре и сунул его под мышку Ласточкину. Подержал, вынул, поднёс к свече. Лицо у него не изменилось.

— Тридцать девять и восемь, — сказал он. — Выше, чем утром.

— Это от операции, — сказал Артём. — Она не сразу...

— Разумеется. — Фишер спрятал градусник. — Я даю вам срок до рассвета. Если жар не спадёт, я возьмусь за пилу. Без разговоров, без котлов и без проповедей. Вы меня поняли?

— Понял.

— Тогда спокойной ночи.

Он ушёл. Артём остался стоять между койками. Над ним, на брёвнах, дрожала тень огарка. Ласточкин что-то бормотал в жару, Терентий бросил на него одеяло. Вера Аркадьевна подошла и встала рядом, так близко, что он различил запах от её платья: щёлок и лаванда.