Kitabı oxu: «Покалеченная весна»

Для полноты восприятия, автор счёл нужным указать актёров, которых он видит в образах некоторых героев.

Кириллов Пётр Григорьевич – Олег Янковский.

Бондаренко Александра Архиповна – Наталья Гундарева.

Никонов Александр Николаевич, комбат – Андрей Краско.

Вохров Владимир Павлович, политрук в начале произведения – Андрей Панин.

Войков Иван Алексеевич, вернувшийся политрук – Юрий Богатырев.

Дядя Миша – Георгий Юматов.

Николай – Василий Шукшин.

Дубовы Александр и Алексей – Владислав Галкин.

Егорка – юный Дмитрий Марьянов.

Фриц (Шульц) – Александр Пороховщиков.

Леший – Алексей Смирнов.

Баба Марья – Татьяна Пельтцер.

Гюнтер фон Майер (Бережной Артём) – Олег Даль.

Андрей Чижов – Вячеслав Баранов.

Фёдор – Николай Караченцов.

Глава 1

Прохладный ветер качал прошлогодний высохший ковыль. Грунтовая ещё не просохшая после зимы дорога тянулась вдоль пролеска. Из него аккуратно раздвигая ветви руками, выглянул боец в гимнастерке песочного цвета. Убедившись, что вокруг никого нет, он перешёл через дорожные колеи, остановился на траве и взглянул на степь. Всё вокруг готовилось к пробуждению. О зиме напоминали только остатки грязного снега по балкам. Природа просыпалась, собиралась с силами. Красноармеец поднял голову, зажмурился и втянул воздух носом. Пахло мокрой опавшей листвой и полынью. Весна.

Сержант закурил. Постояв несколько минут ещё раз посмотрел в чистое небо. Затем вытер лицо пилоткой, опустил глаза и задумался о чём-то своём. Взгляд его выражал сожаление, было видно, что он вспоминает родных ему людей. Боец вздохнул.

–Эх, – хлопнул себя по ноге сложенной пилоткой, затем надел её и вошёл в пролесок так же аккуратно, как и выходил.

– Не доверяю я этому затишью, товарищ старший лейтенант. Несколько дней уже ни фашисты, ни наши не наступают. Чует моё сердце ничего весёлого и жизнерадостного эти выходные не принесут.

Командир разведроты сидел на бревне и ремонтировал сапог, зажав его ногами.

– Что ты каркаешь как хреновая свекровь, Николай? Тихо значит хорошо. Давно ли мы в тишине сидели? Вон лучше гимнастёрку себе зашей. Будто собаки тебя рвали. Скоро расслабуха кончится. Наслаждайся пока. Оружие почистил? Ходит, слушает. Не дёргай мне нервы.

Сержант с укором взглянул на командира и отошёл чуть в сторону.

– Автомат у меня всегда в порядке. А рваньё для маскировки в лесу ладней, чем воротничок накрахмаленный. Да и некогда было. Сами знаете.

Лейтенант обулся, встал и подошёл к бойцу.

– Ладно. Не серчай, дружище. Глянь лучше, как я сапог починил. Вот что значит руки у человека не из задницы.

– С неделю походит, – усмехнулся тот.

– Видишь братьев Дубовых? Лежат себе, отдыхают. Никого не беспокоят. Золото, а не солдаты.

– Да их и кувалдой не проймёшь. Двое из ларца. Вот так батька постарался, ничего не скажешь, – снова парировал Николай.

– Тьфу на тебя. Ему слово, а он тебе два. Кто из нас командир?

– Вы.

– Я. Вот дойдём до Берлина, все будут шнапс трофейный пить, а тебя я под арест посажу. За вредность твою и занудство.

Привал для разведроты затянулся на несколько дней, но душевного спокойствия не было. В воздухе висело напряжение как натянутая струна. Хоть и не слышны были как обычно разрывы снарядов и пулемётные трели, но вокруг стоял далёкий гул моторов тяжёлой военной техники. Такой низкий, утробный голос был у наступающей весны. Шла крупная перегруппировка войск. Два титана готовились сцепиться в жестокой схватке и полетят от их удара лбами брызги из человеческих жизней. Никто не будет их считать. Сухая статистика выдаст округлённые цифры, отправятся во все уголки страны похоронки, содержащие заготовленный текст: «был…, служил…, погиб героем».

Командир роты, Кирилов Пётр, осматривал своё подразделение.

В основном новобранцы. Люди гибли, их место занимали другие, но были и старожилы, тёртые калачи которых просто так не возьмёшь. Они шли с ним бок о бок с того момента как линия фронта медленно, тяжело, но всё же стала двигаться на запад.

Савостин Николай. Опытный, умелый разведчик. Бесчисленное количество раз он выручал в, казалось бы, безвыходных ситуациях. Из цирковой семьи. Человек-смекалка. Как в его мозгу складывается решение, никто не знает. Рядом дремлют, положив под голову вещмешок, братья Дубовы. Алексей и Александр. Погодки, но похожи как две капли. Деревенские, простые ребята. Действуют чётко, бесхитростно, прямо. Каждый из них способен побороться с годовалым бычком. Тут же, с ними расположился Тимченко Михаил. Рачительный хозяин. Глава большого семейства. Знает и может всё. Это он научил когда-то новоприбывшего, зелёного лейтенанта «починять» сапоги. Сам Кириллов, человек образованный не только в рамках программы военного училища, но лёгкий и простой в общении. Может найти подход к каждому, не зависимо от его социального положения. Правильный, разумный офицер.

Тимченко подсел к командиру:

 –О чём задумался, старшой?

–Не знаю я, что делать с этими пацанами, дядя Миша. Как их в разведку посылать то? За неделю третья группа не вернулась.

–По другому не будет, – ответил солдат, – немец по шапке получил, назад пятится. Партизаны наши им тоже перекурить не дают. Вот они бдительность и усилили. Это в начале войны они вперёд бежали ни на что не оборачивались. Сейчас другое дело. Сдюжим. Нам деваться некуда. Подучим ребят и вперёд.

–Успеть бы. Ладно, прорвёмся. Табачок есть?

–Как же не быть? На днях только новый кисет пошил.

–Всё у тебя настроено, всё по полочкам, – улыбнувшись, сказал Кириллов, – когда успеваешь?

–А я не стараюсь. Само получается. Доставайте газетку, Пётр Григорьевич.

Спокойствие прервал крик бегущего к ним солдата.

–Товарищ старший лейтенант. Там это. Крестник ваш. Не знаем что делать.

–Что дышишь как конь загнанный? – прервал его Пётр. – Объясни нормально. Что? Где? Ёш твою медь!!!

–Возле штабной землянки. Там.

Кириллов не стал дослушивать запыхавшегося бойца и рванул с места в указанном направлении. Он бежал и видел толпу бойцов собравшихся у отдельно стоявшей на поляне берёзы. Какие мысли появлялись в голове за это время, один Бог знает.

– Где он? Что случилось?

Комбат стоял с невозмутимым видом и смотрел на Петра с удивительным спокойствием.

– Всё нормально. Висит.

– Кто висит? Где? Товарищ подполковник, хоть вы объясните, что творится вообще? Егор где?

– Вон он крестник твой. По берёзам за белкой гоняется.

На дереве, обхватив ветку руками и ногами, висел Егорка, зажмурив глаза. А на самом верху метался зверёк.

– Ты что там делаешь?

– Б. Белку хотел поймать.

– Зачем?

– Чтобы она у нас жила. У неё хвост красивый и прыгает шустро.

– Заняться нечем? Ты же на посту стоишь у штаба.

– Я быстро хотел. Ей отсюда деться некуда.

– Слазь! – крикнул Кирилов.

– Не могу. У меня руки не разжимаются, почему-то.

– Ты что, высоты боишься?

– Наверное, – робко ответил Егор.

– Так какого хрена полез?

– Я не знал что боюсь.

Пётр бессильно развёл руками. Никонов Александр Николаевич, командир батальона, человек суровый и бескомпромиссный, битый фашистами и бивший фашистов, стоял и тихо смеялся, пустив слезу.

– Что делать теперь?

– Не знаю, – сдавлено ответил комбат и закатился смехом в голос.

Подошёл Николай.

– Чего ждём? Сам он не слезет. Сейчас руки, ноги затекут, вообще плохо будет.

Посыпались предложения возможных вариантов спасения Егора.

– Давайте его жердью сковырнём.

– Убьётся же. Тут метров пять.

– Можно попробовать камнем сбить.

– У тебя голова есть? Вот по ней камнем и постучи.

– Верёвка нужна.

– Точно. На него накинем и сдёрнем.

– Ну, хватит, садисты, – комбат вытер слёзы, – говори Коля.

– Надо петлёй его вместе с веткой стянуть, конец перекинуть выше, где берёза в рогатку переходит. Потом отпилить ту, на которой «верхолаз – высотник» и придерживая аккуратно спустить.

– Давайте в хоз взвод за инструментом, – скомандовал Никонов.

Принесли верёвку. Перекинули её через Егора, сделали петлю и аккуратно протягивая, стянули его с веткой. Теперь они не могли упасть порознь, только вместе. Перекинули конец через рогатину, трое солдат взялись придерживать. Вдохновителя идеи спасения ловца диких животных, отправили на дерево, пилить.

– Стойте, – крикнул Кириллов. – Давайте полуторку поставим под ним. Всё – же не так высоко падать будет. Да и тент, если что, удар смягчит.

Так и сделали. Подогнали машину. Все расположились вокруг полукольцом, дабы лучше разглядеть происходящее. Савостин залез на дерево, огляделся.

– Не стойте как в цирке, держите, – и начал пилить.

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться.

– Чего тебе?

– Надо повара судить за мародёрство.

– Ты что мелешь? – возмутился кашевар. – Голову ветром продуло?

– Я предполагаю, что дрова они у местного населения воруют. Такой тупой ножовкой год елозить надо, чтобы кашу сварить.

– Пили, давай шутник. Смотри, у Егора уже глаза закатываются.

– А я бы на его месте вообще слазить не стал. Потому как ждёт его на земле грешной хорошая затрещина от отцов командиров.

Пропилив больше половины, Савостин крикнул.

– Отпустите чуток, пилу зажало.

Отпустили. Раздался хруст и испуганный вопль.

– Поберегись!!! – прозвучал из толпы окрик лесоруба.

Ветка вместе с сыном полка рухнула на полуторку. Прорвался полог и по окрестностям пронёсся грохот удара об дно кузова.

– Ты там живой? – с жалостью в голосе спросил Пётр.

– Не знаю. Вроде ударился, а ничего не болит. Наверное, в голове, что-то стряхнулось. Меня что теперь из армии выгонят?

– А ну вылазий оттуда, растудыт твою в качель. Сейчас расстреляем тебя к ядрене Фене, чтобы дурью не маялся. Нет. Сначала полог зашьёшь, потом неделю один будешь дрова пилить для кухни вот этой тупой ножовкой, а потом расстреляем, – выругался комбат.

Планерист – любитель, кряхтя, вылез из кузова.

– Товарищ подполковник, я не хотел. Оно само как то получилось.

– Само. Ты на посту должен быть, а не по деревьям лазить.

– Виноват.

– Естественно виноват.  Это и не обсуждается. Иди отсюда, чтобы глаза мои тебя не видели.

Никонов хоть и ругался иногда на Егорку, но все равно относился к нему как к сыну или младшему брату. Не очень давно, когда батальон шёл от Сталинграда, из пепелища сгоревшей хаты услышали не громкий крик. Разгребли останки дома и из погреба достали голодного, измученного подростка. Родных не было, идти некуда, так и остался в батальоне. Помогал везде, чем мог. Боеприпасы грузил, бегал посыльным. Шустрый, безотказный пацан.

Кирилов подошёл и стал отряхивать парня.

– Ничего не сломал себе? Укротитель.

– Нет, вроде. Только муторно как то.

– Наверное, лбом долбанулся. Ничего, пройдёт. В твоём случае это не опасное ранение. Иди, умойся. Вон всё лицо расцарапал.

За всем происходящим со стороны наблюдал, начальник полит отдела майор Вохров Владимир Павлович. Человек новый. Но уже успел отправить несколько солдат в штрафбат. Карьерист, не постоит за ценой ради повышения по службе. Постоянно находится в догоняющем положении. Порох нюхать не любит. Его предшественник, наоборот, всегда находился в самой гуще событий, поэтому был тяжело ранен и комиссован на гражданку. Однако уговорил командование остаться на службе, хотя бы в тылу.

– Что там, товарищ подполковник? – спросил майор, сделав вид, что не в курсе. Это его излюбленный способ сбора информации.

– Да нормально всё, только полог на полуторке порвали, идиоты. Но я им устрою ещё.

– Да, да. Понял.

Майор стоял и прикидывал в голове, какими плюсами и минусами для его карьеры может обернуться данная ситуация. Как бы всё сделать красиво и безболезненно для себя. Ведь могут спросить: как ты товарищ политрук, допустил разгильдяйство и порчу военного имущества во вверенном тебе подразделении?

Нет. Так с ходу пороть горячку нельзя. Надо всё хорошо обдумать, а потом брать этого сопляка в оборот.

Вохров подошёл к Егору и спросил, участливо положив руку ему на плечо:

– Что, не сильно ударился? Александр Николаевич ругался, я слышал. Зачем ты туда полез?

– Да нет. Это он для порядка на меня шумит. Он справедливый. Попилю недельку дрова, а потом снова посыльным на пост стану. Просто белка красивая. Я хотел её ручной сделать. Она бы даже орешки носила, – улыбнулся сын полка.

– Ну, ладно. Зайди ко мне вечером. Поговорим по душам, чайку попьём, мне сахара привезли большой кусок, синий такой. Его щипцами колоть надо, зато вкусный.

– Хорошо, зайду перед ужином.

Кирилов заметил интерес политрука и подождав когда он уйдёт, подозвал к себе крестника.

– О чём он тебя спрашивал?

– Да так, на чай приглашал.

– Аккуратней с ним. Миномётчика Федьку помнишь?

– Ну.

– Вот тебе и ну. Угнали его в штрафбат после такого чаепития. Говори меньше. Полный рот чая набери и булькай. Тебя комбат на службу зачислил и на довольствие поставил, как полноценную боевую единицу. 15 лет исполнилось, значит, судить тебя имеют право. Ты это понимаешь?

– Товарищ старший лейтенант, возьмите меня к себе в роту. На меня внимания никто не обратит, а я всё буду разведывать.

– Посмотрим. Давай осторожней.

Прозвучала команда к построению. Батальон с трудом собрали. За несколько дней вынужденного бездействия бойцы разбрелись по округе. Как матерился комбат, не передать. В этот день он, кажется, вспомнил все бранные слова. Был отдан приказ никуда не отлучаться и по первой команде быть в строю. Тех, кто ослушается, Александр Николаевич пообещал лично высечь ремнем на глазах всего полка. Политрук ходил в стороне и что-то записывал. Это подливало масла в огонь.

Уточнив все распоряжения, и ещё раз проговорив их, «чтобы в каждой бестолковой башке отложилось», Никонов дал команду «разойтись» и ушёл к себе. Солдаты долго ещё стояли, ораторское искусство руководителя начало приносить плоды.

– Слыхали, как заворачивает?

– Да. Человек образованный даже матом красиво выражаться может.

– Его бы к нам на завод. Вот порядок будет…

Командиры рот, а потом и старшины тоже провели воспитательные беседы на своём уровне, «поднимали боевой дух и сознательность» не таким как у комбата художественным исполнением, но похожим образом.

Подошло время ужина. Все выстроились перед полевой кухней. Было много разговоров. Как же? Выдался насыщенный и интересный денёк. Одни обсуждали шикарный слог Александра Николаевича, другие восхищались траекторией полёта укротителя диких, свирепых белок. Тем было множество. Егор не обижался на сослуживцев, а вместе с ними хохотал. Иногда хватался за ушибленные рёбра и кряхтел, чем ещё сильнее заставлял смеяться своих товарищей.

Получив свою порцию, сын полка пошёл к политруку.

– Здравия желаю, товарищ майор.

– Заходи, заходи. Присаживайся. Чай будешь?

– Нет, спасибо, я не ужинал ещё. Потом с разведчиками попью. Они там по-особому делают.

– Интересно, как же?

– Тимченко дядя Миша заваривает вишнёвые и малиновые молодые веточки. А если в степи чабрец найдёт и добавит немного, то аромат стоит, не надышишься. Батя мой так делал.

– Ладно. Оставим напитки в покое. Рассказывай, – Вохров достал карандаш.

– Вы про что?

– Сегодня днём собрался весь батальон возле себя. Даже дозорные сбежались, с ними будет отдельный разговор. Устроил там цирк, отвлекал внимание командования и личного состава. Даже на дерево залез. С какой целью?

– Не было такого, – всполошился парень.

– Как же не было? Было. Ты для убедительности даже вместе с веткой упал, что привело к порче военного имущества и выводу из строя, боевой техники. Кстати кто предложил машину подогнать?

– Не помню.

– Ничего, вспомнишь. Хочу тебе сказать, что вражеская разведка часто использует подростков в своих целях. Могли надавить на тебя, пообещать что-то. Ситуации разные. Лучше рассказать всё и обойтись малой кровью, пока далеко не зашло.

– Да что вы такое говорите?

Егорка вскочил. Руки его были сжаты в кулаки.

– Конвойный. Уведи его в сарай. Пусть успокоится, подумает. Завтра продолжим.

Зашёл боец с винтовкой.

– Пойдём. Котелок возьми. До утра долго ещё. Пригодится.

Кириллов вместе со своими бойцами ужинал.

– Что он к этой каше привязался? Время есть, не бежим никуда. Взял бы да щец хороших наварил. Эх, как жинка моя щи варит, не опишешь сразу, – зажмурился и довольно улыбнулся дядя Миша.

– К комбату обратись. Он слова подберёт. Вон как загибал на построении.

Вся рота поддержала дружным смехом.

– Аппетит испортил, зараза. Дай хоть помечтать.

– Хватит вам зубоскалить, – перебил их Кирилов, – Егор пропал куда-то.

– Что ему сделается? Наверное, опять животину какую-нибудь преследует.

– Не всё так просто. Им политрук интересовался. На чай приглашал. Не надо напоминать к чему это ведёт? Все в курсе?

– Что он, пацана судить за шалость будет, не такая же он скотина?

– Дай Бог, чтобы я ошибался, – сказал Пётр.

Подошёл боец из пехоты и отозвал в сторону командира.

– Вам передали, что Егора под арест посадили. Всё-таки крестник ваш. Может, успеете ещё.

– Успеем, успеем. Спасибо, браток. Может табачку отсыпать или ещё чего? Тушёнка трофейная есть. Сейчас принесу.

– Не надо, Петр Григорьевич.

– Знаю я как не надо. Сам этой кашей давлюсь. С мясом вкуснее будет.

Пехотинца наградили гостинцами и отблагодарили.

– Ну? Что теперь? Не такая, говоришь, скотина? Такая и есть.

– Вот сволочь, – прошипел Николай.

Кирилов быстро привёл себя в порядок.

– Я к комбату. Надо делать что-то, а то увезут, тогда не вытащишь. Эх, ну и тварь этот майор, натерпимся мы ещё от него, вот посмотрите.

Кириллов быстро шёл, почти бежал к штабу. По пути заскочил к сараю, где держали арестантов.

– Ты здесь, дитё не разумное? – спросил он в тёмную дверную щель.

– Здесь. Товарищ старший лейтенант, он говорит, что я специально всех отвлекал и поэтому на берёзу полез. Потом намекал что я диверсант. Не правда, это. Не верьте ему. Как же я могу? Ведь вы меня с того света вытащили. Я же за вас…

Голос парня был сдавлен. Понятно, что еле сдерживается. От боли бы он не заплакал, натура не та. А вот от обиды, что оболгать его пытаются, тут и взрослый мужик разрыдаться может.

– Он сам всё говорил. Я даже слова не успел вставить.

– Твою ж мать, вот сволочь. Хуже фашиста. От тех хоть знаешь чего ожидать, а эта вражина в штабе засел. Его самого к стенке надо, тварь поганая. Не бойся. Комбат мужик понятливый. Может, повезёт.

Старлей побежал дальше и влетел в землянку.

– Товарищ комбат, что же эта падла делает?

– Ошалел, что ли? – перебил его подполковник.

– Вохров Егора арестовал.

– За что?

– За то, что он на берёзу залез якобы отвлекать всех и понизить бдительность. В общем, диверсия, не меньше.

– Там каша с поганками на ужин была? Я не пойму.

– Правду говорю, Александр Николаевич.

– Утром разберёмся.

– Увезут его.

– Не увезут без моего ведома. А то, что под арест поместили, это даже хорошо. Ничего не натворит. Может, начнёт понимать, детство кончилось. Пора головой думать, а не задницей. Пусть осознает своё положение. Ещё раз так влетишь ко мне, сам неделю в сарае сидеть будешь. Не посмотрю на твои боевые заслуги. Война войной, а порядок должен быть. Распоясались как колхозники.

– Виноват. Просто испугался за парня.

– А то ты один беспокоишься. Никому больше он не нужен, – саркастически подметил Никонов, – воспитывать надо, а не играться.

– Так точно.

– Прилетел как квочка за цыплятами. Придёшь, будем выяснять, кто диверсант. Свободен.

Кириллов шёл к себе в расположение, держал фуражку в руках и тихо матерился. Ситуация была хреновая и чувство на душе тоже. Он переживал из-за происходящей несправедливости и неоправданной жестокости. Зачем это всё? Он не понимал. Майор был готов отдать под военный трибунал мальчишку по надуманному обвинению, лишь бы выслужиться и получить благодарность от начальства. Бред. Не должно быть так. Как в дурном сне.

– Как дела, командир? – спросил вышедший на встречу Николай.

– Сидит наш арестант. В диверсии подозревают.

– Чего?

– Того, политрук проявил бдительность и поймал.

– Егора?

– Его самого.

– Как действовать будем? – скидывая с плеча ППШ, поинтересовался боец.

– Отставить. Рехнулся совсем? Никонов сказал, пусть до утра там побудет, о жизни своей подумает. В воспитательных целях, в общем.

– Ну, до утра пускай. Может просветление наступит. А то живёт как потерянный, не осознаёт, чем его детские игры оборачиваются. Пусть лучше сейчас, когда помочь можно и не всё ещё плохо.

– Согласен. Пошли отдыхать. Завтра трудный день. Как бы на марш не отправили, а то трендец.

Сын полка сидел в арестантском сарае и действительно думал о своей судьбе. Как так получилось, что из пустяковой ситуации Вохров сумел вывернуть дело об измене родине?

Кирилов не спал всю ночь, лишь иногда проваливаясь в полудрёму. Только небо стало светлеть, он побрился, начистил сапоги и ждал рассвет.

Солнце неспешно приближалось к верхушкам деревьев. Не дождавшись полного восхода, старший лейтенант пошёл к Егору.

– Стой, кто идёт? – подал голос часовой.

– Не кричи, служивый. Командир разведроты.

– Я узнал.

– Зачем тогда голосишь? – Пётр подошёл ближе.

– Так положено.

– Если бы я сказал, что это Любовь Орлова или Утёсов, не узнал бы?

– Ну, скажете тоже, – замялся солдат.

– Не надо никому знать о моём визите. Понимаешь?

– Так вам здесь быть и не надо. С меня семь шкур спустят.

– Не спустят. Я быстро, – разведчик подошёл к двери.

– Эй, узник, не спишь?

– Уснёшь тут. Как же. Хоть бы соломы сухой кинули, – отозвался тот.

– Давай, не обживайся. Сегодня тебя заберём.

– Спасибо вам.

Сын полка слушал наставления Петра, как первоклассник в школе, иногда кивая.

– Смотри, когда разговаривать с тобой будут, не паникуй, а чётко по делу. Ничего, мол, и в мыслях не было. Просто случайно получилось.

– Понял. А вы меня к себе возьмёте? – оживился Егор.

– Тьфу. Ему одно, а он другое. Из-под ареста сначала надо выйти, а ты уже в разведку побежал. Успокойся и головой думай, прежде чем на вопросы отвечать.

– Хорошо.

Кирилов направился к штабу, по пути обдумывая слова, которые скажет в защиту своего крестника. Выражения, в основном, получались бранные, начинавшиеся: Какого …? Что за …? Ещё раз всё прикинув, пришло осознание того, что пусть лучше говорит комбат. Как бы сгоряча, не сделать хуже. Его встретил ещё один пост.

– Стой, кто идёт?

– Так светло уже. Не видно? – с досадой в голосе спросил Пётр.

– Видно. Но порядок, есть порядок.

– Ладно. Александр Николаевич проснулся?

– Уже с рассвета с кем-то связывался, и его вызывали. Не спит точно, – часовой говорил шёпотом.

– Настроение как? – Кирилов тоже понизил тон.

– Я бы лучше подождал чуток. Не стал бы сейчас заходить. Пусть кто ни будь, передо мной трендюлей получит, – усмехнулся солдат.

– Ну, подождём, – вздохнул Пётр.

– Я тебе подожду! Заходи, – неожиданно раздался голос Никонова.

– Есть, – отозвался командир разведроты и вошёл приёмом, которым десантируются из самолёта.

Комбат стоял с только что прикуренной сигаретой и выпустил струю дыма в сторону, прищурив один глаз.

– Пришёл, защитник? Зачем так рано?

– Не спалось что-то.

– Рассказывай подробно, что произошло? Из-за чего паника?

– Я всего не знаю, – Кирилов снял фуражку, – вроде замполит обвиняет Егора в измене родине.

– Больные что ли? – закашлялся Никонов, поперхнувшись дымом.

– Смысл такой: якобы тот специально на берёзу залез и отвлекал всех, понижая бдительность, чтобы смогли пройти диверсанты.

– Бред сивой кобылы. Давай сюда этого «коня троянского». Сейчас сознательность повышать будем.

– Там человек от Вохрова стоит. Боюсь, просто так не отпустит, – замялся Пётр.

– С каких пор мои солдаты перестали мне подчиняться и стали слушать политрука? – Удивлённо заметил Александр Николаевич, – пойди и приведи. Будут вопросы, тогда я сам возьмусь за воспитательную работу в батальоне.

Петр пошёл к сараю.

– Служивый, выводи подследственного. Комбат приказал его привести.

– Не могу. Майор Вохров запретил выпускать арестованного до особого распоряжения, – отчеканил солдат заготовленный текст.

– Ладно. Сейчас передам Никонову, что ты требуешь письменное распоряжение. Он сам тебе его принесёт – разведчик развернулся, чтобы уйти.

– Стойте. Не надо. Забирайте.

Кирилов подошёл к двери и отворил её.

– Пойдём. Александр Николаевич тебя на беседу зовёт.

– А это обязательно? – неуверенно спросил сын полка.

– Пошли. Вышка отменяется. Выпорет тебя по-отцовски, раз у меня рука не поднимается.

Егор шёл не охотно, предчувствуя грозу, а Пётр замечая это ещё больше нагнетал и без того серьёзный момент.

– Ничего. Может, умнеть начнёшь и станешь ко всему относиться серьёзней. Терпи, молчи и кивай головой.

– Понял.

Чем ближе подходили к штабу, тем короче становился шаг у сына полка.

– Шуруй быстрей, а то так до завтра идти будем, – подгонял Пётр.

Караульный встретил их добрым взглядом.

– Отпустили? Здорова.

– Пока не знаю что лучше, – неуверенно ответил Егор.

– Разрешите, товарищ комбат? – Кирилов вошёл и жестом позвал с собой подростка.

– Заходи. Беседовать будем. Ну, излагай свой коварный, тщательно продуманный план по захвату передовых позиций красной армии. Не дурная многоходовочка вырисовывается. В какой школе Абвера проходил обучение и когда был заброшен за линию фронта? – с преувеличенной серьёзностью в голосе спросил Никонов, опершись обеими руками на походный стол.

– Товарищ комбат, вы чего? – выпучив глаза, спросил Егор.

Александр Николаевич продолжил, медленно прохаживаясь по землянке.

– А ничего. Теперь понимаешь, дурья твоя башка, что любую ситуацию хитрый человек может развернуть как ему надо?

– Понимаю, – опустив взгляд, ответил тот.

– Игры кончились. Ещё раз напоминаю, что ты теперь полноценная единица красной армии и должен нести ответственность за это громкое имя.

Обстановка более чем серьёзная и будет повышенное внимание ко всему, что происходит. К личному составу соответственно. Взыскание тебе обеспечено, жаль розги отменили, а надо бы некоторых в чувство привести и вернуть на землю грешную.

В землянку вбежал политрук.

– Товарищ комбат, что же это такое? Я пришёл за арестованным, а его нет.

– Доложили уже? Быстро вы себе помощников нашли. Так, Пётр, Егор пока свободны. А вы, Владимир Павлович, останьтесь. Обсудить надо сложившуюся ситуацию, – распорядился Никонов.

– Есть!

Политрук проводил выходивших свирепым взглядом.

– Потрудитесь объяснить произошедшее? – С осуждением произнёс Вохров.

– Я хочу понять, почему вы позволяете себе арестовывать моих солдат, не посчитав нужным поставить меня в известность, тем более выдвигая такие серьёзные обвинения как диверсионная деятельность? – взорвался Никонов, – или вы думаете, что командир подразделения должен находиться в счастливом неведении? Пусть себе занимается хозяйственными делами, а мы тут пересажаем всех изменников родины к хренам. Я не знаю, как был поставлен вопрос о субординации там, где вы служили ранее, но у нас я должен быть в курсе всего происходящего. Ворона пьяная упала с дерева и первое, что вы должны сделать перед оказанием ей первой помощи, это доклад мне. Пока не требую письменных отчётов.

Политрук замялся. Эти слова обезоружили, он не знал что ответить.

– Но как же?

– А вот так. Вы должны заниматься воспитательной работой среди личного состава, а не развлекаться «охотой на ведьм». До вашего прихода в батальоне не было ни одного дезертира. Ни одного взыскания, только награды за мужество и самоотверженность в борьбе с общим врагом, а теперь всего за неделю двое уже отправлены в штрафбат.

– Скорее, предыдущий политработник не до конца справлялся со своими обязанностями, – осторожно попытался выровнять своё положение майор.

– А я так не думаю. Как вы посмотрите на то, что я составлю доклад в дивизию о служебном не соответствии и преступной халатности?

– Как? – теперь уже у Вохрова было выражение лица стоявшего ранее на этом месте Егора.

– Тогда объясните, почему доблестное боевое подразделение мгновенно превратилось в сборище трусов и предателей? А повышение сознательности и убеждения, это последствия работы политрука, – отрезал комбат стукнув ладонью по столу.

– Мне кажется, вы преувеличиваете.

– Ни капли. Такие, как вы сделали из советской власти монстра пожирающего свой народ. Половину страны в лагерях и расстреляны. Извратили саму идею по созданию справедливого общества и штампуете врагов как на передовом производстве, успешно перевыполняя план.

– Вы открыто говорите, что против советской власти? – попытался ухватиться за высказывание майор.

– Наоборот. Я как раз против тех, кто её уродует своими кривыми руками и пустыми головами, предназначенными только, что бы фуражку носить. У нас в батальоне вы представитель партии и должны поставить себя как умелый оратор, который поднимает боевой дух и веру в незыблемость великой страны. Вы же умудрились запугать бойцов. Они сейчас думают не о том, чтобы родину защищать, а как бы свои не пристрелили по надуманному обвинению.

– Нет. Я вовсе не хотел… – попытался оправдать себя политрук.

– Что вы там лепечете? – резко оборвал майора Никонов, – додумались. Для повышения авторитета, пацана засудить. Это ж надо вывернуться так, чтобы представить обычное ребячество как диверсионную работу. У вас больная фантазия, Владимир Павлович. Попробуем договориться. Не надо искать врагов у себя. Дайте людям надежду и осознание того, что за их спинами справедливое общество с властью народа. Которое поддержит и позаботится о близких, пока мы здесь защищаем родину. Сделайте что-то реально полезное для страны, а не для своей карьеры.

– Я вас понял, – опустил глаза Вохров.

– Вот и замечательно. Одно дело делаем. Надо дружить. Свободны пока.

Политрук вышел из палатки и минут десять стоял с пустым взглядом. Он не мог понять, как его, человека с изощрённым умом выставили идиотом? Как подполковник смог найти такие доводы и слова, которые перевернули всё в другую сторону? Ну, ничего. Ещё не вечер. Надо лучше всех узнать. Сходу победить не удалось, придётся занять выжидательную позицию. Майор надел фуражку и отправился к сараю, где недавно держали Егора. Солдат стоял у двери и понимал, что сейчас ему достанется по первое число.

– Здравия желаю. Происшествий не было, – неуверенно доложил часовой.

– Не было говоришь? – рявкнул политрук, – где арестованный?

– Его в штаб забрали.

– Сам Никонов?

– Никак нет. Старший лейтенант разведчик приходил за ним.

– Откуда ты можешь точно знать, что это поручение комбата? – Вохров почти вплотную к лицу, спросил у бойца.

– Так как же?

– У тебя был чёткий приказ. Я русским языком сказал, что до особого моего личного распоряжения никто, никуда не может забрать его. Или ты намеренно ослушался? Могу объяснить, чем заканчивается нарушение прямого приказа при несении караульной службы.

– Я не нарушал. Это лейтенант всё сделал, – пытался оправдаться боец.

– Значит смотри. Я обрисую сложившуюся ситуацию подробно. Ты сейчас в двух шагах от трибунала и исправить положение может только один человек. В данном случае это я. Что делать будем? – спросил политрук.

– Товарищ майор, Владимир Павлович, я отслужу. Искуплю кровью. Не надо трибунал. У меня семья дома. Я же добровольцем пошёл.

Вохров был непреклонен.

– О семье он вспомнил. Мать старушку ещё приплети.

– Нет матери у меня давно, – опустив глаза, тихо ответил солдат.

Политрук понимал, что теперь этот человек полностью в его власти.

– Хватит скулить. Чужие проблемы мне не интересны. Сделаем так. Ты держишь ухо востро и докладываешь мне обо всех происшествиях, разведроту берём на особый контроль. Но учти, ты сам на карандаше. Придержим пока твоё нарушение.

– Ясно. – Ответил взмокший от волнения солдат.

Ещё один день без особых изменений на фронтах. В сводках было тихо и напряжённо, все чего-то ждали. Но жизнь шла. Кто-то предавал, кто-то спасал друзей. Каждому своё.

В батальоне политрук снова пытался найти «вредителей». Теперь полевая кухня оказалась под ударом. Кириллов опять вступил в интеллектуальную схватку с Вохровым. Узнав это, комбат вызвал их к себе.

– Вы какого хрена здесь устроили? Что за идиотизм? У вас много свободного времени появилось, как я заметил. Пару дней пули не свистят, так вы друг друга стрелять начнёте. Но учтите, дуэли не будет. Я вас сам в расход пущу перед строем.

– Александр Николаевич, – начал свою речь Вохров, – я постараюсь вам всё объяснить. Утром на полевой кухне мною был установлен факт неправильного хранения продуктов, что могло привести к их порче. Если бы этим накормили бойцов, то все сидели бы не в окопах, а в речке отмывая задницу.

Пётр огорчённо развёл руками.

– Крупу, о которой вы говорите, привезли уже в таком состоянии. И повар наоборот хотел просушить и просеять. Поэтому и рассыпал её на полог. Но не уследил, отвлёкся и пёс, которого на кухне прикармливают, залез и улёгся на куче.

– Таким образом, на лицо халатность, – продолжил майор, не обращая внимания на разведчика, – придётся принимать меры и я обязан об этом доложить.

– Ясно. Меры примем, – вздохнул Никонов, – что за сплетня бабская ходит о шпагах?

– Это проскочило в моём разговоре с лейтенантом, – ответил политрук, – он смел заметить, что раньше допускались дуэли между офицерами разными по званию и должности. Видимо солдаты услышали. Но это пустой трёп, не более. Я бы себе никогда не позволил. Есть альтернативные способы решения проблем с подчинёнными.

– Да уж конечно…

– Отставить, – прервал их Александр Николаевич, – Пётр Григорьевич будет примерно наказан. С кухней я разберусь. Последнее время и правда, снабжение из рук вон плохо отлажено. Если бы не трофейные продукты, то все бы с дизентерией бегали по кустам. Побочный эффект любого быстрого продвижения войск по выжженной земле. Не успевает обеспечение за нами, отчасти, поэтому и тормознули. Силы подтягиваем. Пётр, свободен пока. Перед полуднем находится в пределах видимости от штаба.

– Есть.

Командир разведроты вышел, а комбат с политруком продолжили разговор.

– Я всё понимаю, Владимир Павлович. Сказывается общая нервозность. Но вы человек грамотный, должны не допускать конфликта с подчинёнными.

– По-моему, младший командный состав обязан держать себя в руках и не позволять осуждающих высказываний о действиях своих начальников. Я требую адекватных мер с вашей стороны или я сам.

– Не горячись. Возможно, наказывать будет некого. Сейчас должен посыльный из полка прибыть с распоряжениями о дальнейших действиях. Надо разведгруппу отправлять, обстановку прощупать. Ведь пока мы стоим, противник окапывается и есть данные, что глубже в тыл возведены приличные фортификации. Можем нарваться так, что голову не поднимешь.

– Значит, к наступлению готовимся? Тем более надо дисциплину усилить, – добавил Вохров.

– Вы опять всё не так поняли, товарищ майор. В прямых боевых действиях участвовать не приходилось? – Никонов пытался разрядить обстановку.

– С автоматом не бегал, но у нас сейчас вся страна один большой фронт, от завода до колхоза.

– Громкие слова говорите, Владимир Павлович. Ясное дело, что в данной ситуации отдыхать никому не придётся. Но я о другом. В реальном бою поневоле начинаешь жаться к своим. Кирилов правильный офицер, хороший тактик. Вы присмотритесь к нему с другого ракурса. Со своей стороны обещаю поставить его на место. Впредь пререканий не будет.

Политрук поправил фуражку.

– Хотелось бы.

Тем временем Пётр подошёл к своим бойцам.

– Что там, товарищ старший лейтенант? – спросил Савостин Николай, – снова кого-то под расстрельную статью подводят?

– Пока что повара отбили. Но вы осторожней со словами. Этот что угодно переиначит как ему надо.

– Так мы вообще молчим, нам скорей бы до Берлина смотаться, и домой, – мечтательно произнёс Тимченко.

– Опять по щам соскучился?

– По жинке, которая их готовит, больше, – вздохнул дядя Миша.

Трофейный мотоцикл подъехал к землянке. Никонов услышав его, вышел встречать.

– Здравия желаю, товарищ подполковник. Разрешите?

– Здорова. Заходите, – поприветствовал гостей комбат, – рядовой, майора Вохрова ко мне и командира разведроты найди, пусть здесь рядом ждёт.

Часовой побежал исполнять поручение.

Кирилов ходил около штаба и ждал вызова. Что там будет? Задание или нагоняй за конфликт с политруком. Хоть бы в разведку отправили. Там хоть всё понятно, здесь свои, а там враги.

– Пётр Григорьевич, вас просят зайти.

Тот кивнул часовому и поторопился внутрь.

– Товарищи офицеры…

– Входи, входи. Давай без церемоний. Ты тут всех знаешь, – по-хозяйски распорядился Никонов.

На столе была разложена карта местности, вокруг стояли полковые штабные офицеры, комбат и чуть в стороне политрук с хитрым взглядом. Было понятно, что речь пойдёт не о нём.

– Смысл такой, – начал подполковник. – На ближайшее время назначено продвижение вперёд. Пока отлаживается вопрос о взаимодействия подразделений, тебе ставится задача прощупать почву. Так как времени у немцев для выстраивания обороны было предостаточно, они там нагородили, дай Бог каждому. Нам не надо попасть ни в кольцо под перекрёстный огонь, ни на минное поле. От нас ждут решительного прорыва, заминок и неожиданностей надо по возможности избежать.

– Я бы на вашем месте не слишком на него надеялся, товарищ подполковник, – подал голос Вохров. Штабные удивлённо переглянулись.

– Объяснитесь.

– Дело в том, что несколько разведгрупп, которые курировал «данный гражданин», не вернулись с аналогичных заданий. Поводить носом в тылу не так сложно. Тем не менее полный провал. Не хочу умалять его заслуг и боевые награды, но факты говорят, что этот специалист отработал своё.

– Ты что мелешь? Пьяный что ли? – удивился Александр Николаевич, – это в тылу носом поводить просто? Да они там уже в лицо друг друга знают. Патрули с собаками на каждом шагу, «отработал своё». Мне тебя назначить ответственным?

– Я не об этом говорю. По моему мнению, старший лейтенант не заслуживает доверия, – не унимался Вохров. Он старался блеснуть своей решимостью перед штабными.

– Мнение при себе оставь, раз не имеешь реальных предложений, воду не мути, – отрезал комбат.

– Ввиду серьёзности положения, разрешите лично возглавить группу, – прервал их командир разведроты.

– Разрешаю и даже настаиваю, – Никонов грозно посмотрел при этом на Вохрова, который виновато отвёл глаза, – подходи, вместе обмозгуем возможные варианты действий. По обновлённым данным, построение фортификационных сооружений у немцев курирует новый специалист. Толковый инженер с нестандартным складом ума. Хорошо бы выяснить, где он, но это, пожалуй, вам не удастся. Охрана у него соответствующая, но всё может быть. Учтите и эту возможность, а основной задачей считается перенос на карту минных заграждений, укреплённых и скрытых огневых точек противника. Надо бойцов при наступлении между топтаных и нетоптаных кур провести. Именно для этого вы туда и пойдёте. Понимаешь?

– В общих чертах, картина ясная. Вот тут и вот тут огневые точки и окопы переднего края обороны. Это нам известно, – объяснил Кирилов, указывая на карту карандашом.

– Согласен. Дальше, – одобрил комбат.

– Вот по этому оврагу более удобно перейти линию фронта значит, он заминирован или находится под усиленным контролем.

– Так.

– Исходя из этого, будем переходить вот тут. Здесь брешь между окопами. Опасно, но если осторожно, то можно.

– Ну вот. Чётко и по делу. С взвешенной дальновидностью. Или есть альтернативные предложения, Владимир Павлович? – обратился комбат к политруку.

– Нет альтернативных предложений, – процедил сквозь зубы майор.

– Другого не ждали, – Никонов подмигнул улыбнувшемуся Петру, – иди, готовь группу. В подробности их посвятишь перед выходом. Собирайтесь в стороне, чтоб меньше видели, мало ли. Выдвигаетесь за час до рассвета. Всё. С Богом.

– Есть, – Пётр вышел, предварительно козырнув окружающим.

– Что-то вы часто Бога вспоминаете, Александр Николаевич, – язвительно заметил Вохров.

– А нам сейчас любая помощь не помешает, – ответил тот, даже не обернувшись на своего заместителя, – свободен, майор. Мне с товарищами из полка наедине потолковать надо.

Политрук был очень недоволен. Но последовал приказу и выходя пропесочил часового за внешний вид. Он понимал, всё идёт не так как надо. Может зря напросился на передний край? Но перспектива отображения в личном деле того, что он теперь боевой офицер, фронтовик, пересиливала. Ему и надо всего лишь поймать, какого-нибудь диверсанта или уличить злостного вредителя. Тогда все дороги наверх открыты, можно и обратно в тыл к руководящей работе. А лучше в Москву, на Лубянку. Майор давно себя видел в столице, в руководстве партии или в силовых структурах страны. Разведчик этот как кость в горле. Ничего, ещё не вечер. Надо вербовать ещё пару человек, обложить Кирилова со всех сторон и останется только ждать. Все когда-то оступаются, главное не упустить этот момент и взять его за жабры.

Тем временем разговор в землянке продолжался.

– Что-то у вас не ладное творится в подразделении, товарищ подполковник.

– Всё в порядке, просто парни молодые, кровь горячая вот и подстёгивают друг друга. Скоро сроднятся, как в наступление пойдём, – попытался оправдаться комбат.

– Это понятно, но так, при начальстве, обвинять в не профессионализме своих подчинённых, весомый повод нужен, – настаивал офицер из штаба.

– Говорю же вам, всё исправится.

– Ну, тебе видней, Александр Николаевич. Исправляй, пока хуже не стало.

– Сделаем. Не впервой пацанов растягивать.

– Не будем отвлекать. Готовьте батальон к скорому продвижению. Сидите на вещмешках, в общем.

– Будет сделано. Не сомневайтесь, мы с них пока не слезали, – уверил Никонов.

Кириллов шёл к месту расположения разведроты. Настроение было светлое и радостное от чего-то. Завтра начнётся движение вперёд. Совсем уже затёк с этими «дворцовыми интригами». Привычное дело, по чужим тылам мотаться. Надо полноценно всё подготовить, чтоб комар носа не подточил.

– Старшина, построение, – сходу распорядился Пётр.

– Рота! Становись! Что, наступление? – насторожился старый солдат.

– Сейчас всё объясню.

– Давай бегом! Закисли как опара. Глаза протрите, вашу мать, – ободряя всех, беззлобно подгонял бывалый вояка.

Бойцы строились в шеренгу, на ходу надевая пилотки и поправляя ремни. Наконец все собрались.

– Становись! Ровняйсь! Смирно! Товарищ старший лейтенант, рота по вашему приказанию построена! Старшина роты, Крюков!

– Вольно, – скомандовал Кирилов, – товарищи, надеюсь, никто не забыл, где мы находимся? Всеобщей расхлябанности, конец. В любой момент двинем дальше. Дубовы Алексей и Александр, Савостин Николай, Тимченко Михаил за мной. Остальным быть готовым к маршу. Старшина, командуйте. Соберитесь, наконец.

– Есть собраться! Ровняйсь! Смирно! Что, мухи сонные, расслабились? Кого увижу шатающимся по округе, семь шкур спущу! Через час проверяю полную готовность обмундирования…

Долго были слышны красочные трели. Опытный боец умел довести нужную информацию простым, понятным языком.

Пётр отвёл группу в сторону.

– Так, мужики. Пламенных речей о чувстве патриотизма, ответственности перед близкими и всей страной, не будет. Это вы сами должны знать, не первый день фашиста вместе гоним. Завтра перед рассветом уходим за линию фронта. Подробности при выдвижении. Сейчас следуем чуть дальше от всех, готовимся и отдыхаем. Всё необходимое доставить в течение получаса на поляну. Всё. Занимайтесь. Там встретимся.

В назначенное время, в указанном месте был разведён костёр. На расстеленных плащ-палатках разбирали, чистили оружие, комплектовали обмундирование и боезапас.

– Товарищ командир, а какие автоматы брать будем, наши или немецкие? Шмайссер, вроде по красивше, – поинтересовался Александр.

– Пока время есть проведу среди вас ликбез, – вздохнул Кириллов.

– Чего?

– Ликвидацию безграмотности. «Пророка нет в своём отечестве». Этой поговоркой можно объяснить нашу тягу ко всему заграничному и если уж называть этот автомат по фамилии конструктора, то правильно будет «Фольмер».

– А вот же клеймо на магазине, – Алексей вертел в руках оружие.

– Шмайссер как раз его только и разработал, но клеймо поставил.

– Хитёр.

– Он штурмовые винтовки сконструировал, кстати, не очень нам подходящие. Чтобы прицелится, надо сильно из окопа высовываться, а если прикладом ударить, то он отколется сразу. Вернёмся к автоматам. Ёмкость магазина ППШ больше. Убойная сила в два раза превосходит. По скорострельности вообще в отрыве. Пока хвалёный немец делает второй выстрел, наш уже пятый патрон досылает из магазина. И естественно, если стрельба начнётся, то всё равно из чего. Группу раскроют.

– Охренеть, – у Александра округлились глаза.

– Применение в рукопашном бою, отдельный разговор. Вот скажи, чем удобней и эффективней врага по башке долбануть, оглоблей или рамой от велосипеда?

– Оглоблей, – растянулись в довольной улыбке братья Дубовы.

– Вот деревянным прикладом и лупи их гадов, он надёжный. Доводы ещё нужны?

– Понятно. А где, к примеру, на вражеской территории патроны брать если кончатся? – экзаменовал командира Николай.

– А для немецкого, где брать будешь?

– Из оружия поверженных врагов, – многозначительно заметил Алексей.

– Вот и бери вместе с оружием, раз в своём патроны закончились. Или стеснительный?

Поляна залилась дружным смехом бойцов.

– А вообще, техника у немцев отличная, – продолжил командир, – в некоторых сегментах нашу превосходит. Лучшие умы и промышленность Европы над ней работает.

– Но как же? На полит информации говорили, что у нас всё самое хорошее.

– Поэтому и гнали нас до самого Сталинграда, что пустобрёхи кричали на каждом углу: «мы всех шапками закидаем». Пока не поняли, что шапок на всех не хватает, а иногда и штанов. Нельзя врага недооценивать, лучше перестраховаться, приготовится к худшему и кое в чём даже поучиться у него. Суворов такие мысли озвучивал. Умный дядька был, скажу я вам.

Александр с неодобрением посмотрел на Петра.

– Чему же могут немцы научить?

– Хотя бы порядку, а у нас, к сожалению, все в разные стороны тянут. Обидно. За правду боремся. Избавляем мир от вселенского зла огромными потерями только по тому, что оно лучше организовано и обеспечение не отстаёт. Вот где засада.

– Всегда так было, – почесал затылок Тимченко, – полный порядок, тоже не порядок. Вот вы говорите, что у них всё настроено и всё по полочкам. Так по этому, можно любой их дальнейший шаг предугадать.

– Соглашусь с тобой. Всё хорошо в меру и если в нужном месте применять. Наш народ не предсказуем своей душевностью, а они этого просчитать не могут. Мало в них души. От этого и кидаются на нас постоянно, потому что не знают чего от нас ожидать. С перепугу, наверное, – Кирилов улыбнулся старому другу.

– Слишком вы заковыристо объясняете, товарищ старший лейтенант. Так что, пришли к выводу, что мы народ геройский?

– Естественно.

– Урааа! – Братья Дубовы обнялись и с хохотом как сидели, повалились на землю.

– Трендец. Как дети малые. Хватит. Маскировку соблюдайте, ёшкин кот, – буркнул Николай.

– Пусть резвятся. Завтра некогда будет.

Подготовка шла полным ходом. Вещмешки собраны, оружие начищено. Группа ужинала заранее.

– Товарищ лейтенант, почему вы нас заставляете, есть задолго до выхода? Всегда интересно было. Я бы как раз перекусил и пошёл, – снова начал разговор Алексей.

– Ты уже больше года воюешь и не знаешь?

– Нет. Так вы не объясняли. Дали команду и всё.

– Вот смотри, – стал объяснять Пётр, – при ведении боевых действий солдат находится в активном движении. С полным пузом, особо не побегаешь. И ещё один немаловажный момент в нашем военном деле, подготовить себя к возможному ранению. Если в живот попадут, то для тебя лучше будет, если внутренности пустые. Понял?

– Дошло. Тогда ещё и до ветру сбегаю.

– Да уж сделай милость, – с сарказмом сказал командир, – и однополчан с собой возьми, научи их сознательности.

– Научим. Мы не гордые. Пусть пользуются моей заботой, – раскланялся боец, – пошли, Саня.

– Отстань ты. Без тебя разберусь, когда до ветру, а когда по ветру.

– Батька сказал мне за тобой присматривать, как старшему, – не унимался Алексей.

– Помню я, как он это говорил. Ухо тебе чуть не оторвал и обещал все жерди из плетня об спину поломать, если плохо воевать будешь. Ты старше на год всего, а старикуеш как столетний.

– Смотри. Перемешает тебе пуля кишки с …

– Хватит уже. Поужинать спокойно не дали, дурные, – Николай встал и вытряхнул остатки из котелка в стороне – что за тема под руку? Все бы поели, тогда и перемешивайте, что там у вас.

Старший Дубов замялся.

– Я же, как лучше хотел.

– Ладно. Вы лучше приёмы новые изучайте. Нечем фашиста удивить.

– Так я свои приёмы одним и тем же немцам два раза не показываю, – ответил Алексей.

– А вот так сможешь? – Савостин воткнул три ножа в дерево разом.

– Ножи кончились. Что дальше?

В этот же момент рядом в дерево воткнулись топор, сапёрная лопатка и шило.

– Знаем, знаем, что ты умелец в этом деле. Тебя в детстве только этому и научили, – вмешался в разговор дядя Миша.

– Почему же? У нас, в цирковой семье было чем заняться. Я с рождения по стране мотался. Вот и находили мне дело всегда, чтобы под ногами не путался. И клетки за животными убирал и плотником и грузчиком при переездах.

– И за слонами тоже чистил? – с хитрым взглядом спросил Александр.

– Конечно.

– Представляю, сколько эта скотина навалит, – пошутил старший Дубов.

– Всякое бывало. Как подрос, стал ассистировать артистам. Сначала клоунам, а потом и метателю ножей. Я становился к деревянному щиту, а он втыкал вокруг меня всякие острые предметы.

– И в тебя не попадал?

– Попал. Один раз только. После сказал, что не будет больше этот номер делать. Долго его директор уговаривал, а он ни в какую. Эквилибристикой занялся.

– Что это? – Алексей приподнял шапку.

– Раньше острые предметы в цель бросал, а теперь начал ими жонглировать. Топорами, ножами, пиками. Вот он меня и научил.

– А родители твои кем были в цирке?

– Отец мой был фокусником иллюзионистом. Гудини. Слыхал?

– Да ладно, – выкатил глаза Алексей.

– Нет. Не мой был Гудини, – поправил сам себя Савостин, – хотя номера у него были тоже хитрые. Мама ему ассистировала. Ох, и красавица была. А отец щуплый, как я. Пытались за ней ухаживать всякие. Но она лишь папу любила.

– Молодец. Правильная женщина, – одобрил Тимченко, – а какие фокусы батька твой показывал? Тоже научил чему-нибудь, наверное?

– Естественно. Был номер у него, где он из любых узлов выпутывался. Свяжут ему руки за спиной и в клетку большую сажают. Клетка перегорожена, в одной половине он, а в другой тигр разозлённый бегает. Чтобы выйти, надо развязаться и двери открыть. Не успеешь за определённое время, перегородка откроется и трендец.

– Ага, – вмешался Кирилов, – а перегородку дядька откроет только после того как батька твой выйдет. Эффектно, в последний момент, якобы.

– Не угадали. К перегородке привязана гиря на тросе. Гиря на верёвочку подвешена, которую поджигают. Перегорела верёвочка, гиря вниз, а перемычка вверх.

– Ни хрена себе!

– Вот, вот. А для большей сложности руки связывал любой желающий из зрителей.

– Я бы не согласился, – возразил Алексей, – попадётся вражина какая не будь. Да как затянет и съест эта кошара поганая, за здрасти.

– Что же он тебе совсем на голову больной? – рассмеялся Николай, – там хитрости свои имеются.

– Раскрывай секреты, раз уж начал. Не томи, – привстал Александр.

– Всё просто. Давай, связывай потуже, – подставил руки Савостин.

Узлы тянули оба Дубовых. Кряхтели и упирались.

– Всё. Сожрёт тебя тигр.

– Наблюдайте. Проворачиваем, затем вот так нужно заломить, ещё раз проворачиваем. Та – дам! Бурные овации!  Дамы бросают чепчики в воздух! – Николай кланялся окружающим, показывая освободившиеся руки.

Все аплодировали, а довольный собой сержант продолжал раздавать реверансы.

– Ловко. Научишь?

– Естественно. В походе пригодится. Идите сюда и смотрите внимательно.

Обучение продолжалось долго. Узлы тянули, как могли, но способ всегда срабатывал. Разные уловки, на которые люди реагируют на подсознательном уровне, тоже вспоминали. Если зевнуть в толпе, то все раззеваются, если заглянуть человеку за спину, будто что-то увидел, то человек обязательно обернётся. Уже к вечеру Пётр стал всех успокаивать.

– Хватит, ещё тигра притащите. Давайте отбиваться. Рано выступаем. До петухов.

– А что с заданием? По делу идём или носом поводить? – с интересом спросил Николай.

– Линию перейдём подальше от всех, там и расскажу. Но могу успокоить. Ничего особенного.

Тимченко прикладывался головой на свёрнутый ватник.

– Это хорошо, а то, как придумают, хрен поймёшь чего. Расхлёбывай потом. Иди туда, не знаю куда. Принеси то, не знаю что.

– Нет. Всё как обычно. Спите.

Глава 2

Пришло время. Кирилов подкинул веток в тлеющий костёр и повесил над ним котелок с водой.

– Подъём, доблесть и мужество отечества. Саня, опять слюни пускаешь?

– А что я им сделаю?

– Вставайте быстрей. Чай почти вскипел. Не успеем до рассвета к окопам немецким, – подгонял Пётр.

Бойцы поднимались. Ещё раз проверяли амуницию и боезапас. Маскхалаты и оружие надеты. Быстро чаю и вперёд.

– Доходим до наших окопов, а дальше, как всегда, на пузе. Всё хорошенько подтяните, чтобы не болталось. Магазины с гранатами тарахтеть не должны.

– Не впервой, товарищ старший лейтенант, – ответил Алексей.

Командир подошёл и похлопал его по карманам.

– А почему тогда у тебя всё звякает, будто мелочи в насыпал. Точно, на паперти стоял.

– Я гаечки подбираю, если найду. Так-то, я на тракторе работал. Мелких гаек не сыскать, вот по привычке и складываю, – оправдывался боец.

– Выбросить всё лишнее. Сейчас пойдём и танк тебе у немцев добудем. На нём пахать интересней.

– Мне тогда отдельную нефтебазу надо. Он жрёт, как скотина, – улыбнулся Алексей.

– Глянь на него. Он ещё харчами перебирает, – с сарказмом заметил дядя Миша.

– Всё. Успокоились. За мной.

Командир повёл свою группу в неизвестность. К линии нашей обороны шли между пехотинцами. Солдаты сидели около костров. Кто–то чай пил, кто–то делал самокрутку и делился табачком с товарищами.

– Снова разведку послали, – послышался разговор в стороне, – и эти в одну сторону пойдут. Последнее время, мало кто возвращается.

– Вот. А ты ноешь. Хреново тебе в окопе. Среди своих находишься. Когда вместе и помирать не страшно, а эти в самое пекло пойдут, чтобы ты потом знал в какую сторону стрелять, а не по воронам как обычно делаешь.

– А, что я?

– Да то. Из окопа не высовываешься. Палишь не знамо куда, только патроны портишь.

– Кому же охота дырку в башке?

– Толку от тебя ноль. Вот я о чём.

Группа шла, не обращая внимания на болтовню.

– Всё. На брюхо, – Пётр взглянул в обветренное лицо пехотинца, который потдерживал колючую проволоку штыком трёхлинейки и кивнул в сторону немцев, – погнали. Я впереди. Алексей замыкающий.

Разведчики поочерёдно растворяясь в темноте. Через минуту ничто уже не напоминало о них. В небо с обеих сторон, то и дело, взлетали осветительные ракеты и с недовольным треском падали вниз.

Дошли до немецкой колючки. Кирилов приподнял её двумя, заранее подготовленными палочками и прополз, давая рукой команду действовать аккуратней, замыкающий опустил проволоку и прикрыл убранные подпорки травой, не оставляя за собой следов.

Темноту рассёк прожектор. Замерли. Луч шарил по округе, выискивая кого – то. Совсем рядом слышалась немецкая речь.

– Всполошились. Вашу мать. Лишь бы собак не пустили, – подумал старший лейтенант.

Лежали, не дыша, уткнувшись лицом в землю, чтобы не отсвечивало. Среди прошлогодней, высохшей травы, маскхалаты отлично выручали. Затаившийся боец даже на кочку не похож. Десять минут мучительного ожидания. Вроде не заметили.

Снова прожектор. Полосонул пулемёт. Пули с диким визгом резали воздух, входили в грунт почти вплотную. Трассера слепили, мелькая прямо перед носом. Вот и конец. Даже не перешли. И снова тишина.

Что это? Просто дали очередь, на всякий случай. Группа вжалась ещё сильней. Тридцать минут слушали, как немцы разговаривают между собой.

Темнота постепенно начинала рассеиваться. Уже можно было различить очертания деревьев вдали. Командир роты приподнялся на руках и огляделся. Голосов противника не было слышно. От сердца отлегло. Не заметили. Он обернулся, остальные солдаты подползли к Тимченко, который не поднимал голову. Николай скрестил ладони, показывая знак, что Михаил убит. Думать было некогда. Быстро, вчетвером взяли товарища под руки и как можно сильнее пригибаясь, побежали по бурьяну к лесу. Вот они спасительные деревья. Можно остановиться и осмотреться.

– Что с ним? Наглухо?

– Всё. Не дождётся жинка дядю Мишу, – Пётр смотрел на человека, который обучил его всем военным премудростям. Не таким, как на курсах, а реальным, применяемым на практике. Быстро. Неожиданно. Был и нет. Понятно, что все там будем, но как то, по-другому человек предполагает конец жизни.

– Твою ж мать, – с болью в голосе матерился Николай, – дядька хороший был. Закопаем, никто не узнает, что лежит здесь человек, который родину спасал.

– Да. Всем памятники не поставишь. Дальше от фронта уйдём, там и определимся. Не должно быть немцев вот здесь. Для обороны не удобно, – Кирилов указал место на карте, достав её из планшета.

Михаила Тимченко положили на плащ-палатку и пошли дальше.

Двигались осторожно. Оглядываясь и прислушиваясь.

– Прав был старый вояка. Можно их поступки предугадать, – Пётр остановил отряд, – давайте в разные стороны. Осмотреться надо.

Дозорные разбежались. Командир остался наедине со своим наставником. Ещё раз взглянул в лицо товарища, убрал с него листву и веточки, которые насыпались во время перехода, отряхнул маскхалат.

– Ничего, дядь Миш. Мы им от тебя привет передадим, – сложил Тимченко руки на груди, как положено и накрыл краями плащ-палатки, на которой он лежал.

– Нет никого вокруг, – доложил Николай.

Группа рассредоточилась в поиске подходящего места для могилы. Хотелось не просто спрятать, а провести, по возможности, человеческие похороны, соблюдя почести, но не выдать всех.

– Вот здесь будет не плохо, – предложил Савостин, – тут холмик. Верхний слой аккуратно снимем, потом им же и накроем. Общий ландшафт не изменится и сухо, светло. Дяде Мише понравится.

– Добро. Искать больше некогда. Саша, Николай, в дозор. У нас задача перенести на карту оборонительные позиции у ближайшей деревни и возможные минные поля рассмотреть, – распорядился Пётр.

Подняли дёрн, аккуратно разрезая его на куски ножом. Затем Алексей начал откидывать землю. Чуть углубившись, он остановился и встал.

– Это непросто холмик. Могила это. Лежит кто-то шинелью накрытый.

– Глянь чей. Чуть разгреби аккуратно.

Шинель прогнила и по ней нельзя, было разобрать принадлежность. Пришлось немного открыть

– Немец это. Вон крест железный на груди. Я такие в Сталинграде видел, – сказал боец отряхивая руки.

– Постой. Дай посмотрю, – старлей подошёл, – да, нет. Георгий.

– Не понял.

– Крест, говорю, георгиевский. Наш. Наверное, с империалистической войны остался. Чуть в сторону копни, рядом положим. Вот так всю землю покрывают. Плечом к плечу. Тут если глубже зарыться, то на следующего солдата наткнёшься, с наполеоновского похода. По сути, каждые сто лет по этим местам, несколько раз войска проходят, с боями. Всегда одним маршрутом, сначала на восток наступают, а потом наши их на запад, домой гонят.

– Товарищ командир, а почему они на нас постоянно кидаются? – задал философский вопрос Алексей.

– Боятся, наверное. Думают, что мы на них нападать собираемся.

– Как это?

– Каждый человек судит о поступках людей по себе. Как бы он в такой ситуации поступил, – попытался объяснить Пётр.

– Вы опять, какими-то словами заумными разговариваете. По-человечески объясните, чтобы я понял.

– Смотри, запираются на все засовы, обычно те, кто сам больше всех наворовал. Или в семье тот больше всех ревнует, кто сам бы не прочь, на лево сходить.

– А война причём? – Не унимался Алексей.

 Да притом, что страна наша огромная и богатая, при всей бедности населения. Любой европеец, обладая такими ресурсами, уже давно бы весь мир захватил. Вот они постоянно и ждут, что мы так поступим.

– Вот. Теперь понял. Дурная голова – ногам покоя не даёт.

– Да-да, – согласился Кириллов – сами себе придумывают, а потом, к нам бегут биться, хотя им никто и слова не сказал.

– Что в германии народу так много? Наверное, страна тоже не маленькая?

– Не сказать что бы прямо большая. Они же не сами. Каждый раз вся Европа в кучу собирается.

– Охренеть. Ничего и сейчас вломим. Долго кашлять будут.

– А нам деваться некуда. Как деды наши делали – так и мы будем, – улыбнувшись, сказал Кирилов.

– Крест поставим или звезду из чего вырежем?

– Ничего ставить не будем. Нельзя, чтобы могилу свежую нашли. А надо бы сделать. Дядя Миша крещёный был и крестик носил.

Савостин и второй брат Дубов вернулись из дозора. Пётр заканчивал маскировку.

– Помянуть бы надо.

– Не время сейчас. Назад вернёмся и помянем как люди. Идите все сюда, покажу вам и в двух словах обрисую цель нашей вылазки, – Кирилов достал карту из планшета – вот здесь деревня, примерно в десяти километрах на юго-запад. Нужно приблизиться на расстояние видимости из бинокля. Всё осмотреть и расположение огневых точек запомнить. Я потом на карту перенесу. Ещё один момент. Здесь, по тылам с инспекцией и новыми распоряжениями, курсирует какой-то, новый военный инженер. Умный и хитрый, зараза. Если заметим что-то подобное сопровождению, то надо будет доложить, а они там пусть разбираются. Главное нам не засветится, а то и помянуть дядю Мишу некому будет. Сейчас на марш. Ближе к точке назначения, привал и по одному в дозор. До темноты общее наблюдение, а на следующий день записывать весь распорядок дня противника, кто куда, во сколько уходит. Немцы народ педантичный, у них каждый день друг на друга похож. Это нам в помощь. Глядишь, и до Берлина дойдём.

– Ясно. По-другому, быть не может. Мы, как люди воспитанные и грамотные, просто обязаны посетить Берлин с ответным визитом. У них же так принято, у голубых кровей? – поинтересовался Николай.

– За мной, Алексей замыкающий, – скомандовал Кирилов.

Группа последовала за командиром. Основную часть пути бежали. Иногда останавливались, замирали и прислушивались. Действовать надо было быстро и аккуратно. Вот-вот общее наступление, а в штабе ни сном, ни духом о расположении противника. Самолёты, конечно, летают, разведывают. Но сверху особо подробно не разглядишь реальное положение дел. Да и маскировка на высоком уровне. Стоит сарай, а на самом деле орудие, ДОТ или танк затаился.

Несколько раз отправляли вперёд одного Савостина, как более опытного, чтобы проверить дальнейший путь.

– Всё. Здесь привал. Мы осмотримся. Александр в дозор. Алексей, вон те две сосны видишь? Под ними расположимся. Подготовь там, немного разгреби.

– Сделаем.

Пётр и Николай отправились ближе к деревне, чтобы определить места, откуда лучше вести наблюдение.

– Товарищ старший лейтенант, далась вам эта деревня. Что в ней особенного.

– Мне она не к чему, а вот при наступлении наш батальон через неё пойдёт. Вокруг болота, а тут перешеек сухой десять километров. Севернее и южнее, другие ударят, а нам придётся здесь.

– Теперь картина ясная. Но вот я смотрю, что участок этот, не сильно-то и укреплён. Или замаскировано всё хорошо, – заметил Савостин.

– Для этого нас и послали, чтобы выяснить.

– Выясним. Всё красиво будет.

Действительно, данный населённый пункт ничем не отличался от других оккупированных деревень и городков. По улицам и на окраине шныряли редкие патрули. При въезде стояло небольшое количество военной техники и развёрнута полевая кухня. Солдат не очень много.

– Ладно. Идём по этим точкам, – Пётр указал на карте наиболее удобные места, – потом Дубовы нас на ночь сменят, а утром по зорьке снова мы с тобой. По возможности внимательней к новым строениям присматривайся. Может маскировка для орудий или танков.

– Не спрячутся. Глаз у меня как у орла.

– Осталось только клюв отрастить, – Пётр хлопнул товарища по плечу и улыбнулся, – давай, ястреб, не подведи.

Разведчики разошлись, каждый на свой сектор. Ничего особенного не происходило. Обычная прифронтовая жизнь. На кухне парили котлы, сменялись караулы. Николай заметил, что к одному из домов время от времени подъезжают легковые автомобили и собирается офицерский состав. Из этого же дома выходит погулять мужчина средних лет, в штатском. Но когда мимо него проходят солдаты или во время выхода стоят возле дома офицеры, то незамедлительно пытаются вскинуть руку в приветствии, тот их останавливает коротким повелительным жестом.

– Что же ты за птица такая, раз они тебе все машут и в струнку вытягиваются? – подумал в слух Савостин, – не иначе как тот спец, про которого говорили.

Как стемнело, пришла смена.

– Коль, иди, отдохни. Мы ночью присмотрим.

– Видишь тот дом с резными ставнями и крыльцом? – указал Савостин, – за ним особое внимание. Там, какой-то начальник квартируется. Ходит в гражданской одежде, а они его как фюрера приветствуют. Уразумел?

– Уразумел. Похоже, ценный язык намечается? – подмигнул Алексей товарищу.

– Хотелось бы. Наблюдение это конечно хорошо, но как мы узнаем, где минные заграждения, если они их давно уже установили?

– Никак. Только если табличка стоять будет или кто по дурости из них не подорвётся.

– Вот. А тут бы из первых уст, так сказать. На блюдечке. Переделать за пару дней они ничего не успеют, – сделал вывод Николай.

– Присмотрю. А какой он из себя?

– Здоровый такой, Фриц настоящий. Таких, мы ещё в начале войны перестреляли. В плечах широкий, волосы светлые. Глаза не рассмотрел. Вышагивает как на параде. Спину держит ровно, видно, что военный.

– Принято, присмотрим. Иди.

Ночью тоже шла обычная, солдатская жизнь. Алексей подмечал особенности поведения патруля. Подмена проводилась примерно в два ночи. Через двадцать минут два поста сходились и о чём-то беседовали до утра.

По поведению, это были давно знакомые друг другу люди, имевшие множество общих тем для разговора. Старые приятели. Это было отмечено.

Кирилов и Савостин пришли в место временного расположения.

– Докладывай, что заметил?

– Без особых движений, товарищ старший лейтенант. Только есть экземпляр, у них там, особым почётом пользуется.

– Так. Подробней.

– Одет не по-военному, но выправку никуда не спрячешь. Все, кто ему встречаются, всячески пытаются выказать ему своё почтение. Он их сразу осекает, чтобы внимания не привлекать. Не хочу бежать впереди паровоза, но не тот ли это инженер которого все ищут? – предположил Савостин.

– Не знаю. По всем сведениям, у него охрана должна быть не маленькая. Но может без пафоса, незаметно, приехать с инспекцией, чтобы проверить выполнение распоряжений по обустройству линии обороны. Хотя тут, как я посмотрел, инспектировать нечего. Со стороны фронта на дороге там, где я наблюдал, КПП организовано. По краям до деревьев небольшие площади заминированы, чтобы сразу не объехать.

– У меня тоже всё по-простому. Пару огневых точек с пулемётами укреплены мешками с песком и техники чуток. Хватит только, что бы всех погрузить и смыться быстренько.

Командир ещё раз посмотрел на карту.

– Не пойму. Сравнительно узкий проход между болотами, через который войска точно пойдут, не может быть просто так оставлен.

– Возможно, основные оборонительные позиции глубже в тыл расположены.

Пётр убрал бумаги в планшет.

– Что же они, уступят стратегически важное место? Вряд ли. Тут хитрость, какая-то.

– А что тут схитрить можно?

– Например, специально запустить сюда противника, в данном случае наши войска. Из-за особенностей местности, сто процентов растянутся. Тогда можно с боку легко, хорошим ударом отсечь тех, кто вперёд убежал. По краям болото, спереди и сзади немцы. Всё. Колечко организовалось, – хлопнул ладонями Кирилов.

– Надо бы проверить.

– Проверим завтра. Отбой.

Наступило утро. Примораживает, но костёр не разведёшь. Это всё равно что немцев к себе позвать, а они хреновые гости, как показало время. Савостин и Кирилов проснулись, сержанта одолел озноб.

– Твою ж мать. Как холодно. Хорошо бы под тёплое одеяло с приличной мадам.

Сладкие мечты прервал Пётр.

– Фашистов попроси, быстро согреют, у них для этого дела всё припасено.

Николай скривился по-детски, недовольно и с сарказмом ответил:

– Вы конечно очень любезны, товарищ старший лейтенант, но вынужден отказаться. Я, видите ли, в данный момент на особо важном задании, придётся отложить.

Пётр протянул товарищу фляжку.

– Глоток спирта сделай, а то простынешь и кашлять начнёшь. Не хорошо будет.

Савостин оживился и потирал руки согреваясь.

– Это я с превеликим удовольствием.

– Не увлекайся только. Не у тёщи на блинах.

– Я заметил уже, обстановка не соответствует.

– Так. Что мы имеем? – начал командир, – у нас в наличии слабо укреплённый населённый пункт на одном из важных участков фронта, позиции которого мы уже перенесли на карту. Основное задание выполнено. По сути, можно возвращаться. И спеца немецкого нам никто не поручал захватывать, если это он конечно.

Потом задумался на минуту и продолжил мысль.

– Замануха, будто специально сюда приглашают. Нате мол, бейте нас. Мы вот что сделаем, давай по краю болота пройдём, осмотримся.

– Пусть тогда Дубовы распорядок дня проследят, а мы с вами прочешем.

– Добро. Вечером к своим выдвинемся.

Объяснили план действий Алексею и Александру, сами ушли вглубь леса.

– Пётр Григорьевич, а правда, что трясина затянуть может, или это сказки детские?

– Правда. Только это ещё не полноценные болота. Всё ещё впереди. Но ты сильно не переживай. Трясина не просто утопит. Она тебя хорошенько законсервирует, – Кирилов нагонял ужас на сослуживца подобно детям которые рассказывают друг другу страшилки и подвывал шевеля пальцами.

– Чего?

– Не поддаётся органика гниению в них из-за газа, – добавил Пётр уже серьёзно.

– Какая, на хрен, органика? – Николай скривился.

– В данном случае, мы. Если найдут, скажем, лет через триста, то откапают как живого. Даже щёки румяные будут.

– Спасибо. Очень успокоили. Прям камень с души сняли. Ближайшие триста лет есть чем заняться.

– Когда ходили на добычу торфа, помогать, комсомольской бригадой, много чего откапывали. Поговаривали что даже рыцаря в латах, вместе с конём вытащили.

– Брешут наверное, – фыркнул Савостин.

– Находили или нет, точно не скажу, но если бы нашли, то он был бы в отличном состоянии. Почти как вчера утонул.

– Давайте я как-нибудь живой похожу. Шут с ним, пусть у меня вид будет не важный.

Кирилов улыбнулся, поняв, что данный рассказ, среди трясины, действительно задел товарища.

– Тихо. Падай.

Между деревьев, вдалеке, показались солдаты в немецкой форме.

– Патруль.

– Что им здесь надо? До деревни далеко.

– Сейчас пропустим и выясним.

Группа из трёх немцев скрылась за деревьями. Разведчики прошли ещё вперёд и залегли, увидев большое скопление военной техники.

– Вот они голубчики, – Кирилов был доволен, что догадался о ловушке, – ждут паршивцы. Уходим. Если мы об этом вовремя не доложим, то не сладко придётся при наступлении.

На обратном пути наткнулись на ещё один патруль. Николай сказал негромко.

– Видать много их здесь, раз так охраняют.

– Конечно. Сверху их не увидишь, деревья закрывают. Остаётся только, чтобы никто вроде нас с тобой не пронюхал, – согласился Кирилов.

– Мы-то пронюхали.

– Это ещё пол дела, не мне тебе объяснять. Вернуться надо и эти сведения комбату передать.

– Вернёмся. Не торопясь, аккуратно.

– Всё. Пошли.

Пётр и Николай, оглядываясь и прислушиваясь, дошли до братьев Дубовых. Нетерпеливый Алексей сразу поинтересовался.

– Ну, как там? Нашли, кого-нибудь?

– Нашли, – ответил довольный старший лейтенант, – целая куча танков и орудий в лесу. Солдат, правда, рядом не много. Наверное, в другом месте. Но нам и этого достаточно. Если артиллерия хорошо поработает в данном квадрате, то большой урон у фашистов будет. Тогда и наступать можно. А так покрошат всех к хренам. Вы тут всё запомнили?

– Всё, что видели. Ничего особенного.

– Это точно.  Особенное у них в другом месте припрятано. А ты, Коля говорил, что немцы хитрить не умеют. Видал, что задумали?

– Толку-то? Опять же, задумка предсказуемая.

Бегают по немаловажному участку фронта десяток солдат с рогатками. Осталось ещё, что бы кричали, что тут никого нет, – возразил Савостин.

– Разведка с воздуха, как раз такие сведения и получила. Надо к своим собираться.

– Товарищ командир, языка ценного брать не будем?

– Не знаю, нужен ли он нам.

Алексей округлил глаза.

– Как же не нужен? Политрук тогда от злости своим же ядом подавится. Зря мы с брательником наблюдали? Машина приезжала, он куда-то на ней мотался. Сейчас вернулся. Из охраны только патрули по деревне и часовые ночью.

– Снова нескладушка, – задумался Кирилов, – если это тот инженер, то уж очень он себя ведёт легкомысленно. Ведь разведка постоянно вылазки делает и, к тому же, вокруг партизаны, от которых вообще непонятно что ждать.

– Вам решать, как скажете, так и сделаем, – Савостин подбрасывал в руке тяжёлый метательный нож.

– Как скажете. Было бы всё так просто. Вот ввяжемся мы в эту авантюру с захватом, отходить будет сложнее. Мы сюда вон переходили дядя Миша погиб.

– По-моему, это случайно вышло, – предположил Николай, – немцы наугад очередь дали, для успокоения души.

– Вот и успокоили душу старого вояки сами того не зная. Об этом я и толкую. Произойти может всё что угодно, а мы обладаем важными сведениями, без которых наши войска, сто процентов понесут серьёзные потери при наступлении. Перемолотят всех и трендец.

– А с языком красивее придём. На коне, можно сказать, – не отступал сержант.

– Хорошо. Давай обмозгуем наши действия и возможные последствия. Что мы имеем? Неизвестный по чину и должности господин, которого периодически куда-то увозят, присылая за ним персональный автомобиль с водителем. Солдаты и офицерский состав всячески пытаются выказать ему своё почтение, но он их останавливает, возможно, что бы, не привлекать внимание. Так?

– Так. Ещё утром делает гимнастику.

– Хорошо, – продолжил Пётр, – Охраны при нём не замечено, но скорее всего, при оружии. В доме живёт один.

– Один. Только к нему женщина ходит с корзинкой. Продукты носит и убирается. Может, её привлечём, как-нибудь?

– Думаю, не стоит. Во-первых, мало времени, чтобы с ней всё проработать, а во-вторых, повесят её, как только мы уйдём.

Старший Дубов согласился.

– Это точно. Хорошо если просто повесят, а то устроят допрос с пристрастием. Сколько мы их при наступлении растерзанных находили? И не перечесть. Лучше сами.

– Вот-вот. Алексей, что по патрулям и дозорным?

– Патрули по два человека с автоматами, движутся по территории без определённого маршрута. Не угадаешь, где вынырнут. Меняются каждые три часа у полевой кухни. Дозорные стоят по периметру по одному. В ночное время некоторые посты сходятся поболтать, Ржут как кони и по сторонам не особо смотрят.

Командир подвёл итог короткому совещанию.

– Значит, ждём темноты. Пропускаем патруль. Николай, за тобой часовые. Дубовы, остаётесь возле дома. Снова мы с тобой, Коля, заходим внутрь. Вяжем и выволакиваем гражданина, при отходе Алексей, Александр, в прикрытие и за нами. Домой, старым маршрутом. Пока отдыхаем, по одному в дозор. Всё. Погнали.

Александр ушёл на пост. Остальные остались под соснами, готовиться к ночному захвату. Савостин, заметив, что у командира душа не на месте, начал непринуждённую беседу.

– Как вы наши шансы оцениваете, товарищ старший лейтенант?

– Шанс есть, но всё не предугадаешь, в двадцать одно играл?

– Естественно.

– У нас примерно семнадцать или восемнадцать, цифра не плохая, но хочется ещё.

– Маленько добавить можно, – улыбнулся Савостин.

– А если перебор?

– Хреново, конечно, но всякое бывает.

– Бывает. В нашем случае, он дорого обойдётся. Придётся не копеечку отдать, а наши с тобой головы. А самое обидное, что некому будет сложившуюся обстановку донести и при наступлении, ещё с хренову гору голов поляжет. Дошло?

– Дошло.

– А вы родом откуда, Пётр Григорьевич, где учились? Ведь долго уже служим, а толком не знаем вас, – поинтересовался Алексей.

– Всё просто. Шпана вокзальная.

– Ну да. Человек вы образованный, ведёте себя достойно, не позволяете себе панибратства даже по отношению к своим подчинённым.

– Само получается, – ответил Кирилов.

– Э, нет. Само получается у повара нашего. Ходит как начальник, на всех покрикивает, а ведь у него в подчинении только мерен старый который кухню еле тянет. Если разобраться он вообще в обслуге значится. У вас всё по-другому. Благородство какое-то просачивается, даже когда материтесь.

– Скажешь, тоже, благородство. Это отец мой в царской армии служил. Потом пришла советская власть пошёл в красную.

– И что? С белыми воевал? – удивился Алексей.

– Воевал. Не хватало опытных вояк, его призвали. Патриотом может быть и красный и белый, каждый поддерживал правильную, как ему кажется форму власти. А белая армия, в последствии, брала в союзники кого попало. Много сброда набежало. Рушили страну и всё. Слонялись и шайки откровенных бандитов.

Николай согласился.

– Это да. А что, ему ни разу царскую службу не припомнили?

– Конечно, припомнили. Вот такой, вроде Вохрова. Сидел несколько лет в тюрьме, потом разобрались и отпустили.

– А политрук к нам каким боком относится? Мы же вроде отдельное подразделение, а он батальонный, – спросил Савостин.

– Мы с этим батальоном давно рука об руку. Приказы из полка получаем тоже через Александра Николаевича. И кто там будет разбирать. У них конечно власти поубавилось. Раньше, вспомни, комиссар был ровней командиру, а в связи со спецификой своего положения вёл себя как единоличный начальник, всё мог решать. Сейчас он заместитель, – ответил Пётр.

– Так, а что с отцом вашим?

– Воюет. Где точно, не могу сказать. Я летом сорок первого тоже на призывной бегал, добровольцем хотел пойти. Не взяли, начальство от завода не пустило, а то не разговаривал бы с тобой сейчас. Потом в средней Азии курсы прошёл трёхмесячные и в Сталинград. Дальше ты всё знаешь, вместе ведь оттуда немца гоним.

– Гоним. Это нас трое было, вместе с Тимченко, тех, кто сюда дошёл, к границам Европы? Остальные новые?

– Теперь двое. До границы ещё дойти надо. Они вон как быстро по стране пробежали, а выгонять приходится пешком и ползком, – вздохнул Кирилов.

– Да. Жалко дядю Мишу. Так и не дошёл до жонкиных щей. Может, и я после войны женюсь? Будет мне супруга борщи варить, детишки гурьбой вокруг бегать будут. Красота, – зажмурился Николай.

– Красота, в Берлин сбегаем, а потом домой.

– Всё же трудно мне понять их постоянную тягу к захвату всего мира. Нахрен он им нужен? – снова вмешался Дубов.

– Амбиции. Слава. Богатство. Сотни рабов. Это считается счастьем.

– Идиотизм, какой-то.

– Это не только на западе. Отец рассказывал, что в средней Азии им помогали люди только по тому, что думали сами стать властью. Как у них там князьки называются?

– «Бай», кажется, – сказал Николай.

– Ну вот. Мечтали они не от рабства освободиться, а сами рабовладельцами стать.

– Что же вокруг нас твориться постоянно? – снова, по-детски округлил глаза Алексей.

– Вот так. Проходят времена, меняются эпохи, а весь мир старается поработить Россию. Может когда-нибудь всё изменится.

– Вот установим советскую власть везде, тогда лучше будет.

– А ты, Николай, тоже в своём роде думаешь как захватчик.

– Чего?

– Надо не устанавливать силой везде советскую власть, а у себя хорошо сделать, тогда остальные сами подтянутся. В противном случае получим обратный эффект. Не примут люди, насильно установленный режим. Даже если идея гуманная. Не может быть гуманизм насильственным.

– Опять завернули, хрен разберёшь. Давайте лучше спать.

Савостин лежал и смотрел в прикрытое ветками небо. В просветах мелькали облака, и радовала глаза непривычная после зимы синева.

– А море такого же цвета, товарищ старший лейтенант?

– Какого?

– Как небо сейчас.

– Нет. Оно зеленоватое немного. Вообще китайцы считают, что синий всего лишь оттенок зелёного.

– Не знаю. По-моему, совершенно другой цвет, – высказался Дубов.

– У нас в природе просто контраст сильный, всё яркое, насыщенное, – Кирилов улыбнулся, но настроение снова изменилось на серьёзное, – ввязываемся мы в лишнюю канитель.

– Нет, товарищ командир, нам без языка возвращаться, как подводу без лошади привести. Хорошо, но не комплект.

– Понимаю я всё, – Кирилов приподнялся на локте,– опасно, ядрён корень.

– Справимся, Пётр Григорьевич, не в такие буераки лазили. Сегодня ночью возьмём этого кренделя под белые ручки и обратно в батальон. Представляю рожу политрука. У него будто полный рот касторки постоянно, хотя сладко говорит, когда ему что-то надо.

– Это есть. Только не при всех обсуждай партийное начальство. Неблагодарное дело. Хотя, морда у него и вправду, будто дерьма хлебанул.

Оба сдавлено рассмеялись. Николай прикрыл лицо рукой и хлопал друга по плечу.

– Тихо ты, шалопутный, – стал успокаивать Савостина Пётр, – надо вздремнуть чуток.

– Я просто представил, как он хлебает. Лаптем, – и снова дружный смех.

Время до выхода пролетело как мгновенье. Кириллов, сам находясь в наблюдении, не спускал глаз с деревни. Вроде бы всё тихо. Обыденно и скучно даже. Сменяются и шныряют патрули, поведение совсем не прифронтовое. Слишком расслаблены все, хотя участок немаловажный.

– Хрен с ним. Главное ввязаться в драку, а там разберёмся, – сказал Пётр сам себе.

К командиру подтянулась вся группа.

– Как тут? По плану?

– По плану, по плану. Только что посты сменились. Через тридцать минут пойдём. Пусть пока к спокойствию привыкнут, расслабятся.

Дальше ситуация складывалась, как и предполагали. Два ближайших к ним солдата, осмотрев и обойдя территорию, начали сходиться. Дружеское приветствие переросло в добродушный разговор с похлопыванием по плечу и смехом.

– Дубовы, в обеспечение прикрытия броска и отхода. Николай, снимаешь часовых и входим в дом, – сухо распорядился старший леётенант.

– Есть.

– Есть.

– Принято.

Савостин вышел на позицию, Дубовы взяли правый и левый сектор обстрела. Сержант подкрался на расстояние броска, взял по ножу в каждую руку. Хлёсткий бросок. Первый нож прервал речь одного из солдат, войдя ему в кадык. Выпад ко второй цели. Следующий немец визгнул через зажимавшую ему рот и нос ладонь разведчика.

В ту же минуту захрипел и обмяк в руках военного спеца. Два бойца захвата пошли к цели.

Замерли. Тишина. В окнах движения нет, лишь играет по стенам свет пламени. Мерцающий полумрак – то, что надо, опытному бойцу освещения достаточно, а не опытному, рябь в глаза. Дверь на самодельном крючке из гвоздя – не преграда. Запор подсекается, лёгкий скрип. Замерли. Шумит в трубе печи дым, потрескивают горящие дрова.

Только маленькие, светящиеся угольки подпрыгивают, иногда выскакивая из поддувала на железный противень, подставленный для золы. Все условия для крепкого, здорового сна. Через приоткрытый проём можно было рассмотреть не богатое, но уютное убранство деревенской избы, созданное умелой хозяйкой. Чистые полотенца у рукомойника. Аккуратно расставленные стулья вокруг расположенного посреди комнаты, стола. Ручной работы дорожки, расстеленные по полу. Пётр вспомнил обстановку в доме своей бабушки, она тоже делала такие же половички из тонких лоскутков. Даже запах показался ему знакомым. Картошка с мясом, долго томившаяся в печи, ароматная, с дымком. Кажется, закрой глаза и услышишь бабушкин голос.

Она беззлобно на него покрикивает, а сама с умилением улыбается.

– Петька, стервец. Быстро за стол. Опять весь день на речке прошлындался, во рту ни крошки не было.

Сержант шагнул вперёд и прервал ностальгические воспоминания Кириллова. Вот занавеска, которая условно разделяла комнату на спальню и гостиную. Савостин стал отодвигать полотнище автоматом. Кто-то схватил ствол, резко рванул вверх. Немец выскочил со штык ножом в руках и ударил разведчика в правый бок. Нож скользнул о приклад, но всё равно достал. За ним резкий толчок в солнечное сплетение. Хозяин дома не горел желанием сдаваться, схватил табурет и бросил с размаху в окно. Вылетели обе рамы со страшным звоном. Залаяли все собаки в округе. На полевой кухне зажёгся прожектор и осветил комнату через зияющий оконный проём. Действия чёткие и решительные.

– Точно не инженер, – понял Пётр и отправил его в тяжёлый нокаут ударом приклада, – сильно попал?

– Жить буду, – прошипел Савостин.

– Ходу, ходу.

Разведчики схватили языка под руки и быстро потащили к выходу. Братья Дубовы уже вели огонь по одиночным целям.

– Давай, давай, быстрее, тяжёлый, падла.

Вот уже все на исходной.

– Давайте дальше. Мы догоним, – Александр подал Алексею две гранаты, – ну что, пошумим?

– Пошумим, братуха.

Командир посмотрел на боевых друзей. Да, эти пошумят.

– Не долго здесь. Мы чуть оторвёмся и вы за нами.

– Принято, чуток разомнёмся.

Пётр и Николай потащили ещё не пришедшего в себя языка, позади, брили автоматы. Пятьдесят метров на одном дыхании. Пленный стал шевелиться. Звук боя прервал взрыв.

– Чего они там затихли, – спросил сержант, связывая руки пленника за спиной.

Дубов старший стоял на коленях.

Левая сторона его тела была обожжена и посечена осколками гранаты. Один глаз вытек, но тем, что остался, он ясно видел нескольких солдат с автоматами от бедра и офицера с пистолетом в руке, который шёл к нему расслабленной, щеголеватой походкой. Младший Дубов, лежал рядом, сильно ранен, но жив.

Немец прицелился в Александра и посмотрел в глаза второму брату. Выстрел. Не один мускул на лице фашиста не дрогнул. Алексей взревел и собрав все силы попытался броситься в рукопашную, но пуля пущенная прямо в лицо из того же пистолета, пресекла отчаянную попытку. Бойцы прикрытия были убиты.

– Ганс, как ты думаешь, зачем русским наш инструктор по рукопашному бою? – спросил офицер ефрейтора, убирая Вальтер в кобуру.

– Не знаю. Зачем он вообще сюда приехал?

– Всё просто. После этой командировки, он смог бы с гордостью говорить в высшем обществе о том, что был на переднем крае обороны, когда наши войска остановили коммунистов у границ Европы.

– Будем догонять?

– Не стоит. Возможна засада, а солдаты нам сейчас нужней чем родственник коменданта,– усмехнулся лейтенант, – уберите здесь. Не хочу, чтобы воняло падалью.

В это время Кирилов и Савостин прислушивались к звукам боя, пытаясь понять, что там происходит.

– Как думаешь, ушли?

– Я думаю, добивали их последними двумя выстрелами, – сказал Николай и с ненавистью посмотрел на немца, – шнеллер, швайсе!

Пленник всё понял и вскочил, озираясь на разведчиков.

– Шнеллер! – снова рявкнул Савостин. Ударом приклада в спину задал «языку» нужный вектор движения и весомое ускорение.

Бежали пару километров.

– Товарищ старший лейтенант, мне рану надо перевязать.

– Давай у пригорка остановимся, я как раз осмотрюсь.

Привал. Николай тяжело дышал. Одежда справа была порезана и вся мокрая от крови.

– Глянь, Пётр Григорьевич, этот гад мне приклад отколол, когда в меня ножом тыкал.

– Снова родной ППШ спас, а взял бы трофейный, у которого приклада путного нет, приколол бы тебя Фриц, как кабанчика.

– И глазом не моргнул бы, падлючая морда. Зыркает как зверюга.

– Аккуратней с ним. Не похож он на технаря. Слишком шустрый. Перевяжись пока, а я за бугор загляну.

– Принято.

Пётр осторожно взобрался на возвышенность, попутно вглядываясь в лес, откуда они пришли. Дубовых не видно. Не хотелось верить в то, что два последних, сухих выстрела оборвали жизни его боевых друзей. Жалко до боли, но видно так и есть. Поднявшись наверх, Пётр выглянул. Впереди спокойно, позади тоже. Погони нет. Собак было бы слышно издалека.

Савостин положил на землю автомат и достал из вещмешка перевязочные материалы.

– Что смотришь, падлюга? – обратился он к пленнику, – не твоя хвалёнка нынче, – и стал снимать гимнастёрку через голову. «Язык», не долго думая, ударил, что есть силы, Николая ногой в окровавленный бок.Разведчик попятился назад и согнулся от боли. Снова удар, кожаным, добротным ботинком снизу, в лицо. Сержант упал на спину. Немец прыгнул на грудь, лежавшего на земле обеими ногами. Хрустнули рёбра. Теперь уже бывший, пленник повалился кубарем на землю, вскочил, добавил ещё удар ногой и бросился бежать.

Кириллов, услышав шум драки, рванулся к ним, спотыкаясь и падая с кувырками. Фашист убегал. Савостин собрал последние силы, приподнялся и стоя на одном колене, уже не дыша, отправил ему вдогонку, последний привет.

– Не надо! – крикнул Пётр, но тот уже не слышал его.

Немец, так же как и дядя Миша недавно, лежал уткнувшись лицом в землю. Тяжёлый, метательный нож вошёл в основание черепа по самую рукоять.

Командир подбежал, повернул своего друга лицом вверх, тот умирал захлёбываясь собственной кровью. Поломанные рёбра в клочья разорвали лёгкие.

Всё. Один. Группы нет, пленный убит. Обыскал «языка», документов при нём не было. Теперь хоть самому застрелись. Стоп. Сведения о спрятанной военной технике. Надо доложить, срочно доложить о ловушке.

Разведчик оттащил к зарослям оба трупа. Сослуживца положил отдельно.

– Вот тебе и перебор.

Пётр прикрыл всё ветками, убрал признаки недавней драки, резко выдохнул и побежал дальше. Усталость не ощущалась, отвлекали тяжёлые мысли. Как докладывать? Расположение немецких войск, это понятно, но вот какими словами объяснить, что люди, а на нём ни царапины? Был бой, а боекомплект целый. Автомат не стрелял. Твою мать! Сам бы не поверил, если бы кто в таком виде из-за линии вернулся. Вдруг споткнулся, пришёл в себя, кувырок в падении, оружие на изготовку, огляделся. Место знакомое. Точно. Вон там дядя Миша лежит.

– Прости старик. Может, свидимся скоро. Похоже, не поверят мне. Прощай.

Снова рванул вперёд. Линию фронта перешёл одним броском. Думал, даже лучше будет, если ранят. Нет. Ни единого выстрела, будто от своих вернулся. Одно к одному.

Вечер. Весенние сумерки, освежали морозцем.

Идти тихо не получится. Всё хрустит, ломается. К сапогам липнет сбиты с травы иней. Кирилов не думал прятаться. Линия позади, наши где-то рядом. Будешь таиться, пристрелят, фамилию не спросят, а если открыто идти, то или свой или больной на голову. В любом случае присмотрятся.

– Эй, ошалелый, на месте стой. Руки. Чтобы я видел. Кто такой?

Старший лейтенант с облегчением вздохнул. Всё же дошёл.

– Разведка. В штаб батальона меня сопроводите.

– Сопроводим обязательно. Оружие кинь в сторону и стой смирно.

Пётр сделал, как было велено. Из-за дерева вышел пожилой солдат с трёхлинейкой. Убойная, надёжная вещ. В умелых руках, лучше любого автомата.

– Чуть вперёд отойди и не дуркуй. Враз дырку организую, – скомандовал пехотинец.

– Понял я всё. Веди быстрей. Сведения важные.

– Не командуй, а то прикладом в затылок долбану, скажу, что обознался.

– Я командир разведроты.

– Вижу кто, не слепой.

– А чего тогда выёживаешся? – возмутился Пётр.

– Больно вы важные, а толку от вас нет. Ладно, пойдём. Обязан сопроводить. Шагом марш, товарищ лейтенант.

– Пошли, пошли, леший. Сразу в штаб батальона веди.

– Скорый какой. К нашему начальнику доставлю, а он пусть разбирается, – возразил солдат.

– Ты охренел что ли, боец?

– А ну цыть! Важный он. Если я тебя сразу в батальон отведу, меня тоже по головке не погладят. Если действительно ценный разведчик, то на машине доставят. В общем, шагай и не гундось. Мы здесь тоже не придурочные, кой-чего соображаем. Арестован пока.

– Извини. Я тут вспылил маленько.

– Ничего, не девка, не обидчивый.

Дошли к блиндажу. Лейтенант, пехотинец занимался хозяйственными делами, готовясь к дальнейшему продвижению войск.

– Кириллов, здорова. С той стороны прибежал?

– Да. Бежал, бежал и был схвачен твоим доблестным бойцом.

– Тут все ждут вашу группу, вот и было приказано доставить по возвращении для доклада. Сейчас доложим. А группа где?

– Один я. Сам потом им всё объясню, – тихо сказал Пётр.

Ротный пехоты взял в руки полевой телефон.

– Ало, Монолит? Монолит, это Шустрый. Да… Товарищ майор, Кирилов прибыл. Один… Как? Принял… То есть, так точно. Сейчас сделаем.

Пехотинец положил трубку, приподнял шапку и спросил с удивлением.

– Ты что там натворил?

– Что случилось?

– Вот и я хотел бы узнать, что случилось? Приказано тебя разоружить и доставить под конвоем в штаб батальона. У тебя кроме автомата ещё что есть?

Разведчик ощупал обмундирование.

– Только патроны и нож.

– Отдай бойцу. Если бы я тебя давно не знал, то может, засомневался бы. А ещё хорошо узнал политрука нового. Двоих моих бойцов уже отправил в штрафники не за хрен собачий. Ты аккуратней с ним. Перетерпи. Он с таким рвением от нас быстро на повышение уйдёт и забудем про него. Шевцов, – обратился он к пожилому бойцу, – Проводишь Петра Григорьевича, сдашь его оружие и назад, ясно?

– Сделаем. Тут не далеко. Двадцать минут обернусь.

– Идите. Петь, перетерпи, не лезь в бутылку.

– Постараюсь.

Кириллов и сопровождавший вышли из блиндажа. Конвойный, озираясь, начал разговор.

– Видал? Чуть под монастырь ты меня не подвёл.

– Пойдём, леший. Кобчиком, наверное, чуешь?

– Если бы не чуял, то не было бы уже, ни меня ни кобчика, – усмехнулся боец.

Возле землянки оборудованной под штаб батальона их встретил часовой.

– Эй. Кто там?

– Я иногда валяюсь с вас, – рассмеялся пехотинец, конвоировавший старшего лейтенанта, – от нас требуют доклад по форме, а сами? Кто там? Мы это. Узнал?

– Нет. Стой. Кто идёт?

Тут уже не выдержал Пётр.

– Иди на хрен, шпана колхозная.

В ту же секунду сухо щёлкнул затвор винтовки.

– Стой, стой. Не бузи. Мы это, с разведчиком. Тебе должны были сказать, что придём.

– Говорили. Много тут народу шастает, по передовой. Не разберёшься.

– Молодец. Всех поймал. Вот держи оружие арестованного и самого его тебе передаю. Ну, не пуха.

– Иди ты, леший.

Пехотинец рассмеялся.

– И вам не хворать.

Часовой подошёл к разведчику.

– Проходите внутрь, товарищ старший лейтенант. Вас политрук дожидается.

– А комбат где?

– В дивизию уехал. Обещал к утру вернуться.

– Скорей бы. Заводи служивый.

Вошли в землянку.

– Товарищ майор, арестованный доставлен, – доложил солдат и вышел.

– Ладненько. Прибыл, значит. Хорошо, хорошо, – задумчиво произнёс политрук, что-то записывая в свой блокнот не подняв глаз на разведчика.

Затем отложил записи в сторону, подошёл ближе и спросил.

– Где остальные?

– Погибли все, – сказал Пётр отводя взгляд.

– Вот как? А вы, значит, в добром здравии?

– Так точно.

– Не ранен?

– Никак нет. Так вышло.

– Вышло, – политрук осмотрел автомат разведчика, понюхал ствол, – значит, был бой, всех убили, а вы, товарищ лейтенант, чистенький, не ранен и автомат ваш не стрелял? Грубо, грубо стали работать. Обнаглели совсем. Но мы это исправим.

– О чём это вы? – удивился Кирилов.

– О том. Весь батальон видел, как вашу группу пулемётчики покосили при переходе. А тут ваша физиономия нарисовалась, через пару дней. Живой, здоровый, оружие почищено, смазано и боекомплект целый. Осмелюсь спросить. У вас, наверное, разведданные имеются, которые никто кроме вас добыть не смог и подтвердить не может?

– Имеются.

– Интересно. Хотелось бы послушать.

– Товарищ майор, дело действительно серьёзное, – Пётр разложил свою карту на столе, – вот тут и вот тут, недалеко от деревни, в лесу, большое скопление военной техники. При наступлении, нашему батальону не избежать больших потерь, если не полного уничтожения.

– Замечательно. Вот и сложилось. Хотите знать, как на всё это смотрю я? – с хитрым взглядом спросил Вохров.

– Очень хочу, а то я видимо, чего-то не понимаю.

– Всё вы понимаете. Так вот. Дело обстоит примерно так: уже долгое время, все разведгруппы, которые вы курировали, не возвращались, разведданных не было. И вот, перед самым наступлением, вы собираете самых опытных бойцов и ведёте их на убой, а что бы снять с себя подозрения, идёте с ними лично.

– Ахинея полная, – возразил Кирилов.

– Более того. Теперь, когда дело сделано, вы даёте «дезу», чтобы артподготовку провели по гнилым пенькам и ёлкам. Давно завербован?

– Охренел, что ли? – рявкнул Пётр, и сделал шаг в сторону политрука.

– Рябцев! – сорвавшимся голосом дал петуха Вохров.

В землянку вбежал часовой с винтовкой на изготовку.

– Отведите арестованного в сарай, – майор откашлялся, – глаз не спускать. Не разговаривать. При попытке бежать – стрелять на месте. При любой провокации – стрелять на месте. Ясно?

– Так как же? – замялся солдат.

– Я тебе повторяю. Чуть что – в расход. Если убежит, я тебя вместо него под трибунал отправлю. Понял?

– Так точно.

– Увести.

Разведчик понял, куда клонит политрук. Выход за линию с большими потерями, неправдоподобные сведения. Можно додумать что угодно. Конечно, без комбата Вохров не решится на серьёзные шаги. Надо ждать.

Никонов вернулся в батальон утром.

– От разведчиков новостей не было? – спросил он бойца, стоявшего у штабного блиндажа.

– Вернулся Кирилов.

– Один?

– Больше никого не видел.

– Понятно.

Комбат спустился в землянку. В ней за столом сидел политрук.

– Рассказывай. Что там разведка говорит?

– Ничего не говорит. Всех перебили, как мы и предполагали. Один старший лейтенант явился. Я предполагаю, что он немцам служит.

– Так, – многозначительно выдохнул Александр Николаевич, – дожились. Обрисовывай, что привело к такому, не побоюсь этого слова, хреновому выводу?

Вохров стал обстоятельно раскладывать по полочкам свои мысли.

– Всё просто, товарищ подполковник. Давайте сложим все обстоятельства и сделаем выводы вместе. Только без эмоций. Представьте, что такое произошло в соседнем полку, с незнакомыми вам людьми.

– Слушаю.

– В последнее время, все группы посланные за линию, не вернулись. Их формировал один и тот же человек. Затем он, в самый ответственный момент, перед наступлением, когда как воздух требуются сведения о расположении войск противника, собирает самых опытных разведчиков и выдвигается с ними.

– Издалека начал, – нетерпеливо заметил Никонов, – прямо скажи, что тут подозрительного?

– А то, что последнюю группу расстреливают при переходе. Это видит наблюдатель, всё происходит на его глазах. Через пару дней, командир возвращается невредимый, чистенький, оружие смазанное и сообщает сведения которые полностью противоречат дивизионной и авиа разведке. Если ему верить, артподготовку, от которой во многом зависит исход всей операции, нужно проводить в другом месте, а не там где планирует штаб дивизии. Всё дураки, а он герой.

– Надо всё проверить, – нахмурился комбат, – приведите Кириллова. Сам хочу с ним поговорить.

– Сей час сделаем. Рябцев! – позвал часового Вохров.

Солдат вошёл.

– Вызывали?

– Арестованного сюда. Осторожно с ним. Он очень хитрый и изворотливый.

– Подожди выводы делать, – прервал его Никонов, – дай разобраться.

– Как скажете, – безучастно согласился майор.

Привели Петра.

– Докладывай по порядку, – хмуро распорядился Александр Николаевич, – с самого начала, подробно.

– Вышла группа все знают когда, – начал Кирилов, – при переходе линии фронта, погиб Тимченко Михаил, от пулемётной очереди.

– Один Тимченко? – прервал его политрук, – наблюдатель показывает, что всех покосили.

– Давайте по очереди, – рявкнул комбат, – потом опросим бойца, который за переходом наблюдал. Продолжай Пётр Григорьевич.

– Так вот. Мы переждали, пока всё успокоится и пошли дальше. Погибшего забрали с собой, позже похоронили, замаскировав место. Вышли к заданному населённому пункту, приступили к наблюдению. Был особо отмечен человек в штатском, все его приветствовали как высокопоставленного офицера. Предположили, что он и есть инженер, про которого упоминали при получении мной задания. Решили провести захват. В процессе дальнейшего наблюдения, определили, что в лесу ходит больше патрулей, чем в деревне. Осмотрелись. Обнаружили большое скопление военной техники.

– Где? Покажи, – Никонов развернул на столе карту.

– Вот здесь. Сколько точно штук, не знаю. Танки, орудия, бронетранспортёры, мотоциклы, всё есть и много, – Кирилов указал квадрат.

– Интересное дело. Но дивизионная разведка располагает данными, что там, кроме ёлок и болот, нет ничего. Небольшая группировка и всё.

– Вот и я о том же. Хотят сорвать наступление, – подскочил политрук.

– Погоди ты. Продолжай, Пётр.

– Когда обнаружили технику, сразу решили возвращаться, прихватив языка. Уж больно он необычный. При захвате был ранен Савостин. При отходе погибли Дубовы, оставшиеся в прикрытии.

– Вы их трупы видели? – снова вмешался майор.

– Нет.

– Снова нескладно рассказываете. Убиты, а трупов нет.

– Я сделал такой вывод по обстановке.

– Потом разберёмся. Продолжай, – поторопил Никонов.

– Далее произошла драка, между пленным и Николаем в которой они друг друга убили. Я спрятал трупы и вернулся. Документов у немца при себе не было, а обыскать дом не было возможности, так как нас заметили.

– А связать руки пленному не додумались?

– Он был связан.

Политрук рассмеялся.

– В такую ахинею, даже школьница не поверит. Сверх опытного, вооружённого разведчика убил связанный, обезоруженный пленный. И ещё шедевр: «друг друга убили». Вы меня разочаровали. Я думал, что имею дело с умным человеком, а вы туповаты.

– Не переходи на личности, майор. Проверим, – осёк его комбат и снова позвал часового.

Вошёл солдат.

– Вызывали, товарищ подполковник?

– Кириллова обратно в сарай и приведи бойца, который наблюдал за переходом разведгруппы. Как его фамилия?

– Никифоров, – ответил политрук.

– В общем, понял кого?

– Так точно.

– Давай шустро.

– Есть.

Часовой увёл разведчика, а Вохров начал обсуждение.

– Товарищ подполковник? Это же бред. Бред полный.

– Не спеши. Слишком всё несуразно, некрасиво, а Пётр диверсант опытный. Захотел бы, такое придумал, книжку слезливую можно написать. Так по-идиотски не подставлялся бы.

– Разрешите? – прервал комбата вошедший Никифоров.

– Да. Заходи. Хорошо помнишь всё происходящее, когда в наблюдении был?

– Могу по минутам рассказать.

– Вот именно так и надо, по минутам, лучше по секундам. Мне догадки не нужны, только факты, – Никонов сделал акцент на последних словах.

– Группа подошла к окопам переднего края обороны. Было ещё темно, небо только сереть начинало. Со стороны противника выстреливали осветительными ракетницами. Через двадцать минут зажёгся прожектор, пошарил и выключился. Спустя пять минут, пулемётная очередь и всё. Тишина. Больше ничего.

– Где тут расстрел всей группы? – спросил комбат, пристально глядя на политрука, – наговорили целую кучу. Прямо под прожектор подвёл. Перебили всех. Чуть ли не собаки трупы растаскивали.

– Пулемёт точно через пять минут, после того как прожектор потух, стрелял? – уточнил Вохров.

– Пять, семь минут. Не меньше.

– Ладно. Свободен

– Итак, – Александр Николаевич вслух размышлял, – в этом моменте, противоречий в словах не вижу. Остальные данные лично доложу в дивизию, пусть проверяют, а вы товарищ политрук, до моего возвращения, ничего не предпринимайте. Ясно?

– Так точно.

Никонов снова уехал в дивизию, а политрук остался «на хозяйстве». Он долго ходил по землянке, обдумывая что-то. Затем резко остановился и сказал громко сам себе.

– Приказ ничего не предпринимать, не обсуждается, но я обязан доложить по инстанции.

Владимир Павлович взял трубку полевого телефона.

– Алё. Дивизию дайте. Полковника Дьяченко к аппарату, пожалуйста. Здравия желаю. Говорит политрук третьего батальона, Вохров. Товарищ полковник, вы, как начальник политотдела дивизии, должны знать о происходящем в нашем батальоне. Мной обнаружен вредитель, я думаю, что работает на противника, но комбат приказал мне, ничего не предпринимать. Естественно я понимаю, что вы очень заняты. Я поэтому и хочу выполнить свои прямые обязанности самостоятельно, но товарищ Никонов препятствует этому. Доказательства есть. Так точно. Всё будет безупречно документально оформлено. Есть приступить к исполнению. По окончании, лично доставлю материалы дела и доложу о результатах. Понял. Так точно. Товарищ полковник, в дивизию выехал наш комбат. Вы поговорите с ним, будьте добры. Поставьте его на место, пожалуйста. Есть, заниматься вопросами в рамках своей компетенции.

Затем положил трубку и произнёс с холодным спокойствием.

– Вот и спёкся герой.

Политрук взялся за дело. Достал бланки, что-то писал. Вызывал к себе бойцов из разных подразделений, которые подписывали показания о том, что они подозревали Кириллова в антисоветской деятельности, а в связи с последними событиями, окончательно прозрели и поняли: под личиной геройского, советского офицера скрывался хитрый, изворотливый вражеский диверсант. Он применил всё своё красноречие, чтобы придать делу нужную окраску.

К утру всё было готово.

– Без сучка и задоринки, – похвалил себя майор и позвал часового, – Рябцев!

В блиндаж вошёл боец и получил указание.

– Приведи солдат, которые были у меня на беседе. Ах, да. Егора тоже доставь. Пусть проводит своего защитника.

Собрав всех, политрук построил пришедших и начал свою речь.

– Товарищи бойцы, совместными усилиями, в рядах нашей армии, обнаружен диверсант-вредитель. Он, очень давно занимался своей деятельностью, что бы нанести урон нашей советской родине. Но мы, проявив бдительность, лишили его такой возможности. В данный момент вы являетесь представителями всего населения нашей многострадальной родины и взяли на себя ответственное поручение народа и партии – покарать изменника родины со всей бескомпромиссностью военного времени.

Бойцы замялись и стали переглядываться в недоумении.

– Товарищ майор, мы не думали…

– Что, не думали? – прервал начавшего оправдываться бойца политрук, – или вы его оговорили и сами под трибунал захотели? Вы все подписали показания. Так что? Не он, а вы преступники? Оболгали советского офицера?

– Никак нет.

– Вот и я считаю, что вы не могли соврать. За мной, шагом марш.

Егор шёл за строем, ещё не зная, кого так героически вычислил политрук и для кого придумано такое завершение жизни. Не мог даже в страшном сне увидеть, что по приказу придётся казнить своего друга подарившего ему вторую жизнь.

Расстрельная команда прибыла к оврагу, который был выбран для казни.

– Привести осужденного, – распорядился Вохров.

Когда доставили Кириллова, Егор чуть дара речи не лишился, стоял как оглушенный.

– Именем Советской Социалистической Республики, – начал зачитывать приговор политрук, – за систематическое вредительство и измену родине, по законам военного времени, Кириллов Пётр Григорьевич, приговаривается к смертной казни через расстрел. Приговор будет приведён в исполнение немедленно.

– Да как же это? – всполошился Егор.

– Отставить! Заряжай! Целься! Пли!

– Не надо! – закричал сын полка и что есть мочи, толкнул весь строй сбоку.

Грянул залп. Все пули ушли в сторону, кроме одной. Она ударила в грудь и Пётр, как бурьян срубленный шашкой, упал в овраг.

Больно не было. Онемело всё. Мир вокруг стал не таким как обычно. Он пытался встать, но с каждой секундой его одолевала всё большая усталость. Смертельная усталость.

Вохров подошёл к краю оврага и посмотрел вниз.

– Ну, что ты натворил? – с безразличием спросил он у Егора, – теперь будет кувыркаться и мучатся.

Политрук вздохнул с лицемерным огорчением. Затем достал из кобуры пистолет, передёрнул затвор и прицелился.

– Отставить!!! – как гром прозвучал голос комбата. Никонов подбежал и не останавливаясь спрыгнул в овраг, – сюда, бегом, вытаскивайте его. Егор, шустро за машиной. В госпиталь, срочно.

Бойцы спустились за полковником и стали помогать.

– Что вы возитесь? Быстрее! – не унимался комбат.

Кириллова вытащили. Вся гимнастёрка справа, на груди была в крови, перемешанной с грязью. Его погрузили в подоспевший грузовик. Егор поехал с ним.

Вохров стоял как монумент и наблюдал за происходящим. К нему подошёл комбат.

– Следуйте за мной, товарищ майор.

Политрук шёл следом за полковником и подбирал слова в оправдание своим действиям. Хотя, что тут думать? Получено прямое указание начальника политотдела дивизии, поступать по законам военного времени. Всё остальное шелуха. Этот козырь не перебьёт. Ничего не сможет противопоставить, старый сапог.

Комбат остановился у входа в штабную землянку.

– Свободен, – сказал он часовому и пропустил Владимира Павловича вперёд.

Тот решил с порога расставить все точки над «i».

– Товарищ полковник, я хотел бы вас попросить, в будущем… – начал политрук самоуверенно, разворачиваясь к Никонову, но речь его прервал тяжёлый удар в лоб. Мощный, сучковатый кулак свалил, как кувалда годовалого бычка. Тот отлетел в дальний угол блиндажа, увлекая за собой нехитрую, походную мебель. Упал и затих.

Александр Николаевич размял кисть правой руки, взял ведро с водой и выплеснул на лежавшего. Политрук очнулся, отплёвываясь и размахивая руками, будто тонет.

– Так вот, – начал полковник, – данная процедура была проведена для того, что бы вернуть вас на грешную землю и, в будущем, не возникало сомнений в необходимости исполнения моих приказов. Следующий номер нашей программы.

Комбат достал пистолет из кобуры и продолжил, одновременно приводя оружие в боевое положение.

– За оговор боевого офицера, за выведение его из строя, что можно расценивать как прямое вредительство, повлекшее за собой ослабление целого подразделения и за то, что ты, как фашист, собирался добить бойца красной армии, ты падаль, приговариваешься к расстрелу.

В опухший от удара лоб политрука, упёрся наградной ТТ.

– Приговор будет приведён в исполнение, когда я этого захочу. Запомни, паскуда. Если подумаешь поступить подобным образом, вызову для тебя старую с косой. Рука не дрогнет.

Полковник убрал пистолет в кобуру.

– В квадрате указанном Кирилловым была проведена разведка боем. Вылетал самолёт и совершил несколько манёвров имитирующих бомбометание в пике. И что бы вы думали? Еле цел остался. По нему был открыт плотный зенитный огонь. Вот так. Из пустого, казалось бы, леса. С минуты на минуту нужны более точные сведения от Петра для артиллерии, но по вашей милости мы их не получим.

Никонов говорил и медленно прохаживался по землянке, потом резко остановился и пристально посмотрел на политрука.

– А может, ты этого и добивался? Постой. Как я сразу не догадался? Вот для чего понадобилось срочно убить командира разведроты. Давно завербован?

У Вохрова округлились глаза от удивления.

– Нет. Нет, товарищ полковник, это ошибка, – он пытался встать на мокром, земляном полу, но сапоги скользили в грязи, – пожалуйста, поверьте мне. Недоразумение просто. Я не хотел.

– Вот видишь, майор, не только у тебя фантазия работает. Успокойся, но помни, что, если понадобится, я и это вспомню. Тебя переводят, не знаю куда и не хочу знать. Завтра приказываю явиться в штаб дивизии для перераспределения, а сегодня приведи себя в порядок. Свободен. Пока свободен, – комбат сделал многозначительный акцент на последних словах.

Теперь уже бывший политрук батальона выскочил, спотыкаясь из блиндажа.

– Вот тебе и сапог. Ни хрена себе. Чуть не пристрелил. Ничего, я всё равно оставлю прощальный привет, – подумал майор, постепенно приходя в себя.

Глава 3

Полуторка неслась к полевому госпиталю, гудя и подпрыгивая на ухабах. В кузове находились Кириллов и Егорка.

– Ничего, Пётр Григорьевич, сейчас прибудем, подлатают вас, всё будет хорошо. А как его комбат? «Пройдёмте со мной, товарищ политрук». Видать насуёт ему по самую пазуху, – Егорка нервно рассмеялся, – конечно, насуёт. Наш может. Помните, как он языка кулаком контузил? Еле откачали. А нечего убегать если сдался. Да. Мужик, что надо. Лишь бы этого гада не покалечил, а то замучают потом особисты. Нет. Комбат человек умный, не станет себя подставлять себя из-за сволочи. Но трендюлей вставит. Пётр Григорьевич, вы не умирайте только, не далеко уже.

Голова разведчика лежала на руках сына полка. Непонятно кого Егор хотел успокоить своими разговорами, себя или Кириллова, скорее всего, себя. Пётр периодически возвращался в сознание и урывками слышал слова своего крестника. То реальность, то видения. Яркие, будто в живую. Вот перед глазами Егор, а вот уже детство. Едет в деревню к бабушке, знакомится с местными пацанами, даже подраться пришлось. Вот девчонка соседская вяжется за ним постоянно. Мальчишки дразнят «жених и невеста». Прогонять её пытался. Идёт линей ловить, а она снова за ним. Бабушка поругала. Говорит, чтобы не обижал Шурку. В жёны её пророчит. Какие жёны? Петру пятнадцать, а она сопля десятилетняя. Но говорят, что он скоро сам за ней бегать буду. Не верится что-то. Подъехали. Госпиталь. Санитары суетятся. Зря, наверное, уже двигаться не может. Снова темнота. Очнулся. Рядом стоит дядя Миша, бабушка, братья Дубовы, Николай Савостин, ещё сослуживцы погибшие. Он умер, наверное. Вот девушка врач. Глаза у неё как у той девчонки из детства. Плачет. Постой. Это и есть она, только повзрослела. Умер, точно умер, но почему она среди них?

– Шурка, иди отсюда, не надо тебе с нами. Ты жить должна. Уходи, говорю тебе, зараза. Снова темнота.

Кириллов проснулся от луча солнца, который бил ему в глаза через дырку в палатке. Огляделся. Рядом сидит та самая девчонка, в белом халате и чепчике. Искорки в лисьих глазах, такие же как в детстве.

– Бельчонок, Шурка, – произнёс Пётр с радостным удивлением и попытался встать, – значит, не привиделась.

– Шурка, Шурка. Не вставай, балбес.

– Сильно меня ранило?

– Нет, слава Богу. Просто резкая, значительная кровопотеря. Вот и отрубился. Через пару дней на ноги встанешь. Валяйся пока. Работы много, потом поговорим.

– Хорошо. Шурка, как я рад тебя видеть, – Пётр по-детски улыбался.

– Я тоже, – девушка залилась румянцем и поправила непослушный локон, – наболтаемся.

Кириллов откинулся на подушку и провожал подружку глазами.

– Вот это девушка получилась, – подумал Пётр, – права была бабушка. Так и хочется следом побежать.

Вошла санитарка. Женщина в годах, но шустрая. Быстро пробежалась по палатке, кому подушку поправит, кому одеяло.

– Здравствуйте, – обратился к ней разведчик, – как зовут вас?

– Баба Марья называй.

– Баба Марья, давно Шурка у вас служит?

– Кому Шурка, а кому Александра Архиповна.

– Ого!

– Вот тебе и ого, – передразнила его женщина, – сам академик Егоров учил. Не в университетах, а прямо тут, в полях. Заметил её старание и учил. Хороший специалист получился. И тебя вон, она лечила. Сама ревёт и оперирует. Любовь у вас была что ли?

– Нет. Рыбачили вместе.

– У тебя нет, а у неё, видать, да. Не просто же так она убивалась, когда тебя при смерти привезли?

– Не знаю.

– Не знает он, – баба Марья с укором посмотрела на Петра, – а я знаю. Нехрен башку свою дурную под пули за зря совать, когда тебя такой человек любит.

– Так, расстреляли меня, – округлил глаза Кирилов.

– Значит, веди себя так, чтобы больше не расстреливали. Война кончится, кто будет в стране жить?

– Понял. Сделаем.

Кириллов задумался о чём то и улыбался. Детство всплывало в памяти. Как же хорошо было тогда.

Вечером пришла Александра.

– Ну, что, болезный, выздоравливаешь?

– Куда я денусь? Как на собаке… Рука у тебя лёгкая. Только слабость и рука правая плохо слушается, а, в общем, всё в норме.

– Через пару дней бегать будешь. Ты большой, кровь быстро восстановится и смоешься к себе обратно.

– Ну, смоюсь это понятно. Можно я тебя навещать буду?

– Можно. Забегай иногда, – Шура мельком посмотрела в глаза друга детства, но снова залилась румянцем и отвела взгляд.

– Александра Архиповна, ты меня стесняешься, что ли?

– Да ну тебя.

– А раньше не стеснялась. За линями вместе ходили. Ещё с пацанами дралась, когда они нас женихом и невестой дразнили, – Пётр рассмеялся.

– Давно было. Даже не верится, что когда-то без войны жили. Долгая она какая-то.

– Ничего. Сейчас вломим фашистам и будем союз восстанавливать.

– Восстановим. Быстрей бы их прогнать.

– Всё хорошо будет.

Долго разговаривали. Александра иногда отлучалась, но снова возвращалась. Смеялись вспоминая детство и грустили, когда речь заходила о войне и погибших. Уже ночью разошлись. Пётр до утра не мог уснуть, думая о Шуре.

– Вот это деваха! Глаз не оторвать.

Утром артиллерия красной армии начала массированный обстрел квадрата со спрятанной немецкой техникой.

В госпитале всполошились. Стали готовить места для раненых. Возвращать в свои подразделения тех, кто уже на ногах, наступление дело серьёзное. Пётр с трудом нашёл Александру.

– Архиповна, как же со мной? Я ведь не тяжёлый?

– Не тяжёлый. Когда начнут раненые прибывать, мы тебя отпустим.

– Понятно. Вечером придёшь? Поговорим.

– Приду. Ты сейчас, чем можешь, бабе Марье помоги. Убегалась она совсем, постарайся только правую руку меньше тревожить, – тяжело вздохнув, сказала Шура.

– Конечно, помогу. До вечера.

Весь день Кириллов посильно помогал санитарам. Иногда останавливался и всматривался в ту сторону, где шёл бой.

– Жарко там сейчас, – сказал он нахмурившись.

Подошла баба Марья.

– Жарко, жарко. Ты слова мои не забывай, аккуратней будь. Не расстраивай хорошую девушку.

– Сам теперь помирать не хочу.

К концу дня стали прибывать первые раненые. Началась беготня и скорая работа. Пётр выбрал момент, когда Шура ненадолго освободится, отвёл её в сторону.

– Будешь ждать меня?

Александра подняла на него взгляд и нежно поцеловала, обняв за шею.

– Буду. Только ты побереги себя, пожалуйста. Может тебя оставить пока в госпитале?

– Хотелось бы, но не надо. Я свой батальон ещё сутки догонять буду, да и там, я думаю, сразу на амбразуру не бросят. Буду группы готовить.

– Хорошо. Ты переночуй хотя бы, а утром с нашим грузовиком поедешь. Я побегу, работы много.

Рано утром, Кириллов сел в кузов санитарной полуторки и та понесла его в сторону фронта. На запад. Не хитрый, но надёжный грузовичок, пару раз чуть на брюхо не сел, но так же, как и наши войска, упорно и настойчиво двигался к своей цели. По пути встретили колонну с военнопленными.

– Шнелер, собаки сутулые, – кричал им водитель, чуть не по пояс, высовываясь в окошко, – как мы вас? Теперь до самого океана погоним.

– Погоним, погоним, – Пётр удручённо улыбнулся, – обязательно погоним.

Проезжали мимо того места, где располагался батальон. Егоркина берёза на месте. Дальше через бывшую линию фронта. Деревня, куда был последний выход, почти не пострадала. Хозяйственный блок с кухней немцы бросили, там дымили котлами уже наши повара. Но дальше были последствия массированного артобстрела.

Страшное, местами ещё дымившееся, месиво из земли, корней, разбитых в щепки стволов вековых деревьев, искорёженного металла и фрагментов разлагающихся трупов. Артиллерия отлично сделала свою работу, научились. Противоречивое чувство на душе. Хорошо, что перебили всех, но жутковатый холодок по спине от такого количества смертей. С другой стороны не мы их так они нас.

– Кесарю кесарево, – крикнул Пётр.

– Чего? – не расслышал водитель.

– Хорошо, говорю, артиллеристы поработали.

– Это да. Золото, а не хлопцы. Давно бы так.

Подъехали к группе солдат. Санинструктор выбежал на дорогу.

– Из госпиталя?

– Да. Куда подъехать?

– Тут стой. Мы сейчас погрузимся.

Кириллов спрыгнул, Помог раненым взобраться в кузов и пошёл дальше. Вдалеке ухали одиночные залпы орудий.

– Стой, кто идёт?

– Здорова, леший. Снова не признал?

– Пётр Григорьевич? Вроде расстреляли тебя на днях.

– Ну, видишь, не дострелили. Почти здоровый уже. Рука, только плохо работает, но расшевелю постепенно. Проводишь меня?

– Не удачный из меня провожатый, – усмехнулся боец.

Пётр подошёл ближе.

– Наоборот. Живой ведь остался. Рассказывай, как вы тут без меня живёте, можете?

– Сносно. Видал, какой бросок вперёд сделали? Снова окопались. Видать немного передохнём.

– Много народу полегло?

– Да есть чуток. Тут другая беда. Снайпер, падла, завёлся. Щёлкает как белок. Каждый день по несколько человек ложит. Политрука помнишь? Его первого снял.

– Как так? Он же из землянки не выходил, – удивился разведчик.

– А хрен его знает. У комбата спросишь. Он больше расскажет.

За разговорами дошли к штабной палатке.

– Свидимся ещё, леший.

– Давай. Не расстреливайся больше, – рассмеялся пехотинец.

– Постараюсь.

Кирилов подошёл к часовому.

– Комбат у себя?

– У себя. Проходите, товарищ старший лейтенант.

– Доложишь?

– Не надо. У нас порядки, маленько поменялись.

Кириллов вошёл внутрь.

– Разрешите, товарищ полковник?

– О как! Неожиданно. Быстро вернулся, я не ждал тебя, – Никонов встал из-за стола и подошёл к другу, – а с рукой что? Тебя, вроде, в грудь ранило.

– Ну да. Видать, нерв какой-то повредило. Скоро всё в порядке будет.

Александр Николаевич пристально посмотрел Петру в глаза и прищурившись спросил.

– Почему не долечился? Убежал из госпиталя?

– Нет. Не убежал. В связи с наступлением, там и без меня работы много. Почти все тяжёлые, а я на ногах. С подвязанной рукой, тоже можно пользу приносить. Только я не знаю пока, что с моим делом расстрельным. Госпитальное начальство тоже не в курсе.

– Нормально всё.

Никонов виновато опустил глаза, будто это он, а не бывший политрук дело состряпал.

– Разведданные подтвердились. Поторопился покойный Вохров.

Пётр понял, что ему неудобно об этом говорить и постарался переменить тему.

– Кстати, что тут у вас за напасть?

– Напасть. Точно. Снайпер немецкий нас сопровождает. Большой специалист, мать его, в своём деле. Лупит как на конвейере. Бьёт только в шею. Если бы на счёт работал, то куда попало стрелял бы, а этот будто марку держит. Больной, наверное. При наступлении почти взвод положил, сука.

– А вместо Вохрова кто?

– Войков Иван Алексеевич вернулся.

– Да ладно. Его же комиссовали по инвалидности, – удивился Кирилов.

– Комиссовали, хотели в тылу ему должность хорошую дать, по излечении. Он отказался. У него же нет теперь никого. В оккупацию его семью добрые люди фашистам сдали. Никого не пожалели, даже детей вместе с женой и родителями повесили. Вот и получается, что ни кола, ни двора, ни семьи. Только злость осталась. Он к нам на передовую просился, а тут я, с оказией, в дивизии. Вот и сложилось.

– Как же он с одной левой рукой воюет?

– Одной левой, – улыбнулся комбат, – выдали ему маузер с магазином на двадцать патронов и вперёд. В атаке косил на лево и на право.

– Сильный мужик.

– А Вохров по дурости своей погиб и крестника твоего, забрал.

– Как же? – у Петра подкатил ком к горлу.

– В тот день, когда тебя расстреливали, был у меня серьёзный разговор с ним, ну и сказал я ему о возможном переводе. Так он вместо того, чтобы спокойно уйти, шустро оформил Егора в штраф бат, за невыполнение приказа и лично взялся его конвоировать. По пути его снайпер и свалил.

– А Егор?

– Пацан, добрая душа, бросился ему помогать. Они первыми стали. Бойцы снайпера «ошейником» прозвали, за почерк.

– Разрешите в роту, товарищ полковник?

– Иди, воюй. Там, вместо тебя, исполняет обязанности лейтенант Чижов. Пусть командует до твоего полного выздоровления. Парень исполнительный. Будь для него старшим товарищем и поддержкой. Надо придумать, как этого специалиста падлючего ликвидировать. Помозгуйте там и мы со своей стороны тоже помыслим.

– Принято, сделаем.

Кириллов выскочил из палатки, чтобы не дать комбату видеть эмоции охватывающие душу.

– Бедный мой Егорка, – мелькнуло в голове, – как же так? Меня спас, а самого под пулю повели. Даже если бы не снайпер, то в штрафбате пацан необстрелянный долго не протянет.

Фронтовой разведчик плакал как мальчишка. Не от боли. Нет. Боли он в этой жизни видел много. От человеческой подлости. От отсутствия справедливости в этом диком мире, где из-за уязвлённого самолюбия, убивают не задумываясь. Слёзы не останавливались долго.

– Профессионал, говоришь? – крикнул Кирилов, – скоро встретимся, животное.

Пётр резко встал. Отряхнулся, поправил ремень. Отчаянье в его глазах, сменилось на холодную трезвость. Он огляделся. Не видел ли кто-нибудь минутной слабости битого вояки? Двинулся дальше.

– Служивый, – обратился Кирилов ко встречному бойцу, – где разведрота квартируется?

– Не далеко. Иди по накатанному, справой стороны увидишь.

– Здорова, бойцы!

Вся рота всполошилась и начались расспросы наперебой.

– Как вы?

– Быстро выздоравливаете?

– Снова к нам командиром?

– Рота, строится! – прозвучала резкая команда, – раскудахтались как квочки.

Перед Петром предстал лет двадцати, подтянутый, опрятный парень. Всё в нём говорило о том, что он отлично прошёл офицерские курсы и чётко знает устав.

– Вы, как я понимаю, Кирилов Пётр Григорьевич, бывший командир моей разведроты?

– Ошибаетесь, не бывший. Меня, от командования «моей ротой», – подчеркнул Пётр, – никто не отстранял. В данный момент нахожусь на излечении. А вы не представились.

– Младший лейтенант Андрей Фёдорович Чижов.

– И ещё, уважаемый Андрей Фёдорович, вы, всего лишь, временно исполняете мои обязанности. «Пока исполняете», – снова выделил свои слова Пётр.

– Виноват.

– Я хотел поговорить с вами с глазу на глаз.

– Хорошо. Пройдёмте в палатку. Не блиндаж, конечно, но нам был приказ, на долго не окапываться.

Чижов участливым жестом гостеприимного хозяина указал на походное жилище и оба прошли внутрь.

– Вольно, – скомандовал старшина.

Бойцы разошлись небольшими группами.

– Младший лейтенант чижик. Разрешите представиться, ваше благородие, – писклявым голосом изобразил «исполняющего обязанности» один из бойцов и тут же добавил, более грубым, – пока ещё командуете.

Раздался дружный смех.

– Нет, долго не продержится. Наш вернулся, а этого куда-нибудь переведут.

Начались пересуды и обсуждения.

– А ведёт себя как, видали? Маршал, не меньше. Сразу видать, пороху не нюхал и в окопах месяцами не жил. Отглаженный, выбритый. Как на парад. У меня знакомая одна, чтоб подмышки не потели, волосы там выдёргивала. Вот банку тушёнки ставлю, что он тоже щипает.

Другой добавил.

– Пинцетом.

Бойцы хохотали вповалку. Тем временем в палатке начался разговор двух командиров.

– Не с того мы начали. Давай заново знакомиться. Пётр, – Кирилов протянул ладонь для рукопожатия. Чижов ответил тем же.

– Андрей. Исполняю ваши обязанности.

– Я не для того вернулся, чтобы в грудь себя пяткой колотить и доказывать кто здесь хозяин. Меня к тебе приставили для консультаций в задачах, решение которых на курсах не преподают. Только с опытом всё узнаешь. А кто из нас будет ротным, а кто взводным комбат решит. Такая моя позиция. Одобряешь?

Чижов смущённо кивнул.

– Одобряю. Я то, вообще за дружеские отношения в подразделении, но в училище нам вбивали в голову, что это непозволительная роскошь.

– Наоборот. Это необходимость. Но панибратства не допускай. Держись с достоинством, как старший товарищ.

– Какой же старший? – младший лейтенант приподнял фуражку, – тут есть в два, а один даже в два с половиной раза старше меня.

– Дело не в календарном возрасте, – попытался объяснить Кириллов, – ты получил образование, и государство доверило тебе командование определённой группой людей. Дальше, с выслугой лет или повысив уровень знаний, ты сможешь управлять большим количеством личного состава. Но не забывай о том, что если не справишься, могут разжаловать.

– Выходит, забудь, чему тебя учили? – смущённо улыбаясь, спросил «исполняющий обязанности».

– Ни в коем случае. Научись, адаптировать свои теоретические знания, под данные обстоятельства.

– Смогу ли?

– Сможешь. Формулу с одним неизвестным решишь?

– Ну конечно.

– На войне вместо цифр, головы фашистов вставляй, – посоветовал Пётр, – научишься ещё.

– Постараюсь.

– Сейчас серьёзный вопрос. Что думаешь о снайпере, который житья не даёт?

– Профессионал своего дела. Имеет личный почерк. Сам хитёр и может предугадывать хитрость противника. Мы его много раз подловить на чучело пытались, чтобы выяснить, где залёг. Пустое дело. Бьёт только живых и только в шею, перебивая позвонки. Причём хоть с боку, хоть спереди, хоть сзади – всегда труп. Работает слёту. Ни разу не промахнулся и не ранил. Снайпера, обычно, не возвращаются на место старой лёжки, этот может. Не предскажешь.

Кириллов задумался.

– Трезво рассуждаешь, правильно. Реально оцениваешь противника, без пренебрежения. Были среди нас вояки, которые собирались третий рейх шапками закидать, так и не помнит уже никто, где их закопали. Ладно. Пойдём с бойцами посоветуемся. Остались среди них ещё опытные вояки.

– Рота, строиться! – менее властно, чем раньше, распорядился Чижов. Пётр вышел на середину поляны.

– Здравствуйте бойцы!

– Здравия желаем, товарищ… – в разнобой, неуклюже отозвались разведчики.

– Отставить! Что за стадо гусей? Почему позорите меня перед новым командиром? Ещё раз! Здравствуйте бойцы!

– Здравия желаем, товарищ старший лейтенант! – чётко, зычно и слажено пронеслось эхом громогласное приветствие.

– Вот это по-нашему. Хлопцы, что делать будем с «ошейником»? Неужели эта падаль фашистская безнаказанным останется? Я уверен, мысли имеются. Давайте без устава, только по очереди, высказывайте предложения.

– Пётр Григорьевич, да как его взять то? Артиллерией весь квадрат накрыть, откуда он сработает. Пробовали уже по – разному. Даже миномётом долбили. Живучий падла. Дым развеется, пыль сядет, он снова оттуда человека уложил. Потом из другого места. Заговорённый будто.

– Может он не один? – поинтересовался Чижов.

– Вряд ли. Даже близнецы с такой точностью друг другу подражать не смогут. Один он, – добавил опытный старшина, – его охотник взять сможет. Такой же одержимый. А толпой, даже слаженными действиями, бесполезно, индивидуальная хитрость и опыт.

– Артиллерию нам никто не даст, – Кириллов медленно пошёл вдоль строя, задумавшись и опустив голову, – ещё мнения есть?

– Товарищ командир, спеца вызывать надо.

– Ещё, какие особенности у него? Вспоминайте, вспоминайте.

– За ним особо не понаблюдаешь.

– Работает по расписанию. Если обед или, как на заводе, смена закончилась, то смело гулять можно.

– На этом спасибо. Аккуратист, значит. Андрей Фёдорович, пройдёмся. Командуй старшина. Кирилов и Чижов отошли чуть в сторону и подводили итог общего совещания.

– Что скажешь?

– А что тут скажешь? Не всему на курсах учат, это точно. Нам не преподавали, как снайперов на голову больных выслеживать.

– Давай попробуем имеющиеся у нас данные ввести в задачу и поискать решение. Что нам дано?

– Фашист, – с пренебрежением и лёгкой долей отвращения выпалил Андрей.

– Возможно, но не факт. Может быть, человек просто убивать любит или это нужно ему для достижения, каких либо целей.

– Пётр Григорьевич, я, конечно, уважаю опыт, но с чего вы взяли, что он какой – то особенный? Просто хороший солдат.

– Видишь ли, солдат, даже если он хороший и опытный, не делает из убийства ритуал. У этого же, свои правила. Тебе это сейчас целая рота разведки подтвердила. Уникум с прибамбасом. Кем он может быть по профессии или образу жизни?

– Ну, это уж зачем? – удивился Чижов.

– От этого сильно зависит поведение человека. Алкаша можно бутылкой приманить, вора деньгами, а ходока от прекрасного пола арканом не оттянешь, – улыбнулся Пётр, – думай, думай, Андрей Фёдорович.

– Хорошо стреляет и в лесу ориентируется. Егерь, наверное, в заказнике работал, а может вообще баба разведёнка. Надо у немцев спросить, может она и в другую сторону стреляет. В нашем общежитии комендантша такая была. Дай ей пулемёт, она всё мужское племя изведёт.

– Юмор, это хорошо. Но давай серьёзно. Дело, прямо скажем жизни и смерти.

– Не знаю, – развёл руками Чижов.

– Скорее всего, он дюже благородных кровей. Есть среди них такие люди, кто вообще не ценит жизнь тех, кого считает ниже себя по происхождению. К тому же часто, от безделья, охотой развлекаются.

– И, что мы имеем?

Пётр присел на бревно и стал подводить итог размышлениям.

– А имеем мы человека с завышенной самооценкой, честолюбивого, азартного, который развлекается охотой на наших солдат. Остальные выводы, пока ничем подтвердить не могу, поэтому не беру их к рассмотрению. Значит, если он увидит достойного противника, то обязательно захочет с ним посоревноваться, а мы в это время, нашему спецу поможем. Всё верно бойцы подсказывают.

– Думаете получиться? – сомневаясь спросил Андрей.

– Получится. Увлечётся состязанием и бдительность потеряет, вот тут мы его за холку и прихватим. Ну, всё. Я к комбату. Снайпера хорошего нам надо.

Кирилов влетел в штабную палатку, в ней находились комбат и политрук.

– Товарищ полковник, мы придумали как «ошейника» отловить.

– Поздоровайся сначала, – остановил его Никонов – Иван Алексеевич тебя давно не видел. Соскучился по твоим выходкам, наверное.

– Виноват. Здравия желаю, товарищи офицеры.

Войков улыбнулся.

– Пётр Григорьевич, ты на него внимания не обращай. Это он бурчит, по-стариковски, а на счет соскучился, он прав. Иди, хоть гляну на тебя.

Иван Алексеевич подошёл к Кириллову.

– Вот ты какой, невинно расстрелянный. Тебя тоже время не щадит? Вески уже седые, а тебе и тридцати нет.

Политрук обнял Петра единственной рукой, затем отстранился и хлопнул его по плечу.

– Орёл. Рассказывай, что там у тебя?

– Мы тут посовещались и сделали некоторые выводы.

– Глянь ка, – перебил его комбат, – посовещались и сделали выводы. Мыслители прямо.

Никонов многозначительно поднял указательный палец вверх. Было видно, что он, впервые за долгое время, находится в хорошем расположении духа.

– Ну, хватит тебе. Дай послушать разведку.

– Дело такое. Нужно снайпера хорошего к нам прикомандировать и пока у них с «ошейником» будет, что-то вроде поединка, мы эту гниду фашистскую уничтожим.

– Гениально!!! – с преувеличенным саркастическим восторгом воскликнул Никонов.

– Что не так? – удивился Кирилов.

– А у нас голова только для того чтобы фуражку носить? Этот вывод уже давно назрел. Выписали уже спеца. К полудню прибудет. Тоже, как и ты от Сталинграда воюет. Готовь своих бойцов к быстрому броску, ловить будем. Но если возникнет, хоть малое сомнение в возможности захвата, стрелять на месте как бешеную собаку. Приказ из дивизии. Понял?

– Так точно. Надо перед началом операции действия скоординировать, пообщаться.

– Это обязательно. Ступай. Занимайся, – распорядился Александр Николаевич.

Пётр вышел. В палатке остались комбат и политрук.

– Хороший парень, – задумчиво сказал Войков.

– Хороший. Чуть по глупости раньше времени к предкам не отправили. Представляешь. Вохров его даже добить хотел.

– О покойных, конечно, плохо не говорят, но такие, как он и делают из советской власти монстра. Хрен ты потом докажешь, что жёсткость в решениях обусловлена серьёзностью положения в которое попала наша страна. Ну, ничего. Победим и стройку грандиозную начнём.

– Как думаешь, Иван, вот кончится эта, самая страшная в истории война, сколько мы потом в мире жить будем?

– Думаю, не сколько. Когда начнётся новое размежевание Европы, мы увидим истинное лицо союзников. Капиталисты не простят нам победы в этой войне.

– Ну не может быть всё так плохо, – комбат не хотел верить в худшее.

– На открытое нападение никто не решится. Будет другое противостояние. Политики и пропаганда будут вести эту лживую войну, а в ней мужество и самоотверженность великого советского народа не помогут. Поэтому, надо готовить специалистов, другой направленности или хана нам. Сами всё развалим, без чьей либо помощи.

– Ужасы, какие-то, рассказываешь.

– Никогда в истории западные страны не воспринимали нашу страну как друга, – продолжил Войков, – только как союзника в решении военных вопросов. На чьей стороне Россия, те и побеждают. Как кончился передел, всё, мы геополитические соперники. Всегда так было и будет. Надо быть готовым ко всему и держать ключи от казны подальше от заграничных друзей. Обворуют и не спросят, как зовут. Они не виноваты, просто такие уродились. Безопасность нашего государства состоит из трёх главных факторов: эффективная внешняя разведка, сильная армия и патриоты в политике. По-другому, победы не видать. Мир людей, самое страшное, что создала природа. Ну ладно. Давай сначала победим, а потом разберёмся. Чай есть?

– Есть. Даже с сахаром.

К штабной палатке подъехал «Виллис», из него вышел человек с винтовкой и обратился к часовому.

– Земляк, мне бы начальство ваше. Доложи, что снайпер из дивизии приехал.

Вышли комбат с политруком.

– Добрался?

– Так точно. Сержант Ерохин, прибыл в ваше распоряжение.

– Отлично, – поправляя ремень, сказал Никонов, – сейчас тебя отведут к командиру разведроты, Кириллову Петру Григорьевичу. С ним всё согласуете, разработаете порядок взаимодействия при ликвидации снайпера. Там, какие-то хитрости навыдумывали. В общем, вы специалисты в этом плане, друг друга поймёте. Часовой, сопроводите товарища. Давайте, хлопцы, не подведите.

Ерохин и часовой выдвинулись к разведчикам. Снайпер начал расспросы.

– Рассказывай, в общих чертах, что тут у вас.

– Завелась паскуда одна. Солдат как цыплят щёлкает. Голову нельзя поднять на передовой, а до самого тыла окопы не сделаешь. Только вылез, а он слёту, хлоп и трендец.

– Ясно.

– Вот и разведчики. Тот лейтенант и есть Пётр Григорьевич.

Прибывший спец подошёл к Кириллову.

– Здравия желаю, товарищ старший лейтенант. Сержант Ерохин, прибыл для совместных действий.

– Здорова. Давай без устава. Как тебя?

– Сергей.

– А по батюшке?

– Ильич.

– Сергей Ильич, сейчас я обрисую тебе наше бедственное положение, присядем.

Разведчик присел на ствол поваленного дерева, достал из планшета карту и разложил её на коленке.

– Вот смотри, здесь и здесь наши позиции. Оттуда работает снайпер. Определённого порядка нет. Может даже два раза из одного места сработать. Наша задача завязать с ним игру, вроде дуэли. Есть мнение, что он увлечётся и потеряет бдительность. Твоя личная задача, снять или вывести его из себя. Ясно?

– Ясно. Разрешите обстановку осмотреть, так сказать, воочию. На карте всего не увидишь. Ночью займу позицию. Надо выставить нескольких наблюдателей, чтобы весь участок по секторам был под контролем. Пусть следят за изменениями ландшафта. Обо всём пусть сразу докладывают. Перехитрим.

– Добро. Иди, осматривай, только осторожно.

Ерохин ушёл, а Кириллов остался, снова смотрел в карту, что-то прикидывал, записывал в блокнот. Не прошло и пятнадцати минут, как к нему подбежал боец.

– Товарищ старший лейтенант, снайпера вашего убили.

– Как убили? Где?

– Он из окопа в окоп перепрыгивал, а «ошейник» его сразу застрелил.

– Показывай. Бегом.

Пётр побежал за бойцом, оба, не останавливаясь, запрыгнули за бруствер. Сержант лежал на спине в глубине окопа с раскрытыми глазами. Шея была прострелена.

Кириллов выхватил из рук бойца пулемёт и стал поливать в сторону противника свинцом и жёстким матом пока «дегтярёв» не раскалился и заклинил.

Разведчик отбросил в сторону дымившееся оружие и сказал со злостью: – Я тебя сам возьму, – перешёл на крик, – жди меня, сука!!!

Развернулся и пошёл в штаб.

– Нет больше Ерохина, – выпалил Пётр, войдя в штабную палатку.

Никонов обмер.

– Как нет?

– А вот так. Уже труп. «Ошейник» будто ждал его.

Комбат встал с табурета и вышел из-за стола.

– Он не первый день на войне. Не мог же он сразу голову под пулю подставить?

– Получается смог. Товарищ комбат, разрешите я его лично выловить попробую.

– Не знаю. У тебя рука ещё плохо работает. Сможешь?

– Очень постараюсь. Этого упыря толпой не возьмёшь. Надо одному зайти с тыла и выследить. По-другому, никак.

– Да. Скоро дальше надо двигаться, а эта паскуда голову не даст поднять.

– Вот и я говорю…

Александр Николаевич задумался на минуту, посмотрел на Кириллова.

– У тебя тридцать шесть часов. Потом возвращайся, даже если ничего не успеешь. Артиллеристы будут месить от души. Не надо, чтобы тебя свои же накрыли.

– Принято. Разрешите идти готовиться?

– Иди, но послезавтра, перед рассветом, ты должен мне докладывать, стоя прямо передо мной, вот здесь. Это приказ. Ясно? – Комбат стукнул кулаком по столу.

– Так точно.

– Всё. С Богом.

Кириллов вернулся к месту расположения своей роты и встретил Чижова.

– Что там, Пётр Григорьевич, правда, убили снайпера прикомандированного?

– Правда.

– Что теперь делать думаете?

– Сам пойду, – хмуро ответил Пётр и стал осматривать маскхалат.

– Я не сомневаюсь, что вы справитесь, но вот так, один на один с немецким асом… Может, не стоит?

– Если не получится, то рота точно твоя будет.

– Не нужна мне должность такой ценой. Я откажусь, если комбат позволит.

Кирилов пристально посмотрел на сослуживца и положил ему руку на плечо.

– Не переживай. Прорвёмся. Хороший ты человек, Чижик.

– Это меня бойцы так называют?

– Не обижайся. Я поначалу, Кирюшкой был. Только через год до Петра Григорьевича дослужился. У тебя всё впереди. Старайся. Веди бойцов. У них должна быть уверенность, что ты знаешь выход из любой ситуации.

– Смогу ли? – засомневался молодой лейтенант.

– Сможешь. Задатки есть. Ну, всё. Мне собираться надо и отдохнуть. Ночью выдвигаюсь. Что взять? Карабин или автомат?

– Карабин, в такой ситуации удобней будет.

– Правильно, всё решит один точный выстрел.

Пётр расстелил плащпалатку и стал разбирать оружие.

– Сейчас мы его, до блеска…

Разведчик собирался как в последний бой. Всё старался предусмотреть. Из провизии только вода. Сутки без еды, не проблема. Главное – не тащить лишнего. Только оружие, патроны и пару гранат. Лоскутный маскхалат одел сразу. Тесёмки завязаны. Всё. Спать.

Ночь.

Обычный марш-бросок по пересечённой местности? Раз плюнуть, даже с полной выкладкой, но ситуация другая. Линия фронта. Отдельно стоящие кусты и небольшие островки деревьев, бурьян, пригорок на пригорке. В каждой точке, может, кто-то, быть. Прошёл крюк в пятнадцать километров в тыл, затаился. Скоро рассвет. Просто ходить и искать, невыход. Придётся ждать выстрела. Затем быстро в точку и действовать по обстановке. Сейчас можно вполглаза вздремнуть. Предстоит тяжёлый день.

Кириллов проснулся от хруста веток. Передёргивать затвор не надо, патрон давно уже в стволе. Кто там как лось? Лось и есть. Красавец, метра два в холке.

Рога только начали формироваться. Как отрастут, снова будет подругу искать. Такого и волки не возьмут. Остановился, принюхивается. Ничего не заметил, пошёл дальше по своим лосиным делам. Природа просыпается для любви, а люди продолжают убивать друг друга. То Крестовый поход, то исключительная нация голову подняла. Ничего не меняется, лишь лозунги новые придумали. Пётр стал гнать от себя тяжёлые мысли и вспомнил о Шуре. Хорошая девушка и красавица. Видно, твёрдое сердце разведчика растаяло этой весной.

Старший лейтенант вздрогнул от сухого выстрела, примерно в километре от него. Будто мальчишки деревенские, кнутом щёлкают. Привстал, осмотрелся и пошёл аккуратно на звук. Приклад прижат к плечу. Только дай цель, вскинул и готово, но цели пока нет. Бесшумно, не сводя глаз с нужной точки, с каждым метром ближе к развязке.

Вот уже где-то рядом. Ещё медленней, ещё внимательней. Стоп. Вот только что оставленная лёжка. Трава чуть примята под кустом на пригорке. Нижняя ветка приподнята и подпёрта палочкой. В ушах звенело от тишины. Неужели ушёл? Что это? В траве портсигар белого металла. Он за ним вернётся. Надо уходить. Засада на среднем расстоянии, вот что нужно. Снова прислушался и осмотрелся. Никого. Ушёл в сторону на тридцать метров, засел. Хорошо всё вокруг просматривается, но чтобы Петра заметить, нужно через него споткнуться. В висках стучало. Не мог «ошейник» так опростоволоситься, вдруг заманивает? А если повезло, и его спугнул тот самый лось? Лишь бы не оказался хитрей. Ждать. Теперь только ждать. Принимаю игру. Посмотрим, на чей нос муха сядет.

Кириллов провёл в засаде более трёх часов. Природа вокруг оживала. Птицы, зверьки, насекомые, никто не нуждался в человечестве. Чем оно дальше, тем прекрасней мир. Отставить философствовать. В пятидесяти метрах движение.

Будто куча мусора зашевелилась. Человек основательно замаскированный крался к тому месту, где недавно снайпер лежал. Неужели «ошейник»? Не может так повезти. Это не сказка где всё по щучьему велению. Тем не менее, вокруг больше никого нет. Вот он уже подошёл, осмотрелся, наклонился за портсигаром, убрал подпорку. Он здесь точно был. Пётр вскинул карабин. Выстрел. Противник упал. Ждём. Лежит, не шевелится. Вокруг ни души. Тишина. Подождал ещё тридцать минут. Всё без изменений. Надо идти, смотреть, что там.

Старший лейтенант встал. Взял, лежащего на земле противника в прицел и стал медленно приближаться к нему. В голове крутилось: «не он это, ловушка», но времени ждать, больше нет. Принимаем предложенные обстоятельства дальше по ситуации. Пётр подошёл вплотную. Голова, лежащего на земле человека, пробита пулей, выпущенной из карабина. Нет сомнений, труп. Но тот ли это? Еле слышный хруст листвы сзади. Резко обернулся…

Торец приклада, последнее, что видел разведчик. Дальше искры, звон в голове, темнота и беспамятство.

Кирилов пришёл в себя, но не стал сразу открывать глаза. Нужно оценить положение, в которое попал. Руки связаны за спиной, ноги свободны, голова трещит, на лице запеклась кровь. Кто-то рядом точно есть.

– Довольно притворяться. Видно, что очнулся.

Недалеко от Петра, на маленьком раскладном стульчике сидел мужчина лет сорока пяти, светловолосый. На нём гимнастёрка советского образца, только голая, без знаков различия.

– Русский, что ли? – спросил разведчик.

– Упаси Бог. Тебя, коммуняка, добыл потомок одного из правящих домов Германии, Гюнтер Фон-Майер.

– И что же ты тут делаешь такой знатный?

Незнакомец улыбнулся.

– Охочусь. Видишь ли, фюрер запретил нам воевать из-за героической гибели внука императора Вильгельма. После победы над вами, будут восстанавливать монархию. Это будет наш с тобой маленький секрет.

– А где по-нашему научился разговаривать? – разведчик приподнялся, опершись на ствол дерева.

– Хочешь поговорить? Изволь. Как раз язык вспомню, это полезно для развития мозга. Моя жизнь, так или иначе, всегда была связана с вашей варварской страной. Я рано лишился матери. Отец нашёл себе утешение в объятиях новой женщины, а меня отправил к тётушке в Россию, она была женой высокопоставленного офицера императорской армии. После вашей революции мы вернулись в Германию. Тётушкин муж постоянно пил и горланил ваши похабные песни. Это он называл тоской о родине.

Немец рассмеялся.

– Впоследствии он благополучно спился. Когда я стал взрослым юношей, то снова приехал сюда, в авиационное училище.

– У нас немцы учились? – удивился старший лейтенант.

– Ничего удивительного. После мировой войны и распада империй Германия была настолько унижена, что нам было запрещено готовить профессиональные военные кадры.

– Не знал.

– Могу заверить тебя, что первые и лучшие асы люфтваффе, были подготовлены советскими преподавателями.

Петру было на руку то, что представитель немецкого дворянства разговорился. Удалось немного ослабить верёвки и освободить руки приёмом, которому обучал когда-то Савостин Николай и Кирилов сделал это.

– Почему же ты тогда не летаешь?

– Не прошёл по здоровью. Сейчас перегрузки больше, чем на заре авиации и вот, жизнь стала однообразной, приходится искать себе развлечения. Думал здесь себя занять, но не получается. Никакого азарта. Будто стадо баранов расстреливаешь. Хотел было уже вернуться в родное поместье, но тут ты. Как палил в меня из пулемёта с животной яростью. Было неслышно, что именно ты кричал, но я уверен, это ваши сорные слова. Стало интересно, что предпримешь и ты меня порадовал, устроил охоту. Признаюсь, впервые попал в подобную ситуацию. Чтобы взять тебя живым, пришлось пожертвовать одним из солдат.

– И что? Вот так просто послал человека на верную смерть?

Незнакомец немного удивлённо посмотрел на Петра.

– Это солдат. Смысл его жизни погибнуть ради великой цели. Он выполнил свою миссию. Ничего ужасного здесь не вижу.

Гюнтер достал из вещмешка спиртовую горелку и зажёг её. Затем установил небольшую турку, всыпал кофе и залил водой из фляжки.

– Знаю. Демаскирует, но не могу отказать себе в удовольствии выпить чашечку крепкого кофе после удачной охоты.

После этой церемонии, он взял свою винтовку, вытащил шомпол и стал нагревать его в пламени спиртовки.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Кириллов.

– Ничего особенного. Не хочу портить прекрасную вещь, засечками на прикладе и ставлю клеймо за каждую голову.

Тем временем краешек шомпола раскалился, и ценитель дорогого оружия прислонил его торец к прикладу. Дорогое, искусно обработанное дерево ценных пород, выпустило тонкую струйку густого дыма и аристократ протёр приклад кусочком материи.

– Как у тебя всё продумано, ваша светлость или как там величают людей вашего круга? Скажи, как же закончится война, по-твоему?

– Вся Европа, это сплошная линия обороны. Мы соберёмся с силами и снова пойдём на восток, учитывая прошлые ошибки. Не беспокойся, вашу страну ждёт великое будущее под крылом Германии. Все, кого решат оставить, будут обеспечены работой.

В турке поднялась шапка из пены. Немец убрал кофе на специальную подставку.

– Достаточно откровений. Всё же мне придётся возвращаться в имение. Больше ничего интересного я здесь не найду. Признаюсь, не в моих правилах добивать связанную дичь, но ты слишком прыткий.

Ошейник встал, взял винтовку, передёрнул затвор и подошёл ближе к Петру.

– Прощай.

Кириллов снова использовал одну из хитростей, которые ему показывал Савостин и как бы заглянул за спину своему палачу. Тот инстинктивно, не задумываясь, обернулся. Всего на секунду. Петру этого было достаточно.

Бросок вперёд, левой рукой отвёл ствол в сторону, правой нанёс удар в лицо такой силы, что пальцы хрустнули. Как говорят в боксе – «сработал в кость». Потомок древнего рода рухнул на спину. Разведчик взял булыжник, свободной рукой вдавил голову поверженного противника в оттаявшую землю и стал наносить удары по черепу, вколачивая в него слово за словом.

– Это… Тебе… За… Пацанов…

Всё было кончено. Старший лейтенант встал, отдышался и плюнул в месиво из раздробленных костей, мозгов, волос и крови. Ещё минуту назад там бушевали мысли о расовом превосходстве.

– Вот так у нас горбатых лечат.

Затем свалил ногой остывающую турку и добавил:

– Нет удачной охоты, нет кофе.

Пётр поднял глаза в небо. Легче, почему-то не стало. Одно радует, меньше ребят поляжет при дальнейшем наступлении. Обыскал снайпера и его вещмешок. Документов не было, только карта местности, чистая, без каких-либо пометок. Разведчик накинул на плечё свой карабин, винтовку не состоявшегося властителя мира и пошёл в сторону фронта. Прятаться нет смысла. Он просто шёл. В голове пусто, только пульсирующая боль, кисть правой руки начала опухать, рана снова кровоточит. Хорош командир.

Вот уже наши окопы. Народ засуетился.

– Здорова, бойцы, можете отдохнуть. Нет больше этой паскуды.

Начались возгласы:

– Ура!

– Молодец разведчик!

Пётр улыбнулся, приложил левую руку к груди, поклонился. Сразу вспомнил, как Николай поприветствовал публику и сделал так же. Начались бурные овации. Он пошёл дальше уже в приподнятом настроении.

Возле штабной палатки стояли комбат и Шура.

– Ты почему здесь, родная?

– Сердце было не на месте, вот и заскочила с оказией. Вижу, что не зря. Дай посмотрю, что у тебя с головой. Молодец. Лоб рассечён, зашивать придётся. Рана открылась. Полный набор.

Никонов улыбнулся, подмигнул Петру и сделал одобрительный жест большим пальцем так, чтобы Александра не видела. Кирилов протянул комбату трофейную винтовку. Тот спросил:

– «Ошейника»?

– Его родимого.

Александр Николаевич оценивающе осмотрел оружие.

– Кучеряво живут.

– Товарищ полковник, вы кофе любите?

– Нет. Никогда не понимал тех, кто млеет от этого жжёного пойла. Пойдём в палатку, я по вашему рецепту молодые вишнёвые веточки заварил. Оценишь.

– А малиновых добавляли? – важно осведомился Пётр.

– Где же я тебе её здесь найду?

– Всё. Не то.

– Зато сахар есть. Заходи, давай. Тебя там как раз обработают.

Подошёл политрук.

– Вернулся? Молодец, вовремя. Александра Архиповна, приведите товарища старшего лейтенанта в порядок. Скоро прибудет корреспондент и сфотографирует его для газеты. Стране сейчас нужны герои и поверженные враги. Александр Николаевич, сможем построить батальон?

– Сможем, всех кто свободен. Только зачем?

– Там и расскажу, – хитро ответил политрук.

Прибыл представитель армейской прессы. Войков обратился к солдатам.

– Бойцы, у нас две новости, обе хорошие. Кирилов Пётр Григорьевич, командир разведроты всё-таки выловил снайпера, который последнее время портил нам жизнь. И ещё. Красная армия начинает свой победоносный, освободительный путь по Европе. Ура, товарищи.

Батальон поддержал громогласным, троекратным «Ура». Политрук продолжил.

– Не буду лукавить, легче не станет. Враг здесь окопался основательно. Многие из нас не вернутся домой. В связи с этим, мною приглашён корреспондент. Сейчас будем фотографироваться. Снимки я лично отправлю всем домой. Может, не мы, но наши внуки и правнуки, пройдут по улицам освобождённого от коричневой чумы мира, с нашими портретами как со знамёнами победы.

Началась суета. Солдаты готовились. Военкор запечатлел Кириллова для «Красной звезды» и принялся за остальных. Было интересно наблюдать, как человек, не один раз, вступавший врукопашную схватку с отборными силами нацистов, краснеет и смущается, увидев перед собой объектив фотоаппарата.

Перед рассветом началась артподготовка, дальнобойные орудия работали на запад и снаряды с жужжанием пролетали над окопами. Издалека доносился суровый звук приближающейся бронетехники, дополненный гулом тяжёлых бомбардировщиков. Все были готовы и ждали команду к наступлению. Политрук стоял на бруствере и прислушивался к происходящему вокруг.

Комбат обратился к Петру.

– Глянь. Прямо адмирал Нахимов.

– Хороший дядька. Лишь бы не погиб также, от шальной пули.

Иван Алексеевич увидел сослуживцев и подошёл к ним.

– Видали, какой оркестр? Научились в унисон попадать. Всё. Теперь с этим страшным вальсом, не теряя темпа, до самой Атлантики.

Глава 4

Молоденькая сестричка перевязывала голову раненому.

– Кто же тебя так? Бедненький, будто медведь рвал.

Потомок правящих домов Германии пришёл в себя и схватил её за руку, не понимая, что с ним происходит. Одним глазом, не закрытым повязкой, он пытался всё осмотреть и порывался встать. Не знающая, кого спасает, девчонка, придерживала его и успокаивала как ребёнка.

– Тихо, тихо. Тебе двигаться не надо. Силы береги. Выберемся. Тихо, тихо.

«Ошейник», осознал, что ему пока ничего не грозит и потерял сознание.

Грузовичок, прикомандированный к медсанбату, полз по дороге, стараясь не растрясти, тяжело раненного, который лежал в дощатом кузове. Весенняя распутица почти закончилась и если бы не продвижение военной техники, которая месит грязь, то грунтовка была вполне сносная.

– Какого хрена они прутся прямо по колее? – чертыхался водитель, – тащите свои пушки по травке, рядом, там твёрдо. Нет. Они сами загваздаются и дорогу угробят.

– Хорош бурчать, как дед столетний, – прервал его санинструктор, – вон смотри, сестричка бежит и руками машет. Нам, наверное. Останови.

– Не положено. Имеем поручение как можно быстрее и аккуратнее тяжёлого довезти. Не знаешь, как это можно одновременно сделать, быстро и аккуратно? По таким-то ямам.

– Тормозни. Она тоже не табачку стрельнуть хочет. Несётся, даже косынку потеряла, – настаивал старший машины.

– Под твою ответственность.

– Как тебя жена терпит?

– А она не терпит, – усмехнулся водитель, – удрала, ещё до войны.

– Молодец и я от тебя убегу.

Полуторка остановилась, издавая колодками жалобные звуки усталого металла.

– Здрасьте. Медсанбатовские? – спросила запыхавшаяся сестричка.

– Что случилось?

– Раненого заберите. Голова разбита вся, еле живой. Я его ближе к подтащила. Может, не выживет, так и не мёртвый. Нельзя бросать. Вы погрузите, а я вещмешок принесу.

Машину подогнали к тому месту, которое указала медсестра и положили нового пассажира в кузов.

– Где она там, с барахлом? – буркнул недовольный шофёр, застёгивая железные крючки.

– Бежит уже. Сейчас поедем, заводи.

Девушка вернулась из пролеска.

– Вот вещи, которые рядом с ним были. Вроде не солдатские и документов у него нету, но форма-то наша.

– Потом разберёмся, давай положу, – сказал санинструктор, принимая у неё мешок. Закинул его через борт и вернулся в кабину. – всего делов. Две минуты.

– Две ни две, а пару километров потеряли, – продолжал нудить водитель.

– Я точно от тебя уйду. Пусть меня хоть на подводу пересадят. Всё лучше, чем твоё кряхтенье слушать.

Немецкий барон лежал в кузове советской машины в полусознательном состоянии и пытался сложить в затуманенной болью голове, что с ним происходит. Положение дел было не в его пользу. Сейчас привезут, начнут разбираться, дальше плен. Нет, это не входило в его планы. Потрогал голову, перевязана, открыт только один глаз. Тошнит. Всё вокруг вертится, как после карусели. Хоть жив пока. Что делать? Как объяснить кто он? Осмотрелся. Рядом лежит человек. Голова тоже в бинтах, только полностью. Руки по локти перевязаны. Стоп. Документы. Немец собрал последние силы и стал обыскивать карманы лежащего рядом. Солдат зашевелился

– Ты чего, браток? – сказал он запёкшимися губами, еле разборчиво.

«Ошейник» зажал ему рот и нос ладонью, чтобы задушить. Боец не мог сопротивляться, только слабо дёргался умирая. Завершив убийство, немец продолжил обыск. Нашёл. Книжка красноармейца Бережного Артёма Дмитриевича, рядового пулемётной роты. Всё. Имя есть. Откинулся на спину и снова отключился от боли в голове и адской усталости.

Полуторка подъехала к полевому госпиталю.

– Эй, едрить колотить. Принимайте раненых, мне ещё обратно ехать, – прикрикнул водитель, высовываясь в окно.

Подбежали санитары с носилками, открыли борт. Тот, что повыше, с лёгкостью спортсмена, не раз бравшего знакомую высоту, запрыгнул в кузов. К старшему машины подошёл пожилой мужчина в белом халате поверх ватника и усами, как у Буденного. Он тут отвечал за материальную часть.

– Здорова. Обратно два узла с перевязочными материалами захватишь. Кто там у тебя?

– Один пехотинец, а второго по пути подобрали. Сестричка выскочила и вручила нам его. Живой был, но, возможно, отошёл. Сильно побитый. Документов нет.

– Хорошо. Разберёмся, – завхоз записал что-то в потрёпанную тетрадь, – не рассиживайся. Узлы закинем и назад.

– Хоть ужин на кухне успею забрать?

– Только шустро. Одна нога тут – другая там.

Санинструктор достал из-под сиденья котелок и обратился к водителю.

– Давай посуду. Каши наберу и воды.

– Это дело, а то уже кишки слиплись. Хлеба спроси. От сухарей желудок болит.

Пополнив провизию и загрузившись, машина вновь умчалась в сторону фронта, а доставленных внесли в палатку.

– Баба Марья, определяй, кого куда, – по-хозяйски прикрикнул долговязый санитар, – и вот ещё вещи того, что неизвестный.

– Чего орёшь, ушибленный, – женщина подошла и осмотрела раненых, – вот этот, с перевязанными руками, отошёл уже. Второго в операционную, им сейчас Александра Архиповна займётся. Поищите документы.

Парень осмотрел одежду.

–Так. Кто тут у нас? Бережной Артём Дмитриевич, рядовой, а у того, что помер, документов нет. Значит, вещи его и они ему уже не пригодятся. Мы заберём?

– Не трогай. Завхозу отнесите, а он определит, что и куда, – распорядилась баба Марья.

– Ну вот. Опять ничего не обломится.

Санитары положили книжку красноармейца ему на грудь и понесли в соседнюю палатку, отведённую под операционную. Подошла Александра и стала аккуратно снимать бинты.

– Кто же так постарался?

– Жить будет? – поинтересовался молодой ассистент, надевая марлевую повязку себе на лицо.

Шура внимательно осмотрела голову раненого.

– Попробуем помочь. Хотя в полевых условиях тяжело с такими травмами работать. Шансов мало, но если до завтра не умрёт, то возможно выкарабкается.

Новоявленного бойца красной армии оперировали долго, пытаясь хоть немного скрепить раздроблённые кости черепа. Вытекший глаз, убрали совсем. Когда закончили, стали подводить итоги.

– Сильный человек, – сказала Шура, – утром видно будет куда его. В братскую могилу или в госпиталь. Ну, всё и так много времени ему уделили, другие ждут.

Прошла ночь. Александра, обойдя раненых, подошла к прооперированному прошлым вечером пациенту. Тот был весь в поту, иногда дёргался, порываясь потрогать голову. Баба Марья сидела рядом.

– Всё время ему руки держу, чтобы не повредил себе чего-нибудь.

– Да. На черепе живого места нет, – согласилась Шура, – руки лучше связать. Готовьте его к отправке. Мы сделали что могли. Теперь пусть в госпитале выхаживают. Очень долгое восстановление ему предстоит.

Прибыла машина и новоявленного, чудом выжившего, бойца красной армии, увезли в недавно оборудованный на освобождённой территории госпиталь.

Ближе к полудню в медсанбат приехал Кириллов на трофейном мотоцикле. Он увидел, что недалеко от палаток стоит знакомая турка на спиртовой горелке, а рядом, не менее знакомый, складной стульчик. Всё выглядело так, будто хозяин всего великолепия отошёл на минуту и должен вернуться. Пётр достал пистолет, беззвучно передёрнул затвор и стал медленно обходить палатку. За стопой аккуратно сложенных колотых дров копошился завхоз. Разведчик положил ему руку на плечо, жестом показал перепуганному неожиданным появлением пожилому мужчине, что шуметь не надо и тихонько спросил, указывая на вещи немецкого снайпера.

– Это чьё?

– М – моё, – ответил ничего не понимающий мужчина.

– Где взял? – продолжил пытливым голосом Кириллов.

– Вчера с раненым привезли. Он помер, а вещи его мне на хозяйство отдали. Вот испытываю.

– Хорошо, – Пётр убрал пистолет в кобуру и вошёл в палатку. На стуле, прислонив голову к жерди, державшей брезентовую крышу, дремала баба Марья, – хозяйка, встречай гостей.

Женщина приоткрыла уставшие глаза.

– Пётр Григорьевич, совесть есть? Какие гости? Ты здесь свой, заходи, вон там чайник, в тумбочке всё остальное. Сам себя угостишь. Я всю ночь глаз не сомкнула, раненого держала, увезли час назад. Вздремну, пока беготни нет.

– Погоди. Потом вздремнёшь, – не отставал Кириллов, – расскажи, кого вчера привозили?

– Вот ты вош неугомонная, – недовольным голосом высказалась женщина, – много кого привозили, вот и тебя лешак принёс на мою голову. Чего тебе надо? Толком объясни.

Разведчик вздохнул и с расстановкой ещё раз задал вопрос.

– У завхоза вашего я видел вещи, которые принадлежат одному моему знакомому. Где он? Можешь сказать?

– Теперь поняла. Вчера под вечер его доставили, только он помер по дороге, вот таракану усатому всё и отдали. Ты, кстати, Александре Архиповне расскажи, как зовут твоего приятеля. Документов при нём не было.

Пётр задумался на минуту, потом снова спросил.

– А где труп его, можно посмотреть?

– Похоронили его уже, в общую могилу.

Тот не отставал.

– Точно того похоронили?

– Точно, – ответила уставшая баба Марья, снова облокотилась на жердь и прикрыла глаза, – двоих доставили. У одного документы были, у другого нет. Неизвестный помер, а второго в госпиталь отправили. Всё, отстань, а то ругаться буду, репей.

– Ладно, отдыхай. Шура где?

Санитарка открыла глаза и грозно посмотрела на Кириллова. Намечалась гроза, он всё понял и стал успокаивать женщину.

– Всё, всё, ухожу. Сам найду, немаленький.

В палатку вошла Александра.

– Вы чего тут бубните?

Пётр улыбнулся и подошёл к ней.

– Ничего. Всё нормально. Снайпера, которого я выловил, к вам доставили. Правда, мёртвого уже. Хрен с ним. Туда ему и дорога. Я по делу к тебе. Отойдём в сторонку.

Он взял её за руку и спросил, глядя в глаза.

– Выйдешь за меня?

– Не знаю, подумать надо, – с загадочной улыбкой ответила девушка.

Разведчик обнял её.

– Долго думать будешь? Скоро война кончится.

– Ой, нескоро. Долго ещё будем расхлёбывать. Сейчас вперёд пойдёте. Когда жениться-то? Уже дома, по-человечески всё сделаем.

– Как скажешь. Ты у меня умница, я тебе полностью доверяю, – Кириллов снова обнял Шуру и поцеловал, – может вам консервов подкинуть? Меня ребята из соседней части угостили. Трофейные.

– Не надо, спасибо. У нас пока всё есть, недавно подвезли. Бойцов своих угости, им нужнее. Мы теперь всё время недалеко будем. За вами следом пойдём, – Александра нежно посмотрела на Петра, – давай перевязку обновлю, когда снова заедешь?

– Не надо, на мне как на собаке. Как немного темп сбавим, так я к тебе.

– Хорошо. Пойду я, некогда.

Разведчик сел на мотоцикл. Проехав примерно один километр, он остановился и обернулся назад. Александра смотрела ему вслед, затем помахала ему рукой на прощанье и ушла. В груди Кириллова что-то сжалось.

Какое-то нехорошее прощание получилось. Будто навсегда. Он отогнал от себя тяжёлые предчувствия, завёл мотор и продолжил путь.

По дороге встретил группу из двадцати человек разного возраста, от грудничков, которых несли на руках, до дряхлеющих стариков. Цыгане шли пешком, привычных повозок не было. Кириллов поравнялся с ними и сбавил ход.

– Эй, кочевые, чем помочь?

– А чем сможешь, тем и помоги, – хитро прищурившись, ответил старый цыган в шляпе и серьгой в ухе.

Пётр откинул брезент с люльки мотоцикла.

– Консервы немецкие будете? Не побрезгуете? Забирайте всё, детишек побалуете.

Старший из мужчин маленького табора подошёл и осмотрел провизию.

– Отчего же не взять? Они хоть и фашисты, но толк в еде знают, – затем подал знак женщинам и они за минуту разложили всё по своим узлам, – чем же тебя отблагодарить, служивый?

– Не знаю. Погадайте, что ли, – усмехнулся старший лейтенант и слез с мотоцикла.

Подошла пожилая женщина, взяла ладонь Петра и рассмотрела. Затем будто смахнула грязь со своих рук и вытерла их о платье. Отойдя в сторону, она что-то говорила старому цыгану, а тот переводил.

– Ирма не будет рассказывать, что было, сам всё знаешь. Сейчас есть человек на земле, который готов семь раз тебя убить, если будет возможность. Злой очень. Много крови на его руках, а ты помешал ему сильно, можно сказать, лишил его привычной жизни. Ещё говорит, что убьют тебя, но живой будешь.

– Это как? – спросил недоумевающий Пётр.

– Ходить будешь, дышать будешь, но без души. Вырвут тебе её.

– А дальше что? Наладится?

– Ирма не знает, – вздохнул цыган.

– Что же за гадалка, если не знает?

– Хорошая гадалка. Те, кто всю жизнь предсказывают – врут безбожно. Можно увидеть только серьёзные повороты судьбы. Вот сейчас у тебя вся жизнь решается. Осторожней будь и близких береги.

Всю дорогу до батальона, Кириллов думал о том, что как-то не по человечески попрощался с Шурой. Цыганка ещё, будь она неладна, соли в рану добавила.

– Не хрен было просить, чтобы погадали! – подумал он и выжал до упора ручку газа.

Советские войска приближались к Белоруссии. Понимая, что теперь их не будут вешать на столбах для устрашения остальных, люди потихоньку привыкали к мирной жизни. Батальон Никонова стоял в деревне. Он и политрук квартировались в доме зажиточного селянина. Правда, хозяйство его было разграблено уходящими в спешке нацистами.

– Товарищ офицер, – начал разговор хозяин дома, – что прикажете теперь делать?

– В каком смысле?

– Вешать флаги. Оборудовать комендатуру. Или ещё что-нибудь?

– Да живите спокойно. Вон двор свой восстанавливай, – ответил Никонов.

– Я хотел сказать ещё…

– Говори, раз хотел. Стесняешься?

– Не в том дело. Мяса и тёплых вещей тоже нет ни у кого. Поймите. У нас всё уже забрали.

– Ты нас с кем-то путаешь, отец. Мы пришли не мародёрствовать, а освобождать, изгонять коричневую чуму. В общем, не бойтесь, а если кто из солдат лишнее себе позволит, то сразу ко мне обращайся, лично разберусь. Ещё вопросы имеются?

– Нет. Простите, товарищ офицер.

– И хватит меня товарищ офицер называть. Александр Николаевич я.

– Хорошо, – ответил смущённый хозяин дома.

– Ты не переживай, никто вас обирать не будет. Сейчас кухня подоспеет, мы ещё и вас накормим. Не обижайся, отец, что я немного резко выражаюсь. Служба. Сам понимаешь.

– Конечно. Если так, то позвольте в знак понимания вас настойкой угостить.

– Немножко можно. Закуска с меня.

Комбат выставил на стол две банки тушёнки и сухари. По рюмкам разлили тёмный напиток. Никонов понюхал.

– Пахнет приятно, уже хорошо.

Старик рассмеялся.

– Не бойтесь, голова болеть не будет. Пробуйте.

Комбат выдохнул и выпил залпом.

– На вкус хорошая.

Достал фляжку с наркомовским спиртом и налил в рюмки.

– Бери, отец. Чтобы пролетарии всех стран объединились всем врагам на-зло. Вздрогнули.

Выпили, закусили тушёнкой.

– Ну как?

– Ядрёная, курва, – крякнул старик.

За окном послышались звуки грузовиков.

– Вот и кухня. Я же тебе говорил.

Никонов вышел на улицу. Подъехавшую колонну уже встречал политрук.

– А санбат где?

– Отстали чуток. У них две полуторки. Одна чего-то забарахлила, так второй остался ему помогать. Скоро догонят.

– Хорошо, разгружайтесь, повара пусть быстрее харчи достают. Нечего рассиживать.

Войков подошёл к Александру Николаевичу.

– Слыхал? Медики отстали. Кириллову пока не говори, что они едут, сюрприз будет.

– Ладно. Может, поженим их с Архиповной, пока время есть?

– Хорошо бы, давно на свадьбе не гулял, – улыбнулся и зажмурился политрук.

– Вот и ладненько.

Со спины тихо подошёл Пётр.

– Чего шепчемся? Против кого дружим?

– Тьфу ты, – комбат вздрогнул от неожиданности, – напугал окаянный. Крадёшься как кот.

– А где медики? – поинтересовался разведчик.

– Откуда ты всё знаешь, диверсант?

– Служба такая и у меня свидание назначено.

– Ну, ты и ухарь, – с улыбкой констатировал политрук, – лучшую невесту урвал.

Кириллов не успел ответить на вопрос, как километрах в десяти от деревни, где остановился батальон, раздался взрыв и автоматные очереди. Он побледнел и повторил вопрос.

– А медики где?

– Эй, обозники, – обратился комбат к солдатам из хозвзвода, которые разгружались, – в какой стороне санитарные машины?

– Там, позади остались, – отозвался старшина и махнул рукой в другую сторону от поднимавшихся вдали клубов дыма, – но если они на развилке не сюда повернули, а прямо поехали, то могут и там оказаться. Шут его знает.

Кириллов, не слушая дальше рассуждения пожилого служаки, рванул кик стартер трофейного мотоцикла и помчался напрямик, через степь к тому месту, где вместе с дымом начали проглядываться языки пламени. Из-под заднего колеса БМВ выскакивали куски дёрна вырванные из земли протектором шины.

– В ружьё! – громко скомандовал комбат, – быстро по машинам. Заводи скорей.

Никонов и политрук заскочили в кабины грузовиков.

– Трогай, трогай живо, давай прямо туда, за Кирилловым, – подгонял водителя комбат.

Пётр старался ехать как можно быстрее. В то же время нельзя было упасть или перевернуться, тогда добираться до места будет ещё сложнее. Чем ближе он находился, тем сильнее холодный ужас охватывал сердце. Он узнал грузовики, они обе были охвачены огнём и чёрный густой дым столбами устремлялся в чистое, голубое небо. Никто не пытался потушить огонь, стрельбы тоже не было.

– Где вы все? – в отчаянье, на ходу прокричал разведчик в пустоту.

Ещё приблизившись, он стал различать людей или кто это был, непонятно? Они лежали тёмными, страшными тюками на земле среди сухих колыхаемых ветром ковылей и опалённой травы. Пётр ещё толком не понял всю тяжесть произошедшего, но это было что-то ужасное и непоправимое.

– Нет. Не надо. Только не сейчас. Не так. Нелепо из-за ошибки, – мелькало в голове у него. Он заметил, что на пути находится балка наполненная талой водой. Искать объезд некогда. Выкрутив ручку газа, разведчик встал ногами на сиденье, держась за руль, поравнявшись с краем оврага, он выпрямился, оттолкнулся вверх. Мотоцикл с рёвом ушёл вниз, поднимая волну мутной воды. В воздухе Пётр сгруппировался и вошёл ногами в воду в трёх метрах от берега. Не теряя ни секунды, он выбрался из балки и побежал к дальше, одновременно приводя ППШ в боевое положение. Быстро к кабине. В замыкающей никого. Обежал вокруг головную полуторку. Лобовое стекло изрешечено пулями, водитель уткнулся лицом в рулевое колесо, ватник на его спине уже начал гореть. Пётр рванул дверь, боец вывалился, не подавая признаков жизни.

Кириллов сбил пламя на его одежде и начал осматривать лежащих на земле, пытаясь разыскать Шуру. Среди убитых её не было. Он осмотрелся дальше и увидел на дороге кого-то лежащего лицом вниз, в белой косынке. В груди резануло. Он подбежал, перевернул тело. Это была санитарка. Ещё жива, но тело прошито очередью пуль. Разведчик попытался докричаться до неё.

– Шура. Шура где? Баба Марья, очнись, пожалуйста.

– Увели, – только и успела сказать женщина, махнув рукой в сторону леса.

– Кто? Куда увели?

Больше Пётр ничего внятного не смог от неё добиться, та маялась в предсмертном бреду. Он рванулся к лесу, туда куда махнула рукой умирающая женщина.

Солдаты, ехавшие вслед за Кирилловым в грузовике, видели, как он перемахнул через овраг.

– Убился.

– Нет, живой. Смотри, вылез, дальше побежал.

Один из бойцов встал в полный рост, в кузове, держась за передний борт и осматривался в поисках объезда. Увидев его, он наклонился к водительскому окну и прокричал.

– Держи левее, там метров через триста, мост.

– Понял, – ответил шофёр и повернул к переправе.

Добравшись к горящим машинам, комбат почти на ходу выскочил из кабины и незамедлительно стал отдавать приказы.

– Старшина, оставить одного бойца, пусть осмотрится, можно ли кому помочь. Остальные, цепью, интервал двадцать метров. Прочёсываем лес, при обнаружении противника, завязать бой и флангами взять в кольцо. Быстро, быстро, не телимся.

Пётр метался по местности, пытаясь найти Александру. Никого не было. Через час поисков, он уже перестал осторожничать, чтобы вызвать огонь на себя. Хрен с ним убьют. Пусть обозначатся, остальные отобьют пленницу.

– Эй, сволочи, – кричал он, – за что вы их, суки? Они же не солдаты, – зло добавил, – Стреляйте, упыри. Страшно, бля?

Он готов был рвать фашистов голыми руками, а когда руки перестали бы слушаться, то зубами грыз, но никто не отзывался. Только ветви деревьев шумели сгибаемые верховым ветром. Уже отчаявшись, Пётр перестал провоцировать противника, а просто звал Шуру. На смену злости пришло чувство бессилия перед неоправданной, бессмысленной человеческой жестокостью.

Поиски продолжались до темноты. Не добившись результата, отряд, возглавляемый комбатом и политруком, возвратился в деревню, где стояли наши войска, силой притащив с собой Кириллова.

Пётр сидел за столом и смотрел в одну точку. Никонов пытался хоть немного его утешить.

– Если бы просто хотели всех убить, то и Архиповну положили, а так увели. Значит для чего-то, она им нужна.

Кириллов неодобрительно посмотрел на комбата, встал и вышел на улицу. Политрук постучал себя пальцем по лбу.

– Ты чего мелешь, старый хрен, совсем из ума выжил?

– Что я не так сказал? – опешил Александр Николаевич.

Ему объяснили.

– Для чего может солдатам понадобиться красивая, молодая девушка?

– Ядрён корень. Я имел в виду как врач. Может у них раненые есть?

– Хреновый из тебя утешитель, – отрезал политрук, – я бы даже по-другому сказал.

Пётр стоял на улице и смотрел в небо. Звёзды бусинами были рассыпаны над головой. Там не было войны. Вдруг сердце резко сжалось и заболело, будто в него воткнули горящее полено из костра. Пётр ранул ворот гимнастёрки и закричал, почти завыл.

Перед глазами предстала старая цыганка с дороги, которая предсказала ему то, что душу из него вынут. Умрёт, но живой останется. Так и произошло. Те, кто напал на санитарные машины, вместе с Шурой забрали у него надежду на справедливость, на счастье. Убили в нём всё человеческое. Ту малую часть, которая ещё жила благодаря любви, несмотря на пережитые им ужасы войны.

Советская армия шла вперёд, сменялись дни, недели, месяцы. С жестокими боями была освобождена Белоруссия, лето 1944 постепенно перешло во вторую половину.

Ввиду последних событий, случившихся в его судьбе, Пётр стал безразлично относится к жизни, как к своей, так и окружающих. Не то чтобы раньше он пулям кланялся, просто старался за дёшево себя не продать. Теперь всегда шёл в лобовую атаку. Постоянно возглавлял группы, идущие за линию фронта. Пленные стали редко доходить, при малейшей попытке сопротивления – в расход. Те же, кому посчастливилось уцелеть, долго кашляли сукровицей после допроса с пристрастием. Войков заметил серьёзные изменения в поведении своего сослуживца и вызвал его на разговор.

– Что делать будем, Пётр Григорьевич? Как дальше жить?

– Так и будем, пока пулю свою не дождёмся.

– Понимаю, что ты своей жестокостью пытаешься заглушить боль, но уже больше двух месяцев прошло. Ты чего вытворяешь? Естественно мы на войне и жалость к врагу неуместна, но в любой ситуации надо оставаться человеком.

– Я ни хрена лишнего не делаю. Бью врага и всё, – зло ответил Пётр.

– На кого рычишь, пацан? – резко осёк его политрук, – я сейчас напомню, с кем разговариваешь.

Кириллов отвёл взгляд в сторону.

– Виноват, позволил себе лишнее.

– А я не позволю, чтобы офицеры рабочее крестьянской красной армии уподоблялись эсэсовцам и действовали их методами.

– Ну, вы хватили, конечно, – попытался оправдаться старший лейтенант.

– Ничего я не хватил. Если хоть ещё один язык не дойдёт, я тебя под суд отдам. Все мы теряли близких, но это не повод превращаться в скотину. Надеюсь, мы поняли друг друга?

– Так точно, – подтвердил разведчик, – не могу я их живых видеть. Трясти начинает.

Политрук прошёлся по землянке, обдумывая решение вопроса.

– С сегодняшнего дня ты на особом контроле, – уже мягче распорядился политрук, – возражения не принимаются. Иди, приведи себя в порядок. Через три часа как штык у меня, новое задание получишь.

Пётр шёл, опустив голову. Впереди были первые польские города, ветер дул с запада и приносил с собой смрадные зловония жёной мертвечины. От этого иногда подступала тошнота.

– Что за вонища? – спросил молоденький солдат у Кириллова, – будто скотомогильник запалили.

– Это, Вовка, ожидало всю нашу родину. Там людей толпами убивают и жгут, закапывать не успевают. Скоро войска наши разнесут там всё.

– Когда уже кончится ужас этот? Когда они угомонятся?

Пётр ответил со вздохом.

– Никогда. Бабушка моя, пережившая много на своём веку, говорила, что война как речка Елань себя ведёт, ото льда вскроется, все огороды зальёт. Потом успокоится, течение встанет, а со временем вовсе местами пересохнет и неизбежно замёрзнет в начале зимы. Но знай, что обязательно всё повторится и тому, кто подготовился, даже ноги не замочит, а кто в носу проковырял, тому хату унесёт. Понял?

– Понял, – кивнул солдатик, – выходит, мы в носу проковырялись?

– Выходит. Теперь опомнились и повернули оглобли на запад. Только хата почти сгорела, придётся заново строить.

23 июля 1944 года, Вторая Танковая Армия начала штурм города Люблин. Ещё до полудня в нескольких местах предместья, оборона была сломлена. Но в городских боях без поддержки пехоты, бронетехника была лёгкой добычей для противотанковых орудий и фаустпатронов. Наступление затянулось. С северо-востока подошёл восьмой гвардейский танковый корпус и шестидесятая танковая бригада усиленная пехотинцами, но и тут сценарий повторился.

Не прекращая наступления, к атаке присоединились кавалерийские и стрелковые корпуса, это помогло достичь успеха.

Дальше были вязкие, как болотная трясина уличные бои, где каждый дом огрызался кинжальным пулемётным огнём.

Разведгруппа вела бой в многоквартирном доме. Бойцы стояли по разным сторонам дверного проёма ведущего в длинный коридор с комнатами, из которых, поочерёдно выглядывая, вели огонь несколько автоматчиков.

– Федь, я сейчас гранату кину, рывок сразу за мной. Твои слева мои справа.

– Где ты её возьмёшь, гранату?

Боец взял в руку обломок кирпича.

– Вот она, – швырнул в автоматчиков и крикнул, – Das war eine granate!(вот это была граната)

– Gefahr!(опасность) – отозвались немцы.

Разведчики рванулись вперёд и расстреляли противника. Дальше коридор уходил вправо. Разгорячённый лёгкой победой боец, шагнул за угол, но был сразу встречен плотной пулемётной очередью. Его оттащили назад.

– Готов.

Фёдор на секунду заглянул в проход. Снова очередь.

– Этих нахрапом не возьмёшь. Хорошо обставились. Мешки горой и в малом промежутке ствол. Посмотри у тех, кого сняли, может есть что-нибудь.

Второй солдат вернулся через минуту с двумя гранатами на длинной деревянной ручке.

– Пойдёт, после второго взрыва сразу вперёд.

– Принял.

Фёдор привёл «колотушку» в боевое положение и резко швырнул за угол. Раздались всполошённые крики фашистов и взрыв. Осколки ударили в стену, перед разведчиками и дым клубами разошёлся по потолку.

– Погнали!

Отряд пошёл к огневой точке, перепрыгивая через мешки, набитые песком, и расстреливали, оставшихся в живых, немцев. Обер-лейтенант забился в угол, выставил одну руку вперёд, другой прикрывал голову и кричал сорвавшимся голосом:

–Nein, nein, nicht schießen!(Нет, нет, не стреляйте!) Ich habe wichtige Informationen!(У меня важная информация!)

Разведчик, взявший его на мушку ППШ, спросил у сослуживца:

– Чего он говорит?

Фёдор подошёл, отряхиваясь от мусора.

– Просит, чтобы ты его не убивал.

Тот хитро улыбнулся.

– Почему это?

Федя продолжил объяснять общий смысл.

– Знает вроде много. Пригожусь, говорит.

– Тогда отконвоируй его к командиру, а мы дальше. Только скажи, что если дёрнется, то всё, хендехох ему.

Немец вздёрнул руки, а Фёдор рассмеялся.

– Я думаю, он всё понял, – обратился к обер-лейтенанту, стволом автомата указывая направление, – geh hin(иди туда).

Пленного доставили к Кириллову.

– Товарищ старший лейтенант, тут язык объявился, говорит, что ценный.

– До хрена ценных за каждым углом отсиживаются. Fragen Sie… (слушаю вас…)

Немец начал рассказывать, а Чижов переводил.

– Господин офицер, если вы гарантируете мне жизнь, я расскажу вам имеющиеся у меня сведения.

Пётр достал пистолет, передёрнул затвор и положил перед собой. Язык всё понял и продолжил откашлявшись:

– В замке есть очень важный заключённый. Он много раз общался с высшим командованием рейха и может быть вам интересен. Без моей помощи его не взять, так как у охраны есть предписание расстрелять его, если будет штурм.

– Was schlagen Sie vor?(Что ты предлагаешь?), – поинтересовался Кириллов.

Андрей продолжил переводить для всех:

– Несколько ваших переоденутся в немецкую форму и пойдут со мной. Коменданта я знаю лично. Под предлогом эвакуации мы легко заберём пленного, а для себя я хотел бы просить свободы.

– Посмотрим, – Кириллов убрал пистолет в кобуру и спросил у Чижова, – что думаешь?

– Думаю, что нет времени долго собираться. Через пару часов наши войска подойдут и будет штурм. Если то, что он говорит правда, нас по головке не погладят. Надо оперативно реагировать.

Командир задумался на минуту, потом сказал:

– Надо переодеваться и этого умыть. Не поверят, что мы с ним, а не он с нами. Фёдор, пойдёшь со мной. Двоих хватит, если всё гладко пойдёт. Ну, если не пойдёт, то и взвод не поможет. Андрей, если поднимется шум, атакуйте, отвлечёте их на себя. Мы попробуем продержаться.

Кириллов, Фёдор и немецкий обер-лейтенант привели себя в должный дальнейшим действиям вид. Получилась вполне сносная группа, офицер и два автоматчика. Подошли к замку, у входа их встретили часовые. Дальше все разговоры проходили на немецком языке.

– Стоять на месте! Назовитесь!

Старший конвойной группы посмотрел на сопровождающих и ответил, сделав важный вид.

– Я обер-лейтенант Браунфельц. У меня очень важное дело к вашему командиру.

– Какое? – поинтересовался один из часовых.

– Не зарывайтесь, рядовой, это вам знать необязательно. Просто доложите о моём прибытии.

Через некоторое время вышел сам комендант замка и радостно воскликнул.

– Клаус, как я рад тебя видеть. Быстрее проходите внутрь, могут прорваться русские.

Прибывшие прошли в здание в полном составе, офицеры продолжили разговор.

– Мы облегчим твою участь, Курт. Тот заключённый, ради которого вы будете здесь подставлять свои головы под пули коммунистов, должен быть немедленно эвакуирован.

– Но у меня есть письменный приказ, – возразил комендант.

– Знаю, но сейчас нет времени оформлять документы. Хотя, не подчинится мне – твоё право. Доложу, что мне не поверили на слово, все вы здесь погибнете, исполняя тот самый письменный приказ, как верные солдаты фюрера.

– Постой, Клаус. С другой стороны, ты старше по званию и я должен подчиниться. Тогда и всему подразделению можно отступить, при необходимости. Пройдёмте.

Спустились по каменным ступеням на цокольный этаж, к массивной, деревянной двери. Комендант произнёс набор слов и цифр, явно являющихся паролем. Послышался звук открывающегося засова.

– Подождите немного, они должны вернуться на позицию. Меры предосторожности, – объяснил начальник объекта.

Открыли дверь. Обер-лейтенант заложил руки за спину и скомандовал Кириллову.

– Выведите заключённого.

Тот огляделся, оценил своё положение и прикинул возможные действия. Перед ним несколько вооружённых фашистов, через дверной проём, на расстоянии пяти метров, оборудованная огневая точка с двумя пулемётами МГ – 42. Начнётся заваруха, то и пленного не освободим и самих положат. Играем дальше.

– Вы чего-то не поняли? Выведите заключённого, – поторопил разведчика обер-лейтенант.

– Один момент, – Пётр пропустил вперёд Фёдора, кивнув ему на дверь.

В ту же секунду немецкий офицер, который обещал содействие, втолкнул их в полуподвал и прокричал:

– Это русские! Уничтожить!

Кириллов, падая, прижал к полу сослуживца, они повалились прямо под окошки дота.

Над головой начал палить пулемёт, разнося в щепки тяжёлую дверь с коваными петлями, обжигая лица пороховыми газами. Как только стрельба прервалась, лежавший на спине Пётр вставил автомат в окошко и дал очередь.

– Федя, с фланга заходи, – и снова нажал на курок.

Тот, ни секунды не задумываясь, в подкате зашёл с боку и расстрелял находившихся за мешками. Кириллов подбежал к покорёженной двери, захлопнул её и задвинул засов.

– Давай к пулемёту. Умеешь?

Фёдор заменил ленту, передёрнул тяжёлый затвор безотказной машины для убийства и ответил, сплюнув в сторону:

– Приходилось поиграть.

– Дверь за тобой, а я поищу нашего Монтекристо.

– Давай, Пётр Григорьевич, лишь бы всё не зря.

Кириллов стал поочерёдно открывать смотровые окна в дверях камер, которые располагались вдоль стены. В одной из них он увидел мужчину средних лет стоявшего лицом к выходу и освещённого сзади скудными лучами солнца, пробивавшегося через маленькое окошко, находившееся под самым потолком.

– Здорова, – чуть запыхавшимся, но бодрым голосом поприветствовал узника разведчик.

– Добрый день, – отозвался тот с лёгким немецким акцентом.

– Я вижу, по-нашему понимаешь. Отойди подальше, я открою.

Автомат легко открыл навесной замок, висящий на железном засове.

– Я советский офицер. Предлагаю вам добровольно пройти со мной. Дальше вашу судьбу определит вышестоящее начальство.

Узник сделал несколько шагов навстречу и через небольшую паузу ответил.

– Согласен. Тем более в данный момент я своей родине не нужен.

– Вот и ладненько. Если выберемся живыми, так и будет, а пока посиди ещё чуток.

Пётр прикрыл дверь камеры. С улицы послышались звуки стрельбы.

– Чижов молодец. Сейчас он им бабушку взлохматит, – радостно заметил Фёдор и добавил криком, обращаясь к находящимся за дверью фашистам, – не ждали? Исключительная нация, вашу мать!

В помещение, через дыру в двери, образовавшуюся после пулемётной очереди, попытались просунуть гранату. Фёдор заметил это.

– Ложись! – разведчик нажал на курок, направив очередь точно в щель двери. Грянул взрыв. Дубовые щепки разлетелись по комнате как шрапнель. Массивная, железная петля воткнулась в один из мешков с песком, создававшим укрытие огневой точки.

– Не стреляй пока, – скомандовал Пётр и выскочил в посечённый осколками гранаты дверной проём, чтобы зачистить уцелевших, но живых не было. Лежали изувеченные трупы коменданта, обер-лейтенанта и одного автоматчика, второго разорвало на части. Видимо, он и пытался просунуть гранату.

– Федя, бери заключённого и уходим, пока ветер без сучков.

В окне первого этажа была брошенная огневая точка. Пётр выглянул, осмотрелся и стал жестами привлекать внимание атакующих разведчиков. Когда его заметили, он скомандовал своей маленькой группе.

– Как начнётся усиленный обстрел, перебегаем к тому флигелю, а от него уже спокойно уйдём. Вас как называть? – обратился он к освобождённому немцу.

– Фриц.

– Можно было не спрашивать. Фриц, вы за мной, Федя замыкающий.

– Огонь со всех стволов! – послышалось с улицы.

– Погнали.

В окна ударили очереди и одиночные. Кириллов пролез в проём и побежал к намеченной цели, за ним все по порядку. Одно из окон оживилось вспышками выстрелов, рядом стали ложиться пули. Тут же в него полетел свинец разведчиков и решил проблему. Все забежали за флигель.

– Ну, что, живы?

– Пока не знаю.

– Это хорошо, – нервно рассмеялся Пётр, скидывая с головы немецкую каску, – продолжим разговор в более безопасном месте. Одобряете? В том же порядке за мной.

Кириллов, Чижов, Фёдор и освобождённый узник сидели у небольшого костерка в полуразрушенном здании. В подвешенном над огнём котелке грелась вода.

– Рассказывайте, товарищ Фриц, чем вы так не угодили своему начальству? – начал разговор Пётр.

– Поверьте, господин офицер, вам это не нужно.

– Как хотите, сейчас прибудет сопровождение из штаба дивизии. Они вами очень заинтересовались.

В разговор вмешался Фёдор.

– Ну, в самом деле, не сидеть же в носу ковырять? В какой области служили, расскажете?

– Можно и поболтать, – согласился немец, – вы всё равно ничего не поймёте. Моё ведомство курирует работу с оккультными науками.

– Изучали, как можно порчу на чужую армию наслать? – оживился Чижов.

– Понимаю ваш скепсис, но на самом деле нет ничего сверхъестественного в оккультизме, просто информация находится в доступе у очень узкого круга людей, либо совсем утеряна. Не понятны механизмы, с помощь которых всё работает. Вот если бы вам ничего не было известно об устройстве автомата, порохе и вообще ничего не знали об огнестрельном оружии, то у вас в руках сейчас было чудо. Электричество и сейчас не полностью изучено, оно, кстати, есть в вашем теле. Более того, без него нас всех просто не будет. Представители разных религий использовали при строительстве храмов и предметов поклонения научные знания по химии, физике и астрономии, чтобы удивлять прихожан и вселять в их сердца благоговейный ужас.

– Значит, вы уверены, что бога нет?

– Напротив, чем больше я узнаю, тем больше понимаю, что здесь не обошлось без создателя. Есть хорошая русская поговорка: просто так, даже прыщ на заднице не вскочит, а в этом мире каждая мелочь очень хорошо продумана.

Прибыло сопровождение из штаба дивизии.

– Кто здесь Кириллов? Мы обязаны сопроводить пленного для дальнейшего опроса.

– Я Кириллов, – привстал Пётр, – вы бы сами представились и предъявили документы.

– Да. Вот ознакомьтесь и ещё, вам газету просили передать.

Офицер из штаба протянул бумаги Петру. Тот отдал газету Фёдору и изучил документы.

– Всё в порядке. Ну, что же, прощайте, товарищ Фриц. Может, свидимся, ещё что

интересное расскажете, – и протянул руку, тот ответил крепким рукопожатием.

– Я думаю, увидимся, вы неплохой специалист и способны на решительные действия.

– Пройдёмте к машине, – вмешался штабной офицер, – нужно быстро проскочить, а то свои накрыть могут.

Сопровождающий с немцем ушли и разведчики продолжили беседу.

– Как думаешь, Пётр Григорьевич, правда есть потусторонние силы? – спросил Чижов.

– Конечно, есть. Только видишь, что нам объяснили? Никакие они не потусторонние. Просто мы про них ни хрена не знаем. Ладно, многие знания – многие печали. Фёдор, посмотри газету, что нам передали. Всё интересное вслух зачитывай.

– Так, что тут у нас? Продвижение вперёд, смерть фашистским оккупантам, доклад руководства партии. Опаньки, а вот действительно интересно. Называется «Опасная дуэль». Геройские будни разведроты. Командир подразделения, Кириллов Пётр Григорьевич, собственноручно уничтожил фашистского аса-снайпера, убившего не один десяток наших бойцов. За блестящее выполнение боевой задачи, поставленной перед ним командованием дивизии, старшему лейтенанту Кириллову присвоено очередное воинское звание капитан и вручён орден Славы. Вот и фотография ваша с Александрой Архиповной. Орден, звание, а мы ничего не знаем.

– Где? Дай посмотрю, – Пётр взял газету, – гляди, правда, а почему я ничего не знаю?

– Выходит, как всегда, без меня-меня женили. Но точно указано, что под чутким руководством дивизионного начальства, – заметил Чижов.

– Куда же без них?

24 июля, ещё до полудня город Люблин был взят. На юго-востоке от него был освобождён первый крупный фашистский концлагерь – Майданек. Кириллов и Войков шагали по утоптанному грунту. Дорогу по обеим сторонам окаймлял забор из натянутой колючей проволоки. Политрук оглядывался по сторонам и не мог скрыть шока, в который его приводила общая обстановка лагеря смерти.

– Сколько же народа здесь прошло на убой? Земля как камень утоптана, даже пыли нет.

Вокруг суетились солдаты, открывая бараки и выпуская тех немногих которые остались в живых.

Со стороны раздался женскиё крик, который подействовал на Кириллова как электрический разряд.

– Петя, родненький!

Стоя на ватных ногах и как будто оглушённый, разведчик обернулся на голос. Перед ним, за ограждением стояла женщина похожая на Александру. Вернее это была она, только сильно повзрослевшая. В глазах не было той игривой искорки, только тяжёлая усталость и слёзы.

– Это я, Петь. Шура. Не узнал? – срывающимся голосом, чуть слышно добавила она.

Кирилов рванулся к колючей проволоке.

– Шурка, живая.

– Я знала, что ты придёшь за мной, только по этому и живая осталась. В тот раз, когда ты звал меня в лесу, помнишь? Я не отвечала, потому, что они убили бы тебя. Пришлось немножко потерпеть.

Пётр молчал и только кивал в ответ. Затем вытер ладонями лицо и пошёл вдоль забора, жестом увлекая Шуру за собой. Войдя в ворота он обнял её и всё так же молчал, только учащённое дыхание выдавало его глубокие переживания. Александра чуть отстранилась, сняла с Кириллова фуражку и провела рукой по его волосам.

– Петь, а ты почему такой седой стал?

Разведчик выдавливал из себя отдельные слова, пытаясь сдержать эмоции

– Не знаю. Просто скучал. Очень. Без тебя.

К ним подбежал политрук и чуть не кричал от радости.

– Александра Архиповна, слава богу живы. Вы не представляете, сколько нервов нам испортил ваш обалдуй.

Шура улыбнулась и снова провела рукой по волосам своего жениха.

– Мой. Седой, но обалдуй.

Пётр чуть успокоился и стал приходить в себя.

– У нас машинка для стрижки есть трофейная, остригусь наголо, незаметно будет.

– Я тебе остригусь, – прервала его Александра, – не идёт тебе лысому. Помнишь, как я тебя в детстве дразнила?

– Помню. Тыква с ушками.

– Ну вот. Вески немного покороче и хорошо будет.

– Как скажешь, – согласился разведчик, – я тебе полностью доверяю.

К ним подошёл офицер смерша.

– Здравия желаю, знакомых нашли?

Политрук удивлённо ответил.

– Ты чего, майор, это же Александра Архиповна, наш военврач. Помнишь случай, когда санбатовские машины сожгли? Она тогда в без вести пропавших числилась.

Тот немного смутился.

– Извините, не узнал. Я тоже очень рад тому, что вы нашлись, но порядок есть порядок. Сейчас вам надо пройти, вместе со всеми освобождёнными, процедуру установления личности, а потом всё по порядку. Придётся ещё немного здесь пожить, уже в других условиях конечно.

Войков заметил, что Пётр переменился в лице, просто так не отдаст Шуру в руки особистов, поэтому действовал на опережение. Отвёл смершевца в сторону.

– Я вас прекрасно понимаю, но будьте человеком, дайте им десять минут. Ведь никто уже и не надеялся увидеть её живой.

Тот хотел было возразить, но подумав, согласился и сказал.

– Десять минут. Под вашу ответственность.

– Спасибо за понимание, – поблагодарил его Иван Алексеевич и вернулся к своим друзьям.

Кириллов сразу обозначил свою позицию.

– Нехрен тут выяснять. Какое ещё установление личности, если все её знают? С нами пойдёт и всё.

Политрук бессильно развёл руками, а Шура стала всё объяснять своему будущему мужу.

– Перестань, я всё же в плену была. Не по своей воле, но я офицер медицинской службы, как положено нужно сделать. Ведь без документов мы и жениться не сможем, а я не хочу всю жизнь в боевых подругах ходить. Всё образуется, мы же с тобой живые.

– Ну не знаю, – расстроился Пётр.

– Вот и хорошо, – Шура крепко обняла его и ещё раз поцеловала, – пойду я. Не балуй мне. Присмотрите за ним, Иван Алексеевич?

– Это уж будьте спокойны, семь шкур спущу.

Кириллов машинально сделал несколько шагов за уходящей Александрой.

– Где увидимся теперь, родная?

– Меня теперь, наверное, на гражданку спишут, я дома у себя буду, в деревне. Адрес помнишь?

– Там дом бабушкин пустует, в нём будем жить, когда поженимся, – пытался докричаться Пётр, но Шура не могла толком разобрать слова, уходя всё дальше, махала ему рукой на прощанье.

– Опять не по-человечески, – хмуро сказал Кириллов Ивану Алексеевичу.

– Как это?

– Я её когда последний раз до того злополучного дня видел, вот так же хреново на душе было. Не успел сказать и сделать всё, что хотел.

– Всё хорошо будет. За Архиповну не беспокойся, её действительно, скорее всего, разжалуют. Не сразу конечно, выяснят всё сначала, – политрук осознавал, что процедура не простая и тяжёлая, но пытался успокоить друга, – дело такое, брат, война. Много преступников пытается скрыться теперь под чужим именем, а невесту твою никто мордовать не будет. Документы восстановят, домой отправят, будет в какой-нибудь больнице работать. Она хирург от бога, тем более такую практику прошла.

– Ой, не знаю. Я сейчас бы в речке искупался. Пропах весь этим смрадом.

– Не вопрос, – Войков обрадовался, что Пётр немного отвлёкся, – недалеко речка Быстрица, сейчас тут управимся, а потом сходим.

Пока политрук был занят, Кириллов написал письмо Шуре. Чтобы, возвратившись домой, она могла узнать как он любит её, о том, что происходило в его душе в то время когда он думал, что потерял её навсегда. О том, что она вернула к жизни чёрствое сердце разведчика.

Дождавшись вечера, сослуживцы, взяв нехитрые банные принадлежности, отправились к реке.

– Как же с одной рукой плавать будете? – поинтересовался Пётр.

– Не знаю, пока не пробовал, но нырнуть надо.

– Я уже не помню, когда последний раз плавал, до войны ещё, кажется.

– Да, некогда было. Вот фашиста поломаем, всё наладится и речка, и шашлычки на природе. Очень хорошо супруга их мариновала, она у меня родом с Кавказа была и в разнообразных приправах разбиралась исключительно. Могла старого лося преобразить в юного барашка. Теперь уже всё, один буду век доживать.

– Может, женитесь ещё, – ободрял друга Кириллов.

– Нет. Не хочу ни кого со своей козочкой сравнивать, лучше её никого нет. Жалею теперь, что не венчались. Вдруг на том свете не встретимся.

– А вы верующий?

– Не знаю, но в любом случае, не может человек просто так умирать. Есть силы выше нашей земной суеты, это только дураки отрицать могут.

– Я тоже так думаю, – согласился разведчик, – но всё же, вы коммунист. Разве религия не осуждается партией?

– Осуждается, но не всё так просто. Ведь религию, можно сказать, уничтожили вместе с отжившей своё монархией. В те лихие времена много подняли на штыки того, что следовало бы сохранить. Агентуру разведки за границей, уголовный сыск, частную собственность в умеренной её части. Опять же, кто бы разбирался, где умеренная, а где капитала хватит половину России вооружить. Если не кривить душой, то под знамёна становились не только честные люди. Я хоть церквей и зажиточных граждан не грабил, но вины с себя не снимаю. Молчал, как и все. Иногда обдумаешь всё и людям в глаза смотреть стыдно. Ко времени совершения великой октябрьской революции, уже наступили смутные времена. Ведь социалисты свергали не императора, а временное правительство, которое рвало страну на части после отречения Николая. Церковь была против вооружённых противостояний, а что нужно было кипящему, возмущённому разуму? – грустно улыбнувшись, спросил Иван Алексеевич и сам ответил на вопрос, – правильно, крови всех виноватых, а виноватых каждый для себя сам выбирал. Вот и взялось всё кучей, синим пламенем. Даже товарищ Сталин это осознал.

– Вот это новость и что теперь?

– Не знаю, но я, после этого, стал ему ещё больше доверять. Не каждый может признать ошибки даже в мелочах и будет стоять на своём, чтобы не потерять лицо. А на таком высоком уровне согласиться с тем, что он заблуждался, тут нужно мужество, не меньше. Год назад, осенью сорок третьего, в самом кремле был избран патриарх всея Руси и Русская Православная Церковь даже юридический статус получила. Вот такие пироги с котятами, а на деньги прихожан построили сорок танков, этой весной Красной армии была передана танковая колонна Дмитрия Донского. Такие дела.

Кириллов снял фуражку.

– Ну что, купаться то будем? От серьёзных мыслей морщины появляются, а мне уже высказали, что я седой.

У политрука появился задор в глазах.

– Эх, сейчас бы бредешок какой, рыбки на ушицу выловить. Помню я в детстве занавеску тюлевую у матери на это дело взял. Карасей кучу вытащили, но потом этой же мокрой тряпкой по спине получил.

Пётр быстро скинул с себя одежду и забежал в воду, поднимая брызги руками. Затем вдохнул побольше воздуха и нырнул. Он ушёл в глубину, на сколько это было возможно, хотел достать ил со дна, чтобы похвастаться перед Иваном Алексеевичем. Но становилась всё холодней, от давления в ушах, что-то щёлкнуло, запищало. Кириллов решил вынырнуть. У самой кромки вода была как парное молоко. Запах реки, снующие как истребители стрекозы, камыш по берегу и чистое, голубое небо на мгновенье вернули разведчика в счастливое, беззаботное время.

– Товарищ майор, вы плавать будете?

– Да мне как то не с руки, – засмеялся политрук и помахал тем, что осталось от конечности, – я здесь у берега помоюсь и хватит.

Искупавшись и надев штаны, они оба сели на принесённое прошлым половодьем дерево обсохнуть. Политрук зажмурился и подставил уходящему вечернему солнцу лицо. Его светло-русые волосы стояли дыбом, после водных процедур.

– Ну, так как же, – продолжил прерванный разговор разведчик, – советуете венчаться?

– Конечно, тем более ты беспартийный, в должности не понизят, выговаривать на собрании не будут. Вот я рад бы сейчас, а нет уже той, с кем хотел, как говорится, и в горе и в радости. Была бы возможность, пусть она меня хоть сейчас к себе и детям заберёт. Хоть в ад, хоть в рай, лишь бы вместе.

В ту же секунду на другом берегу реки раздался глухой выстрел и появился пронзительный, нарастающий свист приближающейся, летящей мины. Войков успел только взглянуть на Кириллова, взгляд его выражал толи испуг, толи удивление и сказал.

– К нам…

Взрыва Пётр не слышал. Визг резко оборвался и будто ударили огромной подушкой по спине. Наступила звенящая тишина, в голове возникло чувство, будто снова нырнул в омут, только гораздо глубже. На губах появился солёный вкус крови и всё вокруг, поглотила непроглядная темнота.

К Никонову бежал всклокоченный солдат.

– Товарищ полковник, беда!

– Тихо, тихо, стоять Зорька. Ты Гитлера поймал?

– Никак нет, только что был миномётный обстрел по нашему берегу. Командир разведроты и политрук под раздачу попали. Обоих увезли в санбат. Сказали того что по моложе сразу убило, а второй был жив, но очень тяжёлый.

– Да едрит твою мать, – бессильно выругался Никонов, – значит, Войков жив пока, а Кириллова насмерть?

– Выходит так, – пожал плечами боец.

– Только невесту из лагеря освободил, не прошло и суток, как самого убило. Будто проклятие, какое-то.

Комбат снял фуражку и пошёл к себе в палатку. Там он выставил на стол две кружки, налил в обе, спирту до половины, одну выпил, а на вторую положил кусочек хлеба. Отдышавшись, вытер губы ладонью, достал походный канцелярский набор и добавил в списки выбывших командира разведроты, капитана Кириллова Петра Григорьевича.

Глава 4

Кириллов стоял на краю песчаного обрыва. Голова свободна от тяжёлых мыслей, проблемы куда-то улетучились. Одет в свободную рубаху, сшитую на несколько размеров больше. Он осмотрел свои руки. Ощущения будто ему около пяти лет, ещё нет понимания, что такое усталость и невыносимое желание спать. Всё хорошо. Перед ним, внизу, течёт не широкая, неспешная река, окаймлённая камышом. За ней деревня, в которой он провел своё детство и первые годы отрочества. В горизонт упирается изрезанная ветвистыми, белыми оврагами бесконечная меловая гора. На залитом сочной зеленью берегу стоит бабушка, в своём светлом платочке в мелкий цветочек и широкой, длинной юбке, она почти всегда так одевалась. Рядом с ней молодая девушка с очень красивыми и до боли знакомыми чертами лица, волосы её свободно колышутся под летним, лёгким ветром. Так как маму свою, ушедшую очень рано, он совсем не помнил, хочется подбежать и спросить, не она ли это за ним пришла.

Пётр делает шаг вперёд, начинает быстро соскальзывать. Пальцами босых ног он ярко чувствует рыхлый, влажный песок.

Воздух чистый, прохладный как родниковая вода, на душе легко. Почему он раньше не понимал, как хорошо просто жить, видеть и чувствовать этот прекрасный мир вокруг? Вот уже спустился на заливной луг и бежит по траве. Но женщины, будто не рады, машут руками пытаясь прогнать. Он почти пешком приближается. Бабушка теряет терпение, отламывает упругую лозу от кустарника.

– А ну, геть отсюда, стервец. Не хрен тебе тут шастать, – делает несколько шагов к нему и хлещет по спине. Пётр вскрикнул от неожиданной, резкой боли и услышал голос санитарки, которая отрывала прилипшие от засохшей крови повязки.

– Боль чувствуешь, значит жить будешь.

На следующий день, Никонов встретил санитарный грузовичок, который стоял у батальонной кухни. Водитель и санинструктор о чём-то беседовали с поварами, бурно жестикулируя и посмеиваясь. Александр Николаевич решил воспользоваться случаем и узнать подробности о произошедшем во время миномётного обстрела на реке и о здоровье выжившего друга. Служивые, заметив его, быстро засобирались в дорогу, чтобы не получить нагоняй за безделье.

– Погодите, куда рванули? – остановил их комбат.

– Так некогда нам, товарищ полковник, – виновато приподняв брови, ответил водитель, – на минутку остановились дух перевести.

– Успеете. Вы раненых с реки забирали?

– Мы, больше некому. Там был один раненый и труп.

– Как он там сейчас, не знаете?

– Тяжело, сильно ему досталось. У нас подлатали немножко и в госпиталь готовят.

– Всё, теперь точно на гражданку отправят Ивана Алексеевича.

– Это точно, – продолжил санинструктор, поняв, что не по их душу пришли, – он на брёвнышке сидел. Мина прямо за спиной ухнула, так его всего осколками посекло. Спину, затылок, обе руки.

– Погоди, погоди, – остановил его комбат, – какие обе руки? У Войкова правой нету.

– Значит перепутали.

– Как это перепутали? Вы что идиоты?

– Там некогда было их сильно рассматривать, – начал оправдываться водитель, – оба раздетые по пояс, оба в крови и грязи. По документам глянули, одному под полтинник, а другому тридцати нет. У одного светлые волосы, другой седой, вот и определили, что седой старше.

– Много вы понимаете, – рявкнул Никонов, – что бы вас пронесло от этой каши и воды не было задницу помыть. Вы куда собирались?

– В санбат.

Александр Николаевич сел на пассажирское сиденье машины.

– Заводи, чтоб тебя. Перепутали они. Вы понимаете, что на Кириллова похоронка ушла, а политрука дома хотя бы оплакивать некому? Давай шустрее, будем разбираться.

Не прошло и часа, как полуторка подскочила к санбату. Никонов вышел из машины и сразу отправился внутрь, одарив санинструктора и водителя уничижительным взглядом.

– Кто тут старший? – с порога, не здороваясь, начал он.

Военврач измученный бесконечным потоком покалеченных в боях бойцов, потёр красные от недосыпа глаза.

– Я старший, что случилось?

Комбат чуть успокоился, увидев состояние врача.

– Мне человека опознать надо, доставлен к вам два дня назад, от близкого разрыва мины пострадал.

– Не поверите, половина таких раненых. Если подробно можете описать характер повреждений, то сократите время поиска.

Полковник снял фуражку и задумался.

– Если честно, я не знаю точно. По словам очевидцев, был раздет по пояс когда всё произошло.

– Да, да, – военврач встал из-за стола, – помню, его отдельно привезли, пройдёмте в соседнюю палатку.

На застеленных, деревянных нарах лицом вниз лежал человек, почти полностью обвязанный бинтами. Он был похож на тряпичную куклу и лишь сочившаяся сквозь повязки кровь, напоминала о том, что он пока жив. Никонов подошёл ближе и взглянул ему в лицо.

– Как он у вас записан?

– Секунду, – медик перелистал несколько страниц в толстой потёртой тетради, – нашёл. Войков Иван Алексеевич.

– Неверно. Это Кириллов Пётр Григорьевич, исправьте там у себя. Когда в госпиталь отправлять планируете и какие у него перспективы в будущем?

– Завтра утром перевезём. По здоровью скажу, что к строевой, однозначно, не годен. Мелкие осколки, всю жизнь выходить будут.

Ясно, – хмуро подвёл итог комбат, – Сегодня вечером прибудет посыльный и передаст пакет для Кириллова. Вы с ним отправьте, а как оклемается, пусть отдадут.

– Хорошо, сделаем.

Никонов пожал руку военному хирургу и отправился к себе в батальон.

В далёком, тыловом госпитале, постепенно приходил в себя, бывший потомок правящих домов германии. Он был совсем не похож на себя прежнего. От уверенного в себе статного хозяина жизни, остался одноглазый дальтоник с трясущейся головой. Рядовой, Бережной Артём Дмитриевич, стрелок, это всё, что он успел прочитать в карточке красноармейца, задушенного им в кузове грузовика солдата. Можно всё списать на тяжёлую травму головы. Забыл, не помню и всё. Опознать вряд ли смогут. Лицо и голова изувечены. Стоять на потере памяти, всё что остаётся. Личных вещей нет никаких. Для диверсанта не гожусь. Артём, Артём Дмитриевич Бережной, всё, что помню. Спать надо. Голова снова разболелась. Хоть живой пока. Дальше видно будет. Главное говорить только по русски.

Громкий смех разбудил Артёма Бережного. Рядом читали газету, в ней Василий Тёркин снова блистал молодецкой удалью и юмором.

– Ещё есть что почитать?

– Вон возьми. Целую подшивку газет из библиотеки принесли.

–Можете, потише немного? Голова страшно болит, – обратился Артём к соседям по палате.

–Хлопцы, Артёмка пират просит тишины. Замолкаем.

– Правда, ржёте как кони,– вмешался пожилой мужчина,– у человека голова под танком побывала, а вам лишь бы позубоскалить.

– Всё, всё. Извиняемся.

Бережной с трудом встал и подошёл к столу с лежавшими на нём газетами, пододвинул стул ближе, сел и стал изучать советскую фронтовую прессу. Много чего нового для себя открыл. Узнал о том, что в Сталинграде сдался в плен фельдмаршал Паулюс, о Курской дуге. Особым потрясением для него стало то, что советские войска, медленно, но верно, продвигаются вглубь Европы и то, что в скором времени будет открыт второй фронт.

Зашёл врач.

– Здравствуйте. Как тут у вас дела? По местам разойдитесь, пожалуйста. После обхода продолжите бездельничать.

Подошёл к Бережному, сидевшему за столом.

– Я вижу, дело движется в нужном направлении. Появляется интерес к жизни, это замечательно. Голова как?

– В основном неплохо. Боль приступами, будто обручами сдавливает.

– Понятно. А цветовосприятие не возвращается?

– Нет. Всё вокруг такое же зелёное и шея трясётся.

– Это последствия тяжёлой травмы. Кстати, память возвращается?

– Только урывками, общая информация всплывает. Никакой конкретики из личной жизни и как со мной это произошло, – Артём указал на голову.

– Если бы мне пришлось с вами встретиться, скажем, на улице и поговорить, то я бы предположил, что вы человек образованный.

– Почему?

– Речь, – акцентировал доктор, – вы разговариваете совсем не как рядовой стрелковой роты. Минимум полковник.

– Вряд ли. Вот выяснил, что я читать люблю, видимо, в связи с этим, речь более правильно построена.

– Возможно. Мозг человека совсем не изучен. У некоторых даже новые способности появляются после тяжёлых травм. Редко конечно, но может у вас тот самый случай.

– Было бы замечательно.

– Да, да. Не торопитесь сразу много читать. Постепенно возвращайтесь к нормальной жизни, а то навредите себе. Это как переедание после голодной недели, можно даже умереть. Здоровье, дорогой мой, вещ очень хрупкая.

– Хорошо. Постараюсь.

– Да. К вам снова рвался особист. Очень хочет познакомиться. Сегодня я его не пустил, но завтра придётся побеседовать.

– Это обязательно?

– Конечно, – уверял больного доктор, – поговорите. Уточните все вопросы и с чистой совестью домой. На фронте вам больше делать нечего. Постарайтесь вспомнить свою профессию. В народном хозяйстве катастрофический дефицит мужчин. Женитесь ещё.

– Не знаю, – неуверенно улыбнулся Бережной, – посмотрим.

– Вот и ладненько. Выздоравливайте.

Доктор ушёл, оставив новоявленного гражданина Советского Союза, наедине с тяжёлыми мыслями о призрачном, совсем нерадостном, будущем. Что дальше? Как жить? Бежать, но куда? Германия скоро будет побеждена и вернётся на позиции времён окончания войны разбившей все европейские империи. Снова мировое унижение. Остаётся пока быть Артёмом Бережным, дальше видно будет.

Утром, ещё до обхода, в госпиталь прибыл офицер особого отдела и нашёл главврача.

– Здравствуйте. Вы мне сегодня обещали долгожданное свидание.

– Доброе утро. Да, сейчас после обхода побеседуете. Только я никак не пойму вашего к нему интереса.

– Обычная процедура. Уточняем личность. Есть у него особые приметы какие-нибудь?

– Нет. Ничего особенного. Ни наколок, ни старых шрамов.

– Странно. Так долго на войне и ни разу не ранен? – удивился особист.

– Я тоже воевал в империалистическую и в гражданскую войну находился на передовой, но ни разу не ранен, – возразил доктор, – роста среднего, средних лет, примет никаких. Если судить по вашему, то я тоже подозрительная личность.

– Скажете тоже.

– А если я потеряю память и окажусь среди людей, которые меня до этого не знали, то точно диверсант,– доктор рассмеялся.

– Всё равно побеседовать надо, для успокоения совести, – не отступал офицер.

– Ваше право, но я думаю, это ничего не даст. Он не может вспомнить свою прошлую жизнь. Я вообще удивляюсь, как он ещё сохранил рассудок. После травм такой тяжести люди обычно не выживают или похожи поведением на дождевых червей.

– Где я могу с ним поговорить?

– Можно здесь. Я вместе с ним вернусь с обхода.

– Замечательно, – согласился особист, и положил планшет на стол.

Через некоторое время, доктор пришёл вместе с Бережным.

– Вы не против, если я по присутствую при разговоре?

– Как хотите. В принципе беседа формальная. Тем более, как я понимаю, товарищу вредно беспокоиться?

– Естественно.

– Тогда ваше присутствие даже поможет. Как вы себя чувствуете? – обратился офицер к Артёму.

– Сносно. Голова иногда болит.

– Вы что-нибудь помните о себе, Дмитрий Артёмович?

– Только то, что зовут меня Артём Дмитриевич. Зачем вы меня путаете? Подозреваете в чём-то?

– Нет. Хотел проверить. Вот ещё, полистайте газету, ничего знакомого не замечаете?

Он взял протянутую ему "Красную звезду" и стал рассматривать ещё пахнущие типографскими красками страницы. Вдруг как удар. На развороте тот самый разведчик, который лишил его всего. Стоит в обнимку с девушкой врачом.

– Знакомое, что-то увидели?

Артём старался как можно меньше выдать своё волнение, понимая, что его проверяют.

– Вот этот человек на снимке с женщиной. Мне кажется, я его видел раньше.

– Да. Это разведчик из вашего батальона. Имя его ничего вам не говорит? Кирилов Пётр Григорьевич его зовут.

– К сожалению не помню.

– А почему вы были в новом обмундировании, без знаков различия?

– Тоже не могу объяснить.

– Допустим. Свободны пока.

– Извините. Можно газету себе оставлю? Я, как выяснилось, читать люблю.

– Возьмите, возьмите.

Бережной вышел, в кабинете остались особист с глав врачом.

– Разве так бывает? – обратился майор к доктору.

– Бывает по-всякому. Он хоть разговаривать умеет. Я вам уже говорил, что ему повезло. С другой стороны, если бы он вас пытался обмануть, то целую легенду рассказал бы.

– Возможно, вы правы. Что-то я заработался.

– Вам надо высыпаться и не распыляться на мелочи. Сначала уделяйте время более важным делам. Так будет легче, – посоветовал доктор.

– У нас сейчас мелочей нет. Всё важное. Много нацистских приспешников, обманом, пытаются избежать наказания или вовсе, имя поменять.

– Понимаю.

– Ладно. Значит вы комиссуете его? – спросил майор, собирая документы в портфель.

– Сто процентов.

– Хорошо. До свидания.

Артём шёл по больничным коридорам, в вискак стучало.

– Кирилов Пётр Григорьевич, – шёпотом сказал он, – уроженец Сталинграда. Теперь я знаю кто ты. Я буду тебя казнить за то, что ты разрушил всю мою жизнь. Пусть возьмётся огнём, всё, что тебе дорого, а сам живи. Живи и жди нашей встречи.

Время шло, раны затягивались и Кириллов стал приходить в себя не на пару минут, а осознал где он, что с ним и в каком он состоянии. При обходе доктор стал расспрашивать.

– Здравствуйте, очень хорошо, что вам лучше. Наконец сможем основательно поговорить. Отвечать на вопросы сможете?

Пётр потрогал рукой свои потрескавшиеся губы и произнёс неторопливым, будто сонным голосом.

– Попробую, если надо, то сделаем.

– Меня сейчас интересует общее самочувствие, особенно голова, слух и зрение. Чуть позже проведём более детальное обследование.

Пётр прикрыл глаза рукой и начал рассказывать.

– В голове шум и несильная, но постоянная боль. Вижу, вроде, хорошо, только света много, приходится прищуриваться, а вот ухо правое заложено.

Доктор сделал записи и продолжил.

– Вместе с вами доставили письмо, просили передать, как только начнёте поправляться, – достал лист бумаги свёрнутый привычным почтовым треугольником и протянул Кириллову, – с чистым сердцем вручаю его вам. Восстанавливайтесь, скоро поедете домой. Служить, к сожалению, вы больше не можете.

Теперь уже бывший разведчик взял в руки послание, на нём, рукой комбата, была сделана надпись: «капитану Кириллову». Он развернул конверт и прищурившись стал читать.

«Здравствуй, Пётр Григорьевич. Если держишь в руках это письмо, значит жив. Найди минуту и черкни старику пару строк, чтобы я знал о твоём выздоровлении.

Сейчас о главном. После того как вы с Иваном Алексеевичем, попали под обстрел, вас перепутали и решили, что ты погиб, а не он. Скорее всего, ещё одной неприятной новостью для тебя будет гибель Войкова, но сейчас не об этом. У тебя в планшете нашли письмо Александре Архиповне и отправили его вместе с похоронкой, как последнюю весточку от тебя. Поскольку на момент написания этого послания ещё не было полной уверенности в твоём выздоровлении, опровержение о твоей гибели пока не посылаю. Если оклемался, то сам обрадуй близких и обо мне не забудь. Извини, если что не так.

С уважением Никонов А.Н.»

Пётр откинулся на подушку и закрыл глаза. В голове была каша из мыслей о будущей жизни. Нужен ли он Шуре покалеченный? Будет всю жизнь с ним из жалости. Нет, не надо.

Глава 5

Наступил ноябрь сорок четвёртого, Александру вёз домой вагон-теплушка, доски которого местами были прострелены и через них пробивались тонкие лучи холодного осеннего солнца.

Маленькие пылинки и густой синий дым махорки мелькали в них, отчего лучи были похожи на застывший след трассирующей пули. Такое сравнение первым всплывает в голове человека пережившего войну, у девушки возникло именно это чувство. Не просто лучики солнца, а застывший, как на удачном фото, след «трассера». Было холодно. Расположившаяся в самом центре железная печка «буржуйка», три дня не видела дров и теперь не грела, а скорее расхолаживала воздух.

Шура прислонилась к дощатой стене и прикрыла глаза, в полудрёме, вспомнился довоенный случай из юности. Тогда ей было около четырнадцати лет, отец только-только стал отпускать на улицу вечером. Соседские мальчишки принесли вьюнов, эту необычную рыбу, одновременно похожую и на маленького сомика, и на змею, они ловили пацаками в незамерзающих речных протоках. Мама разделала подарок и стала жарить на сковороде под крышкой, так как рыба эта, даже без головы, продолжает извиваться и разбрызгивать масло.

– Шурка, иди вьюнов есть, – позвал отец, усаживаясь за стол.

Она, прихорашивалась у зеркала и скривившись, ответила.

– Не хочу, от них тиной пахнет.

– Ишь ты какая, с весны закормленная. Погоди, вспомнишь ещё, а их уже не будет.

– Переживу как-нибудь, – высокомерно ответила девушка.

Желудок резко сжался от голода и возвратил Александру в реальность. Она открыла глаза и поморщилась от боли, затем достала из-за пазухи завёрнутый в газету сухарь, который не был похож на хлеб и запах плесневелых опилок, совсем не походил на аромат сдобы.

– Так и до язвы не далеко.

Шура сначала высыпала в рот крошки из свёртка, затем с трудом откусила кусочек и глубоко вздохнув, стала его разжёвывать. Обстановка вокруг была неуютная, но она все равно была лучше лагерных бараков в которых ей пришлось провести несколько месяцев до отправки домой. Вопреки надеждам и после освобождения она не покинула их, а провела там ещё немало времени, пока разбирались в том, как она попала в плен и не симпатизирует ли она нацистам. Однако, повезло. Среди офицеров особого отдела ведущих следствие, попался один из её бывших пациентов и с ней быстро разобрались.

Поезд пошёл медленней и вскоре совсем остановился, на улице послышался шум провинциального вокзала. Голоса людей вперемешку с собачим лаем и ржанием перепуганных поездом лошадей. Дверь отодвинулась, внутрь заглянул солдат, это был земляк из соседнего вагона.

– Александра Архиповна, приехали. Не проспите, а то дальше увезут.

– Спасибо, я и вправду задремала немного.

Она выглянула в широкий проём на улицу. На необустроенном ещё перроне, толпились люди гражданские и военные. Паровоз в голове состава выдувал в разные стороны клубы белого дыма и был почти не виден. Девушка спрыгнула на крупную, недавно подсыпанную щебёнку. Растоптанные солдатские кирзовые сапоги, хоть и выглядели плохо, но отлично защищали от любых неприятностей, к тому же, они были на несколько размеров больше, легко вмещали небольшую девичью ножку и две пары портянок. Одета она была как пленный немец. Старая, широкая, кавалерийская шинель, платок, на плече худенький вещмешок с сухарями и пустым котелком. Девушка пошла вдоль поезда, искать попутный транспорт.

– Торяновские есть? – спрашивала она у разгружающих вагоны людей и вглядывалась им в лица.

– Вон там дед Паша, – отозвалась одна из женщин, – у почтового вагона. Только быстрей шагай, подводу ему уже нагрузили, сейчас мешок с письмами заберёт и уедет, кобылка у него шустрая.

Александра почти бегом направилась в конец поезда, подвода со знакомым силуэтом возницы уже выруливала на дорогу.

– Опоздала, – прошептала Шура, к горлу подкатила слезливая досада и она выкрикнула, пытаясь пересилить шум толпы, – дедушка, подожди!

Подвода остановилась, пожилой мужчина обернулся на голос. Она побежала, спотыкаясь на рассыпчатом щебне, и махала руками, чтобы её заметили.

– Здравствуйте, домой довезёте? – спросила запыхавшаяся Александра.

Дедушка прищурился, пытаясь рассмотреть её. Узнал и вскрикнул радостно, разводя руками.

– Шурка-егоза, запрыгивай быстрей. Вот мать с отцом обрадуются, ты же без вести пропала.

– Нашлась, – ответила она, усаживаясь и поправляя платок.

– Сейчас прямо до крыльца доставлю. С батьки твоего магарыч, так и передай. Может перекусишь? Бабушка моя торбочку собрала.

– Не знаю, – застеснялась девушка.

– Чего ты там не знаешь? Бери, небось, всю дорогу с одним сухарём промаялась, – протянул ей добрую краюшку круглой «поленицы», – на вот, Серафимовна в хлеб для аромата ржаную муку и тмин добавляет. Александра взяла его и понюхала. После нескольких месяцев лагерной баланды, этот кусочек домашнего хлеба грубого помола дурманил бесподобным ароматом. Она не удержалась и жадно откусила. Дед достал узелок с обедом.

– Беда только, сало у нас обрезанное. Шкуру со свиней государству сдаём, на сыромятину. Будешь такое?

Мужчина, хитро улыбаясь, посмотрел на девушку. Она, по-детски насупившись, с набитым ртом ответила.

– Буду.

Дед Паша рассмеялся.

– Конечно, будешь. Чесночок кусай, он полезный, – отвернулся, чтобы не смущать попутчицу и прикрикнул на кобылку, – эть, проснись, залётная, так мы до вечера не доедем.

Шура развернула узелок. Картошка в мундире, варёные яйца, чеснок и белоснежное сало, которое сразу таяло во рту. Как ей не хватало всего этого. Родного, домашнего. На душе стало легче. Вокруг знакомые с детства места, где каждый куст и дерево, казалось, здороваются и радуются её возвращению. По пути несколько раз спрыгивали с телеги, чтобы помочь лошади вытащить воз из крутой балки. Как раз согрелись.

За разговорами и весёлыми байками доехали к деревне.

– Отцу скажи, пусть стол накрывает, вечером зайду.

– Заходите обязательно.

Девушка спрыгнула с телеги и направилась к дому, во дворе, возле кучи наколотых дров стоял отец. Увидев её, он выронил топор.

– Здравствуй папа, вот приехала.

Мужчина, ни слова не говоря, подошёл к ней и крепко обнял. Шура почувствовала, что у него сбивается дыхание. Отец отпустил её, вытер себе руками глаза, поправил Александре прядь волос, которая выбилась из-под платка.

– Постой здесь пока я мать подготовлю. Она прихворала немного, после того как ты пропала, встаёт редко. Сейчас.

Через некоторое время в доме что-то загремело, Шура вбежала внутрь. На лавочке, возле русской печи сидела мать, перед ней на полу лежал перевёрнутый алюминиевый таз и в разлитой на полу воде, трепыхались те самые вьюны, которых девушка недавно вспоминала в холодном, простреленном вагоне. Она присела рядом с матерью.

– Не переживай, я нашлась, теперь всё хорошее будет, – указала на рыбу, – пожарим?

Мама молчала, глаза её налились слезами, она прикрыла рукой губы и кивнула. Затем они обнялись, и уже не сдерживая эмоций, разрыдались, рассказывая друг другу, как они скучали. Отец не хотел, чтобы видели его слёзы.

– Пойду баню растоплю, а вы тут обнимайтесь.

Отец Александры, Архип Егорович, зашёл в дом и с умилением посмотрел на своих женщин. Мать с дочерью уже успокоились, суетились возле стола и о чём-то перешёптывались, иногда посмеиваясь.

– Началось бабье царство. Зятя нам надо, а то и за рюмочкой не с кем посидеть.

– Будет вам зять, – чуть разрумянившись, ответила Шура, – война закончится и всё будет.

– Эх ты, а кто же? – спросила мать, вытирая руки о фартук, – местный или из далека?

– Петька соседский. Может, помните? К бабушке приезжал из Сталинграда.

Отец с матерью переглянулись, а девушка продолжила рассказывать.

– Мы с ним ещё весной на фронте встретились, в санбате у нас был по ранению, замуж позвал.

Архип Егорович замялся, будто его стесняет что-то.

– Потом видно будет. Мать, дай ей переодеться, а эту робу солдатскую, постирайте, может, сгодится. Шинель широкая, можно телогрейку скроить. Да, веничек дубовый я в тазу замочил уже.

Александра взяла бельё, полотенце и пошла купаться. Банька была не большой, но уютной, всё рядом, под рукой. Отец, для аромата, свежей хвои положил на полку и обдал кипятком. Аромат домашней чистоты и свежего белья, был как раз, кстати, после долгой, изнурительной дороги.

Шура сняла грубую, солдатскую одежду, осмотрела себя, вслух, пошутив.

– Кожа да кости, как коза дойная, вымя есть, а мяса нету.

Когда Шура вернулась в дом, за накрытым столом сидели дед Паша с отцом.

Мать всплеснула руками.

– Глянь на неё, будто школьница.

Девушка в светлом сарафане, с короткой косичкой заплетённой набок и правда выглядела на шестнадцать лет. Архип Егорович оценивающе посмотрел на неё.

– Нет, в школе по справней была, ничего откормим, садись, дочка, покушаем.

За рюмочкой, самоваром и весёлыми разговорами, прошёл вечер, и Шуру уложили спать. Утонув во взбитой перине, она укуталась в одеяло и уткнувшись носом в подушку, вдыхала знакомые ароматы. Шумные часы-ходики и потрескивание дров в печи, убаюкивали. Ещё совсем недавно она и мечтать об этом не могла. Уже сквозь сон, девушка услышала, как родители перешёптываются.

– Почему ты ей сразу не сказал?

– Завтра. Пусть спокойно отдохнёт с дороги.

Александра не придала значения этим словам и сладко уснула.

Утром Шура долго нежилась в постели, впервые за много лет, она была дома, рядом мама и папа, которые если и поругают то скорей для порядка, она, по-прежнему любимая, единственная дочь. Очень, очень сладкое чувство.

– Пап, что вы хотели мне рассказать? Я слышала вас вчера.

Отец угрюмо встал из-за стола и ответил, не глядя ей в глаза.

– Тут такое дело. Почта пришла на твоё имя, примерно месяц назад, – он достал из-под скатерти свёрнутый треугольником конверт и какой-то бланк похожий на медицинскую справку. Подошёл к дочери и протянул ей бумаги, – не хотели тебя вчера беспокоить, чтобы выспалась денёк.

Шура взяла почту.

– Это письмо от Пети, – сказала она, ещё не осознавая происходящего, – я рассказывала вчера, а это извещение какое-то. Так, ваш муж, капитан Кириллов Пётр Григорьевич. Почему муж? Мы ведь хотели дома пожениться. Ладно, потом. Погиб 24го июля 1944 года, в городе Люблин, – она поднялась с кровати в ночной рубашке и стала говорить как будто оглушённая, – не поняла. Его убили в тот день, когда он меня из лагеря освободил. Так, получается, меня освободил, а самого…

Она не успела договорить и упала без сознания посреди комнаты.

Время шло, Кириллов постепенно поправлялся, всё ещё находясь в госпитале. Несколько минут назад он вернулся с перевязки, где доктор рассказал ему о скорой выписке и о том, что он больше не годен к строевой.

– Всё, отвоевался, – подумал Пётр, – куда теперь, в народное хозяйство, восстанавливать родной Сталинград? С моими болячками только в начальство, – усмехнулся разведчик сам себе.

Про Шуру старался не думать, так как решил для себя, что не будет ей обузой. Девушка молоденькая, красавица. Ей муж здоровый нужен, а не посечённый осколками, которые, по словам врача, всю жизнь выходить будут. К тому же, глухой на одно ухо. Он лёг на кровать и прикрыл глаза. Рядом травили байки его соседи по палате, за окном промозгло, природа постепенно переходила из осени в зиму. Только начала одолевать дрёма, как с ним кто-то заговорил.

– Можно присесть, служивый.

Кириллов открыл глаза, перед ним стоял священник в чёрной рясе в пол и окладистой бородой.

– Присаживайтесь, конечно, – Пётр приподнялся на локоть и подтянул к себе ноги, – вы к нам тоже с ранением?

– Нет, просто гуляю. Скоро домой, сынок?

Такое обращение показалось знакомым.

– Мы с вами нигде не встречались?

– Всё возможно, – уклончиво ответил батюшка, – земля, на самом деле, не такая большая, а развитие прогресс делает её ещё меньше. Вон немец к Москве за пару месяцев доехал.

– Это не прогресс виноват, просто не тот человек получил доступ к научным достижениям и использует их, как ему вздумается.

Священник посмотрел на Петра и заметил.

– Значит, не должны все кому захочется, доступ иметь. Когда первые пулемёты изобрели, некоторые думали, что не будет больше войн на земле, так как потери слишком большие. И чего? Сделали оружие похитрей, и с ещё большим рвением кинулись друг друга убивать. Газом травили, огнём жгли.

– И что же делать? – спросил Пётр.

– Главное самому быть человеком, но иметь возможность никого на свою землю не пустить. Пока у нас есть возможность жёсткого ответа, не кинутся.

– Вы рассуждаете не как священнослужитель. Нельзя же убивать.

– Убивать и отбиваться, это разные понятия. Не единожды люди божьи брали в руки оружие. Монахи воюют половчее крестьян.

– Потом грехи отмолил или купил себе прощение, – усмехнулся Пётр.

– Здесь ты не совсем прав. Православная церковь никогда продажей индульгенций не занималась, это, во-первых, а во-вторых, всевышний видит, что человек вынужден защищать близких, тем более от фашистов, которые и старого и малого к стенке ставят не задумываясь. Нельзя беззаконие допускать, но отвечать надо соизмеримо опасности, чтобы самому в нелюдя не превратится.

Кириллов задумался на минуту, а затем спросил.

– Мне, подолгу службы, приходилось убивать, и по необходимости, и по злости. Выходит гореть мне вечно в гиене огненной?

– Ответь честно, стал бы ты кого-то вечно наказывать?

– Нет, конечно, накостылял бы и отпустил.

– Почему же ты думаешь, что создатель злее нас с тобой, грешников?

– Не знаю, не приходили в голову такие мысли. Я вспомнил, на кого вы похожи. Если бороду сбрить, то вылитый мой отец.

– Это хорошо, – сказал батюшка и пригладил бороду, – тогда прислушайся к тому, что я скажу.

Священник встал и перекрестил Петра.

– Живи с Богом в душе, сынок и помни о нём в тяжёлые минуты своей жизни. К Александре поезжай обязательно, пусть сама решает, нужен ты ей или нет, а если не поедешь, то всю жизнь себе этого не простишь.

С этими словами он вышел, закрыв за собой дверь. Кириллов обомлел.

– Откуда про Шуру знаете? Я же не рассказывал, – вскочил с кровати и крикнул, – постойте.

Пётр выбежал из палаты, но священника нигде не было. Только врачи в белых халатах и хромающие раненые, которые находились на излечении, ходили по коридору. Он возвратился и спросил у своих соседей по палате.

– Вы его видели?

– Кого?

– Батюшку. Он только что сидел со мной на кровати, мы разговаривали.

– Приснилось, скорее всего, Пётр Григорьевич.

Кириллов в замешательстве присел на кровать.

– Отец ко мне приходил, погиб, наверное. Мы потерялись с ним, даже номер полевой почты не знаю.

Спустя несколько дней, после возвращения Александры домой и получения серого типографского бланка «похоронки», в дверь её дома постучали. Отец сидел на скамье возле печи и ремонтировал хомут.

– Кто там такой стеснительный? Заходи.

Шура подошла к двери и открыла её.

– Проходите.

В дом вошёл мужчина в пальто и папкой в руках.

– Яшка? – угадала гостя девушка.

– Не Яшка, а Яков Васильевич, – поправил её отец, – однокашник твой теперь большое, районное, партийное начальство. Что привело к нам такого высокого гостя? – с наигранным почтением и поклоном поинтересовался глава дома.

Гость снял шапку, стесняясь, не отходя от порога ответил.

– Здравствуй, дядя Архип. Хватит тебе уже издеваться. Я по делу, к дочери вашей, – прошёл в комнату и положил документы на стол, – здравствуй, Шура, я по твою душу явился. Конечно, тебе самой надо было прийти, но я захотел и родителей навестить и тебя увидеть.

Яков развязал тесёмки на папке с крупной надписью «дело»

– Ты ведь в плену была?

– Довелось, – ответила Александра, присаживаясь напротив гостя за стол, – так ведь разобрались, что я не по доброй воле туда пошла. Три месяца разбирались.

– Это понятно, – замявшись, продолжил партийный работник, – всё равно ты у нас на учёте состоять будешь.

– Как неблагонадёжная, – вмешался в разговор глава дома, – или как потенциальный шпион?

– Дядя Архип, снова ты преувеличиваешь. Просто порядок, как установлено сверху, так и ведём документооборот, но это не самое важное, о чём я хотел поговорить.

Гость встал из-за стола, неуверенно пригладил растрёпанные волосы и начал официальным тоном.

– Шура, давно известно моё отношение к тебе. Со школы ещё хожу как телок привязанный. У меня всё хорошо. Сейчас служу в районном отделении партии, а через неделю переводят в область. Это я к чему?

– Действительно, – заметил Архип, – ты свататься пришёл?

– Так точно. Через неделю уезжаю в Сталинград, но если Александра Архиповна согласится, то останусь в районе. По партийной линии мне повышения не дадут после того как я женюсь на бывшей военнопленной, но это не важно. В общем, через неделю жду ответ.

– С ума сошёл, – удивилась девушка.

– Не сошёл, ты подумай хорошо, пожалуйста. Судьба решается твоя и моя. Сейчас не отвечай, – Яков снова сел за стол, – так, с этим разобрались. Давай документы заполним. Фамилия, имя, отчество, число, месяц, год рождения я знаю.

Александра ошарашено смотрела на родителей, которые радовались такому повороту.

Неделя пролетела как один день. К дому Александры подъехал «газик», посигналил, глава семейства выглянул в окно и окликнул дочь.

– Иди, жених твой приехал. Может, передумаешь, пока не поздно?

Мать подхватила его слова.

– Правда, подумай хорошо. Ведь сейчас мужики на перечёт, а этот вон ладный, в начальниках и сохнет по тебе давно.

Александра не задумываясь, ответила.

– Нет, мама, не будет толку. Как я могу с ним жить, если всё время про Петю думать буду?

– Так, значит так, – отрезал отец.

Яков вошёл в дом.

– Здравствуйте. Шура, я за ответом.

Александра подошла к нему почти в плотную и взяла за руку.

– Прости, не поеду я никуда. Не могу я мужа своего несостоявшегося забыть. Ты, если правда относишься ко мне как говоришь, то должен понять.

– Так ведь нет его в живых.

– Ну и что? Сердцу ведь не прикажешь, нельзя вот так просто выкинуть всё из души, прости ещё раз.

– Как скажешь, – «жених» надел шапку, – проводишь?

– Конечно, пойдём.

Они вышли на крыльцо, Александра застыла в оцепенении. За забором, держась рукой за плетень, стоял Пётр. Заметив своего соперника, Яков подошёл к нему, подав рукой знак водителю, чтобы тот заводил мотор.

– Приехал, значит?

– Приехал.

– Что в тебе есть такого, что она даже мёртвого ждала?

– Это не во мне, это в ней, – ответил Кириллов и чуть хромая подошёл к Шуре, – здравствуй, родная.

Она стояла бледная, как статуя.

– Здравствуй, почему не написал, что живой или телеграмму с одним словом хотя бы?

Тот замялся.

– Сомневался, нужен ли я тебе побитый.

Девушка переменилась в лице.

– Сомневался? – сдёрнула с верёвки рушник и начала хлестать его, одновременно ругаясь, – сомневался? Да я выжила в этих казематах проклятущих, только потому, что в каждом сне видела как наши с тобой дети бегают на ту же речку, что и мы.

Затем смяла полотенце и кинула Петру в лицо.

– Иди отсюда, чтобы глаза мои тебя не видели, – забежала в дом, громко хлопнув дверью.

Мать всполошилась.

– Шура, что случилось?

– Мама, он не знал, нужен или не нужен, – кричала девушка, – представляешь?

Затем упала на кровать и зарыдала, выплёскивая со слезами обиду и боль.

– Отец, иди, посмотри, что там? – попросила женщина.

Хозяин дома вышел на порог и увидел Кириллова.

– Явился? Почему сразу не сообщил, что похоронку зря прислали?

– Я не знал, ехать или нет. Буду ей обузой.

– Ну, хромаешь чуток, – удивился Архип, – остальное всё на месте.

– Контужен, одно ухо не слышит и посечённый весь осколками.

– Ну, ты и осёл, набить тебе рожу надо, по-хорошему. Ты сейчас куда? Разговора то у вас не получится, сам понимаешь.

– В бабушкин дом пойду. Квартиру в Сталинграде разбомбили, это теперь мой единственный угол, тем более Шура здесь.

– Ладно, иди, вечером пошепчетесь, – подытожил Архип и вернулся в дом.

Шура, увидев отца, вытерла слёзы и спросила шёпотом.

– Пап, где он, ушёл?

– Куда он денется? Будет, как и раньше, в соседях жить. Ты успокойся сначала, потом всё решите. Он на хромой ноге далеко не убежит, – отец попытался шуткой разрядить обстановку.

Девушка снова упала на кровать и зарыдала.

– Язык без костей, – с укором высказалась мама, – сейчас скалкой огрею. Видишь, дитё и так слезами заливается, а тут ты ещё, шалопутный.

Кириллов подошёл к дому, где прошло его детство. Во дворе по колено сухая трава, некоторых построек из-за бурьяна совсем не видно. Он поочерёдно открыл ставни, все стёкла в рамах целы. Отошёл чуть в сторону и осмотрел хату издалека. На крыше, крытой осокой, кое-где, торчала проросшая летом трава и воробьиные гнёзда одно на одном. Радовало то, что брёвна под окнами не сгнили, а значит всё можно поправить, было бы время.

Замок заменяла высохшая веточка, судя по её виду, уже не первый год. Крыльцо, конечно, в плачевном состоянии, ступени сгнили, одна из досок сразу подломилась, как только новый хозяин ступил на неё. Пётр прошёл внутрь, всё на своих местах, зеркало занавешено простынью, наверное, ещё с бабушкиных похорон. Ничего не тронуто, будто время остановилось в доме, только порядочный слой пыли и паутина по углам, подчёркивали, что в доме никто не жил.

Кириллов положил вещмешок на стол. Надо обживаться, печь затопить, воды принести, а потом и поужинать можно. В кладовке нашёл стеклянную бутыль с керосином, заправил и зажёг лампу. Дом оживал, через час уже трещали дрова в печи и начинал закипать отмытый чайник. С дымоходом повозился, пока не прогрелась вся кладка, тяга никак не хотела появляться. Дым заполнил весь дом, пришлось проветривать, зато весь затхлый воздух сменился на свежий, более живой. Ужиная привезёнными с собой консервами, Пётр задумался о том, что хорошо бы в баньку, но за её отсутствием, придётся мыться в доме, прямо возле печи.

Отыскав в чулане тазик в котором бабушка мыла Петра в детстве он поставил его на табурет, налил тёплой воды и раздевшись по пояс, стал умываться. В это время, на пороге кто-то не громко вскрикнул споткнувшись. Открылась дверь, в дом вошла Шура, остановилась и молча смотрела на Кириллова.

– Поможешь, – обратился он к девушке, – до спины не дотянусь, а ополоснуться надо.

Затем наклонился над тазом, опустив в него локти, чтобы вода не разбрызгивалась. Александра подошла, взяла ковшик и стала поливать водой, осторожно прикасаясь к расписанной шрамами спине. Когда Пётр выпрямился, она обтёрла его полотенцем, обняла, прижалась к нему щекой и сказала шёпотом.

– Какой же ты у меня глупый.

Пётр с Александрой сидели за столом и строили планы на будущее.

– Я когда в Сталинград заезжал, мне предлагали в милиции остаться.

– Что ж не согласился?

Кириллов сделал удивлённые глаза.

– Ты ведь здесь и дом мой здесь. Направление взял в районное отделение, завтра надо ехать, нечего тянуть. За одно, решить надо со свадьбой, где и как.

Шура улыбнулась.

– Поезжай. Ты ещё свататься не приходил, жених.

– Хочешь, прямо сейчас к родителям твоим пойдём?

– Обязательно, вернёшься и сходим. Ладно, домой надо идти, – сказала девушка и кокетливо добавила, – мама заругает.

На следующий день, Кириллов, как и планировал, выехал в район на попутном, колхозном грузовике. Александра пришла чтобы «организовать уют» в их будущем общем доме. Ближе к полудню кто-то вошёл во двор, девушка вышла на порог и немного испугалась гостя, который увидев её, что-то быстро спрятал в карман ватника. У него было обезображенное лицо.

– Здравствуйте, а Кириллов Пётр Григорьевич здесь проживает?

– Здесь, только его нет сейчас, к вечеру только вернётся, а вы знакомый или родственник?

– Сослуживец, рядом воевали.

Шура улыбнулась.

– Я вас тоже где-то видела. Разрешите мне ваше лицо рассмотреть, – она подошла ближе, – ну да, это я вас оперировала. Вон и шовчик мой, старалась как можно аккуратней сделать, да где там. В полевых условиях, можно сказать, на коленке, травмы, скажу я вам, не шуточные. Было опасение, что совсем не выживете, а вы вон какой, огурцом и можно сказать в здравии.

Посетитель опешил, взгляд его выражал какие-то сомнения.

– Так это вы меня спасли?

– Так точно. Я Александра Архиповна, бывший военный хирург.

– А кем вы Кириллову приходитесь?

– Надеюсь, наконец-то, будущая жена. Вы заходите, вместе его дождёмся.

– Нет, нет. Вы передайте, чтобы он сам ко мне приехал. По субботам ко мне на заимку дежурная машина приезжает, как раз завтра будет. Я здесь недалеко, в лесничестве устроился, – сказав это, гость поспешил уйти и остановившись добавил, – да, так будет лучше. Только пусть обязательно приедет, у меня для него хорошие новости.

– А зовут вас как?

– Пусть для него сюрприз будет, уверяю, он очень обрадуется нашей встрече.

Бережной Артём Дмитриевич уходил в смятении. Изначально он хотел сразу уничтожить всех, кто будет рядом, но обстоятельства внесли свои коррективы. Сам Пётр отсутствовал и эта девушка, она же спасла его, вытащила с того света. Пусть живёт, Гюнтер фон Майер умеет отдавать долги. Одного Кириллова будет достаточно. Приедет к однополчанину, пойдёт погулять в лес и не вернётся. Это даже лучше.

Пётр добрался до районного отделения милиции и протянул дежурному сопроводительное письмо. Тот прочитал его, попросил присесть в приёмной и ожидать вызова. Через десять минут вышел молодой сержант.

– Кто здесь Кириллов? Пройдите в пятнадцатый кабинет, вас примут.

Обстановка внутри казённого помещения не отличалась своей оригинальностью. Шкаф с документами, массивный сейф, несколько столов расположенных буквой «Т» и неизменный портрет вождя за спиной у начальника, занимавшего данную комнату.

– Здравствуйте, здравствуйте, проходите, присаживайтесь. Разрешите представиться, – с гостеприимством приветствовал Петра начальник районного отдела, – Сергей Викторович, руковожу здесь. Давно нам пополнение требуется. Сейчас война к концу и фронтовики пополнят наши ряды. Как вам у нас, просьбы имеются?

– Нормально, а просьбы какие могут быть?

– С жильём помочь, например, доппаёк или ещё что-то по хозяйственной части.

– Пока не надо, всё есть. Хотелось узнать, подойду я вам или нет, ведь у меня по здоровью недостатки имеются, хромаю и одно ухо не слышит.

– Поверьте, Пётр Григорьевич, с таким послужным списком как у вас, можно даже совсем без ноги приносить пользу обществу. Бегать у нас есть кому, а вот грамотных по части дознания, маловато.

Пётр немного успокоился.

– Этого было предостаточно.

– Значит подходите. Семейное положение ваше разрешите узнать?

– Пока холост, но собираюсь жениться.

– На ком, если не секрет.

– Бондаренко Александра Архиповна, военврачом служила, сейчас комиссована.

– Постойте, Бондаренко, кажется, недавно слышал. Это не та, которую из немецкого концлагеря освободили?

– Она самая, – ответил Кириллов.

Сергей Викторович встал из-за стола и стал прохаживаться по кабинету.

– Дело, конечно, ваше, – начал из далека чиновник, – но я советую вам ещё раз подумать. Понимаете, вам хорошо бы вступить в партию, а жена из бывших военнопленных, мягко сказать, будет тормозить продвижение по карьерной лестнице. Как бы точнее выразится? Не заслуживает доверия.

– Вы о чём? – раздражённо спросил бывший разведчик, – это она не заслуживает доверия? Нам прощения надо просить у всех кто попал в плен и на оккупированную территорию, за то, что допустили фашиста до самой Волги. За то, что вовремя не задумались, о самой возможности нападения и людям пришлось пережить все эти ужасы, а многим не пришлось. Закопали их сразу или сожгли задушенных в газовых камерах. Думать надо, прежде чем делать выводы. Не сработаемся, – Кириллов встал и вышел из кабинета.

Пётр ехал домой с тяжёлым сердцем. Говорить или нет, почему отказался от службы в милиции? Нет, не надо ей знать, не прошёл по здоровью и всё. Шура встречала у порога.

– Здравствуйте, товарищ милиционер, кто вы у нас теперь по званию, капитан или майор?

– Никто. Не взяли меня, там полностью здоровые нужны, а я у тебя подранок.

– Им же хуже, без работы не останешься. Тяжело, конечно, сразу в хозяйство.

– Прорвёмся родная, – ободрял Кириллов свою будущую жену, – если научился любой бронетехникой управлять, то с простым трактором справлюсь. Как думаешь?

– Конечно, ты у меня ещё бригадиром станешь. Пётр Григорьевич, лучший комбриг района, – улыбнулась девушка, – к тебе сослуживец приходил, чуть не забыла.

– А кто?

– Не назвался, сказал, пусть сюрприз будет. Он тоже комиссован по ранению, между прочим, я его оперировала. Сейчас в лесхозе работает, завтра можешь его навестить.

– Вот и замечательно, – обрадовался Пётр, – можно и в егеря пойти. В лесу ориентируюсь, стреляю не плохо, буду зверьё прикармливать, – подмигнул он Александре.

Утром начались сборы в гости к однополчанину.

– Шура, у отца есть настойка какая нибудь? Неудобно с пустыми руками ехать.

– Есть, я уже взяла «кедровочку», с тобой поеду.

– Может не надо? Трястись в кузове, не самое приятное.

– Ничего, развеюсь заодно, – ответила девушка, – посидим, вспомним товарищей. Ведь плохое уходит, только добрые воспоминания остаются, а у меня до сих пор перед глазами бараки и дымящиеся трубы концлагеря. Вот сейчас рассказываю, а во рту появился вкус костного пепла, который там был повсюду. Я думала, он не смоется с меня никогда.

Подошла ближе к будущему мужу и хитро взглянула ему в глаза.

– Или ты удумал чего?

Кириллов рассмеялся, поняв, к чему она клонит.

– Ревность, это хорошо, – обнял девушку, – неужели ты думаешь, что после всего пережитого вместе, мои глаза в другую сторону посмотрят? Я всю жизнь тебя ждал, дурында ты моя.

Путь по лесу в кузове незабвенной полуторки оказался не таким утомительным, как предполагалось.

Накатила ностальгия, по фронтовым дорогам, ведущим кого на смерть, а кого к победе. Главным отличием этого грузовичка являлись отсутствие в бортах отверстий от пуль и постоянно катающихся по кузову стреляных гильз. Но бензином от него разило так-же и водитель в промасленном почти насквозь ватнике, хоть в миру, хоть на войне, всегда имел при себе сокровенные слова, которые были обращены к нашим колдобинам.

Шура зажмурилась и чуть заметно улыбалась. Она была счастлива.

– Эй, попутчики, – крикнул водитель, – прибыли.

Они подъехали к небольшому бревёнчатому домику, не далеко от которого находились отдельно стоящие дощатые хозяйственные постройки и стога с сеном, заготовленные для животных. Дом чем-то напоминал сказочную избушку, коренастую, с большой соломенной крышей.

Пётр помог водителю выгрузить несколько ящиков с провизией и занести их в дом.

– Где этот старый пират, – шутливо спросил шофёр, неизвестно у кого, – постоянно шатается как привидение, не найдёшь.

На столе стоял чайник, который испускал через носик тонкую струйку пара. Кириллов потрогал его.

– Он рядом где-то, чай только что заваренный, не остыл ещё.

Рядом лежал тетрадный лист, на котором химическим карандашом было написано.

«Извините за то, что не встретил. Возникли неотложные дела, через пару часов буду. Пожалуйста, угощайтесь чаем, очень вкусный».

– Какие у него дела могут быть, – возмутился водитель, – без году неделя на работе, а всех уже задолбал. Не по-человечески у него всё, по полочкам, аккуратно, будто в музее раньше начальником был. Не буду его ждать, мне ещё на две точки заехать надо. А чай у него действительно хороший, я и не знал, что у нас такие травы растут.

Мужчина ушёл попрощавшись, а Шура с Петром остались ждать хозяина заимки.

– Может, правда чайку попьём, пока не остыл, согреемся?

Разлили в алюминиевые кружки душистый напиток, дом лесничего наполнился ароматом уюта и тепла. Кириллов вдохнул запах.

– Смотри-ка, хороший травник наш однополчанин. Я не припоминаю таких.

– А я хорошо его помню, – сказала девушка грея ладони о тёплую кружку, – случай был очень тяжёлый, голову по кусочкам собирали. Как живой и в трезвом уме остался, удивительно.

Шура прислонилась спиной к стене.

– Что-то сморило меня от тепла. Прямо в сон клонит.

Пётр и сам был в таком состоянии и не понимал, что с ним происходит. Усталость во всём теле и желание хоть на минутку закрыть глаза. Он посмотрел на Александру, она уже спала облокотившись на стол. За спиной кто-то спросил.

– Как чаёк, ароматный?

Кириллов обернулся и как дежавю, перед глазами торец приклада, искры в глазах и беспамятство.

Александра очнулась в сарае с дворовой утварью. Вокруг были аккуратно разложены инструменты необходимые для жизни в деревне. Она встала, попробовала открыть дверь, заперто. С улицы доносился раздражённый мужской голос, девушка посмотрела в щель между досками наружу и испугалась увиденного. Пётр лежал на земле, руки в локтях и на запястьях были туго стянуты верёвкой за спиной. Ноги тоже связаны и подтянуты к рукам, во рту кляп. Перед ним ходил одноглазый человек с изуродованным лицом и искренне ликовал.

– Ну, что, узнал меня? Вижу, узнал, попробуй теперь развязаться, фокусник.

После этого нанёс несколько ударов ногой и продолжил говорить.

– Извини, мой облик и манеры немного изменились после нашей последней встречи. Я вытащил тебя сюда, чтобы казнить за то, что ты со мной сделал. Лишил жизни, имени. Знаешь кто я теперь? Артёмка-пират, – последние слова он прокричал со злостью, – скажи, зачем ты её сюда взял? Я хотел подарить ей жизнь, ведь она меня с того света вытащила. Но теперь всё, судьба, как говорится. На лёгкую смерть не надейся. Я сейчас удавлю её на твоих глазах и положу рядом. Знай, только ты виноват в её смерти, посмотрим, сколько выдержит сердце. Как думаешь, справлюсь?

С этими словами он направился к сараю. Пётр кричал, кричал что есть силы, казалось, вены в голове лопнут от напряжения, но через тугой кляп раздавалось лишь мычание.

Палач открыл дверь, раздался крик Шуры, но не жалобный, молящий, а злой и решительный.

– На, сука! – Гюнтер фон Майер дёрнулся и попятился назад. В его грудь были воткнуты вилы, за черенок которых держалась Александра. Она шла вслед за ним, не давая их вытащить.

– Я больше подыхать не собираюсь.

С этими словами она ещё с большей силой толкнула вперёд своё оружие. Зубья вошли полностью и прижали пальцы потомка правящих домов Германии к груди. Тот упал на спину и больше не двигался.

Девушка бросилась к Петру, вытащила кляп и стала развязывать. Он откашлялся.

– Шура, посмотри, он может быть живой?

– Не живой, – ответила она, – врач, как и любое лекарство, может не только лечить.

Кириллов встал на ноги и увидел человека приближающегося к ним по дороге.

– Не волнуйтесь, Пётр Григорьевич, свои.

Мужчина достал из кармана удостоверение «СМЕРШ» и показал его. С разных сторон на поляну вышли два бойца в лоскутных маскхалатах и снайперскими винтовками на плече. Незнакомец обратился к ним.

– Поедите следующей машиной и этого не забудьте, – указал на труп барона, затем обратился к Кириллову.

– Разрешите вас подвезти?

– Кто вы?

– Там всё поймёте.

Подъехала легковая машина, Пётр и Шура сели в неё, водитель неспешно поехал по дороге. Девушку бил озноб, ей протянули карманную фляжку.

– Выпейте, не бойтесь, хороший коньяк помогает преодолеть душевные потрясения. Вам двоим, предписано явиться в Москву, вот сюда.

Кириллову показали блокнот с записанным адресом.

– Запомнили?

– Да.

Затем подали толстый конверт.

– Здесь удостоверения личности, проездные документы и командировочные. На проходной вас встретят и сопроводят куда надо. А вот и поворот к деревне, пойдёте по этой дороге. К сожалению дальше довезти не можем.

Выходя из машины, Пётр спросил.

– А эта сволочь как же?

– Его нет и никогда не было, а Бережной Артём Дмитриевич погиб на фронте. До свидания.

Эпилог

Кириллов с Александрой стояли перед зданием с огромными, тяжёлыми дверями, куда им предписано было явиться. Пройдя внутрь, протянули документы стоявшему у двери сержанту. Тот внимательно их осмотрел и взял в руки трубку висевшего на стене внутреннего телефона.

– Сопровождающего на проходную.

Подошёл солдат.

– Пройдёмте, вас ждут.

Шли по широкому, светлому коридору, от шагов по мраморному полу, раздавалось эхо. Обстановка строгая, ничего лишнего, но мебель дорогая, отличного качества. Солдат открыл дверь под номером семнадцать, стал рядом с ней, приложил руку к козырьку и не шевельнулся, пока посетители не вошли внутрь. Перед высоким арочным окном, прикрытым плотными шторами, которые к низу были стянуты тесёмками, стоял мужчина, заложив руки за спину. Обернулся к гостям и произнёс, с лёгким немецким акцентом.

– Здравствуйте, я же говорил, что мы встретимся.

Это был освобождённый Петром в городе Люблин «важный язык», только одет по-другому. Теперь на нём был костюм «тройка» явно шитый лично для него.

– Я вижу, вы немного озадачены, – продолжил тот, – позвольте я всё объясню, потом зададите мне вопросы и примите для себя важное решение в жизни. Присаживайтесь.

– Здравствуйте, Фриц. Буду благодарен за информацию, последние события не укладываются в голове.

– Называйте меня Шульц, без отчества и звания. Вы стали невольными участниками большой игры, но это позволило охарактеризовать ваши личности. По долгу службы пришлось столкнутся с Гюнтером фон Майером. Он был адептом одной организации, которая не распространяется о своей деятельности. Этим занимается ведомство, в котором я служу, вы должны помнить её направленность.

– Да уж, – согласился Пётр.

– Так вот. Благодаря Александре Архиповне и её золотым рукам, он остался жив. После выписки из госпиталя стал активно искать связи с фашистским подпольем и с вами. Это заинтересовало СМЕРШ. Было установлено наблюдение, подбрасывали информацию о вашем местоположении, чтобы выяснить, есть ли связь. Не скрою, подозревали в измене. Всё должно было выясниться при личной встрече, где Александра Архиповна поставила жирную точку в жизни одного из самых влиятельных людей Европы, тем самым сняв все подозрения.

– А если бы он не стал устраивать весь этот цирк, а просто шлёпнул бы нас? – спросил Кириллов.

– Нет, это исключено. Он в любом случае должен был объясниться. Слишком долго ждал. Теперь вопрос, вы готовы ещё послужить родине?

– Война ведь заканчивается, – изумилась девушка.

– Ошибаетесь, она только начинается. Это будет война разведок и идеологий.

Пётр и Шура переглянулись.

– Что думаешь, родная?

– Вдвоём? Согласна.

– Вот и хорошо, – подвёл итог Шульц, – у нас впереди много работы.