Kitabı oxu: «Царь-монах. Государи и самозванцы на русском престоле»

Name: Царь-монах. Государи и самозванцы на русском престоле
ISBN: 978-5-00222-059-5

Дмитрий Абрамов, Марина Ковалёва

Şrift:

В авторской редакции

Художник Е.В. Максименкова

Глава 1
Месть за цареубийство
(май 1606 – начало 1607 года)

Свирепствовала Смута на распутье.
Со всех сторон к Москве войска сошлись,
В Москве ж, спалённой, из кровавой мути
Два образа над смутой вознеслись:
Монарх в клобуке мниха!
Потаенно,
он без венца царю уподоблен.
Другой же – мних во всём.
Но сокровенно
В Москве царём соборно наречен.

Стоял тёплый май 1606 года. Митрополит Ростовский Филарет (Феодор Никитич Романов-Юрьев) приехал на своё родовое подворье на Варварке-улице в Китай-городе после встречи с государем Василием (Шуйским). Заново отстроенные терем и клети встретили его запахом свежих отструганных досок и ошкуренных брёвен. Маститый, рослый и крепкий владыка Филарет статью своей скорее напоминал доброго воина-воеводу, привыкшего держать шестопёр или саблю, а не митрополичий посох. Во всяком случае, воинские доспехи пошли бы ему к лицу не меньше, чем митрополичья ряса. Выйдя из возка, он распрямил стан, огладил русые усы и бороду осмотрелся, оборотившись на кресты Знаменского монастыря, сотворил крестное знамение, и шагами молодого и сильного человека поднялся на гульбище, ведущее в большую гостевую палату. Войдя туда, вновь перекрестился на образа и в тяжком раздумье сел у стола. Он ждал брата Ивана. За ним уже было послано.

Было о чём поразмыслить и что вспомнить перед очередным поворотом судьбы. Он вспоминал, как в правление покойного царя Бориса на весь их род Романовых-Юрьевых обрушилась царская опала. Годунов тогда устроил неправедный суд над Романовыми и всех отправил в ссылку. Его же насильно постриг в монахи и удалил в скит на берег Студёного моря. Тогда казалось, что жизнь потеряла смысл, но он лелеял надежду и не падал духом. Уже через несколько месяцев после суда осторожный и расчётливый царь Борис, опасливо распорядился смягчить условия заключения опальных. Он вернул из ссылки Ивана Никитича и нарядил следствие по поводу жестокого обращения приставов с больным Василием Никитичем. Смягчены были условия ссылки для Михаила Никитича. Детям и бывшей супруге Филарета (Фёдора Никитича), а также вдове умершего в ссылке Александра Никитича царь разрешил покинуть ссылку на Белозере и уехать в вотчину в Костромском уезде. Родня Романовых – князь Иван Черкасский и князья Сицкие получили полное прощение и вернулись на службу. Его же – Филарета, Годунов велел держать в Антониевом-Сийском монастыре так, чтобы ему ни в чём «не было нужи». С тех пор прошло почти шесть лет.

Молодой царь Димитрий Иоаннович, да упасёт Господь за добрые дела и мученическую кончину его в Царствие Своем, вновь приблизил Романовых ко двору. А его, Филарета, милостию своею, заступничеством, и настоянием пред церковными иерархами возвёл в сан митрополита Ростовского. Ныне же иерархами Церкви он избран был и «наречен» патриархом взамен патриарха Игнатия Гречина. Наречение это было временным, и это Филарет понимал очень хорошо. По сути, он был назначен местоблюстителем опустевшего патриаршего стола. Но предстояло ещё утвердиться на этом столе, дождаться Поместного собора, чтобы стать законно выбранным патриархом. Так уж сподобил Господь.

Воспоминания и мысли Филарета нарушил вошедший в палату Иван Никитич. Он поклонился брату в пояс, испросил благословения, как у владыки, а затем братья с улыбкой обнялись и троекратно расцеловались. Уселись у стола друг напротив друга.

– Звал, владыко? – со вниманием в глазах и с улыбкой спросил Иван.

– Звал, брате. Сотворим совет. Ныне мы двое из всех старших Романовых-Юрьевых на этой бренной земле остались. Нам с тобою и решать.

– Рцы, отче. Внемлю! – молвил Иван.

Владыка сотворил крестное знамение, прочёл «Царю Небесный…» и негромко стал рассказывать:

– Хитрое и зело коварное дело замыслил Шуйский… Отпускает меня во Углич, – тут владыка перешёл на шёпот… а затем явственнее добавил, – и доставити мне на Москву. Дабы узрел народ православный. Де, тот, кто царствовал нонешний год и убиен бысть в маие на Москве – Расстрига и вор….

– Уже ли дал согласие свое, владыко? – с удивлением и трепетом спросил Иван.

– Потому и позвал тя на совет, дабы совокупно решити сие. Ибо, ежели соглашу ся, тяжёл Крест возложу не токмо на рамена своя, но и на весь род наш, – отвечал Филарет.

– Забота сия, владыка, высшего разряда. И требует оная оглашения и признания «воровства», толико что убиенного государя немедля. Мыслю, дело-то идет не толико о нонешнем времени, но и о будущем, – в раздумье произнёс Иван.

– Верно мыслиши. Но помысли ещё и тако: святость убиенного во спасение царевича место, и имя Димитрия – неприкосновенны! – творя крестное знамение, твёрдо произнёс Филарет.

– Вельми остромыслен и умудрён ты, брате, – с чувством тайного восхищения и удивления произнёс Иван, – для меня же многое тут потемнено, да и мы все живые, греховные, страстные, суровые человецы суть.

– И сие есть Истина, брате. Да времени терять нельзя! След, надо быти хозяином положения сего. Ныне же «выкрикнутый» царь поспешает направить во Углич меня. Ищет во мне соузника себе. У самого в ушах-то поди ещё стоны и крики резни слышны, коей он верховодил поутру маия 17-го дня, – грозно прошептал Филарет.

– Шуйскому ещё достанется. Ты ж, владыко дай ему согласие! – с трепетом произнёс Иван.

– Дам согласие свое, ежели отпустит со мною свойственника нашего – князя Воротынского Алексея Ивановича, да шурина моего князя Долгорукого-Рощу Григория Борисовича, да Петра Шереметева. Пётр Никитич – человек свой, тайный ворог Василья Шуйского. Будут эти люди во свидетелях со мною, – стукнув посохом по полу, изрек Филарет.

– Мудро, глаголеши брате. Как Шуйский посланный во Углич году в 7099-м, возвернулся назад хранителем углической тайны, тако же и тебе возвратити ся хранителем тайны сей. Сим пользу обрящешь поболе Шуйского. Тебе не повторяти промашек его. Царь-то Василей хитёр, но страстен и слаб. Ты ж – столп и утверждение правды, – уверенно произнёс Иван.

* * *

Тревожные настроения в столице после переворота 17 мая всё не утихали. Ночная сторожа видела, что, как по обеим сторонам стола, на котором лежали бренные останки царя Димитрия и Петра Басманова на Лобном месте Красной площади, из земли появлялись огни. Едва сторожа приближалась, огни исчезали, а когда удалялась – загорались вновь. Среди глухой ночи прохожие, оказавшиеся на Красной площади, слышали, как над трупами кто-то то ли выл, то ли хохотал: «великий плащ, и бубны, и свирели, и прочая бесовская игралища». Москвичи говорили, что бесы, сему радуются и справляют торжество над убиенным государем. Приставы, бросившие покойников по приказу Шуйского в «Божий дом», позаботились о том, чтобы запереть ворота на замок. Наутро люди увидели, что мёртвый лежит перед запертыми воротами, а на нём сидят два белых голубя. Покойника бросили в яму и засыпали землёй, но вскоре его обнаружили в стороне от этой ямы. Произошло это по словам иностранца Буссова – очевидца тех событий, на третий день после избрания Шуйского. Тогда сторонники «выкрикнутого царя» стали распространять слухи, что Димитрий был «чародеем-чернокнижником» и «подобно диким самоедам» мог убить, а затем оживить себя.

В городе много толковали о знамениях, грозивших новыми бедами. Власти были встревожены и долго совещались, как бы покончить с мёртвым «колдуном». Наконец было решено увезти останки Расстриги и его сподвижника в село Нижние Котлы западнее Коломенского и там сжечь. Ещё при жизни царь Димитрий велел соорудить близ Нижних котлов подвижную крепостицу для военных учений и стрельбы по ней, как по мишени. На стенах и башенках этой потешной фортеции были намалёваны рогатые чудища и черти, по которым велась прицельная стрельба. Шуйский уверял и пугал бояр тем, что Расстрига намеревался перебить в этой фортеции их всех во время «военных потех» и учений. В Думе решили сжечь останки Расстриги там.

Когда останки убиенного царя вывозили из Москвы, то поднялся такой бешеный ветер, что на воротной башне Скородома сорвало деревянный шатёр. Потом пришли небывалые холода, такие, что морозом побило всю зелень. А крепостица близ Нижних Котлов была сожжена вместе с останками царя Димитрия и Басманова.

* * *

Волга блистала мириадами солнечных бликов в мареве яркого майского дня и слепила глаза людям, озиравшим приречные дали. Птицы пели в ветвях дерев, и всякая мелкая живность суетилась в молодой траве и в густых кустарниках бузины старого, большого полузаброшенного погоста на окраине Углича.

По погосту, выискивая что-то, бродила небольшая ватага могильщиков с лопатами. Во главе их были три представителя священнического сословия и трое чиновных, по виду родовитых и знатных. На поясах у троих последних были сабли. Люди ходили меж поросших травой могил и крестов и что-то искали уже второй час.

– Яко же так, отче Савватие, что не упомнишь, где положили убиенного отрока? – спросил солидный и властный иерарх, повадками и статью скорее похожий на именитого боярина или на воеводу, чем на старца.

– Да уж пятнадцать годов миновало, владыка. Да и стар я стал, и очи мои уж не так зорки, – отвечал священник, которого звали Савватием.

– Нешто не совершали молебнов или иных служб не правили на могиле убиенного? – вновь спросил тот, к кому обращались, как к владыке.

– Не совершали, владыко Филарет! Не было на тот случай не указов государевых, не повелений каких, ни при царе Феодоре Иоанновиче, ни тем боле при государе Борисе Феодоровиче. Да и никто из сильных мира сего не приезжал и могилки тоей, верно никто не посещал.

– Кто ж из священства-то углицкого отпевал убиенного, кто земле придавал? – вновь спросил Филарет, ибо это был он.

– То ж был покойный настоятель собора Спасского. Да тот уж лет десять, как почил в Бозе. И аз многогрешный при отпевании и на похоронах сослуживал ему, но с тех пор не бывал на могилке, да запамятовал. Тем же днём и иных ни то пятерых, а то и шестерых отроков хоронили, кого в замятне тоей изгубили. Разве упомнишь?! – оправдывался Савватий.

– Ты, отче, мне зубы не заговаривай! Мне нужна могилка того отрока, на которой по слухам, исцеления случалися! – строго произнёс Филарет.

– Поди, кто-то из сродников, иль родителев посещал ту могилу? – спросил один из чиновных мужей, к которому Филарет обращался по роду и имени – «князь Алексий» (А.И. Воротынский).

– Мыслю, матушка одного отрока покойного вдовая жёнка Туренина Ефросинья приходила. Но жива ль оная ноне, не ведаю, – начиная понимать в чём дело, но с опаской отвечал игумен Савватий, приглядываясь к могилам и покосившимся крестам.

– Вот что, Савватие, езжай-ко со служкою моим – отцом-диаконом Иоанном на посад, да найдите двор Турениных, да выспросите, кто про могилу сию знает, да показать может. Аз зде пожду пока, со товарищи свои – велел Филарет.

– Надо ль, владыко, оглашать дело сие расспросами посацкого люда во Угличе, дело-то по Угличу тайное? – спросил с тревогой ещё один чиновный человек, сопровождавший Филарета.

– Верно глаголеши, Пётр Никитич! – согласился с Шереметевым Филарет.

– Ты, отец игумен, ничего про поиски наши никому из посацких не сказывай. Спрашивай только про двор Турениных. А что, да по какому делу расспросы ведёшь даже и Турениным не ответствуй. Молви только, де слово и дело государево! А как обрящеши свидетеля, немедля сюда его и вези, – вновь наставил Савватия владыка.

Игумен и диакон выслушали и с поклоном удалились. А Филарет присел на пенёк в тени берёзы со своими товарищами и повёл тихую беседу. Прилегли и присели на земле поодаль между кустов и могильщики.

– Мыслю, ведал ты и ранее, владыко, о Турениных? – тихо, так чтобы не слышали вопроса могильщики, спросил Филарета Шереметев.

– Отчего помыслил тако, Никитич? – тихо вопросом на вопрос отвечал Филарет.

– От того, что как только молвил игумен Савватий о Турениных, ты словно вспомнил что-то и сразу согласие свое дал, – отвечал Шереметев.

– Верно подметил, Пётр Никитич. Про Турениных мне ещё на Москве Василий Шуйский тайно баял. Де, как буду во Угличе, а могилу убиенного отрока не обрету, то искати мне на посаде Ефросинью Туренину. А ежели уже и ту Господь забрал, то кого-то из сродников ея. Оне точно ведают, где покоится отрок, убиенный во Угличе маия 14 дня 7099 году. Покажут! – уверенно отвечал Филарет.

– Страшное и тайное дело сие, владыко, – с некоторым содроганием произнёс третий собеседник – князь Долгорукий-Роща.

– Да, князь Григорий! – согласно кивнув головой, отмолвил Филарет. – Ох, и многое раскопал Шуйский, тем летом, когда по этому делу сыск вёл. Да только тайное дело сие с ним в могилу и уйдет. Мне-то он только намёками всё и передал.

– Мыслю, что Шуйский тогда не толико допросы чинил, да раскапывал. Верно ведал он и ведал о многом, заранее, прежде, чем случилось всё во Угличе, – прошептал князь Алексей.

– Потому и был приставлен Годуновым к сыску и суду сему! – без тени сомнения произнёс Филарет.

– Да, страшен, хитёр и жестоковыен Шуйский по всей сути своей и естеству своему! – тихо, но твёрдо и с чувством ненависти промолвил Шереметев, сжимая темляк сабли.

– А как ухищрился-то Годунов! Да только сам себя и перехитрил, – произнёс князь Григорий.

Все молча и с пониманием посмотрели друг другу в глаза и склонили головы в знак согласия.

Через три четверти часа возок, в котором ездили на посад Савватий и Иоанн, возвратился. В возке с ними была пожилая, исхудалая женщина с седыми прядями волос, выпадавшими из-под платка. Это была сама Ефросинья Туренина. Она уверенно повела Филарета и его сопровождение по погосту, и минут через десять все они оказались на другом его краю, возле небольшой могилки со старым дубовым крестом. Тут Туренина торопливо раза три подряд сотворила крестное знамение и сделала поясной поклон. К удивлению многих, могила была убрана, и у подножия Креста стояли два небольших образа – Богородицы, святителя Пантилеймона и несколько потухших свечей.

– Никак молится зде люд православный? – с интересом спросил Шереметев, узрев это место.

– Молятся люди. Увечные, немощные притекают. Бают, помогает Заступница и святитель. Даже иные болящие исцелялись, – отвечала женщина, смахивая слезу, навернувшуюся на глаза.

– Сама и зрела сие, али со слов баешь? – строго спросил владыка.

– Сама, – сухо отвечала женщина.

– Спаси тя Христос, жено! Ступай же домой, – вкрадчиво молвил игумен Савватий.

Тем временем к указанному месту подошли могильщики с лопатами. Филарет тихо запел Трисвятое. Савватий вторил ему.

Туренина, словно опомнившись и поняв, в чём дело, вдруг затряслась всем телом. Опустившись на колени, она с мольбой в очах подползла к Филарету и взмолилась:

– Владыко, не попусти поругания! Не тронь чадо мое. Ни в чём невинен сыночек мой. Не вели этим людям разорить юдоль сына моего!

Глаза её наполнились слезами и она, стоя на коленях, всё продолжала умолять Филарета, протягивая к нему руки. Владыка же, отстранившись, лишь творил молитвы. Могильщики, было смутились, но князь Алексей грозно прикрикнул на них и те, крестясь и поплёвывая на ладони, взялись за дело. Работали дружно и споро. И тут женщина, словно впав в безумие, рванулась к разрываемой могиле и всем телом упала на неё.

– Не дам, супостаты! Не пущу, изверги! Не троньте сыночка мово! – в исступлении кричала она.

Прервав молитву, Филарет негромко молвил Савватию:

– Отче, уйми и успокой жену сию. Поясни ей, что ничего недоброго и непотребного не свершим. Но по слову и делу государеву с молитвой, как велит Церковь Христова, исполним вся. Да с этим и отвези жену страждущую домой.

Савватий, со вниманием выслушал владыку, поклонился ему в пояс и стал уговаривать женщину. С помощью копателей он поднял её на ноги и отвёл в сторону. Та была не в себе. Её трясло, глаза были наполнены ужасом, лицо побелело. Савватий неспешно повёл её к возку, оставленному у другого конца погоста.

Тем временем могильщики раскопали глубокую могилу. Лишь на глубине около трёх саженей их лопаты и кирка застучали по дубовой крышке гроба. Когда землю вокруг гроба расчистили, двое копателей, работавших на дне могилы, утирая пот, остановились, и стали выжидательно поглядывать наверх. Что-то явно смущало их.

– Чуешь, Филиппка, какой воздух парит? – негромко спросил один из них своего напарника.

– Чую, да не уразумею, что сие парение значит, – отвечал Филипп своему содругу.

Филарет, услышав слова копателей, трепетно сотворил крестное знамение и вновь неспешно, громко и с нотками мольбы в голосе прочёл молитву Святому Духу. Все, окружавшие его, с тревогой и волнением крестились и шептали молитву.

– Вскройте домовину! – наконец решительно молвил владыка гробокопателям. На дно могилы спустили два топора, ломок и бывшие внизу принялись за работу. С трудом крышка была открыта. Воздух в округе раскопа на десять – пятнадцать саженей вдруг наполнился чудным благоуханием, ударявшим в мозг и вызывающим слёзы.

То, что увидели все, присутствовавшие при вскрытии, включая владыку, вызвало некое потрясение, ибо на дне сумрачной могилы вдруг стало светло из-за льющегося густо-синего сияния. Но подлинное удивление вызвало то, что было в домовине…

В памяти Филарета вновь явственно прозвучали слова, сказанные ему братом Иваном ещё на Москве перед отъездом: «Как Шуйский, посланный во Углич году в 7099-м, возвернулся назад хранителем углической тайны, тако же и тебе возвратити ся хранителем тайны сей. Сим пользу обрящеши».

* * *

Тем, кто дорвался до власти в Москве, казалось, что переворот завершён удачно и теперь пришло время успокоиться, утвердиться в своём новом положении, установить свою власть по всей стране.

Но на Москве было неспокойно. Уже в двадцатых числах мая на воротах дворов, принадлежавших дворянам и иностранцам, появились пометы и надписи, что царь велит разорить меченые дома предателей. Тогда же на улицах небольшие группы москвичей стали негромко читать подмётные письма от имени царя Димитрия.

Пан Хвали-Бога, дворцовый служитель молодого государя писал о тех событиях: «Около недели после переворота (24 мая) листы прибиты были на воротах боярских дворов от Дмитрия, где тот давал знать, что ушёл, и Бог его от изменников спас…Самими бы московскими людьми Шуйский был бы убит, если бы его поляки некоторые не предостерегли, которые другой свары боялись» Ляхи действительно не симпатизировали Шуйскому, но они боялись, что переворот приведёт к новым избиениям иностранцев.

Появление подмётных листов, призывы перебить дворян, «литву и ляхов» возымели действие. В воскресенье 25 мая на Москве произошли большие волнения. Множество народа, собравшись на Красной площади, якобы по указу царя Василия, потребовало, чтобы царь и бояре вышли к собравшимся и объяснили, почему убит истинный царь Димитрий Иванович. Противники Шуйского пытались использовать тот же приём, что и заговорщики, убившие Димитрия. Если бы Шуйский, ничего не ведая, вышел тогда на Красную площадь в окружении своих сторонников, он, скорее всего, был бы убит. Многих из его окружения ожидала бы та же участь. Однако, верные люди, (не без советов поляков и литвы) успели предупредить Шуйского, и тот приказал запереть и охранять все ворота Кремля.

Собрав оказавшихся под рукой бояр и приказав привести к себе вожаков толпы, Шуйский стал упрекать их со слезами на глазах. Затем он пригрозил Думе, что отречётся от венца. В подтверждение своих слов он снял шапку Мономаха и сложил посох. Эта сцена произвела впечатление. Собравшиеся выразили покорность. Тогда Шуйский, не мешкая, вновь принял символы власти и потребовал наказать виновных.

С этого дня он стал торопиться с венчанием на царство. Но…

По негласной указке Василия Шуйского поспешно был собран новый Поместный Церковный собор. 26 мая, патриарх Игнатий был лишён сана не только патриаршего, но даже и епископского и заточён под стражу в Чудов монастырь, как простой монах. Согласно свидетельству архиепископа Арсения Элассонского, Игнатий был лишен патриаршества без какого-либо законного расследования¹. Однако, попытка быстро избрать нового патриарха не увенчалась успехом. Средние и низшие слои духовенства противились воли Шуйского. Тогда 30 мая власти созвали народ на Красной площади. На Лобное место вышли бояре. В их присутствии дьяки зачитали грамоту с объяснением причин убийства Димитрия, обвинённого в самозванстве. Следом была изложена официальная версия избрания на престол Василия Шуйского. В обращении к народу Шуйский лгал, что якобы принял символы власти Российского царства «благословением патриарха Игнатия». В тот же день лишь в присутствии узкого круга чинов Боярской думы новгородский митрополит Исидор (а не патриарх) в Архангельском соборе совершил венчания Шуйского на царство. Волнения в Москве временно утихли.

* * *

Однако, население пограничных городов и земель Южной и Юго-Восточной России не желало мириться с положением дел, которое сложилось в столице.

Пришёл холодный июнь. Степь зеленела густыми травами. Но дороги развезло от дождей. Сырой, туманной степью с юго-востока к центру России двигалось воинство числом до двух тысяч сабель и копий. Это были отряды донских казаков, примкнувшие к ним терские и волжские казачьи ватаги, холопы и работные люди. Они держали путь с берегов Волги и Дона на помощь восставшему Путивлю. Это разнородное, но сплочённое и неплохо вооружённое войско вёл сын боярский – сотник Юрий Беззубцев – сподвижник покойного государя Димитрия. Соратником и помощником Беззубцеву был некто Третьяк (Юрий) Юрлов-Плещеев. Это был широкоплечий, приземистый человек, недавно потерявший левый глаз от сабельного удара. Изувеченную глазницу, лоб, переносье и щёку его пересекал багровый шрам. Но всё это было скрыто под широкой чёрной повязкой так, что половина лица этого человека была не видна. По казачьему обычаю он отпустил густую бороду и усы. Как и откуда он появился среди казаков и повстанцев никто не знал. Было ясно одно – Юрлов пользовался большим уважением среди казаков, Беззубцев полностью доверял ему и, судя по всему, хорошо его знал. Во всяком случае, Юрлов всегда держался близ сотника и участвовал на воинских советах, где бывали все казачьи атаманы.

(Отечественный исследователь истории Смуты А. И. Смирнов в своей книге о восстании Болотникова сообщает следующее: «Третьяка Юрлова называет в связи с движением “царевича” Петра и “Карамзинский Хронограф”, из текста которого видно, что после убийства Лжедмитрия I, Третьяк Юрлов примкнул к казакам»². Но тут возникает вопрос, почему Юрлов, будучи столбовым дворянином, посланным царём Димитрием за помощью к казакам на Волгу и Дон, оказался предводителем у терских казаков? Возможно, ответ на этот вопрос и приоткрывает “Карамзинский Хронограф”?)³.

А в Путивле воинские и посадские люди подняли восстание против Шуйского. В начале XVII века Путивльский полк был немалым, в нём числилось 338 человек, вооружённых огнестрельным оружием (100 конных детей боярских, 138 конных казаков и 100 стрельцов). Мало того, путивльские посадские люди ещё в прошлом 1605 году, встав на сторону царевича Димитрия, и хорошо вооружившись, усилили гарнизон города до тысячи трёхсот человек.

Сам Путивльский воевода князь Григорий Петрович Шаховской – один из зачинщиков восстания не единожды говаривал, де «царь Димитрий жив есть, а живет в прикрытии: боитца от изменников убивства». Путивличи верили князю-воеводе. Избрали они своим предводителем сотника из Епифани Истому Пашкова. В помощь Истоме поставили явившегося из Самбора казачьего атамана Ивана Болотникова. Ходили слухи, что Болотников самолично видел в Самборе спасшегося царя Димитрия и привёз от него грамоту, запечатленную «красной государевой печатью». Да и сам Болотников поведал, что де не раз бывал во дворце в Самборе и беседовал с человеком, который назывался царём Димитрием. Тот часто появлялся в монашеском платье, подробно рассказывал о своём царствовании на Москве и своём «чудесном спасении». Опасаясь врагов, тот человек тайно уходил и скрывался в местном латинском монастыре. Наконец, он снабдил казачьего атамана грамотой с царской печатью и отправил его ко князю Шаховскому в Путивль. Теперь Пашков и Болотников готовились к походу на Кромы.

Весть эта стремительно разнеслась по южным городам России. Путивль поддержали: Чернигов, Новгород-Северский, Рыльск, Стародуб, Кромы, Курск, Елец. Повстанческое войско, ещё в прошлом году получившее хорошее вознаграждение и распущенное по домам царём Димитрием, сохранило свой костяк и оружие. Возродилось оно в считанные дни. Служилые воинские люди, узнав о том, что на Москве произошёл переворот, сами добровольно стали стекаться к Путивлю. Вероятно, туда же из-под Валуёк или от Царёва-Борисова двинулись и отдельные отряды служилых людей из соединения воеводы Фёдора Шереметева, которое царь Димитрий направил на юг (для совместного похода на Азов) ещё в ноябре 1605 года. Никто не верил, что царь Димитрий убит. Служилый люд поднялся, чтобы восстановить на Москве законного государя.

Одно из воеводских донесений южных городов в Разрядный приказ в начале лета 1606 года звучало так: «Собрались украинных городов воры-казаки, и стрельцы, и боярские холопи, и мужики, а побрали себе в головы таких же воров – епифанца Истому Пашкова со товарищи».

Ещё одним важным центром сопротивления Шуйскому стал Елец. Древний город этот был немалой крепостью у границ со степью. Уже с начала XIII века Елец являлся «воротами» в Дикое поле. К началу XVII века в Елецком полку насчитывалось около тысячи сабель и копий. Под рукой Елецкого воеводы верхоконными были 150 детей боярских и 600 казаков. Все эти конные были вооружены как холодным, так и огнестрельным оружием. Остальная часть полка – 250 человек стрельцов и пушкарей. Немалое профессиональное воинство! Готовясь к наступлению на Азов, царь Димитрий приказал укрепить Елец и сосредоточил там немалые запасы продовольствия и оружия. И вот в июне 1606 года Елец восстал против Шуйского. С первых дней восстания ельчане постарались заручиться поддержкой вольных казаков. Их гонцы, посланные «на вольные реки», собрали там несколько тысяч бойцов.

После годичного перерыва Гражданская война в России вспыхнула с новой силой.

* * *

Владыка Филарет привёз обретенное в Угличе, в Москву спустя три дня после венчания на царство Василия Шуйского. «Новый царь» и бояре отправились пешком, чтобы встретить обретенные мощи «царевича». Встреча произошла на Ярославской дороге под Москвой. Духовенство и толпы народа сопровождали Шуйского и бояр. «Новый царь» настоял, чтобы инокиня Марфа также встречала гроб с останками «сына». В Подмосковье стоял солнечный, но прохладный июньский день. Дул лёгкий восточный ветерок. Тополя, клёны и берёзы оделись розово-зеленеющей дымкой молодых листочков. Попахивало древесной смолой, печным дымом. На деревах ещё весело щебетали и пели птицы.

Когда гроб подвезли к толпам встречающих, Филарет и духовенство отслужили короткий молебен. Боярство, служилый люд и простонародье стояли без шапок и творили крестное знамение. На лицах людей читались тревога, задумчивость, напряжение. Многим казалось, что вот-вот произойдёт что-то непонятное, неожиданное. Окончив молебен, Владыка благословил. Люди стали торопливо креститься. Взгляды многих обратились на старицу Марфу. Но лик монахини был холоден и непроницаем. Когда открыли крышку, то все узрели, что отрок, лежавший во гробе светел ликом. Тление не коснулось его. Легкий запах миро стал наполнять воздух. Творя крестное знамение, все увидели, что инокиня Марфа, приблизившись ко гробу, перекрестилась, взглянула на покойного, неслышно прошептала молитву и безмолвно отступила назад. В тот день она не произнесла ни слова. Народ зароптал.

Чтобы спасти положение, царь Василий возгласил, что обретенное во Угличе и есть мощи царевича Димитрия. Народ безмолвствовал. Едва Шуйский замолчал, по его сигналу гроб с мощами спешно закрыли. И тут глухой ропот пронёсся по толпе. В боярского царя и в бояр полетели камни. Стража заработала плетьми, отыскивая бунтовщиков. Стрельцы из царской охраны стали перехватывать бердыши. Недовольство также быстро улеглось, как и вспыхнуло. Процессия после некоторой заминки проследовала в Скородом, оттуда – в Белый город, затем в Китай-город и вышла на Троицкую (Красную) площадь. Гроб с мощами на некоторое время оставили на Лобном месте. Народ с трепетом подходил туда и кланялся в пояс. Немногие осмеливались преклонить колена и коснуться гроба устами или челом.

Через день гроб перенесли в Архангельский собор для всеобщего поклонения. На мощах сменили одежду. На грудь убиенному отроку положили орешки. Но народ не забыл о том, что Василий Шуйский ещё год назад с небольшим клялся, что Димитрий сам зарезал себя нечаянно, играя ножичком в «тычку». А ведь самоубийца по канонам Церкви не мог быть объявлен святым…

Незадолго до этих событий иерархи Церкви пытались заглушить слухи о знамениях над останками убиенного царя Димитрия. Высшее духовенство первоначально также отнеслось и к чудесам у гроба убиенного отрока. Люди старшего поколения хорошо помнили, что устами патриарха Иова Церковная иерархия – «отцы и священство» выразили полное согласие с выводами следствия, проведённого Василием Шуйским о нечаянной смерти царевича ещё в 1591 году, отметив, что «царевичю Дмитрию смерть учинилась Божиим судом». Но уже в первый день у благоухающих мощей в Архангельском соборе произошли исцеления больных и немощных. Исцеления продолжились и на второй день. Десятки больных людей непроизвольно оказались выздоровевшими. При каждом новом чуде по городу звонили во все колокола. Трезвон продолжался несколько дней. Паломничество в Кремль стало походить на разлив реки в половодье. После 6 июня в храмах Москвы приходские священники стали читать грамоты о чудесах нового святого – объявленного по велению Шуйского «царевичем Димитрием Углицким». Но вскоре один тяжелобольной умер у гроба с мощами отрока. Народ засомневался и заволновался. Царь Василий Шуйскийа велел закрыть Архангельский собор.

* * *

После этих событий владыке Филарету по настоянию Шуйского было отказано в чине метоблюстителя патриаршего престола. Владыка был отослан в Ростов Великий. Вместо Филарета Шуйский вызвал в Москву Казанского митрополита Гермогена – упрямого и несговорчивого владыку. Старый митрополит был ровесником царя Иоанна IV и пережил четырёх царей. В своё время Годунов побаивался его. Шуйский же прочил Гермогену место патриарха.

Владыка Гермоген под давлением Шуйских и их сторонников был избран патриархом на «соборе» только 3 июля. На этом же «соборе» невинного Игнатия признали виновным. Единственным обвинением в его адрес на «соборе» было отсутствие «священных рукоположений» при интронизации⁴ (с середины XV века до середины XVII века существовала русская традиция, согласно которой, если епископа возводили в митрополиты или патриархи, то над ним совершали повторную архиерейскую хиротонию. Канонически это священнодействие не было оправданным. Отсутствие повторной хиротонии и явилось обвинением в формулировке Собора 1606 года).

По пути в Ростов в начале июля Филарет остановился в Троице-Сергиевой обители. Владыку принимали сам наместник и келарь монастыря.

В настоятельских покоях после вечерней службы неярко горели свечи и теплились лампады пред образами. За большим столом с широкой дубовой столешницей сидели трое: владыка Филарет, наместник обители отец Киприан и келарь Авраамий. Они вели негромкий разговор меж собою. Троицкие монахи с почтением расспрашивали владыку о событиях во Угличе и в Москве, со вниманием выслушивали всё, что вещал Филарет.

– И что же, владыка, егда мощи отрока, убиенного во Угличе обретши, явлено благоухание бысть? – спрашивал Киприан.

– И крышку не успеша с домовины съяти, яко благоухание исшед. И далее дле мощей воздуси, яко после каждения пребываше. И тому свидетелей немало есть, – ответствовал владыка.

– Яко же могилу во Угличе обретох, владыка? – осторожно спросил Авраамий.

– Сие тайна велика есть. Но вам поведаю. Одна женка посацкая многажды сию могилу проведаша, соблюла. Да и люд углицкий к сей могилке ходяще и болящие исцеляшеся немало, – рассказывал Филарет.

– А много же на Москве в соборе Архангельском исцелениям бысть? – спросил отец Киприан.

– Не мене пяти на десять человек исцелиша ся у гроба отрока Углического на Москве.

– Отчего же, владыко, царевичем не величаешь отрока сего убиенного? – тихо спросил Авраамий.

– Сам-то, отче, како мыслиши?! Царевич ли – сын самого Грозного царя Иоанна в простой домовине, в незнаемом месте на погосте рядом с простолюдинами положен? Отчего в каменной раке в соборном храме не положили? – вопросом на вопрос отвечал Филарет.

После такого ответа разговор незаметно перешёл в иное русло. Отец Киприан стал выспрашивать, какие мятежи произошли против Шуйского на Москве, и почему Филарет был удалён от патриаршего престола. Владыка ответствовал, что со времени смерти царя Феодора Иоанновича главными законными претендентами на царский стол являлись лишь князь Фёдор Мстиславский и он – Фёдор Романов-Юрьев (теперь в монашестве Филарет). Шуйский попытался устранить их обоих. Так в ссылку упрятаны были многие сподвижники Филарета. Было объявлено, что зачинщики мятежа замыслили передать царский венец Мстиславскому (главе Боярской думы).

– Вот и повелел Шуйский, отправити в опалу сродников наших и соратников. Таковыми Мстиславскому приходятся Михаил Нагой и Пётр Шереметев. Нагого лишили думного титула – конюшего. Содруг мой Петр Шереметев суду предан. На исходе маия тот со мною во Угличе бых. Судьи не сташа ждать возвращения и проведша дознание без него. Тем боярин Пётр «обвинён и изобличён свидетелями», взят во Угличе и отправлен на воеводство во Псков, – рассказывал Филарет.

– Да, ноне расстарался Шуйский, – вымолвил Авраамий.

– Но да ничего, верно, слыхали вы, отцы, про Ивашку Болотникова, что под Кромами с войском стоит, да про Истому Пашкова, что в Ельце верховодит? – спросил владыка.

– А воеводы Шуйского об те Кромы и Елец зубы обломали! – добавил он и воззрел на слушающих пламенным взглядом.

* * *

Боевые действия между войсками Шуйского и восставшими начались близ южных границ, а затем сосредоточились возле Ельца и Кром. Кромская крепость была сильно разрушена в 1605 году, но царь Дмитрий успел частично восстановить её. Никто не забыл, что судьба династии Годуновых решалась здесь. Однако, в начале лета 1606 года Елец оказался более важным узлом сопротивления Шуйскому. Новый царь послал туда главные силы во главе со старшим воеводой князем И.М. Воротынским. На Кромы выступили второстепенные воеводы – князь Ю.Н. Трубецкой и М.А. Нагой.

Воротынский осадил и блокировал Елец. Повстанческое войско, прибывшее на помощь Ельцу с юга, было им разгромлено. Князь Трубецкой задержался в Карачеве, собирая и подтягивая новые силы, формируя полки. Под Кромы, «вперёд себя» он послал с передовыми силами воеводу Нагого. Нагой же, встретив там отряд повстанцев под руководством Болотникова, нанёс ему поражение. Болотников отступил от Кром. Но Кромская крепость осталась в руках восставших.

Помня о неудачном опыте воевод Годунова, московские власти избегали сосредотачивать силы в одном месте. Воеводы Шуйского держали полки в крепостях на Оке, в Орле, в Карачеве. Лишь постепенно к исходу июня под Ельцом всё же было собрано большое войско. Несмотря на принятые военные меры ситуация развивалась для Шуйского неблагоприятно. К концу лета плоды июньских побед были полностью утрачены. Разгромив повстанцев в открытом поле, воеводы Шуйского не смогли взять у них ни одной крепости. Войска Шуйского провели у стен Ельца и Кром более двух месяцев, после чего отступили.

* * *

Воспользовавшись тем, что войска Шуйского в течение длительного времени были скованы под Ельцом и Кромами, руководители повстанцев заново собрали и перестроили свои силы. Казачий атаман Болотников, отброшенный от Кром в ходе летнего наступления, вернулся в Путивль. Туда стягивались значительные силы повстанцев. Юрий Беззубцев привёл к Болотникову с Дона около тысячи сабель и копий, из которых более половины были конными казаками и бывшими боевыми холопами. Сам Беззубцев стал первым помощником и соратником Болотникова. Неотступно при Беззубцеве был и Третьяк Юрлов. Среди путивличей и во всём повстанческом войске поговаривали, что и Беззубцев и Юрлов служили в свите царя Димитрия, и оба были не раз им награждены и обласканы.

В середине августа Болотников двинулся в Комарицкую волость и легко прошёл через неё. Боеспособное мужское население и служилые люди волости добровольно вступали в войско Болотникова. Вслед за тем на помощь к нему вновь прибыли отряды вольных казаков с Дона и с Терека, пришедшие по призыву Юрлова. Верно, в большом почёте был у них этот человек.

Многие повстанцы помнили, как ещё в 1605 году Беззубцев пробился к осаждённому в Кромах атаману Кореле через осадный лагерь войск Годунова. Спустя немногим более года – в середине августа 1606 года Беззубцев вновь повторил свой дерзкий прорыв. Правда, успех Болотникова и Беззубцева был ограниченным: им удалось лишь потеснить воевод Шуйского и прорваться внутрь осаждённой крепости. Но эта победа казачьего атамана подорвала веру в успех у воевод под Кромами и Ельцом.

«И под Кромами у воевод с воровскими людми был бой и из Путивля пришол Ивашко Болотников да Юшко Беззубцев…прошли на проход в Кромы». И воеводы князь Трубецкой и Нагой от Кром отступили, «как их Болотников от Кром оттолкнул», – так о тех событиях свидетельствуют записи Разрядного приказа.

Тем временем и в осадном лагере князя Воротынского под Ельцом дело шло к развязке. Служилые люди голодали, так как запасы продовольствия закончились, а жалованья им не платили. Войска были утомлены и вышли из повиновения. Спасаясь от голода, дети боярские, дворяне и прочий служилый люд стали покидать полки. Во второй половине августа, узнав о поражении Трубецкого и Нагого под Кромами, князь Воротынский отступил от Ельца к Оке.

После поражения под Кромами из повиновения воеводам вышли даже самые преданные Шуйскому полки конных дворян и детей боярских из Новгорода, Пскова. Великих Лук и замосковных городов: «И после бою в полкех ратные люди дальних городов – ноугородцы, и псковичи, и лучане, и торопчане, и замосковных городов под осень в полках быть не похотели, видячи, что во всех украинных городах учинилась измена и учали из полков разъезжатца по домам, и воеводы князь Юрьи Никитич с товарыщи отошли на Орёл»⁵.

События под Ельцом и под Кромами вызвали восстания в других южных городах. Ещё в разгар осады Ельца Воротынский получил весть, что 30 июня в Белгороде восставшие «белгородцкия мужики» убили воеводу боярина П.И. Буйносова-Ростовского. Белгород встал на сторону восставших. Одной из крупных пограничных крепостей была крепость Ливны, располагавшаяся недалеко от Ельца. Разрядный приказ направил туда воеводой для формирования передового полка окольничего Михаила Шеина. Однако, ливенский служилый люд и население восстали. Воевода Шеин и находящиеся при нём дворяне из состава собираемого полка в спешке бежали из города. Всё их снаряжение и имущество оказались в руках ливенцев.

Ближайшими городами-крепостями, расположенными в тылу войск Воротынского и Трубецкого, были Новосиль и Орёл. Положение детей боярских и дворян-помещиков Орловского и Новосильского уездов было сходно с положением путивльских и елецких служилых людей. И те, и другие были плохо обеспечены земельными наделами и рабочими руками крестьян. Лишь единичные представители орловских дворян были зачислены в начале XVII века на службу в «государев двор». Многие за неимением строевых лошадей, служили не в дворянской коннице, а пищальниками в пешем строю. Денежное жалованье они не получали годами. Служилый мелкопоместный люд не хотел мириться с прежним положением дел.

Поначалу Новосиль был занят полком боярина князя М. Кашина-Оболенского. Затем Кашин был вызван в осадный лагерь под Елец. Но тут в Новосиле началось брожение, и Воротынский приказал Шеину возвратиться назад. Однако, время было упущено. Новосильские дети боярские и прочие служилые люди восстали и «князь Михаила Кашина в Новосиль не пустили, а целовали Крест вору… и князь Михайло пришел на Тулу».

Вновь, как в 1605 году, значительную роль в восстании сыграл вождь служилых рязанских людей Прокопий Ляпунов. Он захватил рязанского воеводу князя Каркадинова и отослал его в Путивль. Рязань целовала крест царю Димитрию. В уездном рязанском городе Михайлове был убит воевода князь Тростенский. В Зарайске восставшие схватили воеводу Измайлова.

Тем временем князь Трубецкой начал отступление от Кром к Орлу. Находившиеся там воеводы князь И.А. Хованский и князь И.М. Барятинский надеялись, что с новгородскими дворянскими сотнями «Бежецкой и Шелонской пятин» смогут удержать в своих руках Орёл. Но «как воеводы от Кром отошли, и ратные люди разъехались, и ноугородцы, видя в орленях шатость, быть (в войске) не хотели». Опираясь на поддержку посадского населения, уездные служилые люди в Орле принесли присягу на верность «царю Димитрию». Второпях Шуйский послал в Орёл воеводу князя Д.И. Мезецкого с отрядом в 1500 стрельцов и с наказом «уговаривать ратных людей» в Орле. Но Мезецкий не смог выполнить приказ. Уже за Калугой у Лихвинской заставы он встретил войска, бежавшие из Орла на север. Болотников без боя вошёл в Орёл. Преследуя отступавших, он двинулся к Калуге. Оку повстанческое войско перешло по бродам под Орлом, там, где река была шириной 15 саженей и где глубина реки была по грудь коню.

Между тем воевода Воротынский соединился в Туле с отступившим из Новосиля Кашиным. Если бы Воротынский занял Тульскую крепость и неприступный Тульский кремль, он смог бы отразить и задержать повстанческие войска. Но воевода не рискнул совершить такой шаг, ибо под его рукой не было надёжных войск. Тульские дворяне и дети боярские вместе со всем тульским населением объявили себя сторонниками истинного царя Димитрия.

Подавляющее большинство населения России с трудом представляло, что произошло в Москве утром 17 мая. Почти никто не верил в гибель царя Димитрия. Прочие отряды дворянского ополчения – рязанские и каширские служилые люди вышли из повиновения Воротынскому и поспешили покинуть Тулу. «И Воротынский с товарыщи пошли с Тулы к Москве, а города зарецкие все заворовалися, целовали Крест вору». Путь к столице повстанческим войскам был открыт.

Гражданская война расколола военно-служилые сословия. Первоначально против Шуйского выступили лишь мелкопоместные дети боярские южных уездов России. В отличие от них Тульский уезд располагал развитой системой поместно-вотчинного землевладения. Многие «лучшие» тульские дворяне служили издавна в составе «государева двора». Восстание в Туле и в Рязани свидетельствовали, что раскол впервые распространился на государев двор до того остававшийся надёжной опорой московского престола.

Отдельные, небольшие отряды повстанческого войска, прорываясь на север окольными дорогами, нет-нет да появлялись близ Москвы. Они сеяли слухи, что сам царь Димитрий идёт к столице, чтобы сбросить вора Шуйского и сесть на родительский стол. Распоряжения Разрядного приказа на Москве доказывают, что в середине сентября наибольшее опасение властям внушало войско Болотникова и Беззубцева, наступавшее от Орла к Калуге, а не войско Пашкова, двигавшееся к Серпухову. В Москве понимали, что именно Болотников и Беззубцев одержали верх над князем Трубецким под Кромами. Положение власть предержащих всё более напоминало панику.

Шуйский собрал всё последние наличные силы в кулак и направил их в Калугу 18 сентября. Как значится в разрядных записях «лета 7115-го сентября послал царь Василей в Калугу против воровских людей брата своего боярина Ивана Ивановича Шуйского, да боярина Бориса Петровича Татева, да окольничего Михаила Татищева, а с ним дворян московских, и стольников, и стряпчих, и дворовых людей». Было похоже на то, что Шуйский «скрёб по сусеку», залатывая бреши, бросая на переднюю линию обороны штабных офицеров, писарей, интендантов и обозников. В Калуге находились остатки войск Трубецкого, отступившие туда из-под Кром и Новосиля. Воеводы Шуйского не очень полагались на эти силы. Потому Иван Шуйский и Борис Татев получили наказ новоиспечённого царя «ратных людей уговорить, которые замосковные городы и ноугородцы с воеводы пришли ис под Кром и с Орла в Колугу»⁶.

* * *

Стояла сухая и довольно тёплая осень. Леса и рощи покрылись увядающей листвой то густого золота, то тёмно-красного, бардового тона. Светлые, порой солнечные дни радовали людей. В воздухе летали паутинки и вечерами в низинах слетались и жужжали рои комаров, похожие на небольшие облачка. Дороги высохли, что было на руку войскам, спешно идущим к Москве.

Повстанческое войско Ивана Болотникова подошло к устью реки Угры, при впадении её в Оку в полдень 22 сентября. Калуга была рядом – восточнее, верстах в двадцати. На левом берегу Угры маячили отряды верховых – разъезды дворянского ополчения из войск князя Трубецкого. По приказу Болотникова войска остановились на правом берегу реки. Здесь Угра была полноводна и широка, нужны были надёжные средства для переправы. Без приказа казаки, боевые холопы, служилые люди и мужики-ополченцы сами стали разбирать сараи, кровли старых построек, бревенчатые и дощатые заборы и сшивать плоты. Работы шли до позднего вечера, горели прибрежные костры, раздавался стук молотков и звон топоров. Лодки были собраны по всей округе и сплавлены к устью Угры. Но без приказа Болотникова никто не дерзал «лезти» через реку.

Сам же Болотников собрал своих сподвижников и соратников на военный совет. Руководители повстанческого войска съехались в небольшом сельце близ переправы через реку, у дороги, ведущей в Калугу. Сидели в большой просторной избе волостного старосты при свечах, за крепким дубовым столом с широкой и длинной столешницей. В избе было хорошо натоплено, но никто шапку не снимал. Лишь один, с чёрной повязкой, закрывавшей левое око и переносье, был без шапки. Совещались о том, как переправляться через реку и что предпринять, если воеводы Шуйского встретят их боем у самого левого берега.

– Оший берег-то хоть и не крут, но за им горки да высоты по-над берегом. Поставит Трубецкой ночью пушки там-от, а како мы на тот берег полезем, накроет нас дробом и ядрами, – высказал свои предположения Беззубцев.

– Хошь, не хошь, а лезти чрес Угру придетси. Оку-то переходили, никто не мешал, да и в тех местах под Орлом она не широка. То ли в тутошних местах… Тут Оку не перелезти! – однозначно заявил Болотников.

– Может на ин берег казаков верхи вплавь пустити, дабы реку перелезли и рассыпались розно. По едину верховому палити из пушек не станут. Тем казаки на себя верхоконных московских дворян и детей боярских под наши пушки и выманят. А пешцам лезти черес реку на плотах и в лодках, да вкупе, за един, – сняв мохнатую овчинную папаху и утирая вспотевшее чело, высказал своё мнение князь Василий Александров-Мосальский, что по чину был одним из малых воевод.

– Что мыслишь, о деле сем, Юрий Юрлов? – с почтением обратился к молчавшему досель Беззубцев.

– Мыслю и ведаю, что Шуйский в Колуге лутшие свои полки собрал. У князей-воевод Ивана Шуйского, Трубецкого, да Татева ныне под рукой служилых верхоконных доспешных и в бронех тысяч пять – не менее есть. Да верных стрельцов – тысячи три, да наряд⁷ – стволов сорок. А у нас верхоконных – тысячи четыре – не более. И те – половина казаки легкоконные, бездоспешныя. Пешцев-то у нас тысяч десять, но пищалей, мушкетов и ручниц и у трети нет. Опять же пушек у нас – десятка полтора, да и припасу с зельем немного. Вот и мыслю, стоит ли поспешати и лезти ныне черес Угру? – негромко вопросом на вопрос, но убедительно ответил Юрлов.

– Надо ти чрес Угру итти! Истома Пашков со ельчаны, и с рязанцы, и с каширцы и с иными служилыми с зарецких городов людми уже к Серпухову пришел и через Оку вот-вот перелезет, – возразил Болотников, сверкая горячими серыми глазами.

– Помятуеши ли, Юрги, как по позапрошлом годе у Новгорода-Северского под урочищем Узруй ляшские гусары в напуске большого воеводу князя Мстиславского с коня сшибли и уже полонили было? Но стрельцы во главе с воеводой Шеиным подоспели и князя выручили. Ляхи вспять повернули. Но тут стрельцы их огненным боем накрыли и поболе ста человек вместе с капитаном Домарацким перебили и поранили. А ведь ляхи все доспешные, латные были. Иные так и в полон попали, – обратился с вопросом к Беззубцеву Юрлов.

– Помятую сие, – отвечал Беззубцев, снимая шапку из волчьего меха и так же утирая вспотевший лоб.

– А помятуешь ли, Юргий, како под Добрыничами в позапрошлом январе ляхи, литовские дворяне и запорожцы верхоконные в напуск пошли на «Чело» годуновских воевод? И опять же большею частию своею всё латные – до полутора тысяч сабель! А в «Челе» – и стрелецкие полки, и наряд, и немцы-наёмники во главе с капитанами Маржеретом и Розеном. В том Большом полку, шесть тысяч стрельцов было. Да стрельцы соорудили гуляй-городок из саней, и засели в них. Там же и лёгкие пушки и пищали затинныя укрыли. Остальные стрельцы выстроились в четыре ряда. Я в том напуске вместе с государем нашим Димитрием был. Как подступилися мы, дак 300 лёгких пушек по нас выпалило. Следом первые два ряда стрельцов стали палить. А на их место заступили, да стали стрелять задние ряды. Я такой огненный бой впервые в жизни узрел. Досталося нам тогда на орехи. Побили тогда добрых воинов наших ни одну сотню … Стрельцы-то в который раз от разгрома царское войско выручили. Уразумели господа-атаманы, о чём речь веду? – обводя всех присутствующих грозным десным оком, произнёс Юрлов.

– Было дело! Вложили нам тогда стрельцы! – согласился Беззубцев.

– Так-то оно так! Но Пашков-то черес Оку ужо-то перелез верно. А мы-то, что ж? – возразил Болотников.

– Что тобе Пашков, атаман-воевода? У Пашкова с собой припасу воинского раз в пять поболе нашего. Государь-то Димитрий в Елец и пушки, и пищали, и мушкеты, и свинец, и зелье, и дроб с ядрами обозами посылал. Готовились ведь с прошлой осени к походу Азовскому. Да и в войске у Пашкова почти сплошь всё служилые люди – дворяне и дети боярские оборужные и доспешные, – отвечал Юрлов, слегка трогая перстами тонкие усы.

– Верно сие, сказанное тобою, Юрлов! – промолвил атаман Солома Казак, оглаживая усы и бороду. – Однако и на Угре стояти долго ли мочно? Трубецкой и Шуйский большие силы соберут и сами черес Оку перелезут и к нам с десного ль плеча, со спины ль зайдут.

– Што ж предлагаете, господа-атаманы? – спросил Болотников.

– Мыслю яз, – вымолвил в некотором раздумье Беззубцев, – перелезти черес реку ни в одном, а в розных местах. И не разом, а один во след другому. Первыми пущай вплавь тронутся казаки – с тысячу комонных и перебредут Угру выше верстах в семи от сего места. Там сторожи наши броды повызнали и выведали. А след поидем тут, но опять же не скопом… Тем временем казаки, как перебредут реку, воеводам московским в спину и ударят. А мы – отсель!

– Толико совет мой тобе, Иван Исаич⁸, коль заутря пошлеши Угру перелезать, отряди на время часть пищальников и семь пушек зде – на десном берегу. Как знати, не ровён час сие ся вовремя и покажет, – посоветовал Юрлов.

После совета, когда уже воеводы и атаманы стали расходиться по своим отрядам князь Василий Александров-Мосальский подошёл к Юрлову и тихо спросил:

– Хощу спросити тя, Юргий, не возьми в обиду, видались мы ранее с тобою? Уж больно голос твой и стать мне знакомы. Да по лику из-за повязки твоей, не узнаю тя.

Юрлов внимательно посмотрел на Мосальского, дождался, когда всё оставили избу, огладил тёмно-русую бороду и расправил длинные усы. Молча снял чёрную повязку с головы, обнажив розово-багровый шрам и пустую глазницу.

– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас! Э-эх, борода твоя многогрешная! – произнёс Мосальский, вглядываясь в лик Юрлова и творя крестное знамение дрожавшей рукой…

* * *

На рассвете 23 сентября на берегах Угры раздались первые выстрелы, затем загрохотали пушки и закипел бой. Казаки переправились через Угру выше по течению и отвлекли на себя дворянскую конницу московского войска. Но когда на левый берег переправилась большая часть пешего повстанческого ополчения, оно было обстреляно из пушек с левобережных высот и понесло большие потери. Затем по пешцам ударили стрельцы. Ополченцы сошлись с ними в соступе и даже потеснили их. Но стрельцы перестроились и дружно выпалили по повстанцам. Ополчение побежало к берегу, оставляя убитых и раненых. Казаки после кровавой сабельной схватки также были отброшены к левому берегу и стали поспешно «перелезать» на правый. С трудом назад переправилось немногим больше половины повстанческого войска. На левом берегу Угры осталось около пяти тысяч убитых и раненых. На правом берегу Беззубцев и Юрлов заранее собрали около пятисот стрелков с пищалями и мушкетами. Те начали перестрелку со стрельцами через Угру. Немедля на берег выкатили семь орудий, из которых открыли огонь дробом по левому берегу. Тут уж московские стрельцы и дворянское ополчение понесли немалые потери, и отошли к высотам. Но приказ Шуйского московские воеводы исполнили – «воров» Болотникова отбили от Калуги и выбили за Угру. В том бою погиб воевода Александров-Мосальский.

В записях Разрядного приказа о тех событиях была сделана запись, де 23 сентября «был бой бояром и воеводам князю Ивану Ивановичу Шуйскому с товарыщи на усть Угры с воровскими людми. И воровских людей побили с тово бою от бояр. Пригонял к государю с сеунчом (посыльным) князь Михайло Петрович Борятинской. А от государя со здоровьем и золотыми прислан… стольник Василий Матвеевич Бутурлин»⁹. Награждение воевод «золотыми ефимками», свидетельствовало о том, что Болотников потерпел на Угре серьёзное поражение. Но победа далась московским воеводам немалой кровью. Князья Иван Шуйский и Трубецкой потеряли около полутора тысяч убитых и тяжело раненых дворян, детей боярских и стрельцов.

Однако, московские воеводы не были готовы к тому, что последует. Повстанческое войско Болотникова было отброшено, но восстание против Шуйского и бояр разрасталось. Гражданская война в России имела свою логику, и развивалась по своим законам. Воеводы, выиграв сражение, пошли к Калуге, чтобы дать отдых войскам. Но в Калуге уже с утра слышался отдалённый гул сражения. Калужане заволновались. В то самое время, когда Болотников потерпел поражение, посадское население города восстало против Шуйского. Московских воевод калужане «в Калугу не пустили, заворовались и Крест целовали вору».

* * *

Бои на Калужском направлении не давали московским воеводам возможности маневрировать войсками. Это позволило отрядам Пашкова переправиться через Оку и двинуться к столице. Отряд, подчинённый В.В. Кольцову-Мосальскому и Б.И. Нащокину и посланный Шуйским к Серпухову, не сумел остановить хорошо организованное и вооружённое повстанческое войско. Истома Пашков нанёс чувствительное поражение московским воеводам на реке Лопасне. До Москвы оставалось всего 40–35 вёрст. Но Шуйский выслал подкрепление, и князь Кольцов-Мосальский смог укрепиться на левом берегу реки Пахры. Войско Шуйского возглавил молодой, одарённый полководец князь Михаил Скопин-Шуйский, который смог отбросить повстанцев от Пахры к Лопасне. «А князю Михаилу был бой с воровскими людми на Похре… и воровских людей побили, и с тово бою… пригонял с сеунчом Василий Иванович Бутурлин», – свидетельствуют материалы Разрядного приказа¹⁰. Сентябрьское наступление повстанческих войск на Москву потерпело неудачу.

После поражения на Угре, Болотников пришёл в Алексин, где пополнил и реорганизовал войска. Следом он двинулся к восставшей Калуге. Отряд калужан также присоединился к Болотникову. Пашков после поражения на Пахре отступил в Каширу и двинулся в сторону Коломны. Здесь к нему в помощь пришло конное дворянское ополчение рязанцев под руководством воевод Прокопия Ляпунова и Григория Сунбулова. Осада Коломны – крупнейшей крепости на Оке была непродолжительной. В начале 20-х чисел октября Коломна открыла ворота повстанцам.

Василий Шуйский в спешке перебросил часть сил на Коломенское направление. Они соединились с войсками Скопина-Шуйского в Домодедовской волости. Повстанческое войско встретило московские полки 25 октября на Коломенской дороге в 50 верстах от Москвы у села Троицко-Лобаново. Здесь развернулось одно из самых кровопролитных сражений Гражданской войны. В ходе сражения московские войска были разбиты. На поле боя легло около 7 тысяч убитых и тяжелораненых. Остатки правительственных войск и воеводы бежали в панике к Москве и к Ярославлю. Около 9 тысяч служилых людей из войска Шуйского попали в плен. Они были биты кнутом, ограблены и распущены по домам.

Уже 28 октября Пашков и Ляпунов заняли село Коломенское в ближайшем Подмосковье. Через день к Коломенскому и к селу Котлы стали подходить отряды Болотникова. Оба повстанческих войска соединились. Их численность теперь достигала 30 тысяч воинов.

Однако Болотников по совету Беззубцева прикрыл тылы своего войска. Из Калуги он послал на запад – на Можайск и Волоколамск атамана Солому Казака с отрядом в несколько тысяч казаков и служилых людей. Истома Пашков и Прокопий Ляпунов также не теряли времени даром. Москва была совсем, совсем рядом! Скоро со стен Земляного города москвичи увидели людей Пашкова и Ляпунова. Их передовой отряд занял позицию в деревне Заборье поблизости от Серпуховских ворот Скородома.

Положение Василия Шуйского в Москве стало критическим. Но и повстанческим войскам не хватало достаточно сил, чтобы полностью окружить и осадить Москву. Взятие столицы зависело от решительности, таланта воевод и предводителей повстанческого войска.

* * *

В этих условиях поддержка церковной иерархии имела для Шуйского исключительное значение. Патриарх Гермоген полностью поддерживал нового царя. Повстанцев он предавал анафеме, обличал в своих проповедях, и в письмах своих убиенного царя, называл «вором» и «расстригой». А ведь святейший предстоятель Церкви ни разу не видел государя Димитрия! Духовенство всё более и более склонялось к прославлению нового святого – царевича Димитрия, ссылаясь на чудеса, происходившие у его гроба. Но, каким образом возможно было доказать, что бывший во гробе убиенный отрок с которым связывали чудесные исцеления, действительно являлся убиенным царевичем? Инокиня Марфа ни слова не произнесла, когда увидела открытые мощи, привезённые из Углича!

Большое впечатление на простой народ произвели торжественные похороны Бориса Годунова, его жены и сына. Прах их был поднят из могил в ограде Варсонофьева монастыря, уложен в новые гробы. Бояре и монахини на руках с молитвами пронесли их по улицам столицы до Сретенских ворот, ведущих в Суздаль. Царевна Ксения (инокиня Ольга) следовала за гробами со слезами на глазах.

Слуги, холопы и соглядатаи Шуйских распускали слухи, что «воры», осадившие Москву, намереваются истребить («потребить») всё население столицы. С их слов вожди мятежников призывали своих сподвижников: «Идем вси и приимем Москву и потребим живущих в ней и обладаем ею, и разделим домы вельмож и сильных, и благородные жены их и дщери приимем в жены собе!». Однако, по словам иностранца Исаака Массы, находившегося в те дни Москве, многие москвичи верили, что Димитрий жив, но, тем не менее, по настоянию властей «московиты во второй раз присягнули царю Василию в том, что будут стоять за него и сражаться за своих жён и детей, ибо хорошо знали, что мятежники…говорили, (что) они, все (москвичи) повинны в убиении Димитрия»¹¹. И действительно, население столицы, насмотревшись на дворцовые перевороты и разворачивающееся кровопролитие, реально боялось ухудшения своего положения и грабежей.

Новоиспечённого царя всё ещё поддерживало население крупнейших городов и служилые люди Смоленска, Великого Новгорода, Ярославля, Нижнего Новгорода. Шуйский учинил перепись всем москвичам старше шестнадцати лет и не побоялся вооружить их. В их лице власть получила не менее десяти тысяч боеспособных воинов. Это было московское ополчение, готовое оборонять свой город от незнакомых и ментально чужих им южан. Вооружённые пищалями, саблями, рогатинами, бердышами, москвичи были расписаны по осадным местам, заставам и готовились вступить в схватку с осаждавшими. Ими руководили торговые верхи – «лучшие люди», стоявшие во главе посадских общин. Они боялись разгрома московского войска и неотвратимого, как следствие, грабежа, и уже потому готовы были помочь Шуйскому. Его не любили, но при угрозе захвата Москвы пришлыми южанами и казаками из двух зол выбирали меньшее.

Пожалуй, именно тогда впервые и сказался субэтнический¹², а потом и этнический фактор разгоравшейся Смуты. Как для дворян и детей боярских Рязанской и Елецкой земли, так и для донских, волжских, терских казаков, а тем более для русских южан – служилых людей Северщины и Черниговщины великороссы-москвичи являлись непонятными им, заносчивыми, экспансивными «москалями». И всё же суперэтническое¹³ единство русских, сохраняемое в душе и в подсознании очень многих представителей простонародья, не иссякло полностью. Между повстанцами и москвичами начались переговоры. Московский посад выбрал из своей среды послов, которые явились в Коломенское 13 ноября.

* * *

В Коломенском на площади перед шатровым собором Вознесения Господня и на спуске к берегу реки собралось не менее трёх тысяч вооружённого люда. Тут и дворяне, и дети боярские, и боевые холопы, и стрельцы. Многие «верхи» – в сёдлах. Народ шумит, спорит. Люди собрались в круг близ стен собора. А в центре круга десятка полтора москвичей – посылов от Московского посада. Они стоят в длиннополых овчинных тулупах и шубах. Шапки сняты, крестятся на главу и Крест храма. Повстанцы и москвичи с любопытством рассматривают друг друга. Только во взглядах москвичей таятся опасливость и осторожность, а повстанцы смотрят на послов с некоторым вызовом и укором. Ляпунов и Сумбулов в кольчугах и накинутых поверх них короткополых овчинах негромко расспрашивают москвичей. Их окружают доспешные рязанцы. Правее их казаки с Беззубцевым и Юрловым. Левее, ближе к речному спуску – каширские, калужские и серпуховские служилые люди. Здесь же в окружении северских служилых людей Болотников. А почти у стен храма и на каменных крыльцах – Истома Пашков со своими епифанцами

– Или Шуйской – законный государь ести, что люди московския ему служити учали? – громко спрашивает Ляпунов.

– Законный, не законный, а татьбе и воровству не попущает, – отвечает седовласый бородатый московский купец.

– Яко прийдет законный государь Димитрий, ужо-т будеть вам – москалям, что верным воеводам и войску его противустоите! – с укором глаголет Беззубцев.

– Что ж по сю пору не явил ся зде средь воинства вашего? – спрашивает один из посадских в добротном овчинном тулупе.

– Бережёт ся государь наш Димитрий от ворогов тайных своих. Заговора остерегается! – громко и с вызовом отвечают ему донские атаманы.

– Отчего ж не показал ся еси, как прошлый год? Какого ж рожна беречися, коли Москва и стол царский – вот оне?! – пытают и вызнают москвичи, с хитрицой поглядывая на повстанцев.

Выйдя вперёд из среды окружавших его северцев, Болотников убедительно для всех восклицает:

– Сам аз не единожды видал и собеседовал с государем Димитрием во граде ляшском – в Самборе! Доподлинный государь наш есть Димитрий. Толико в монашеской сряде, и в латынском монастыре скрывает ся!

– Нет, тот должно быть другой! Государю Димитрию бысть убиту от Шуйских! Сами зрели убиенных – царя и Федьку Басманова – слугу его верного на Лобном месте, – отвечают ему московские посадские люди.

– Хто ж тогда у Самборе ся сокрывает? Сей с кем яз беседовал, добре про все московские дела ведает, многих вятших государевых мужей знает и на оных посылы деет, – с жаром доказывает Болотников.

– Слух есть то – не государь, а беглый дворянин московской Мишка Молчанов. Похож, стервец на государя Димитрия статью и голосом, но не ликом, хоть и бородавка у оного у носа. Но на Москве у государя ещё три двойника были! – отвечает седовласый московский купец.

– И кто ж таковы? – с интересом вопрошают Истома Пашков и его сподвижники.

– То сын боярский Барковский Ивашка и племянник князя Мосальского Стёпка. Толико бородавки аль бо родинки у переносья под десным оком не было у сих. Вот и бают, что убит был Ивашка Барковский. Но Ивашка тот жив и давно на Дон утёк, – поясняет седовласый купец.

А хто ж третий? – с интересом и хитрецой в глазах задаёт вопрос Беззубцев. При этих словах путивльского воеводы Юрлов поправил повязку на лице и отступил в задние ряды воинов.

– А третий – отвечает дородный посадский, – он – самый ближний к государю и ликом с ним схожий, и с бородавкой у переносья… То – расстрига Юшка Отрепьев! Сам оного не единожды лицезрел, – отвечает купец.

– И где ж он ныне? – спрашивает Болотников.

– А Господь его знает! – разводя руками, отвечает купчина. – Может и убит, а может где на Дону, аль на Тереку сокрывает ся.

Среди сотен воинов, окружающих послов вспыхивают сомнения, пересуды, споры. Московское посольство, казалось, ни с чем отправляется домой.

* * *

Восставшие и население южных городов верили в то, что Димитрий жив. Но молодой царь всё не появлялся в пределах России. Не имея возможности опровергнуть факт гибели царя Димитрия, восставшие толковали, что «де на Москве убит Росстрига Гришка Отрепьев, а истинный царь скоро явится народу». После неудачных переговоров в Коломенском с выборными от московского посада вожди повстанцев осознали, что отсутствие Димитрия может погубить всё дело. Болотников неоднократно писал в Путивль, требуя ускорить «возвращение» царя из Польши. Начиная с июня, путивльский воевода Григорий Шаховской многократно заявлял, что Димитрий идёт к Путивлю с большим войском. Но к осени его словам перестали верить. Тогда под давлением посадской общины Шаховской принял решение, отвечавшее ожиданиям народа. Он отправил гонцов на Дон к самозванному «царевичу Петру Фёдоровичу».

История «царевича Петра» корнями своими связана была с событиями 1605 года. Весной того года донские и волжские казаки приняли участие в важных событиях. Они захватили воевод, поставленных Годуновым в Царицыне, и привезли их в лагерь царевича Димитрия под Орлом, а затем вместе с царевичем выступили на Москву. Среди казаков был и ранее беглый холоп, а отныне казачий «товарищ» (служка) Илейка Коровин. Он стал лазутчиком казачьего отряда, вставшего на сторону царевича Димитрия. Летом 1605 года Димитрий вступил в Москву. Илейка оказался в столице вместе с отрядами казаков. Затем, когда воевода Иван Хворостинин был послан в поход уже молодым царём против астраханских воевод, оставшихся верными династии Годуновых. Илейка покинул столицу вместе с ним в Петров день (12 июля).

Хворостинин прибыл в Астрахань в конце лета 1605 года, а затем направил казачий отряд на Терек. Илейка попал в этот отряд и вместе с терскими казаками зимовал на Тереке. Деньги, полученные на царской службе, быстро разошлись, и с наступлением весны казаки стали думать о том, где вновь раздобыть деньги и пропитание. Войсковой круг стал обсуждать план похода на Каспийское море, «чтоб итти на Курь-реку, на море, громить турских людей на судех; а будет, де, и там добычи не будет, и им, де, было казаком к Кизылбашскому Шах-Аббасу служить». В случае удачи казаки намеревались вернуться на Терек или уйти в Персию.

Вскоре атаман Фёдор Бодырин собрал круг, на котором собрались 300 казаков, и предложил идти в поход на Волгу. Это предложение казалось более заманчивым, чем задуманный каспийский поход. И «стали де те казаки триста человек, опроче всего войска, тайно приговаривати, чтоб итить на Волгу, громить судов торговых». Т. е. целью похода являлся грабёж купеческих караванов. Но на Волге стояли многочисленные крепости с судовыми ратями. Ввязываться в войну с ними казаки опасались. Поэтому они решили объявить, что среди них находится «царевич Пётр», который намерен идти в Москву на службу к дяде, «царю Дмитрию».

Донские, запорожские и волжские казаки помогли царевичу Димитрию занять Москву. Они были не прочь остаться в столице, где им платили немалые деньги за службу и несение караулов в Кремле. Но, по настоянию московских бояр, казаков выпроводили из столицы и отправили в их станицы на Дон, в Запорожскую Сечь. Ветераны московского похода Димитрия не хотели мириться с таким положением. Многие стремились уподобиться атаману Кореле, ставшему царским придворным. В Терском войске роптали: «Государь, де, нас хотел пожаловати, да лихие, де, бояре… да не дадут жалованья». Казаки понимали, что бояре не потерпят их возвращения «за жалованьем» в Москву. Воеводы же приволжских крепостей не позволят им грабить торговые суда на Волге. Наличие царского родственника в войске спасало дело.

Потому казаки всё ж решились выдвинуть из своей среды самозванца, чтобы оправдать затеянный разбой. Кандидатами в царевичи стали сын астраханского стрельца Митька да Илейка Коровин. Оба служили у казаков в «молодых товарищах», исполняли всякую черную работу в казацких куренях. Из двух претендентов только Илейка бывал в Москве. Это и решило дело в его пользу. Да и что было терять Илейке? Он и на Тереке, и на Волге – бывший боярский холоп, «гулящий человек», а ныне вольный казак. В ту эпоху – удел простого казака.

Затею атамана Фёдора Бодырина поддержал атаман Гаврила Пан. Их отряды соединились на реке Быстрой. Время было смутное, и Терский воевода Петр Головин не посмел силой подавить зревший мятеж. Воевода послал «царевичу» приглашение прибыть в Терский городок, но казаки «отклонили такую честь». Тогда Головин смиренно просил казаков не покидать Терек, а оставить хотя бы половину бойцов «для приходу воинских людей (крымских татар или персов)». Но казаки не послушали воеводу и ушли войском к Астрахани. Астраханский воевода Иван Хворостинин отказался «для грабежу» пустить в город «царевича» и не дал повстанцам поживиться в городе. Но он не решился предпринять против них военные действия, тем более что многие астраханские казаки присоединились к Терскому войску.

Казаки без боя заняли четыре небольших городка на Волге. Если бы они при этом казнили воевод, Разряд непременно сообщил имена погибших. Однако, дело обошлось без кровопролития. Силы повстанческого Терского войска удвоились за счёт примкнувших к ним добровольцев и беглых холопов и достигли 4 тысяч человек. Казаки повсеместно заявляли, что везут в Москву «племянника Дмитрия». Это позволило им пройти до Царицына и Самары. От Казани навстречу терцам двигалась судовая рать боярина Федора Шереметева. У воеводы было достаточно сил, чтобы заставить мятежных казаков повернуть вспять.

Но в начале апреля на пути к Самаре до «Петра» и терцев дошло известие, что к ним идут царские послы – Григорий Отрепьев, Юрий Беззубцев и дьяк Третьяк Юрлов-Плещеев с грамотой от царя Димитрия. Казаки неожиданно для себя получили приказ «итти к Москве наспех». Фёдор Бодырин, Гаврила Пан и «царевич» быстро смекнули, что наличие царских послов в Терском войске изменит ситуацию. Государь, очевидно, готов был признать «Петра» своим племянником, чтобы использовать его войско для расправы с заговорщиками. Но заговорщики явно опередили…

Что случилось с посольством на пути к Самаре – где-то в середине апреля в верховьях реки Медведицы осталось тайной. Ясно одно – раненый Третьяк Юрлов с несколькими своими соратниками настиг терских казаков под Самарой. Он сохранил царскую грамоту, огласил и отдал её терским казакам. Ещё в первой половине 1606 года отношения между самозванцем Петром и молодым царём Димитрием оставались не до конца определёнными. Однако, его войско двигалось вверх по Волге и явно направлялось к Москве – на помощь Димитрию. Тут Юрлов помог терцам благополучно разойтись с судовой ратью Шереметева в районе Казани и добраться до Свияжска, так как к маю терцы продвинулись западнее Свияжска и были на пути к Васильсурску. Т. е. «царевич Пётр» и Бодырин уже прошли с войском две трети пути от Астрахани до Москвы. Видимо, немалую роль в этом походе играл Третьяк Юрлов. Однако за Свияжском атаманы узнали о гибели царя Димитрия. Терское войско оказалось в западне. Впереди была Москва, где взяли власть заговорщики, позади – воевода Шереметев. Узнав о перевороте 17 мая в Москве, «царевич» повернул войско назад. Тогда казаки решили вновь воспользоваться услугами Юрлова-Плещеева. Как свидетельствует «Карамзинский Хронограф», казаки «поворотилися с тем вором с Петрушкою на низ (в низовья Волги), и, проехав Свияжской (крепостью), под горами стали». Юрлов явился в Казань и уверил тамошних воевод, что Терское войско готово выдать им самозванца «Петрушку» и принести присягу царю Василию. Усыпив бдительность казанских воевод, казаки ночью быстро прошли на стругах мимо Казани и ушли к Самаре. Теперь им представилась возможность приступить к захвату добычи и разбою. Полилась кровь. Казаки стали «побивать насмерть» встречных служилых людей и купцов. Спустившись до устья Камышенки, они преодолели Переволоку, и укрылись в донских станицах. Там «Пётр» провел несколько месяцев.

Неспокойно было на Тихом Дону. Но царь Василий искал способ «замирить» вольницу. По его приказу сын боярский Молвянинов 13 июля 1606 года повез на Дон 1000 рублей денежного жалованья, 1000 фунтов пороха и 1000 фунтов свинца. Меры Шуйского достигли определённой цели. Часть донских казаков осталась в своих зимовьях, и не участвовала в походе на Москву.

Было явно и то, что «Пётр» и терские атаманы не знали, кому верить и не принимали всерьёз известия о том, что царь Димитрий жив. Потому на Дону в течение полугода «царевич» отказывался присоединиться к отрядам донских казаков, которые один за другим оправлялись с Дона в Путивль. Именно тогда Юрий Беззубцев привёл к Болотникову с Дона около тысячи казаков и бывших боевых холопов. Неотступно при Беззубцеве был и Третьяк Юрлов, вероятно уполномоченный «царевичем Петром» и терскими атаманами разведать обстановку на Северщине. Некоторое время «Пётр» с терскими казаками держался в Монастырёвском городке под Азовом, а затем на стругах пошёл на Северский Донец. Скорее всего, он и терские атаманы получили весть от Юрлова о том, что повстанческие войска дерутся уже под Москвой. Двигаясь вверх по Донцу, казаки подошли к крепости Царёв-Борисов. Воеводы Сабуров и Приимков-Ростовский отказались сдать крепость «царевичу». Но в крепости началось восстание и ворота казакам были открыты. Оба воеводы были схвачены и подверглись жестокой казни.

На Северском Донце в октябре Бодырин и «Пётр» повстречали гонца с грамотой «от князя Григория Шаховского да от путивлцов ото всех». Шаховской и путивличи настойчиво просили «царевича» «идти наспех в Путимль, а царь Дмитрий жив, и идет со многими людми в Путимль».

* * *

В Москве знали, что «воры» во главе с атаманом Соломой Казаком подняли мятеж и захватили Боровск, Верею, Борисов, Можайск, Волоколамск, Иосифо-Волоколамский монастырь, Вязьму, Дорогобуж. В Вязьме и Можайске подвизался Федька Берсень – сподвижник атамана Соломы. Падение Вязьмы, Можайска и Волоколамска отрезало Москву от западных уездов. Повстанцы активно действовали на дороге, связывавшей столицу с Тверью и Новгородом. Служилые люди Твери восстали против царя Василия Шуйского так же, как служилые люди Рязани, Вязьмы, Можайска. Касимовский хан Ураз-Мухаммед установил тесные связи с повстанцами.

Однако, Смоленск оставался верен Шуйскому. Здесь местные дворяне и дети боярские, стали собирать силы для помощи осаждённой Москве. Смоляне известили Москву о сборе войска. Выступил против повстанцев и Иосифо-Волоколамский монастырь, куда игумен и старцы заманили нескольких предводителей повстанцев вот главе с Соломой Казаком, и, «обманом перепоя», перебили их всех. Монастырь был взят в осаду повстанцами, но взять мощную монастырскую крепость им было «не по зубам». Тем временем, Шуйский поспешил направить навстречу смоленскому ополчению отряд князя Мезецкого и окольничего Крюка-Колычева. Московские воеводы сняли осаду с монастыря и выбили повстанцев из Волоколамска. Затем повстанцы оставили Вязьму и Дорогобуж. Дворяне из Смоленска, Серпейска, Дорогобужа выступили к Можайску и 15 ноября осадили город, занятый повстанцами. Вскоре туда же подошёл и воевода Крюк-Колычев. Оборона Можайска продолжалась около недели. Его обороняли донские казаки во главе с атаманом Иваном Горемыкиным и местные дети боярские во главе с Фёдором Жихаревым. Только благодаря тому, что донской атаман перешёл на сторону Шуйского, город оказался в руках московских воевод. Затем Шуйскому целовала Крест и Коломна. Угроза полной блокады Москвы была снята.

* * *

Казачье войско «царевича Петра» пришло в Путивль по реке Сейму на своих стругах приблизительно в первой половине ноября 1606 года. Здесь к волжским и терским казакам присоединились донцы. Но приход «царевича» в Путивль был отмечен кровавым злодеянием. Старец Дионисий – игумен Молчинского Богородицкого монастыря в Путивле «видя в мире смуту и прелесть вора Петрушку, не боясь смерти, обличал. И вор Петрушка велел того игумена за то убить… И на тое монастырскую вотчину царя Василья жалованные грамоты, взяв у него, изодрал… и как вор Петрушка был в Путивле, и игуменья Деонисья скинул з башни и убил до смерти…»¹⁴.

Порубы и тюрьмы Путивля были переполнены. В самом начале восстания под стражу были взяты местные воеводы князь Ростовский с товарищами. Когда Болотников выступил в поход на Москву, он не стал трогать бывших воевод. За полгода в Путивль навезли многих пленных бояр, стольников, знатных дворян – сторонников Шуйского, захваченных в разных городах. По традиции знать имела право на то, чтобы её судил сам царь. Вожди повстанцев, стремясь показать уважение к закону, отправляя пленных воевод на царский суд в Путивль. Былые сподвижники царя Димитрия опасались вызвать его гнев. Многие помнили, что царевич Димитрий нередко жаловал захваченных воевод, а казнил лишь немногих. Когда же в Путивль во главе казаков явился «царевич Пётр», воеводы и дворяне, сидевшие в тюрьмах, подверглись едва ли не поголовному истреблению. С этого времени казни дворян и бояр приобрели несравненно более широкий размах, чем это было при Болотникове и Пашкове.

* * *

Более чем двухнедельная передышка помогла властям преодолеть замешательство и панику. Самые уязвимые места оборонительной системы столицы были укреплены. Поскольку повстанцы расположились в Заборье близ Серпуховских ворот и построили свой укреплённый стан – «гуляй-город», то и воеводы Шуйского сосредоточили там же значительные силы. Большой отряд, в котором были ополченцы, стрельцы, и дворяне «засел в обозе» (защитники соорудили свой укреплённый лагерь) за стенами перед теми же городскими воротами.

Но в ночь с 15 на 16 ноября произошло, казалось, непредвиденное. Под покровом непогоды и темноты к Калужской воротной башне подрысили около 500 верхоконных рязанцев – дворян и детей боярских во главе с Ляпуновым и Сумбуловым. Некоторое время между стражей ворот и рязанцами шли переговоры. Затем стража раскрыла ворота и пропустила рязанцев в город. Ляпунов привёл часть своих сторонников к Шуйскому с повинной. Рязанцы оставили повстанческий лагерь, ибо их интересы разошлись с интересами служилых людей и казаков Болотникова. В том и явлен феномен Гражданской войны. Ибо здесь, казалось бы, явное предательство зачастую таковым и не являлось в силу порой неосмысленного суперэтнического единства, в силу подлинного или показного раскаяния, вызванного участием в войне на той или иной стороне. Нельзя не учитывать в этой ситуации и социальных мотивов, хотя и в войске Болотникова – Пашкова оставалось ещё немало дворян и детей боярских. Посольство москвичей, побывавшее в Коломенском в ходе переговоров, породило великие сомнения у рязанских служилых людей и стрельцов из отряда Ляпунова и Сумбулова. Многие из них действительно усомнились в том, что законный царь Димитрий спасся в ходе переворота 17 мая! Какой тогда был им смысл оставаться в лагере повстанцев? Так или иначе, но замыслы вождей повстанческого войска были спутаны.

Утром 16 ноября в Воскресенье во время литургии на московских звонницах вдруг ударили в набат. Вооружённые москвичи бросились к своим заставам. Часть их стала стекаться к Кремлю. Затем ударили пушки. Начался приступ. В тот же день утром Пашков и Болотников попытались пробиться к Серпуховским воротам. Казаки смогли смять сторожевое охранение «гуляй-города» у ворот, но, попав под огонь пушек и пищалей, откатились назад.

* * *

Лёгким снежным покровом припорошило окоченевшую от первых морозцев землю. Инеем убрало леса и перелески. Солнце чуть пробивалось сквозь морозную дымку. На следующий день, 17 ноября, за час до полудня в стылом прозрачном воздухе раздались первые орудийные залпы и разбудили дремлющие в снежной дымке окрестности южнее и восточнее Москвы. Построились, двинулись, зарысили колонны верхоконных и пеших хорошо вооружённых, бряцавших доспехами людей. Призывы и приказы воевод, ругань, а порой острое слово и смех, ржание лошадей, топот копыт будили аэру. Воинские отряды сопровождали сотни возов, десятки пушек и пищалей, поставленных на лафеты, скрипевшие и стучавшие колёсами. И весь этот гомон и шум, сопровождаемые учащаемся громом орудий, огласили ближайшее Подмосковье. А тихая Москва, казалось, настороженно и тонко дремала под первым снежным покровом. Но и здесь на перекрёстках улиц и у торговых рядов люди собирались в небольшие группы и негромко, с тревогой обсуждали то, что творится у стен столицы. К заставам, стенам и башням вновь спешно стекались защитники города.

Болотников и Пашков вновь вывели свои отряды из Коломенского. Встречь им вышла почти вся рать Шуйского. Противники сошлись севернее Коломенского у правого берега Москвы-реки. Ударили орудия, их сменили дружные ружейные залпы. Тем временем один из отрядов повстанческого войска перешёл Москву-реку по льду близ Симоновской слободы. Симонов монастырь с его пушками и стрелецкой стражей был на стороне Шуйского. Когда повстанцы попытались прорваться вдоль Москвы-реки к Яузским воротам, со стен монастыря ударила артиллерия и накрыла повстанцев ядрами и дробом. Те откатились назад, потеряв около ста человек убитыми и ранеными. Между тем полки Шуйского потеснили повстанцев на правом берегу реки. Повстанцы отступили в Коломенское и приготовились к обороне.

* * *

26 ноября Истома Пашков попытался прорваться в Москву вдоль Яузы со стороны Рогожской слободы и деревни Карачарово. Впереди повстанческого войска шёл отряд Кохановского числом более 200 человек. Если бы этому отряду удалось переправиться через Яузу, повстанческое войско перерезало бы дорогу на Ярославль и заняло большое и богатое Красное село.

Но тут к Карачарову подступили московские воеводы, которые прекрасно понимали, чего хотят добиться Пашков и его сподвижники. Они заняли левобережье Яузы и препятствовали повстанцам переправиться через реку. Жестокий бой развернулся в самой деревне на подступах к слободе. Сначала в бой пошло огнестрельное оружие и здесь важную роль играли стрельцы и пищальники. Но затем, когда повстанцы устремились к переправе, бой стал рукопашным. Скопин-Шуйский вовремя сделал вылазку и занял правый берег Яузы, предупредив прорыв повстанцев на правобережье. Московские воеводы получили подкрепление и потеснили людей Пашкова. Но те неоднократно отбрасывали московских воевод и переходили в рукопашную схватку. Сражение продолжалось до вечера и с наступлением темноты прекратилось. Отряды Пашкова отступили, сохранив боеспособность. После ожесточённого сражения в плену у воевод Шуйского оказалось лишь немногом менее 100 израненных бойцов противника.

На следующий день главные силы московского войска во главе с Мстиславским и Воротынским вышли к Коломенскому и построилось в боевые порядки. Навстречу им из Коломенского двинулись отряды Болотникова. Схватка было началась, но поскольку быстро стемнело, противники оставили поле боя.

* * *

Решительное сражение под Москвой развернулось 30 ноября. На день раньше к Шуйскому на помощь подошли отряды из Можайска, и он бросил значительные силы на Коломенское. Одновременно его войска подступили к укреплённому табору в Заборье и взяли его в клещи. Начались жестокие бои за «гуляй-городок» у Серпуховских ворот. Воеводы Шуйского стянули туда все лучшие и боеспособные войска. Но и казаки уже давно соорудили укрепления из сцепленных саней, возов, брёвен и кольев. Центр противостояния в сражении за Москву переместился к Заборью. Люди противостоящих сторон были предельно напряжены. Казалось, что в морозном, зимнем, белёсом небе и в воздухе висит что-то гнетущее, тяжёлое, то, что должно было скатиться с невидимой небесной высоты в ту или в другую сторону и раздавить то или иное войско. Началось решающее противостояние. Это особенно хорошо чувствовали в повстанческом лагере.

Ранним утром 2 декабря Болотников послал Истому Пашкова с его отрядами на помощь Заборью. Сам же остался отбиваться от московских воевод в Коломенском.

Пашков с отрядом более 400 сподвижников из Епифани обошёл «гуляй-городок» правее версты на две и сделал вид, что хочет нанести удар «в спину» или «в плечо» московского войска. Московские воеводы приготовились было отражать напуск конницы Пашкова, но тот дал знать, что прекращает боевые действия и переходит на сторону Шуйского. Мстиславский, Воротынский и Скопин-Шуйский вздохнули с облегчением и перекрестились. Ещё бы – один из виднейших и противников Шуйского прекращал борьбу!

В составе отряда Пашкова, перешедшего на сторону противника, были и дворяне, и дети боярские, и городовые казаки, и стрельцы из Епифани и её округи. Остальные повстанцы из отряда Истомы, численностью до двух тысяч человек, решили продолжать сопротивление. Они частично откатились к Коломенскому, частично были рассеяны и взяты в плен. Кто-то прорвался к Заборью.

Что руководило Пашковым? Истома был один из самых последовательных предводителей повстанцев? Несомненно, причиной его перехода на сторону Шуйского стали доводы московского посольства в Коломенском, касавшиеся подлинности спасенного царя Димитрия. Но, вероятно, переход Пашкова под знамёна Шуйского вызван и серьёзными разногласиями с Болотниковым, а также и соперничеством с ним. Это был очередной феномен Смуты.

* * *

Московские воеводы громили войска Болотникова, окружив их в Коломенском. А казачьи атаманы в Заборье собрались на совет. Первым взял слово Беззубцев:

– Браты-атаманы, еж ли у веси сей не сдюжим, то не видать нам Москвы, как своих ушей. Молвите казакам, штоб насмерть стояли за государя нашего Димитрия.

Беззубцев замолчал и внимательным взглядом обвёл молчавших атаманов.

Тут Юрлов, сняв шапку, шитую из волчьего меха, и утерев чело, негромко произнёс:

– Верно молвишь, Юрги, толико внемли моему совету. Выведи часть верхоконных казаков из гуляй-городка. Пусть бой ведут с пищалей да мушкетов, но с коней не сходят. Оные на собя часть ворога отвлекут и с плеча гуляй-городку помочь подадут. Глядишь, воеводы Шуйского разом на наш казачий табор не навалятся.

– Тако и сделаю, – отвечал Беззубцев, кивая.

Остальные атаманы также согласно закивали головами. Ещё за час до боя, Беззубцев вывел часть казаков из гуляй-городка. Воеводой в укреплённом таборе он оставил своего сына Дмитрия и половину казачьего войска. Рядом с Беззубцевым неотлучно верхом был и Юрлов.

* * *

Три дня в самом начале декабря громыхала канонада близ южных окраин Москвы у Скородома. Тяжёлые пушки били зажигательными снарядами по укреплённому казачьему стану в Заборье. Казаки ж упорно сопротивлялись, порой, удачно отстреливаясь, из затинных пищалей. Огонь зажигательных снарядов, который схватывал укрепления и избы, тушили водой из колодцев. Благо воды хватало. Огненные ядра часто забрасывали и тушили сырыми яловичными шкурами. Тем временем с запада Заборье осадили отряды смоленского ополчения. Смоляне разбили свой стан близ Новодевичьего монастыря у впадения реки Сетуни в Москву. Следом князья Михаил Шуйский и Михаил Скопин во главе своих отрядов заняли Данилов монастырь и блокировали Заборье с востока.

Ещё на пути к столице к смоленскому ополчению присоединились дворяне и дети боярские из Белой, Вязьмы и Дорогобужа. Но общая численность отряда не превышала полторы тысячи копий и сабель. Их встретил соединённый отряд князей Михаила Шуйского и Михаила Скопина, который был в три раза больше. Однако, главный удар московские воеводы решили нанести с запада. Князья Иван Шуйский, Иван Голицын и воевода Михаил Шеин собрали ударный сторожевой отряд – «эртаул», который возглавил известный смоленский дворянин Воин Дивов. С ним во главе сотен «в дело» были посланы дворянские головы: «Матфей Романов сын Уваров, да Дмитрей Полуехтов, да Павел Головачёв». Вероятно, «в эртауле» насчитывалось от 600 до 800 самых боеспособных воинов.

Трёхдневная осада и бомбардировка Заборья подорвали силы и единство казацкого войска. В полдень, когда ещё били московские пушки, смоленский «эртаул» неожиданно пошёл на приступ. В казачьем стане тогда тушили пожары. Увидев, что к Заборью направляются значительные силы конных, хорошо, вооружённых, доспешных дворян, Юрий Беззубцев вывел в поле и тронул в помощь казачьему стану отряд в пятьсот сабель. Но тут наперерез ему из Даниловского монастыря выдвинулся конный полк, ведомый князем Михаилом Шуйским. Прежде, чем казачья лава сошлась с сотнями дворянского ополчения в сабельной сече, дворяне и дети боярские дружно выпалили по казакам. Под роем пуль дворянского ополчения казачьи кони вставали на дыбы, заваливались на бок, переворачивались через голову, калеча казаков. Третья часть казаков была убита или ранена этим залпом. Напор казачьей конницы ослабел. Казаки ударили по одетой в тегиляи, доспехи и брони дворянской коннице уже на излете. Этот удар только слегка ошеломил дворян и детей боярских. А следом началась кровавая сеча, в которой с каждой минутой дворяне всё заметнее крошили и били казаков…

В жуткой свалке под свист пуль, скепанье сабель, удары шестопёров, цоканье клевцов, ржание лошадей и крики сражённых Юрлов, упираясь в стремена, кричал Беззубцеву:

– Юрги! Уводи казаков Серпуховской дорогой!

Беззубцев, слыша сквозь гул схватки голос соратника, громогласно отвечал:

– Не можно! Казаки у Заборья гибнуть! Там-от и сынок мой – Дмитрий!

– Не дури, Беззубцев, уводи казаков! Ни-то сами сгинем и всё дело загубим! Болотников уж-от побежал из Коломенского! – орал в ответ ему Юрлов, осаживая коня.

Беззубцев, понимая бесполезность продолжающейся схватки, скрипнул зубами, выругался матерно и кивнул головой. Вслед за тем он велел трубить в рожок и дал сигнал к отступлению. Казаки, оставив сабли и шестопёры, повернули коней и дали им шпоры. Многие стали быстро отрываться от наседавшего противника и, разворачиваясь в седлах, отстреливались из пистолей и пищалей-ручниц. Кто-то, уходя от погони, успевал пустить меткую стрелу в сторону противника, кто-то помогал раненому товарищу удержаться в седле. Тяжёлая доспешная конница дворянского ополчения не стремилась преследовать казаков. Да и князь Михаил Скопин не велел догонять врага. Своё дело он сделал – казаки не смогли прорваться к Заборью и снять осаду «гуляй-городка». Теперь своё слово должны были сказать смоленские дворяне. А Беззубцев и Юрлов, потеряв около трети людей из своего отряда, отступили от Москвы по Серпуховской дороге. Болотников отбивался в Коломенском три дня с 3 по 5 декабря. Затем он прорвал окружение и в тот же день отступил на юго-запад.

А тем временем в Заборье стало горячо. Разметав и разрубив секирами лёгкий забор из высоких кольев и раздвинув возы дворяне и дети боярские смоленского эртаула ворвались в горящий гуляй-городок. Около тысячи казаков бросились им навстречу, и в проломе завязалась кровавая сеча. Но большинство казаков всё же не приняло участие в схватке. Почти 4 тысяч защитников гуляй-города или тушили пожар, или оказались в замешательстве. Они не взялись за оружие, не смотря на призывы Дмитрия Беззубцева и атамана Аничкина «дать бой супротивникам». На помощь смолянам вскоре подоспели воины из Данилова монастыря, ведомые Скопиным. Этих было более тысячи человек. Воины эртаула смяли защитников и ворвались в гуляй-городок. Правда, московские воеводы не успели вовремя стянуть кольцо и полностью блокировать гуляй-город. У юго-восточных ворот, произошла новая скоротечная схватка. Здесь собралось более полутора тысяч верхоконных казаков, которые ринулись вон из Заборья. Дворяне и дети боярские успели несколько раз выпалить по тем, кто рискнул прорваться и избежать плена. В этой схватке полегло ещё до восьмисот казаков. Между тем, казаки, оставшиеся в Заборье, связали Беззубцева, Аничкина и двух их соратников, а затем сложили оружие и «сдалися за крестоцелованием». Они «государю били челом и Крест целовали на том, что ему государю служить будут». Их полностью разоружили и отправили в Москву.

В последние три дня боёв повстанческое войско потеряло более 2-х тысяч бойцов. Большинство из них погибло в Заборье или близ него. Более 5 тысяч повстанцев или сдались, или добровольно перешли на сторону противника. Обескровленный отряд Беззубцева откатился на юг. Болотников отступил сначала к Серпухову, затем к Алексину, а следом ушёл в Калугу. Он привёл туда около 10 тысяч копий и сабель. Многие из его людей имели огнестрельное оружие. В его отряде осталось и несколько пушек, поставленных на лафеты с колёсами. Беззубцев же привёл к Туле до 2 тысяч конных казаков и боевых холопов с пищалями и ружьями.

* * *

Гражданская война всё более набирала силу. Как кузнец раздувает меха, как горнило набирает жар, так разгоралась и Смута, сжигая и испепеляя в своей топке сотни и тысячи человеческих жизней, увеча в сражениях, в пытках и казнях, коверкая судьбы десятков тысяч людей.

Времена «рыцарского отношения» к раненым и пленным, когда благородно прощали большинство «ошибавшихся», из числа сложивших оружие воинов противника, и затем распускали их по домам, как это было зимой 1604 – весной 1605 года, ушли в небытие, хотя и остались в памяти народа. Правда, уже весной 1605-го в лагере под Кромами казаки ногайками и плетьми разогнали остатки войска царя Бориса Годунова. Нечто повторилось и 26 октября 1606 года после боя под Троице-Лыковым. Тогда служилые люди Истомы Пашкова разогнали ногайками, избили и ограбили несколько тысяч таких же служилых людей, детей боярских и дворян из войска Шуйского.

Однако, уже после ожесточённого сражения на Угре, повстанцы начали применять устрашающие меры к представителям противостоящего лагеря. Так князь Борятинский, после года пребывания без следствия и суда в тюрьме у восставших, свидетельствовал судьям Разрядного приказа, что: «Как колужане заворовали, царю Василью изменили и пришол в Колугу Ивашка Болотников и отца ево велел, повеся за ноги, рострелять ис пищалей…». Страшная казнь князя Барятинского-старшего воскресила жуткие картины кровавых карательных акций в Комарической волости конца зимы 1605 года. Тогда князь Мстиславский направил на подавление восставшей Комаричей служилых кадомских и касимовских татар. «Воровская» волость была подвергнута жестокому разорению. Население бежало в окрестные леса. Всех попавшихся мужчин без разбору и следствия татары вешали за ноги, жгли и расстреливали из луков. Женщин и детей топили в проруби. Крестьян, оставшихся в живых в той бойне, татары полонили и потом продавали в холопство. Но тогда в 1605 году карателями были «нехристи» – служилые кадомские татары. А теперь-то, в 1606 году, такое непотребство стали творить православные, русские. И это явно был далеко не единственный случай.

Царские воеводы отвечали на это ещё более кровавыми мерами. После разгрома повстанческого войска под Москвой в укреплённом лагере у села Заборья войска Шуйского захватили около 700 пленных – казаков и боевых холопов. Эти пленники недолго томились в московских темницах. Тех «воров, которые поиманы на бою, (Василий Шуйский) повеле посадить в воду». Каждую ночь их выводили сотнями, ставили в ряд и убивали ударом дубины по голове. Трупы тех убиенных и раненых, потерявших сознание людей, спускали под лёд в реку Яузу. Один из предводителей заборского войска – атаман Аничкин был посажен на кол. Тысячи «воров» были брошены в тюрьмы в разных городах.

Казаков, что сдались в Заборье на милость победителя, распределили на постой в Москве. Шуйский же «повеле им давати кормы и не веле их ничем тронути». Вскоре все они были повёрстаны на государеву службу.

* * *

Казни, совершавшиеся ежедневно и на центральной площади в Путивле, живо напомнили опричнину. Таковыми были пытки и казни «лихих изменников-бояр» в 1570 году на Поганой луже в Москве… Совершенно также казнил и мучил дворян и бояр в Путивле мнимый внук царя Иоанна Грозного. Князей и дворян, как повествует летописец, «Петрушка» «повеле посекати, по суставом резати, а иным руки и ноги нахрест сечь, а иных варом обливати и з города метати»¹⁵.

Подобным образом описаны расправы казаков в разрядных книгах. «В Путимль привели казаки инова вора Петрушку…и тот вор Петрушка боярина князь Василья Кардануковича, и воевод, и дворян, которых приводили…всех побили до смерти разными казнями, иных метал з башен, и сажал по колью и по суставам резал», – значится в разрядах. Судя по именам, упомянутым в источниках, в Путивле погибло несколько десятков знатных дворян и бояр. В их числе были: боярин-князь Черкасский, царский ясельничий Воейков, знатные князья-воеводы Ростовский, Приимков-Ростовский, Коркодинов, оба Бутурлиных, Измайлов, Плещеев, Пушкин, Ловчиков, Юшков, Бартенев, Языков и др.

Повстанческий лагерь «царевича Петра» разительно отличался от лагеря царевича Димитрия в Путивле. Чем это было вызвано? Несомненно, что казни эти начались не сразу, а только на исходе ноября и в декабре 1606 года. К тому времени вести из Москвы о казнях казаков, захваченных в плен в ходе сражения за столицу, докатились до Путивля. Это вызвало ответную реакцию у терских казаков и их атаманов.

Отечественный историк Р. Г. Скрынников считает, что в ходе Гражданской войны террор нарастал постепенно, что среди простого народа усиливались антикрепостнические настроения. Социальное противостояние и классовые противоречия брали своё. «Власть вольных казаков была несовместима с господством дворян», – писал исследователь¹⁶. Но тогда почему Путивльский воевода Шаховской и окружавшие его князья и бояре (Телятевский, Мосальские) и дворяне, «признавшие царевича Петра» и целовавшие ему Крест, не постарались ослабить репрессии. Неужели только из-за боязни вызвать гнев казаков и простонародья? Но ведь и казачьи атаманы, и многие бывалые казаки сами понимали, что без опытных военачальников из среды боярско-дворянской воинской элиты им не победить Шуйского. Мало того, книги Разрядного приказа кратко и точно определяли причины казни многих бояр и воевод в Путивле: «Побили за то, что вору («Петру») Креста не целовали»¹⁷. Нередко дворяне и бояре не только отказывались от присяги, но громогласно обличали самозванца. «Многия от них обличаше его во всем народе, и он их повеле казнити, …а оне кричаше и обличаше во весь народ, что он прямой вор», – свидетельствовал летописец¹⁸. Вероятно, что во главе угла лежали ни «антикрепостнические настроения, социальное противостояние и классовые противоречия», а борьба политических партий, разных сословных групп за верховную власть в России, проявившаяся в военно-политическом конфликте, связанная с привлечением и участием широких народных масс.

* * *

В начале декабря 1606 года путивльские власти направили в Киев грамоту с извещением о скором посольстве «царевича Петра» к королю Сигизмунду III. Но вероятно, князь Адам Вишневецкий, или кто-то из князей Гойских в ответном письме посоветовал оставить эту затею. Скорее всего, в ответном послании «Петру» и путивльским властям был дан совет, ехать в Белую Русь ко двору Оршанского старосты Андрея Сапеги. Тогда «царевич» в сопровождении десятерых своих сподвижников, в числе которых были: князь Иван Мосальский, казачьи атаманы: Фёдор Бодырин, Гаврила Пан и Фёдор Нагиба, литовский шляхтич Иван Старовский, санным путём выехал в Оршу.

От Путивля до Орши около 450 вёрст. Проехали Стародуб. Везде во владениях Российского государства было неспокойно. Народ ждал царя Димитрия и верил в его спасение. Но как только пересекли рубеж, и пошли земли Великого княжества Литовского-Русского, стало заметно, что страсти, кипевшие среди простонародья, поутихли. Уже в Кричеве послы заметили, что слухи о событиях в России у подданных Польского короля и Великого князя Литовского не вызывали столь живого интереса. Скорее, в отношении к тому была явно заметна настороженность. На санях казаки преодолели путь до Орши за восемь дней. Этот град-крепость стоит прямо на Смоленской дороге. А от Орши до смоленского российского рубежа рукой подать – вёрст тридцать с малым.

Оршанский староста Андрей Иванович Сапега, младший брат великого литовского канцлера Льва Сапеги, встретил посольство из Путивля радушно и оказал ему тёплый приём в городском замке. Он словно ждал приезда русских послов. Это был старый и опытный дипломат и воевода, прошедший хорошую школу политических интриг и внешней разведки. В своё время – с 1585 года – верно служил он королю польскому Стефану Баторию. В 1596 году в качестве главы витебской и мстиславской шляхты и под рукой воеводы Крыштофа Радзивилла («Перуна») участвовал в подавлении восстания Наливайко. В 1597–1600 годах Андрей Сапега уже постоянно служил на московской границе, передавая брату Льву и Крыштофу Радзивиллу секретные сведения о делах в России, полученные с помощью соглядатаев и лазутчиков. В 1588 году он получил важный пост старосты Оршанского. Одновременно, пользуясь доверием короля Сигизмунда и своего старшего брата – великого канцлера, он в 1600–1605 годах занимал пост каштеляна Витебского, а с 1605 года руководил и Мстиславским воеводством. А та крепость Мстиславль на самом московском рубеже стоит. Т. е. по всем важнейшим делам, связанным с военным и политическим положением на границе между Белой Русью и Смоленщиной (между Великим княжеством Литовским-Русским и Московским царством) был он столь осведомлен, что никто другой среди русско-литовской знати даже не пытался занять его место. Все дела этого пограничья, как и множество других, связанных с отношениями между Вильно и Москвой, решал именно он.

После официального приёма и щедрого застолья, устроенного паном старостой, на следующий день вечером в его доме, что располагался в Оршанском замке, состоялся тайный совет с главными членами посольства. В трапезной палате его дома за длинным дубовым столом восседало и вело беседу десять человек. Ярко горели свечи в старинных бронзовых канделябрах и подсвечниках. Блики света отражались в венецианских зеркалах, играли на рыцарских доспехах позднего готического и максимилианова образца, расставленных у стен, на лезвиях древних мечей, секир и алебард, на полотнах портретов и фламандских пейзажах. На столе, крытом дорогой парчовой скатертью, стояли кувшины и стеклянные сулеи с дорогими винами и доброй горилкой. Также на столе располагались блюда с лёгкой закуской: орехами, сваренными в меду, медовыми сотами, черносливом, изюмом, ломтиками вяленой дыни, пряниками. Участники совета угощались хмельным. Наливали каждому по его желанию по чашам и бокалам, литым из дорогого цветного стекла, двое доверенных слуг. Эти двое хранили полное молчание и только кланялись гостям и приглашённым, когда подносили кувшины и сулеи. Говорили только члены посольства, да сам хозяин стола. Ближние из его окружения тоже молчали, но пили вино.

– И что же, панове-посылы, вы желали зрети и вызнати в Самборе? – с хитрой улыбкой на устах спрашивает седобородый Оршанский староста, слегка покручивая седой ус.

– Мы, пан Андрей, наслышаны суть, что тот, кто ся назвал именем царя Димитрия, скрывает ся в Самборе в латынском монастыре. И воевода наш Иван Болотников, что ныне укрепился в граде Колуге, сам не единожды беседу с оным маял, – отвечает за всех, с укором поглядывая на смущённых казачьих предводителей, князь Иван Мосальский.

– Добже осведомлены, панове, мы о сем деле. Известно нам и много друго. Сей Болотников, не раз псал в Самбор к дружине (жене) Георгия Мнишка, – пояснил пан староста, разглаживая длинные седые усы.

– Того, ясновельможный пан Анджей, не слыхивали. Знаемо толи-ко, что Болотников многократно пытался вызвать государя из-за литовского рубежа, – отвечает Старовский.

– Да, сие нам ведомо. Но Болотников же, егда уразумел, что тот, кто выдавал себя за Димитрия в Самборе, не есть таков, псал в Самбор, дабы кто ни есть из ближних Мнишка, выдал бы себя за Димитрия и поспешил в Московию, – отпивая глоток вина, молвит Сапега. Он внимательно обводит взглядом проницательных карих глаз послов, пытаясь прочесть на их лицах отклик на свои слова.

– Не уж ли, и вправду, убиен бысть царь Димитрий на Москве? – негромко, с горечью в голосе задаёт вопрос атаман Фёдор Нагиба. На лике атамана скорбь…

– Царь Димитр убиен в Кремле! В том нет и тени сомненья. Наши польски друзья, что остались в московитском полоне своими очами зрели исполнение заговора, убийство царя и довели нам, – с нотками стали в голосе высказался Оршанский староста.

– А хто ж тот, шо ся в Самборе за царя спасённого выдавал? – простуженно-пропитым, сиплым голосом неожиданно спрашивает «Пётр».

– Тот, кто за государя Димитрия ся выдавал и речи с Болотниковым вёл в монашеском платье – суть вор и лайдак из московитских дворян – Михалко Молчанов, – с некоторым вызовом в голосе отвечает Сапега. – Ныне уж он опознан и о своём прошлом молчит…

После этих слов Оршанского старосты «царевич» просил налить себе горилки в стеклянный бокал. Когда бокал был поднесён и выпит, чтобы унять дрожь в руках, он утирает рукавом дорогого кафтана русые усы, бороду и рот, дланью закрывает глаза, опираясь на локоть. Шляхтичи из окружения пана Сапеги, видя это, снисходительно улыбаются.

– Отчего же невозможно потребить человека того в наше дело? Тот Михалко Молчанов при дворе Димитрия был, да и схож немного с ним и порядки наши ведает добре? – продолжая разговор, с явным интересом спрашивает князь Мосальский.

– Краль наш Жигимонт III, дай Господь ему здравия! Рокош мает в государстве своем. И шляхта рокошанска ему покоя не дает. И потому ему война с Руссией не нужна. В письмах к брату моему великому канцлеру Льву требует краль воеводам порубежных градов и крепостей универсалы королевские слать с прещением противустать незаконному набору людей для войны с царём и посылке отрядов воинских и людей ратных в Руссию, – отвечает Сапега.

– А чем сей Молчанов кралю вашему неугоден? – не до конца понимая сути разговора, вдруг спрашивает атаман Бодырин.

И тогда пан Сапега изложил путивльским послам историю о том, как правительство Василия Шуйского довольно скоро разобралось в происходящем и выяснило, кто выдает себя за покойного Димитрия. Де московский посол в Кракове князь Г. К. Волконский на слова поляков о том, что Димитрий спасся и укрывается в Самборе отвечал, что «самборский вор» не кто иной, как Михалко Молчанов. Посол приводил и словесные портреты царя Димитрия и Молчанова с тем, чтобы доказать, что это разные лица. Согласно описанию Волконского, Молчанов был «возрастом не мал, рожеем смугол, нос немного покляп (горбат), брови черны, не малы, нависли, глаза невелики, волосы на голове черны курчевавы, ото лба вверх взглаживает, ус чорн, а бороду стрижет, на щеке бородавка…». Отмечалась и образованность Молчанова: «По полски говорить и грамоте полской горазд, и по латыне говорити умеет…».

Оршанский староста на малое время замолк, огладил седую бороду и, со вниманием посмотрев на атамана, стал излагать свой взгляд на то, что в этом шахматном раскладе фигура самборского вора давно засвечена, потому, как вкруг Самбора паутина рокошанского заговора сплетена. Де круль Жигимонт эту фигуру давно зрит и в дело ея николи не употребит.

– А чего ж жинка Мнишкова, такового человека не нашла и не потрудилась о сборе войска. В Великом князстве Литовском немало покровителей и споспешников царя Димитрия осталось? – в смущенье задаёт вопрос Фёдор Нагиба.

– Жинка сия Мнишковна тревогу мает за судьбу дщери и мужа своих. А те, знаемо вам, в заложниках со свои людми у Московского царя в Ярославле пребывают. Московские власти мают средства запугать полоняников и через них владетельницу Самбора. Мало того, она католичка суть, а литовско-русские князья и панство – православные. И оне за католиками не поидут. Да и зело уж стара и нездрава жинка оная. Днями призовёт ея Господь! – отвечает пан Андрей Сапега.

Следом наступило непродолжительное молчание. Затем слово взял князь Мосальский. Он просил совета старосты, что же посольству теперь делати и куда ныне стопы свои направити.

– Трэба поразмыслить над сиим. Нужда ли ко кралю Жигимонту в Краков ихать? Вы, панове, нэ стребайтэ ся. Дело ваше немалое и спешки ни требуе. Це ж – слуги мои и достойные рыцари – пан Зенович и пан Сенкевич, шо в поход с покойным царём Дмитром на Москву ходылы. Приставляю оных к услугам вашим. Везде вас проводят, вам всё покажут, в чём интерес маэте.

После этих слов двое усатых панов из окружения старосты, что были при саблях на поясах, молча поднялись со своих мест и поклонились послам. Те отвечали им поклоном.

– Яз же немедля великому канцлеру и брату моему отпишу о делах наших и совета испрошу.

(– Не мешает отпсати ещё в Брагин, в Гощу, да и в Калугу, если удастся туда пробраться с письмом, – пришло на ум пану Андрею, – однако он не озвучил свои мысли).

– Дней через десять вновь совет соберём, – подвёл черту Оршанский староста после недолгого раздумья.

* * *

Спустя четыре дня после сражения у Заборья повстанческое войско, руководимое Беззубцевым, вступало в Тулу. Конные казаки, дети боярские и боевые холопы подъезжали к воротам крепости и съезжались в отряды. Створы ворот Тульского кремля со скрипом растворялись, и подъёмный мост медленно опускался на цепях, чтобы лечь поверх рва. Мороз ослабел и с неба сеялся мелкий дождь. Вечерело. Бок о бок с Беззубцевым, молчаливо покачиваясь в седле, ехал Юрлов. В тот день в повстанческом войске царили уныние и тревога. Казаки и боевые холопы, утомлённые трёхдневным отступлением, в большинстве своём, были угрюмы, неразговорчивы, раздражены. Не слышны были приказы их атаманов и сотников. Юрлов погружённый в свои мысли думал:

– Бог мой! Как близко была Москва! Казалось, вот она, пришли быстро, да взяли скоро. Ан не далась в руки ворам и самозванцу. Хотя кто тут вор и самозванец, пойди, разбери? Шуйский, верно, самый первый вор и есть. С какими трудами, но уверенно шёл к Москве Димитрий, отвори ему, Господи, врата в Царствие Свое! Шёл без страха, и сколь крови пролито было под Новгородом-Северским, под Путивлем, под Кромами. Но сей трудный путь вёл его к победе…

– О чём мыслишь, Юрий? Вижу, ерзаешь в седле, аки на игле седяще, – нарушил вопросом молчание Беззубцев.

Припоминаю, что года полтора назад сказал мне один сведущий человек про Тульский кремль. Де непросто будет таковым градом овладети, коли осаду придётся учинить.

– Да. Кремль тутошний – крепкий орех. Коли сядем в оном, воеводы Шуйского голыми руками нас не возмуть.

– Орех-то крепок! Но на любой орех наряд припасён. Да и в низине град-то поставлен. Болота кругом, топко. Река опять же… – отвечал Юрлов.

– А и нет, брат мой. Еже ли Шуйский тут увязнет, нам на помощь царевич Пётр приидет.

– Бог с тобой Юрий, какой царевич!? Не уж ли веришь в небылицу сию? Яз-то с «царевичем» с сим и с терцами погулял по Волге. Да и сам-то ты ни единожды зрел его!

– Верю, не верю! Какая разница? Шо ни поп, то и батька! Главное ноне Шуйского сбросить. А там-от разберёмси, – отвечал Беззубцев и улыбнулся.

* * *

Пан Андрей Сапега вновь созвал к себе путивльских послов на совет через двенадцать дней. Собрались всё в той же палате декабрьским зимним вечером и опять пили вино и горилку.

– Мною получено письмо от великого канцлера, досточтимые паны послы. Письма этого ждал яз с великим нетерпением, – рассказывает Оршанский староста. – Во-первых, брат наш Лев желает нам усем здравия и единомыслия. Во-вторых же, на мой вопрос потребно ли ехаты вашему посольству ко двору краля Жигимонта в Краков, отвечает, что делать сего не следует. И в-третьих, пишет нам брат наш, чтоб забыли вы, панове, и промышляты про Самбор. Ибо сие только во вред будэ для дила нашего.

Пан Андрей ненадолго замолчал, обвёл присутствующих цепкими глазами, ожидая вопроса. Послы с пониманием закивали головами.

– Что ж советует предпринять нам великий канцлер литовский? Дило сие решаемо здесь в Белой Руси и на Волыни без рокошан, без польской шляхты, и тем более без краля Жигимонта, – негромко, но отчётливо произнёс Сапега, и вновь обвёл присутствующих пристальным вопросительным взглядом.

– Для такого дела, ясновельможный пан Анджей, нужно несколько десятков надёжных людей. Мало того люди сии должны неплохо знать обычаи и порядки Московского двора и нравы московитов, – с осторожностью произнёс пан Старовский.

– Такие люди есть! Це – паны Зенович и Сенкевич вже звестные вам, пан Меховецкий, пан Рагоза и другие достойные рыцари, шо были вчастниками московского похода царя Димитра и неплохо ведают московский двор и московские порядки. Да и Смоленский рубеж здесь недалече.

– И что ж пан Зенович и иные паны, шо названы здесь, приведут нам того человека, хто ся назовёт государем Димитрием? – без словесных хитросплетений задал вопрос атаман Бодырин.

– Коли надобно такое, шо бы вора-Шуйского свалить, то быти сему! – неожиданно и довольно громко хмельным голосом воскликнул «Пётр». – Смоленский-то рубеж здесь недалече, – уже тише добавил он.

Все с укором посмотрели на подгулявшего «царевича». Но тот, как ни в чём не бывало, улыбнулся и потребовал налить ему ещё горилки.

То ж и вам не в первой паны-атаманы! – с лёгкой усмешкой произнёс Оршанский староста, поднимая бокал с вином и предлагая всем выпить.

Атаманы Фёдор Бодырин и Гаврила Пан переглянулись, князь Иван Мосальский покачал головой, а польские шляхтичи Зенович, Сенкевич и Меховецкий, присутствовавшие на совете, склонили головы.

– Смоленский рубеж, зовсим блызко! Но в Смоленске много сторонников Шуйского и царских вийск. Посему выбрать потрэбно Брянск, ли Стародуб, – тихо произнёс пан Зенович.

Паны, слышавшие его, вновь склонили головы, и выпили здравицу за ясновельможного Оршанского старосту пана Андрея Сапегу.

Ещё несколько дней спустя пан Зенович и пан Сенкевич самолично проводили путивльское посольство к московскому рубежу по дороге, ведущей на Стародуб.

* * *

Весной 190… года граф Сергей Дмитриевич Шереметев за вечерним чаем на даче беседовал со своей давней знакомой. На этот раз темой их разговора был царь Василий Шуйский.

– Из Ваших работ, граф, видно, что вы невысокого мнения о Шуйском. А какой, по Вашему мнению, самый большой его грех как правителя? – спросила дама, отпивая чай из голубой чашечки.

– Сложно однозначно ответить на этот вопрос. Достигнув давно желанной власти, Шуйский столь же озабочен был желанием вытравить всё, что могло свидетельствовать о личности правителя, погибшего 17 мая. Подобно тому, как он же сумел достигнуть полного затемнения вопроса об Углическом царевиче… Совершив в 1606 году известное деяние, которому желал он придать значение законности и патриотического подвига, Шуйский столь же озабочен был созданием вокруг себя атмосферы сочувствия… – отвечал граф, накладывая варенье из вазы в блюдце.

– Да, Сергей Дмитриевич, ведь были же сочинения современников, оправдывавших Шуйского? – опережая окончание ответа, вновь задала вопрос дама.

– Разумеется, – наморщив лоб и переключаясь на иную сторону темы, отвечал, граф. – Шуйскому было необходимо создать вокруг себя кольцо сочувствующих ему писателей и прославителей. Это было необходимо, дабы сбить устремления желающих, напасть на подлинный след. Таким образом, вокруг нового правителя сложился круг «Шуйского похлебцев». К ним можно отнести и Варлаама с его «Изветом», и автора «Иного сказания», и даже иностранцев – Исаака Массу, и Петера Петрея. Среди них были и поляки, которые вступили в связь с Шуйским после переворота. Все они были, кто тайным, кто явным сторонниками нового царя.

– Помилуйте, Ваше сиятельство! Ведь именно Шуйскому пришлось вынести все тяготы, связанные с «Тушинским лагерем» под Москвой. Там во множестве были поляки, подвергшиеся унижениям и аресту в ходе переворота в Москве и с ожесточением рвавшиеся в Москву, будто бы горевшие желанием отомстить за Расстригу.

– Э, нет, сударыня! Причин мстить за Расстригу у польского правительства и у короля не было. Гораздо более негодовать должны были те, кто сочувствовал не только Расстриге, но и широкому замыслу на него возлагаемому; той объединительной идее, что сказалась путём двойного наследства короля Батория и Грозного царя. Провал этого замысла более всего должен был возмущать зарубежных его сторонников, так давно желавших свести с престола «шведского сына», а то и «отодраться» от Польши. В их лице мы видим православную русско-литовскую знать и панство. А если внимательно изучить документы Московского архива Министерства иностранных дел, то станет ясно, что таковыми являлись собственно элементы литовские и волынские…

– И выходит… – осмысливая сказанное, промолвила дама.

– Да, да… «Тушинский вор», главным образом, – создание этих недовольных.

* * *

Крещёного еврея Дмитро Нагия батюшка Фёдор Никольский, настоятель одного из лучших приходских храмов Могилёва, приказал высечь розгами и выгнать из дома. Хоть и толковый учитель церковно-славянского языка был этот Нагий, но любил иногда залить глаза вином иль пивом, да и покурить табаку. Ведь всего-то двадцать три года было молодому человеку и потому хотелось ему порой покуролесить и погулять. Правда, о возрасте своём знал он очень приблизительно.

Терпеть не мог отец Фёдор табачного запаха – «тютюна» – этого «зловредного зелья», что привозили купцы из Голландии и из Восточной Пруссии. Прежде чем выгнать из дома, велел отец Фёдор своим слугам дать учителю, «для просветления ума» десять розог. Розги всегда замочены были в кадке, стоявшей в сенях у батюшки в доме. Теперь Дмитро, поглаживая и слегка почёсывая изрисованную спину и поясницу, сидел в углу корчмы на лавке, и со слезами на глазах пил из грубой глиняной кружки пиво, купленное на последние гроши. Горестные мысли крутились в его голове и одолевали его душу. В мыслях своих был он откровенен перед самим собой и мыслями этими укорял Творца. А от того становилось ему на душе ещё горше и тоскливее.

– И зачем только родила меня моя матушка на свет Божий!? Ведь не ведаю яз ни отца, ни матери своих. Добрые православные люди приютили меня, окрестили и какое-то время поили и кормили. Своих чад не имели, потому и взяли несчастного приёмыша. Благо хоть старый монах из Шклова обучил меня Священному Писанию и грамоте. Правда, зачем только крестили меня? Ведь обрезан яз во младенчестве. Теперь же ни иудей, да и православным нужен ли? Господи, и зачем толико Ты дал мне народиться несчастному, да бедному нищеброду? И зачем яз нужен Тебе на белом свете? – так думал этот бедный молодой человек, который и зимой, и летом носил одну и ту же одежду (потёртый кожух и баранью шапку) и не всегда мог добыть себе кусок хлеба.

А между тем за Нагим внимательно наблюдали и обсуждали что-то негромко по-польски два знатных и богатых пана – Меховецкий и Рагоза. Паны сидели за широким дубовым столом, уставленным винами, налитыми в красивые кувшины, закусками на медных и серебряных блюдах (где красовалась чёрная икра и белорыбица), а вино пили из высоких бокалов тёмного стекла. Обсудив что-то, паны улыбнулись друг другу, сотворили крестное латинское знамение и Меховецкий оправил своего слугу, чтоб тот позвал убогого, сидевшего в углу корчмы, к их столу. Слуга исполнил веление пана. И через несколько минут этот невысокий, сухощавый, но по виду жилистый, неславянского типа человек подошёл с поклоном к панам. Те пригласили его присесть за стол и даже налили ему полный стеклянный бокал красного вина. Человек этот видимо был удивлён сим приглашением и долго не решался сесть напротив «ясновельможных панов». Но те уговорили, следом выпили с ним вина, и повели негромкий разговор.

Глава 2
Самозванцы
(1607 – лето 1608 гг.)

Шуйский напрасно пытался уверить всех и вся, что «ево воеводы воров всих побили, а иных живых поимали». И переворот в Москве, и убийство царя Димитрия, и потуги залив кровью, жестоко погасить восстание, вызвали лишь ещё большее сопротивление и приход на арену Гражданской войны целой плеяды самозванцев.

Болотников, и десяти дней не прошло, вновь собрал силы в кулак и продолжил борьбу. Один из его отрядов пытался было взять Коломну, присягнувшую Шуйскому, но был отбит от города. Этот отряд отступил к Венёву. По пятам за Болотниковым, остановившимся в Калуге, шёл отряд князя Мезецкого из войска Шуйского. В первой декаде декабря Мезецкий попытался сходу взять Калугу и разбить повстанцев. Но Болотников успешно отразил его нападение. Мало того, войска Шуйского понесли немалые потери. Болотников использовал наступившую передышку и стал готовить город к осаде. Бревенчатый кремль Калуги имел одиннадцать башен с пушками. С севера к кремлю был пристроен немного меньший по площади тыновой острог, ограждавший часть посада. Казаки, дети боярские, боевые холопы, посадские плотники обновляли частокол, углубляли рвы, подняли высоту вала вокруг всей крепости. Благо потеплело и днём на небе даже засияло приветливое солнышко.

Но в середине декабря князь Иван Шуйский привёл к Калуге три полка числом до 12 тысяч служилых людей и стрельцов. Он перекрыл подступы к городу с северо-востока. Следом 17 декабря отряды посошных подвезли к городу тяжёлую артиллерию. 20 декабря царские войска приступили к осаде и обстрелу Калуги. Но уже с первых дней осады повстанцы не давали покоя войскам Шуйского. Казаки делали смелые ночные вылазки, пушкари меткими выстрелами отбивали любые попытки врага приблизиться к оборонительным укреплениям города.

В начале января (1607 года) Василий Шуйский направил на подмогу брату Ивану отряд во главе с воеводой князем Хованским, собранный из служилых людей ближних крепостей. Но это были не очень надёжные силы. Хованский стал на речке Яченке – севернее, близ Калуги. Затем, ближе к середине января Разряд направил под Калугу отряд во главе с князьями Ф.И. Мстиславским и М.И. Шуйским. Вновь присланные воеводы разбили стан «по другую сторону Колуги от Яченки»¹⁹ (вероятно, западнее города ближе к устью Яченки – Д.А.). Казалось, город был зажат подковой, концы которой упирались в Оку. Но пушки осаждавших не смогли разрушить земляной вал крепости. Царские воеводы на совете решили вести «подмёт под градцкие стены». Крестьяне и посошные люди ежедневно секли и валили лес в окрестностях. Сотнями возов свозили брёвна под стены крепости. С северо-восточной, стороны рядом, с ней были сложены высокие бревенчатые клети и заплоты, которые на катках постепенно повели ко рву и валу. Воеводы Шуйского намеревались запалить этот «примёт», сжечь две бревенчатые башни крепости, стену между ними, а следом выкурить и выбить повстанцев из укреплений. Но осаждённые опередили осаждавших. Прежде, чем посошные подвели «примёт» ко рву и валу, защитники Калуги сделали подкопы и взорвали «деревянную гору» в нескольких местах. Затем ветер подул в сторону неприятеля, и повстанцы сожгли развалившиеся брёвна.

* * *

Беззубцев и Юрлов не сидели в Туле, сложа руки. В начале февраля им стало известно, что под Каширу направлен царский отряд под руководством князя Андрея Хилкова и воеводы Семена Колтовского. По совету Юрлова на помощь Кашире Беззубцев привёл в Венёв конный отряд казаков с пищалями числом до трёхсот сабель. Под стенами этого небольшого городка он решил встретить противника в поле – вне крепости. Там произошла жестокая схватка. Сойдясь на малое расстояние – до 25 саженей повстанцы и царские войска бились «огненным боем», но до сабельной сечи дело не дошло. И те, и другие понесли немалые потери. Затем повстанцы быстро отступили в крепость. Но и воеводы Шуйского не рискнули приступать к Венёву, который был хорошо укреплён. Им удалось взять в плен несколько десятков раненых, оставленных противником на поле боя.

Пришёл февраль и принёс повстанцам в Поокский край новые вести, а с ними пришли и новые надежды. «Царевич Пётр» вместе с воеводой-князем А.А. Телятевским выступил из Путивля и направился к Туле.

Как значится в разрядных записях, «вор Петрушка из Путивля со многими людми пришёл на Тулу, а с ним князь Ондрей Телятевской, да воры князь Григорей Шеховской с товарыщи, и послал на проход в Колугу многих людей»²⁰. И вновь началось кровопролитье…

Запертым в Калуге повстанцам с каждым днём становилось всё хуже. Защитники осаждённого города страдали от голода. Осада продолжалась уже три месяца. Запасы продовольствия были на исходе. Правда, в погребах ещё были ядра, заряды для пушек, хватало пороха и свинца.

«Царевич» поставил во главе всего войска наиболее достойного и знатного боярина – князя Андрея Телятевского. Тот прекрасно понимал, что Болотников держится в Калуге на пределе возможного. Отряд, сформированный Телятевским, в основном из запорожских казаков, по численности достигал пяти тысяч сабель и копий. В нём насчитывалось более 150 саней и возов, нагруженных порохом, мешками с зерном, свиными и овечьими тушами и даже бочками с вином и медовухой. Возглавил отряд князь Василий Александров-Мосальский.

* * *

В великом испуге бежал Дмитр Нагий из Могилёва в Пропойск. Но и там – в Пропойске нашли его паны Рагоза и Зенович, врезали пару раз поперёк спины плетью, связали руки, приторочили к седлу панского коня и привезли в поруб. Уже в порубе пан Рагоза приставил перепуганному Дмитру нож к горлу и молвил:

– Слухай, пан вчитель, ты шо ж лякаешься нашим прошеньем?! Ты ж добре грамоте разумиеши. Дак дадим тэбе добрих кончуков (плетей) и будэши псати признанье, це ты – москальский соглядатый. А за сим, и повесимо тя на осине, яко Иуду.

– Ясновельможные паны, не лякаюсь я! Но то, шо вы на мэне такий Хрест возложити задумалы, не снесу, – взмолился Нагий.

– Дак сгниешь в порубе! И будьмо сичь тя розгами кажен день, яко пса! – с угрозой молвил пан Меховецкий и поднял плеть.

Нагий опустил голову и по небритым щекам его покатились слёзы. Послышались сдерживаемые рыдания.

– Ну шо, послать за катом и розгами? – грозно спросил Рагоза.

Учитель отрицательно покрутил головой. На вопрос о том, согласен ли он исполнить миссию, возложенную на него самим Оршанским старостой и даже великим канцлером Львом Сапегой, запуганный Нагий отвечал несколькими кивками.

* * *

Митрополит Ростовский Филарет внимательно вычитывал все бумаги и письма, направляемые ему. Тёмным и холодным февральским вечером он сидел близ горячей каменной кладки печной трубы, которая согревала верхние палаты его покоев на архиерейском дворе. Он уже заканчивал чтение и собирался вскоре вставать на вечернюю молитву, а затем отойти ко сну. Вдруг в двери его покоев поспешно постучали. Владыка велел войти. Встревоженный служка впопыхах вбежал в палату и, не испросив благословения, доложил, что проведать владыку прибыл его брат Иван Никитич.

– Не медля, веди его ко мне! – молвил Филарет с тревогой в голосе.

И пяти минут не прошло, как разрумянившийся на морозе Иван, сбросив шубу и шапку волчьего меха в передней, вошёл в покои владыки, принеся с собой запах холодного ветра и снега. Поклонившись в пояс, сложил длани для благословения и склонил голову. Филарет благословил и следом братья троекратно расцеловались.

– Какие вести с Москвы привёз, Иван? – с некоторым волнением спросил митрополит.

– Слышал ли, владыко, што некий «царевич Пётр Феодорович» из Путивля с войском к Туле идёт?

– Нет, не слыхивал тово! – отвечал Филарет. – И што ж велика угроза сия Шуйскому?

– Видать велика. С этим вором князь Телятевский и князь Шаховской, и князья Мосальские, и шляхты литовской, и казаков вольских, терских, донских, и черкасов запорожских, и служилых людей Северских городов немало идёт. Тысяч с двадцать, а то и поболее, – молвил Иван.

– Да, недобрая се весть, – произнёс Филарет в раздумье.

– Чем же недобра, владыко, коли вора Шуйского вор «царевич» побиет?

– От того, брате, что вора-Шуйского должно не вору гнать. Шуйского должно земским собором со стола царского свести и земским собором же законного царя поставити, – отвечал митрополит.

– Пока собор созовут, да пока съедутся соборяне сколь времени проидет?! А опять же, кто собор созывать будет, Шуйский и его братия? – не соглашаясь со старшим братом, задал вопрос Иван, разводя длани.

– Про собор пока не ведаю, брате! Но толико точно знаю, что от воров на царском столе много горя будет. Много крови пролиется.

– Что ж мне-то делати, коли меня Шуйский прочит главным воеводою в войско, что против вора-«царевича» направит? – спросил Иван.

– Не кручинься, брате. Благославляю тебя на воеводство. Езжай с Богом. Я ж за тебя особо помолюсь, – твёрдо произнёс Филарет и сотворил крестное знамение над склонённой головой Ивана.

* * *

Шуйский выслал навстречу князю Александрову-Мосальскому большой отряд под рукой боярина Ивана Никитича Романова-Юрьева. Видно из кожи лез, чтобы и Романовых переманить на свою сторону. Иван Никитич нехотя, но принял эту честь узурпатора.

Романов-Юрьев выступил из Москвы тотчас по возвращению из Ростова. Вторым воеводой при нём был назначен князь Мезецкий. Под рукой Ивана Романова было около трёх тысяч дворянской конницы и около четырёх тысяч стрельцов. Дело было уже в середине февраля 1607 года. По зимнику на санях и верхоконно московское войско шло скоро. Десять орудийных стволов с лафетами, ядра, дроб и зелье также везли на санях. Через четыре дня Романов привёл своих людей к Калуге. Там он узнал, что отряд и обоз Александрова-Мосальского движется южнее города – за Окой – верстах в пятнадцати. Иван Никитич быстро перешёл Оку по льду и двинулся южнее. Мосальского он застал близ села Вырки за речкой с тем же названием. Московское войско выдвинулось к берегу в боевых порядках и приготовилось к сражению. Но Александров-Мосальский продолжал движение с обозом за рекой по зимнику, словно, не обращая внимание, на противника. По словам Бельского летописца, повстанцы «пошли обозом мимо их, хотячи проитить в Калугу к вору к Ивашку Болотникову и запасы многие к нему привести»²¹. Тогда Иван Романов велел на санях выкатить на берег реки орудия и начать бить по обозу. Обоз остановился. Мосальский решил употребить в дело привычную для запорожцев тактику. Из повозок и саней казаки составили подвижный табор. «Оградишася санми, бе бо зима стоящи, и связаша кони и сани друг за друга, дабы нихто от них не избег, мняще себя проити во град (Калугу), и тако сплетошася вси». Пока казаки устраивали подвижный санный гуляй-город, Иван Никитич Романов велел дать три залпа из десяти орудий по обозу. Сотни раненых и убитых обагрили своей кровью белый снег. Но запорожцы упрямо сцепляли сани и выпрягали коней, а многие из них уже приладили мушкеты и пищали и били кто с саней, кто с колена по противнику. Смогли выпалить и из малых пушек, которые везли в Калугу. Видя это, Романов велел служилым людям во главе с князем Мезецким идти в напуск на казацкий табор. Доспешные московские дворяне пустили коней намётом, быстро прошли замёрзшую реку и соступились с казаками. В одном месте им удалось разорвать сцепку возов и саней и растащить их. Но казаки, даже разделённые на два лагеря, продолжали яростно отбиваться. По свидетельству летописца московские воеводы «бились с ними день да ночь». Вспышки и грохот орудийных залпов будили село и округу всю ночь. Эта бомбардировка помогла московским воеводам сломить сопротивление запорожцев. Под утро, израненные казаки, понимая, что они отсюда живыми не уйдут, решили не даваться супротивнику, а нанести ему предельный урон. Когда московские дворяне и стрельцы в очередной раз пошли на приступ обоза, казаки «под собою бочки з зельем зажгоша и злою смертью помроша»²². Часть обоза взлетела на воздух. От этого взрыва погибло не только несколько сот запорожцев, но и несколько сотен стрельцов и конных дворян. Тяжело раненый князь В.Ф. Александров-Мосальский и около пятисот израненных повстанцев были взяты в плен. Часть обоза с продовольствием и восемь небольших орудий также досталась московскому войску. По дороге в Москву Мосальский отошёл ко Господу²³.

Почти в те же дни царские воеводы нанесли удар по острогу в Серебряных Прудах на реке Осетр северо-восточнее Тулы. Отряду Хилкова было приказано взять острог, принявший сторону повстанцев. Хилков получил под своё начало около трёх тысяч служилых людей – дворян и детей боярских из Каширы, Тулы, Ярославля, Углича и низовских городов (Мурома, Городца). Вторым воеводой ему придан был Г. Пушкин, который привёл из Алатыря конный отряд служилых людей, числом в пятьсот сабель. Разряд выдал им всего лишь три пушки с запасом зелья, ядер и дроба. С этими силами Хилков и Пушкин подступили к острогу в Серебряных Прудах в середине февраля. Защитники острога успели отправить гонца с письмом за помощью в Тулу. Небольшой острог с бревенчатыми башнями и тыновой стеной встретил московское войско огнём затинных пищалей и небольших орудий. Затем последовал приступ царских войск. И первый приступ, и второй были отбиты повстанцами. Дворяне и дети боярские приступали к острожку «со щитами день до полуночи». Лишь после того, как у защитников острожка не осталось пороху «Пруды взяли взятьем и воров побили»²⁴.

На другой день к Серебряным Прудам подошёл князь Иван Данилович Клупков-Мосальский. Этот воевода повстанческого войска ещё не знал, что острожек в Серебряных Прудах взят московскими войсками. Воевода Хилков подстерёг его в четырёх верстах от городка и разгромил наголову. В плен к Хилкову пропали сам воевода повстанцев и пан Старовский, которых он отправил в Москву, как пленников.

Ободрённый успехом, Хилков направился на юго-запад – в Дедилов, чтобы обойти Тулу с юга и взять под надзор дорогу на Северщину. Но был остановлен отрядом Беззубцева. А тот подготовил Хилкову и Пушкину нежданную встречу. К тому времени пришёл март, резко потеплело, подул южный ветер, принесший дожди. Реки вздулись и у берегов открылись полыньи.

Когда конница Хилкова подошла к мосту на реке Шат, то стало ясно, что по серо-синему пористому льду на тот берег идти нельзя. Хилков приказал переходить реку по мосту. Правда, его смутило, что на противоположном берегу близ моста плотно стояли семь-восемь скирд недавно свезённой соломы. Как только около тысячи верховых дворянского ополчения перешли мост, раздались гулкие орудийные выстрелы и скирды окутались дымами. Несколько десятков дворян смело с моста вместе с конями. Следом посыпались сотни ружейных выстрелов. Люди Хилкова уже сотнями лежали или ползали по земле и по мосту в лужах крови. Те из московского войска, что ещё не успели перейти на противоположный берег, бросились вспять. На мосту образовалась пробка. А из соломенных скирд вновь был дан дружный орудийный залп. Досталось и тем, кто толкался на мосту и тем, кто был ещё на левом берегу реки. Те, ратные, что успели переправиться на правый берег, пустили коней на лёд в надежде, что смогут «перелезть реку» по льду и выйдут на левый берег у полыней. Но не тут-то было. Лёд подломился уже у берегов реки. Сотни верховых дворян и детей боярских оказались в ледяной воде вместе с лошадьми. Шат река не широкая, но местами дна не достанешь. А в ледяной купели достаточно и двух саженей, чтобы пойти на дно тем более, доспешному воину. Тонули и люди, и кони. А тут пушки Беззубцева и в третий, и в четвёртый раз ударили и по мосту, и по реке. Хилков в панике отступил от реки и бежал во главе своего отряда. Пушки, брошенные им на берегу, достались повстанческому войску. Московские воеводы не остановились ни в Венёве, ни в Серебряных Прудах, а бежали до Каширы²⁵. Победа повстанческого войска была полной. У Беззубцева явно были неплохие советники… Младший воевода московского войска Ададуров погиб «на побеге», сотен шесть с лишним дворян и детей боярских потонули в ледяной реке Шат. Уже в Кашире не досчитался Хилков тысячи ста человек из своего отряда.

Однако, московские воеводы пытались вести наступление на Тулу с разных сторон. Уже 20 февраля 1607 года из Москвы был послан «под Тулу с разрядом» дьяк Ефанов. Московские воеводы – князь Иван Воротынский и Истома Пашков возглавили наступление. Близ Тулы они были в конце марта. Им навстречу из города нежданно выдвинулся князь Телятевский. Когда Воротынский подходил к Туле, казачья конница внезапным напуском с разных сторон обрушилась на его отряд. Казаки осыпали московскую рать потоками стрел и роями пуль. Следом по войскам Воротынского открыли огонь пешие запорожцы. Первоначально московское воинство пыталось отстреливаться, однако, не выдержав перестрелки, стало спешно отступать. Первыми побежали дети боярские и дворяне, руководимые Истомой Пашковым. Следом со своими служилыми побежал воевода Семён Алферьев. Последним отошёл от Тулы сам князь Воротынский. Казаки преследовали и обстреливали противника десять вёрст. Потери московских воевод были немалые. Весь их отряд отступал без остановки до Алексина и только там встал лагерем²⁶.

* * *

Шуйский поздно понял, что не только военными усилиями он сможет восстановить нормальное течение жизни в государстве. Его Указ от 7 марта 1607 года предписывал отказывать в иске дворянам, пытавшимся закабалить своих вольных слуг («послужильцев») через Холопий приказ. Дворяне пытались превратить их в боевых холопов. Так же и смерть или гибель дворянина исключала из состава поместного дворянского ополчения всех его военных послужильцев единовременно, поскольку считалось, что оруженосцы и военные слуги не могли полноценно воевать без своего господина. Интересы службы требовали, чтобы военные слуги покойного были немедленно распущены, с тем, чтобы они могли поступить на службу к другим господам. Разряд обязал дворян вооружать своих слуг огнестрельным оружием – «пищалями». Поскольку сами дворяне не желали расставаться с традиционным дворянским оружием – мечом или саблей, военная роль боевых слуг и холопов возрастала. Дворянское ядро всё более утрачивало своё численное, а также отчасти и боевое превосходство.

Если же права послужильцев и боевых холопов нарушались, то они массами уходили на Дон, на Волгу, на Терек, где формировались Войско Донское, Волжское, Терское. Так, Исаак Масса писал, что «в казаки шли по большей части убежавшие от своих господ боевые холопы (Knecht – кнехты)²⁷. Когда в 1600 году Годунов подверг опале бояр Романовых-Юрьевых, Яковлевых, Черкасских и их родню, то их вооружённых слуг распустил, запретив кому бы то ни было принимать на службу этих послужильцев. В массе своей тысячи этих людей оказались в составе казачьих отрядов, пришедших потом под стягами царевича Димитрия сводить счёты с Годуновыми.

Но в отношении крестьянства Шуйский повёл ту же политику, какая существовала в правление царя Феодора. В 1597 году власти издали Указ о возврате старым владельцам всех крестьян, бежавших от них в период после 1592–1593 годов (7101 год от С. М). Срок, обозначенный в этом первом законодательном акте о крепостных, был принят за исходный пункт в Уложении царя Василия Шуйского от 9 марта 1607 года. Это Уложение способствовало сплочению дворянства и преодолению разброда внутри сословия.

* * *

Появление войск «царевича Петра» в Туле создало угрозу для правительственных войск, занятых осадой Калуги. Но всё же численный перевес был на стороне Шуйского, и руководители повстанцев в Туле потеряли около полутора месяцев, прежде, чем предприняли очередную попытку вызволить Болотникова.

Под Калугой были собраны почти все главные воеводы Шуйского. С наступлением весны положение осаждённой крепости стало быстро ухудшаться. Запасы продовольствия иссякли. «В осаде в Колуге был голод, ели лошадей», «не токмо хлеб, но и скот весь рогатой и конской весь изъядоша и все начаша изнемогати», – писал летописец. Воеводы придвинули тяжёлые пушки к стенам крепости и усилили бомбардировки: «из наряду из болшово и из вогненых пушек в город и в острог стреляли безпрестанно и много людей побивали»²⁸. Силы Болотникова таяли.

Тем временем ожесточённые бои развернулись и под Козельском. Воевода Измайлов осаждал Козельск в течение трёх месяцев. Весной князь М. Долгорукий с отрядом «воровских людей» пытался пробиться в Козельск, чтобы расчистить путь в Калугу. Но московские воеводы разгромили Долгорукого.

В начале мая из состава повстанческого войска большой отряд был направлен на выручку Калуги. Во главе этого отряда встал сам князь Андрей Телятевский. В его подчинении были пан Самуил Кохановский и Юрий Беззубцев «со всею Северскою страною, и с зарецкими людми (тульских и рязанских городов – Д.А), и з донскими, и с повольскими (волжскими и терскими – Д.А.) казаки х Колуге на выручку»²⁹. Уже 3 мая Телятевский подошёл к селу Пчельня в 40 верстах от Калуги. Московские воеводы – князь Ф. Мстиславский и М. Скопин недооценили опасности. Они направили против Телятевского небольшое войско во главе с Б. Татевым. Когда московское войско подошло к Пчельне, Телятевский и Беззубцев приказали занять оборонительную позицию и сдвинуть возы. Казаки быстро соорудили гуляй-город. Дворянская конница двинулась на приступ. Дворяне и дети боярские пустили тысячи стрел, били из пищалей и ручниц. Казаки и зарецкие служилые люди, оборонявшие укрепление, понесли немалые потери, но отвечали слаженным огнём небольших полевых орудий, били из ружей, мушкетов и пищалей. Дворянская конница откатилась. Но вслед ей на приступ пошли стрельцы. Однако, и те не смогли выбить противника из укреплений. Последовало ещё два приступа, которые возглавил сам воевода Борис Татев. Но казаки и служилые люди огнём, а четвёртый раз и вылазкой отбились от правительственных войск. Сражение было упорным и кровопролитным. Потери с обеих сторон ужасали. На приступах погибли воеводы: Татев, Черкасский, Тюменский, тяжело ранен был Ушатый. Многие дворяне попали в плен к повстанцам. В целом правительственное войско потеряло около 2 тысяч бойцов. Потери князя Телятевского были также значительны, но поле боя осталось за ним, а войска противника откатились от Пчельни в полном расстройстве бежали к Калуге. Князь Телятевский не стал преследовать их. Он прислушался к совету Юрий Беззубцева и пана Кохановского, решив не торопить события. Отряд понёс немалые потери, надо было дать отдых людям и вновь собрать силы для наступления.

После поражения под Пчельней в лагере под Калугой сложилась непростая ситуация, напоминавшая события двухлетней давности под Кромами. Осада Кром продолжалась около трёх месяцев, а осада Калуги – почти пять. Войскам Шуйского пришлось зимовать у стен Калуги. Продовольствие было истрачено. Осаждавшим грозил голод. Из-за частых вылазок повстанцев в войске было много убитых и раненых. Как только пришли вести о поражении воевод под Пчельней, в лагере под Калугой началось брожение. Служилые люди из разгромленного отряды Татева, не мешкая, уходили к Москве. Этому заразительному примеру последовали многие дворяне, оставшиеся под Калугой без продовольствия. Дворянские полки резко сократились в своей численности. Болотников же не упустил возможности снять осаду, ибо от лазутчика получил известие о сражении под Пчельней. Ранним майским утром защитники Калуги сделали вылазку. Их нападение на лагерь правительственных войск произвело переполох. Воеводы Шуйского дали приказ немедля отступать. Были брошены тяжёлые «стенобитные» пушки и склады с боеприпасами. Только лёгкие орудия были вывезены из-под Калуги.

Князь Мстиславский и Скопин с остатками войска, минуя Алексин, отошли к Серпухову. Князь Воротынский оставил Алексин. Толпы беглецов появились у стен Скородома через неделю после сражения у Пчельни. 9 мая Разряд поставил в Серпуховских и в Калужских воротах голов и дьяков, которые «записывали дворян и детей боярских, и стрельцов, и всяких ратных людей, которые разбежались из-под Колуги»³⁰. Шуйский вновь остался без войска. Казалось, что повстанческому войску нужно было сделать ещё один рывок, и оно овладело бы столицей. Но сил ни у «царевича» с Телятевским, ни, тем более, у Болотникова, пережившего тяжелейшую осаду, для этого не хватало. С поредевшими отрядами своего войска Болотников пошёл к Туле, оставив в Калуге небольшой отряд под рукой капитана Вандтмана. Тот в своё время возглавлял наёмников – немцев и шотладцев, охранявших царя Димитрия.

Шуйский вновь стал поспешно собирать войска и реорганизовывать разгромленные отряды, подходившие с юга к Москве. В боевых действиях наступил временный перерыв. Лишь к концу мая узурпатор смог как-то подготовить новые силы для продолжения войны с повстанцами.

* * *

В ту эпоху центром притяжения для вольных казаков Дона, Волги, Терека и даже Яика была Астрахань. Здесь сходились важнейшие торговые и стратегические пути юга России. В городе давно было неспокойно. И слухи о событиях под Тулой и Калугой явились искрой, попавшей на сухую солому. Против Шуйского восстали стрельцы местных слобод и посадские люди. Астраханский воевода князь Дмитрий Хворостинин остался при исполнении своих обязанностей и даже потакал восставшим. Их поддержало и вольное казачество, и окрестные татарские юрты.

Войско боярина Ф.И. Шереметева на стругах быстро пошло вниз по Волге к Астрахани, чтобы подавить восстание. Но Шереметев не только не смог овладеть городом, но сам подвергся ударам вольных казаков и татар. Велика вероятность и того, что боярин Фёдор Шереметев, хорошо знавший в своё время царя Димитрия, служивший ему, уважаемый и почитаемый молодым государем, не спешил проявлять своё рвение на службе у Шуйского. Да и за год до событий в Астрахани терские и волжские казаки во главе с «царевичем Петром» и атаманом Бодыриным благополучно разошлись с судовой ратью боярина Шереметева в районе Казани и добрались до Свияжска. И позже – летом 1606 года, когда казаки повернули вспять, не очень-то стремился Шереметев перехватить и разбить их под Самарой. Уж не сработала ли тут тайная связь Фёдора Шереметева с Третьяком Юрловым?

Шереметев остановился с войском в 15 верстах от Астрахани, и выстроил острог на острове Бальчик. Подавлять восстание, выслуживаться перед Шуйским, и напрасно лить кровь воевода не торопился. Хорошо зная ситуацию и настроение местного населения от лазутчиков и очевидцев, боярин правдиво отписал в Москву, что: «Астроханские люди и юртовские татаровя тебе, государь, бити челом и вины свои принести не хотят, а будет поидет к Астрохани твоя государева многая рать з большим нарядом, и оне хотят бежать: астроханские люди на Яик и на Дон, а татаровя в Кумыки»³¹. Было ясно, что никто не хотел кланяться «самозванному» царю, «выкрикнутому» год назад в Москве на Пожаре пьяной челядью и разгулявшейся чернью.

В середине мая объявился у Астрахани новый самозванец «царевич Август, князь Иван» (как он сам себя именовал) вместе с казаками. Он «сказывался» сыном царя Иоанна Грозного и царицы Анны (Колтовской)³². Оснований для такого самозванства было даже более достаточно, чем для самозванства «царевича Петра». Да и в отличие от «Петра» новый самозванец видимо подолгу бывал в Москве и неплохо представлял себе жизнь царского двора. Воевода Хворостинин открыл ему ворота Астраханской крепости и поддержал его. Слух о явлении «царевича Августа» быстро прокатился по низовьям Волги и 24 мая в городке-крепости Царицыне против воеводы Чудинова-Акинфова (сторонника Шуйского) восстали стрельцы и казаки. Связав воеводу и его сторонников, восставшие отправили их в Астрахань. В Астрахани их прилюдно казнили, а «царевич Август» с казаками тотчас выступил в Царицын и обосновался там.

Так переворот 17 мая 1606 года, устроенный боярской элитой во главе с Шуйским, привёл к тому, что в стране появилось сразу несколько самозванцев…

* * *

В конце мая 1607 года перед рассветом шестеро верховых тайно подъехали к московскому рубежу верстах в сорока юго-восточнее литовско-белорусского городка Пропойска. У самого рубежа в лощине, после того как верховые убедились, что никто не будет им препятствовать и никто их не увидел, трое всадников развернули коней вспять. Это были паны Зенович, Рагоза и чечерский хорунжий Будила. Трое других: некто торговец из Пропойска – Грицко, беглый московский подъячий Алексей Рукин, и учитель Дмитр Нагий прошли московский рубеж и направили коней в сторону Стародуба.

Анонимный автор белорусской летописи, живший близ Чечерска и Пропойска, хорошо знакомый с той историей оставил сообщение о ней. Он писал, что после освобождения из тюрьмы в Пропойске «пан Рагоза, врядник чечерский, за ведомостью пана своего его милости Зеновича, старосту чечерского, оного Дмитра Нагого на Попову гору, то есть за границу Московскую пустил, со слугами его пропровадил»³³.

* * *

Сбор дворянского ополчения, стрелецких полков и посошных людей был проведён Шуйским по всему государству. Сам он во главе войск выступил из Москвы в Серпухов 21 мая с тем, чтобы оттуда «идти на воров» под Тулу. В Серпухове выкрикнутого царя ждали князья Федор Мстиславский и Иван Шуйский, отступившие из Калуги, собиравшие под своё начало разгромленные и поредевшие полки. Немалые отряды верных Шуйскому войск располагались в Брянске и в Кашире. Две недели Шуйский и его воеводы стояли в Серпухове, не предпринимая решительных действий.

Тем временем, Болотников, пришедший в Тулу с остатками своих отрядов утратил чин «большого воеводы». Его место при дворе «царевича» занял князь Андрей Телятевский. Соединив силы с Болотниковым, он собрал значительный отряд и двинулся к Кашире, где стоял полк князя Голицына. В составе этого отряда было более пятнадцати тысяч сабель и копий. В большинстве своём это были волжские, терские и донские казаки. Меньшую часть составляли служилые люди «северских и зарецких городов». В Разряде быстро узнали о том, и Шуйский послал из Серпухова на помощь Голицыну дворянских голов с несколькими сотнями конного ополчения. Из Рязани к Голицыну прибыл боярин Лыков с отрядом, а также Фёдор Булгаков и Прокопий Ляпунов с рязанцами.

Противники встретились на реке Восме в Каширском уезде 5 июня 1607 года. На обоих берегах реки развернулось жестокое сражение, которое длилось с 6 часов утра до 10 часа. В ходе боя казацкие отряды, составлявшие ядро повстанческого войска, переправились через реку и рассекли строй правительственных войск. Заняв овраг и высоты над рекой на северном берегу Восмы, казаки меткой стрельбой выбивали конных рязанских дворян из полка Булгакова и Ляпунова. Тяжёлая конница не могла вытеснить казаков с высот над спуском к реке и со склонов оврага. Дворянские сотни теряли людей и коней. Дерзкий удар казаков едва не решил исход дела. Боясь надвигающегося поражения, главные воеводы московского войска выехали к сражающимся. Князю-воеводе Голицыну удалось увлечь воинов своего отряда, переправиться через Восму и потеснить полки Телятевского и Болотникова. Вслед ему, оставив казаков в тылу, через реку двинул на повстанцев свои сотни Ляпунов. Люди Болотникова побежали. За ними начал отступать Телятевский. Московские воеводы преследовали отступающих на протяжении 30 вёрст.

Pulsuz fraqment bitdi.