Kitabı oxu: «1917: русская голгофа. Агония империи и истоки революции»

Name: 1917: русская голгофа. Агония империи и истоки революции
ISBN: 978-5-227-07562-8

Дмитрий Дёгтев, Дмитрий Зубов

Şrift:

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав.

Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Оформление художника Е.Ю. Шурлаповой

* * *

Предисловие

В 2017 году исполняется 100 лет событиям, которые коренным образом изменили не только Россию, но и весь мир и последствия которых мы ощущаем по сей день. Огромная империя, Третий Рим, столетиями выстраивавшаяся по кирпичику сначала московскими князьями, потом царями и, наконец, императорами, а также русской армией и многострадальным и многонациональным народом, в одночасье прекратила свое существование. А гигантская государственная машина, перед которой трепетали в равной степени и другие народы, и сами жители страны, неожиданно для всех потерпела крушение и рассыпалась на мелкие кусочки, словно взорвавшийся паровоз. И несмотря на то что крах Российской империи по времени совпал с распадом других великих держав: Австро-Венгрии, Османской империи, китайской империи Цин, именно это событие в общественном сознании оставило след, по своим масштабам и последствиям схожий с падением Римской империи или Византии. Причем не столько из-за самого краха, сколько по причине того, что на обломках рухнувшей древней державы зародилось совершенно новое, невиданное доселе явление мирового масштаба – коммунизм.

Этот судьбоносный поворот истории с самого начала вызывал страстный интерес у историков, писателей, политиков, публицистов и просто интересующихся историей. Писали царские чиновники-эмигранты, писали западные журналисты и историки, писал Уинстон Черчилль, писали новоиспеченные советские историки и историки партии, писали Ленин и Сталин. Писали и писали. Одни писали ангажированно, другие объективно, третьи субъективно. И все же, как справедливо отметил в недавней статье в журнале «Огонек» известный публицист Леонид Млечин, «и сегодня историки не могут сказать: да, мы ясно понимаем, как это произошло в 17-м году, нам все ясно, мы разобрались…». Масштабность, противоречивость и бесконечная разветвленность темы нередко заводила исследователей в тупик. Как логический, так и количественный. Пример тому – огромный труд Солженицына «Красное колесо», состоящий из десяти толстенных томов! Но даже Александр Исаевич так и не смог четко ответить на вопрос «почему?». А позднее и вовсе пытался свалить вину за революцию на евреев…

Стремление найти всему простое и лаконичное объяснение вполне естественно как для человеческой природы, так и для историка. Ведь их так и учили в вузах – любое исследование должно определять цели и задачи, а потом отчет об их выполнении. Когда историки еще и ангажированы современной им конъюнктурой и «модой», объяснения становятся еще проще, доходя до откровенного упрощения.

В отечественной историографии можно выделить несколько явно отличающихся этапов в освещении событий 1917 года. В 20–30-х годах пришедшие к власти большевики начали сочинять свою версию событий. Во-первых, общество развивается путем последовательной смены «общественно-экономических формаций», а на определенном этапе происходит закономерный переход от капитализма к социализму. В момент, когда «низы не могут жить по-старому, а верхи не могут править по-старому», и происходит социалистическая революция. Во-вторых, этому объективному процессу способствует субъективный: появляются коммунисты, которые объединяют пролетариат, ставят под знамена и берут власть.

Ну а по ту сторону границы многочисленные эмигранты придумывали свою концепцию развития событий, причем в двух типовых вариантах. Первый: царя оболгали, Россия прекрасно развивалась, успешно воевала, но внутренние «черви» предали ее и в решающий момент опрокинули. Им вторил и Черчилль: «Держа победу уже в руках, она (Россия) пала на землю, заживо, как древле Ирод, пожираемая червями». Второй: царя свергли правильно, все дело шло к победе и Учредительному собранию и демократии, но откуда-то вылезли большевики и всё испортили.

Потом эмигранты поумирали, а советская власть еще долго оттачивала и совершенствовала свою модель истории, перекрашивая картины с революционными событиями и стирая с них ненужных лиц.

Шлюзы истории вновь открылись в конце 80-х годов. Теперь и сам Ленин оказался не в моде, в стране снова нарисовалась демократия, поэтому историки вновь вспомнили про Учредительное собрание и «республику» Керенского. Февральскую революцию стали возвышать, а Октябрьскую низводить до статуса «предательского» переворота, совершенного «немецкими агентами». В действительности это было лишь воскрешение обозначенной выше второй эмигрантской версии.

Ну а в 2000-х годах, и особенно в канун 100-летия начала Первой мировой войны, вспомнили и про первую версию! Началось всевозможное обеление и возвеличивание царя, возродилась вера в «процветание» и «мощь» России в начале 1910-х годов, а также «выяснилось», что всему виной шпионы и авантюристы, «предавшие» страну в ее звездный час. И если ранее среди заинтересованных в ослаблении царизма сторон фигурировала Германия, то теперь к ним присоединились США и другие страны Антанты. Ну а позорно проигранная война, бессмысленность и роковую роль которой признавали даже большевики, вдруг оказалась «недовыигранной» и превратилась в «упущенную победу». Кстати, теория про «нож в спину» от революционеров и предателей далеко не оригинальна, она была подробно изложена еще в книге Адольфа Гитлера «Майн кампф», только применительно к судьбе кайзеровской Германии. Как тут не вспомнить, что Россия страна с непредсказуемым прошлым!

Данный труд не претендует на очередное «сенсационное» объяснение событий. И вместе с тем позволяет легко развенчать многочисленные мифы и стереотипы, сложившиеся за прошедшее столетие. В представленной книге впервые предложена наиболее полная хронология революционных событий, которые начались задолго до 1917 года. А крушение Российской империи и ее последнего царя впервые показано не с точки зрения политиков, писателей, революционеров, дипломатов, генералов и других образованных людей, которых в стране было меньшинство, а через призму народного, обывательского восприятия. На основе многочисленных архивных документов, материалов журналистских расследований и эссе, хроник судебных процессов, воспоминаний, писем, газетной хроники и других источников, которые автор изучал в течение нескольких лет, в работе приведен анализ революции как явления, выросшего из самого мировосприятия российского общества и выражавшего его истинные побудительные мотивы.

Кроме того, книга отвечает на несколько важнейших вопросов. В частности, когда поезд российской истории перешел на революционные рельсы? Действительно ли революция 1905 года была буржуазно-демократической? Правда ли, что в период между войнами Россия богатела и процветала? Почему единение царя с народом в августе 1914 года так быстро сменилось лютой ненавистью народа к монархии? Какую роль в революции сыграла водка? Могла ли страна в 1917 году продолжать войну? Какова была истинная роль большевиков и почему к власти в итоге пришли не депутаты, фактически свергнувшие царя, не военные, не олигархи, не политики, а именно революционеры (что в действительности случается очень редко)? Существовала ли реальная альтернатива революции в сознании общества? И когда, собственно, в России началась гражданская война?

По всем интересующим вопросам с авторами можно связаться по электронному адресу: fau109@rambler.ru

Пролог
Как Александр III заложил фундамент русской революции

«Тесто на огромной сковородке»

В конце XIX века Россия представляла собой огромную империю, которая на западе вплотную примыкала к экономически и политически развитым странам Европы, на юге граничила с разноплеменным и «делом тонким» Востоком, а на востоке упиралась в безнадежно застрявшие в Средневековье дикие восточноазиатские страны. Сама страна тоже представляла собой невероятное лоскутное одеяло, под которым умещались и автономная культурно развитая Финляндия, и полное злобы и внутренних противоречий Царство Польское, и населенный горцами Кавказ, и Поволжье с его развитыми городами и неразвитыми финно-угорскими народами, и дикая, бескрайняя степная Азия, и бесконечная необжитая Сибирь, и многое другое. Ну и конечно же вполне европеизированные (одна в большей степени, другая в меньшей) обе столицы империи.

«Где в России центр? – задавался вопросом публицист и журналист Дедлов. – На Западе, в Европе, их указать легко; там государства свернулись небольшими, круглыми, плотными комками. Все лишнее, все ослабляющее плотность государства выделено и вывезено за границу, за моря, в колонии. У нас не то. История пекла наше царство не в «форме», а вылила тесто на огромную сковородку, на которой мы и разлились блином, без определенных очертаний и без центра, который может быть точно указан. Где наша метрополия, где наши колонии? Где область господствующего племени и где живут подчиненные народности? Никакая этнография не даст на это точного ответа. В Рязани и Нижнем найдутся татары, в Вятке русский народ живет только по рекам, в Тамбове и Пензе обширные деревни неассимилированной мордвы, в Симбирске процветают чуваши, Белоруссия и Малороссия нашпигованы частью поляками и в сильной степени евреями, наш юг – мозаика национальностей и племен. Господствующее племя скорее ко лонист, чем абориген, Россия скорее совокупность колоний, чем метрополия»¹.

При этом сказать, что Россия была страной контрастов, – это не сказать ничего! Даже в деревнях выделялись добротные избы работящих крестьян и покосившиеся халупы пьяниц и бедняков. Любой даже мелкий провинциальный город состоял из небольшого культурного и относительно благополучного центра и множества приросших к нему бедняцких окраин. Ну а в масштабах страны уровень контрастности был вообще запредельным. В то время как в одних местах уже было электрическое освещение, водопровод и даже телефон, в других еще не слышали, что такое канализация и электроэнергия. В то время как одни разъезжали на трамваях и даже автомобилях, миллионы других не видели ничего современнее лошади и верблюда.

Бюджет страны, который к концу XIX столетия перевалил за миллиард рублей, формировался в основном за счет косвенных налогов. Эта тенденция, кстати, во многом сохранилась и во время советской власти и даже в современной России. Прямые налоги составляли всего 10 % от доходной сметы, а косвенные – 50 %. Покупая любые товары, оплачивая услуги, и в особенности затариваясь водкой, народ, зачастую сам того не подозревая, львиную долю стоимости отдавал не производителю товаров и благ, а государству. Типичный пример – акцизы на спиртное, составлявшие половину косвенных налогов. Около 8 % доходов бюджета составляли пресловутые выкупные платежи, фактически земельная ипотека, которую крестьяне выплачивали за полученную еще в 1861 году землю. Примерно 15 % давали казенные имущества (железные дороги, леса), остальное приходилось на всевозможные гербовые и почтовые сборы. Таким образом, промышленность, крупный бизнес, экспорт приносили лишь малую часть доходов.

Для России было характерно огромное количество казенных предприятий и имущества. Если в западных странах дорогие военные заказы разыгрывались между частными компаниями, которые потом платили еще и налог со своих прибылей, у нас большая часть государственных нужд осуществлялась государственными же учреждениями и фабриками. Которые не приносили никакого дохода, а, напротив, требовали постоянных дотаций.

Несмотря на постоянный рост численности городского населения, говорить об урбанизации и формировании индустриального общества не приходилось. Свыше 80 % населения жило в деревнях, поэтому среднестатистический россиянин до сих пор являлся малограмотным крестьянином. При этом культурная прослойка общества, так называемая интеллигенция, люди умственного труда, а также квалифицированные рабочие составляли ничтожное количество в сравнении с огромной деревенской массой. Пусть она и не была сплошь безграмотной и темной, как ее изображали в советские годы, все же однозначно можно сказать, что Российская империя к концу XIX столетия оставалась отсталой, доиндустриальной страной с многочисленными средневековыми пережитками.

Политическая система полностью соответствовала общей отсталости. После первой попытки революции, произошедшей в 1825 году, царская власть жила в постоянном страхе. Все императоры от Николая I до Александра III вынуждены были метаться меж двух огней – ощущаемой необходимостью реформ явно отсталого общества и опасностью революции. Политическая и придворная элита так же традиционно делилась на «либералов» и «консерваторов». Одни сетовали на вековую отсталость и выступали за реформы, вторые указывали на «незыблемые традиции» и выступали за «порядок» и сдерживание. При этом революционные выступления тоже толковались по-разному. Либералы видели в них признак того, что реформы назрели, консерваторы, напротив, доказательство того, что любые реформы опасны.

Цари же, как маятники, лавировали между двумя течениями, в итоге получалось, как водится, ни то ни сё. Даже реформы Александра II, которые казались «великими» только на фоне векового прозябания и топтания на месте, по сути, тоже представляли собой лишь компромисс в духе «шаг вперед – два назад» или наоборот. Та же «передовая» военная реформа фактически превратила военную службу в некий симбиоз рекрутских наборов и всеобщей повинности.

А вот судебная реформа 1864 года, наоборот, представляла собой другую крайность. Как писал историк Сергей Ольденбург, «русский суд, основанный на судебных уставах 1864 г., стоял с того времени на большой высоте, «гоголевские типы» в судейском мире отошли в области преданий. Бережное отношение к подсудимым, широчайшее обеспечение прав защиты, отборный состав судей – все это составляло предмет справедливой гордости русских людей и соответствовало настроениям общества»². При этом для политических чаще всего применялась административная ссылка, для тех, кто поопаснее, – в Сибирь, для менее опасных – в «места не столь отдаленные» – в северные губернии³.

Однако на деле излишняя либерализация суда и применение суда присяжных в отсталом и малокультурном обществе привели к тому, что многие преступники, в том числе жестокие убийцы, стали вовсе избегать наказания! Главным мерилом права в России стал не собственно закон, а мнение, а состав преступления заменили эмоции. Примеры идиотского дореволюционного правосудия будут приведены ниже…

Что касается реформы местного самоуправления, то созданные органы (земства, городские думы и управы) стали лишь некими междусобойчиками сельских и городских элит с узкими полномочиями и ни в коей мере не являвшимися по-настоящему представительными органами власти.

Но наиболее дурно были проведены реформы аграрные, которые не только не смогли модернизировать сельское хозяйство, но в итоге вообще привели к его упадку и деградации. Отмена крепостного права подорвала частное землевладение, фактически вернув в деревню средневековую общину. Как справедливо выразился тот же Ольденбург, «общинное землевладение, препятствуя обезземеливанию слабых элементов деревни, в то же время тормозило сильные, предприимчивые элементы, получалось равнение по худшим». В результате эффективность сельского производства зависела не столько от производительности труда, сколько от урожайности, то есть от природы и погоды. В благодатные годы хлеба в стране было хоть завались, в голодные, наоборот, тысячи крестьян умирали с голоду, а казне приходилось выделять колоссальные средства на помощь крестьянам. Кроме того, государство еще и ставило всяческие препоны, например в виде огромных пошлин на недорогую импортную сельхозтехнику, дополнительно тормозя развитие аграрного бизнеса. Ну а выкупные платежи, легшие тяжким бременем на несколько поколений сельхозпроизводителей, и вовсе стали непосильным гнетом и кабалой.

«Явилось нищенское, пьяное население»

«А знаешь ты, какая жизнь была под крыльями двуглавого орла?» – пела в одной из песен Любовь Успенская. В действительности жизнь была такая же, как и всегда. Так уж устроена Россия, что в ней постоянно с кем-то борются и что-то реформируют. На смену либералам приходят «твердые руки» и крепкие хозяйственники, потом наоборот – и снова следуют реформы. Но сущность российской действительности при этом не меняется…

Восьмидесятые годы XIX столетия стали очередной эпохой закручивания гаек. Бурное и насыщенное событиями правление Александра II, завершившееся убийством оного террористами, сменилось унылой стабильностью Александра III. Новый царь решил буквально выполнять совет обер-прокурора Синода Константина Победоносцева: «Не следует приступать к таким мерам, которые уменьшают авторитет власти, дозволять обществу рассуждать о таких вещах, о которых до настоящего времени оно не имело права говорить». А 6 мая 1881 года новый министр внутренних дел граф Николай Игнатьев издал циркуляр начальникам губерний, в котором, в частности, говорилось: «Верховная Власть измерила громадность зла, от которого страдает наше Отечество, и решила приступить к искоренению его». Граф Дмитрий Толстой, вскоре сменивший Игнатьева, также считал, что до либеральных реформ Александра II в России все было хорошо и мирно, а теперь, дескать, нам «явилось разоренное, нищенское, пьяное, недовольное население крестьян, разоренное, недовольное дворянство, суды, которые постоянно вредят полиции, 600 говорилен земских, оппозиционных правительству».

Так и началась эпоха, которую потом назовут «контрреформами Александра III». Суть их в основном свелась к тому, что народу попросту запретили говорить и думать о политике. Не только критика, но и вообще какое-либо упоминание о деятельности государственных органов строго воспрещалось. Особенно хорошо это видно по страницам газет тех лет. Пресса времен Александра III была на редкость скучна, суха и лаконична. Лучше всего газеты было читать перед отходом ко сну. В них не печатали ни про скандалы, ни про коррупцию, даже простые криминальные сводки попали под запрет. Народу должно было казаться, что все в стране хорошо, тихо и спокойно. Все работают, молятся и никого не убивают. Такого не было потом даже при Сталине! Тогда газеты не имели права только критиковать политику партии и правительства, а также советский строй, все остальное отдавалось на откуп журналистам.

Все в стране подлежало строгой бюрократизации и вездесущему административному контролю. Даже праздники, которые следовало отмечать, строго регламентировались. В апреле 1883 года СМИ опубликовали высочайше утвержденный список праздничных дней. Все они носили церковно-монархический характер. 1 января следовало отмечать Обрезание Господне, 6 января – Богоявление, 2 февраля – Сретение, а 26 февраля – день рождения государя императора. Мартовские праздники включали в себя день восшествия на престол государя императора, Вознесение Господне, день священного коронования их императорских величеств и Сошествие Святого Духа. С апреля до осени праздничных дней не предусматривалось, ибо в это время народ должен был трудиться и еще раз трудиться, как говорил великий самодержец. Только 29 июня выделялся один день на поминание святых апостолов Петра и Павла, а 14 сентября отмечалось Воздвижение святого животворящего креста. 1 октября гражданам следовало отмечать Покров Пресвятой Богородицы, а 22 октября праздник Казанской Божьей Матери. Далее следовали: 14 ноября – день рождения государыни императрицы, 21 ноября – Введение во храм Пресвятой Богородицы, 6 декабря – День святого Николая Чудотворца и, наконец, 26 декабря – Рождество Христово.

Список дополнялся всевозможными местечковыми датами. Так, специально для Нижнего Новгорода были учреждены еще два местных праздничных дня: 4 февраля – День святого благоверного князя и великомученика Георгия (основателя города князя Юрия Всеволодовича) и 1 ноября – День святых Космы и Дамиана. Имели в виду Кузьму Минина и Дмитрия Пожарского. Одним словом, молиться и еще раз молиться. За Христа, святых и государя императора.

Между тем дела в стране обстояли не очень благополучно. Иначе нельзя объяснить тот факт, что местные органы власти распродавали на торгах вещи умерших в больницах людей! Так, в одном из номеров газеты нижегородское губернское земство разместило объявление: «26 апреля сего года назначен торг на продажу имущества, оставшегося после умерших в больнице с 1 января 1882 года по 1 января 1883 года разных лиц, за получением которого родственники тех умерших не являются». Можно только гадать, сколько бесхозных вещей осталось на больничном складе за год. И что это были за вещицы такие. Вряд ли больные ложились в больницу с серебряными ложками и сервизами и приносили с собой дорогие шубы и украшения. Скорее всего, основную долю указанного «имущества» составляли банальные поношенные тряпки и обувь.

«Вещи дезинфекцированы, – уточняла пресса. – Торг будет производиться в присутствии конторы заведений вышеуказанного числа, в 10 часов утра, почему желающие торговаться приглашаются в контору, где могут видеть имущество и опись к нему».

Не все хорошо было и с патриотизмом. Как известно, во время царствования Александра II в Российской империи была введена всеобщая воинская повинность. 1 января 1874 года был принят закон, который заменил существовавшую больше полутора веков систему рекрутских наборов всеобщей воинской повинностью. Если раньше в армии служили только податные сословия (крестьяне, рабочие и ремесленники), то теперь долг родине отдавало всё мужское население империи с 20 лет, без различия сословий.

Однако это вовсе не значит, что в армии в конце XIX – начале XX века служили все поголовно, как многие нынче уверены. Дело в том, что та же военная реформа 1874 года значительно сократила численность вооруженных сил, сразу на 40 %. Поэтому мужиков, достигших 20 лет, в стране было намного больше, чем требовалось для призыва. И зачислялись на действительную службу лишь 25–30 % от их числа: к примеру, в том же 1874 году из 725 тысяч человек, подлежавших призыву, были призваны только 150 тысяч, в 1880 году из 809 тысяч – 212 тысяч, а в 1900 году из 1150 тысяч – 315 тысяч. Остальные призывники освобождались от службы, кто по состоянию здоровья, а кто – зачастую – и просто по жребию! Существовали также всевозможные льготы: единственный сын у родителей, единственный кормилец в семье при малолетних братьях и сестрах и т. п. Срок службы для солдат сухопутных войск составлял 6 лет, а для матросов – 7 лет. Но и тут всеобщего равенства не предвиделось. Так, лица, имевшие высшее образование, служили всего 6 месяцев, окончившие гимназию – полтора года, а начальную школу – 4 года. То есть самые долгие 6–7 лет «мотали» только неграмотные – крестьяне, кои составляли тогда абсолютное большинство (80 %) призывников.

Военкоматов в те времена не было, а заботы по призыву новобранцев лежали на уездных по воинской повинности присутствиях и волостных правлениях. Однако призывные органы 130 лет назад, как и в нынешние времена, сталкивались с большими проблемами. Многие достигшие 21-летнего возраста граждане, дабы избежать отправки в армию, попросту скрывались и ударялись в бега. Причем, что интересно, «косили» по большей части дети не из бедных крестьянских, а вполне обеспеченных семей, в том числе чиновников, госслужащих и военных.

В газетах чуть ли не в каждом номере печатались объявления о розыске уклонистов. «Балахнинское уездное по воинской повинности присутствие объявляет, во всеобщее сведение, что в оное препровождены метрические выписки священно- и церковнослужителями приходов на родившихся в 1862 году следующих лиц – гр. Балахны Вознесенского собора: сына рядового полицейской команды Николая Логинова, Ивана, – отставного унтер-офицера Петра Иванова, Семена, – денщика командира балахнинской инвалидной команды, штабс-капитана Кривобокова-Кривобольского Егора Осипова, Василия, – мещанской девицы гор. Балахны Александры Яковлевой-Пастушковой, Михаила, – подлежащих исполнению воинской обязанности в текущем году, но установленным порядком ни к одному из призывных участков Балахнинского уезда не приписанных и где проживающих, неизвестно. Вследствие сего уездное присутствие просит полицейские учреждения и частных лиц, в случае открытия места жительства означенных призываемых, сообщить об этом по принадлежности, для привлечения их к исполнению воинской повинности», – говорилось в одном из таких сообщений.

Впрочем, отнюдь не все крестьяне тоже рвались послужить родине и царю. К примеру, несколько лет скрывался от призыва житель деревни Молчаново Сергачского уезда Нижегородской губернии Василий Батанов. Этот несознательный гражданин несколько раз переезжал с место на место и даже сменил фамилию на Бурмистров. Четыре года полиция и земские органы пытались разыскать уклониста, но в итоге следы его затерялись где-то в Казанской губернии… В том же уезде, но в селе Абаимово крестьянин Степан Сковородин несколько дней «отмечал» грядущую отправку в армию. Все селяне сочувствовали будущему солдату. Все-таки 6 лет отлучки от семьи и друзей. Хотя никаких войн в царствование Александра III не велось, все же служба, понятное дело, не приносила особого удовольствия. Поэтому все щедро поили Сковородина водкой и утешали. Однако аккурат в день призыва гражданин, видимо, передумал отдавать «священный долг», вследствие чего бесследно исчез…

Одни в дамках, другие – в дураках

Воинская повинность создавала еще одну серьезную проблему. Дело в том, что до 20 лет многие крестьяне уже успевали жениться, вследствие чего супруга на долгое время оставалась без мужика. Фраза «не дождалась из армии» остается актуальной по сей день, хотя сейчас срок службы составляет всего 1 год. А каково было бабе, когда милого нужно было терпеливо ждать шесть, а то и семь лет! В то же время вокруг полно других мужиков, которые волей жребия избежали призыва. В общем, благодаря закону 1874 года одни оказывались в дураках, а другие, наоборот, в дамках. Точнее, при дамах…

Пока первые отдавали долг родине, вторые зачастую развлекались с их женами и даже уводили их к себе в дома. Ну а когда законные мужья возвращались, начиналось выяснение отношений, очень часто приводившее к дракам, сжиганию домов, убийствам и другим инцидентам.

Типичный случай такого рода имел место в обычном селе Иванцово. После военной службы туда вернулся уволенный в запас местный крестьянин Евдоким Бухтеев. О своем скором прибытии он заранее уведомил родню в письме. Как-никак, должны были соскучиться за шесть лет разлуки. Возвращение крестьянина из армии, да еще и целым и невредимым, было принято отмечать всей деревней. К тому же перед уходом на службу Евдоким женился на своей возлюбленной Пелагее, коя, естественно, обещала терпеливо ждать его все эти годы… Однако вместо толпы радостных родственников на дороге, ведущей в деревню, запасника встречал только его тесть – крестьянин Николай Куманеев. Который сообщил Евдокиму безрадостное известие. Мол, супруга его уже давно вошла в любовную связь с крестьянином Николаем Серякиным, к коему и переехала на постоянное местожительство.

Поубивался, погоревал Евдоким да пошел к себе домой. Ему бы плюнуть да найти другую жену, ан нет! Несколько дней брошенный муж просидел в тоске, а потом все-таки решил идти возвращать «благоверную». В состав делегации также вошли тесть и два соседа Бухтеева – братья Глотовы. Надо отметить, что такой «формат» не являлся изобретением Бухтеева. Напротив, к концу XIX столетия в нижегородских деревнях уже сложилась традиция возвращения жен законным мужьям. Дабы соперники сразу не покалечили и не поубивали друг друга, в делегацию всегда включались тесть или иной родственник жены, а также несколько «понятых» из числа односельчан.

Когда указанные граждане подошли к дому Серякина, того на месте не оказалось, а к калитке вышла сама Пелагея. Пришедшие стали уговаривать ее вернуться к мужу. Мол, погуляла, погрешила – и будет, пора восстановить справедливость. Венчались же перед Богом! Та в ответ заявила, что в принципе не против, только боится сожителя, который угрожал убить ее, если она вернется к мужу. В итоге «переговоры» растянулись на целых полдня. Решающую роль сыграли слова тестя, то есть отца Пелагеи, который заявил, что проклянет дочь и отречется от нее, если та не смоет свой грех возвращением к законному супругу. В общем, как пел в одной из песен известный шансонье Михаил Круг, «поломалась для виду девица» и согласилась. После чего пошла собирать вещи, а делегацию на это время впустила подождать во двор. Ну а потом разыгралась настоящая драма. «В этот момент неожиданно появился Серякин, – рассказывали материалы дела. – Узнавши, с какой целью пришел Бухтеев, начал кричать на всех и грозить убийством. Наконец, быстро сбегавши в избу, он вернулся оттуда с револьвером в руках и, прицелившись в Бухтеева, произвел в него три выстрела. К счастью, пули пролетели мимо и только одна из них ранила в правое бедро стоявшего около Бухтеева Куманеева». В итоге раненый тесть был отправлен в больницу, а Серякин в полицию. Ну а Пелагея вернулась к мужу, который, несмотря ни на что, простил ее. Жили ли супруги потом долго и счастливо, история умалчивает.

Александр III «прославился» также тем, что насильно выдавал кредиты крестьянам. Следует напомнить, что после отмены крепостного права в 1861 году им предоставлялось право выкупить у помещиков свои наделы, при необходимости взяв для этого ссуду в банке. Однако прошло уж 20 лет, а многие даже не подумали это делать, на полжизни оставшись в статусе «временнообязанных». В итоге государь решил: раз не хотите выкупать добровольно, примем закон и заставим сделать это принудительно. Проще простого! Сами выкупные платежи были снижены, выкуп наделов сделан обязательным, попутно был учрежден Крестьянский поземельный банк для выдачи кредитов. Сообщения об «обязательных» выкупных сделках также печатали в газетах: «Акт об обязательном выкупе бывшими временнообязанными вдове коллежского советника Елене Ивановне Мотовиловой, крестьянами Ардатовского уезда, дер. Дурновки, Репьевки тож, отведенной по уставной грамоте земли в следующем количестве: усадьбы 30 десятин, 1200 соток, выгону и под прудами 10 десятин, 600 соток, пашни 281 десятина, 2200 соток, сен ного покосу 20 десятин, 800 соток, итого удобной 343 десятины и неудобной 13 десятин». Эдакая принудительная земельная ипотека. Хочешь не хочешь, а влезай в долги…

Эпоха «миротворца» ознаменовалась не только пресловутыми «контрреформами», но и своеобразной национальной политикой. Лозунгом времени стала фраза «самодержавие – православие – народность». Под последней при этом понималась опора на «коренные народы» России, к которым относили довольно много национальностей. Исключение составляли в основном евреи. «Православие», по мнению обер-прокурора Синода Константина Победоносцева, означало отказ от мирного сосуществования с другими религиями, «враждебными» православию. Главным врагом, естественно, тоже признали иудаизм…

«Еврейский вопрос» рассмотрен

В общем, нашли на кого свалить причины накопившихся проблем. Ну а дальше, как водится, на евреев сразу же нашелся позорный компромат. В 1881 году в СМИ были опубликованы факты деятельности компании «Грегер, Горвиц, Коген и Варшавский», которая занималась снабжением русской армии во время войны 1877–1878 годов. «Еврейское предприятие» было обвинено в коррупции и всевозможных злоупотреблениях. Одним словом, наживались на войне мерзавцы! Вскоре по приказу царя в ответ на «справедливое» негодование общественности был создан «Центральный комитет для рассмотрения еврейского вопроса», который занялся им, как говорится, по полной программе. В решениях комитета говорилось, что нужно вернуться к традиционной русской политике, согласно которой евреи считаются инородцами. В 1882 году были введены так называемые «временные правила» для еврейского населения России. Последнему отныне запрещалось вновь селиться в сельской местности, приобретать недвижимость за пределами районов проживания, арендовать земельные угодья и переезжать из одной деревни в другую.

Впоследствии «правила» неоднократно дополнялись новыми ограничениями. Так, тот же Победоносцев считал, что евреям незачем учиться. Дескать, университеты существуют на налоги населения, а евреи составляют лишь 5 %, и будет несправедливо, если при их «генетической склонности» к наукам они займут 95 % мест в университетах вместо русской молодежи, более «ленивой» и «тупой» в этом отношении. В связи с этим были введены квоты для приема евреев в вузы, составлявшие, к примеру, в столице всего 3 %. Прием евреев на государственную службу был прекращен, а в армии они больше не допускались к производству в офицеры.

Затем начались массовые выселения евреев из крупных городов. Только из Москвы по приказу генерал-губернатора – великого князя Алексея Александровича – было изгнано около 20 тысяч человек. Многие евреи, прожившие в городе 30–40 лет, внезапно получали уведомления о выселении в месячный срок. Тех, кто отказывался уезжать добровольно, попросту гнали по этапу пешком, как заключенных и бродяг. Высвободившиеся еврейские дома по дешевке распродавали с молотка.

Общество в целом приветствовало эти события. В первую очередь евреев ненавидели за их проникновение в культуру, науку, торговлю, где они успешно конкурировали с «коренными народами». Евреев-ювелиров, ремесленников и ростовщиков не любили за их богатство и «жадность». Да и вообще, евреи, как правило, были «при деньгах». Что само по себе вызывало негодование трудящихся.

В общем, власть угадала с тем, куда направить энергию нищего и недовольного народа. «Скажите, а погромы будут?» – такая фраза, ставшая крылатой, была произнесена одним из героев в последней советской комедии «Дежавю», вышедшей на экраны в 1989 году. Именно таким вопросом в начале 80-х годов XIX века, вероятно, задавались многие россияне. Ибо все к тому и шло. И погромы были. В 1881–1883 годах они охватили весь юг страны. В Киеве было разрушено и разграблено более тысячи еврейских домов и магазинов, беспорядки сопровождались избиениями и убийствами. Затем были погромы в Одессе, Жмеринке, Борисполе, Ростове-на-Дону, Екатеринославе и других местах.

Славный город Нижний Новгород вроде бы находится не на юге и общем-то не являлся каким-то там густонаселенным евреями городом, как, к примеру, Одесса. Здесь жило лишь чуть больше тысячи иудеев. Тем не менее местные жители тоже не остались в стороне от погромов. Некоторые нижегородцы из слухов и газет знали о происходящем. И кое-кто, видимо, подумывал: вот бы и нам с местными разобраться! Осталось лишь повод найти…

Вечер 7 июня 1884 года в Канавине, где находилась знаменитая Нижегородская ярмарка, был ничем не примечательным. И так бы, вероятно, он и завершился – мирно и буднично, если бы прямо посреди слободы, среди убогих развалюх и лачуг, населенных портовой и ярмарочной беднотой, среди разгуливающих ломовиков, только что пропивших всю очередную копеечную получку, вдруг не раздался дикий вопль. Неистово орала, как оказалось, некая Федосья Рогожина. Причиной «тревоги» был увиденный ею факт, как две еврейские девочки несли куда-то ее полуторагодовалую дочь. Казалось бы, ну несли – и несли! Может быть, никто и не придал бы этому факту большого значения, если бы «несли» ребенка не евреи. Ибо про последних в русском народе ходили самые невообразимые слухи. Иудеев, кроме всего прочего, нередко обвиняли и в поедании детишек. «Жрать понесли!» Именно такой слух распространился среди канавинских обывателей со скоростью ветра. И столь же мгновенно послужил спусковым крючком для начала погрома.

Вскоре к небольшому еврейскому кварталу стала стекаться разъяренная толпа. Первым делом погромщики атаковали иудейскую молельню. Присутствовавшие при этом полицейские ввиду своей малочисленности не стали оказывать народу активного сопротивления, ограничившись лишь «увещеваниями». Буйствующая толпа, быстро разросшаяся до нескольких тысяч человек, сломала ворота, вышибла оконные рамы, а затем стала крушить все подряд на своем пути. Ворвавшиеся внутрь молельни ломали вещи, потом выкидывали их на улицу, где те окончательно «добивались» и разграблялись. Вскоре бесчинствующие добрались до «святая святых» – «еврейских сундуков». Оные выносили на улицу и тут же делили добро «по справедливости». Вот оно, мол, нажитое на нас богатство! Здесь же, в молельне, были зверски растерзаны первые пять лиц еврейской национальности. Причем погромщики еще и сорвали с них всю одежду, изорвав ее в клочья. Разрушив молельню и уничтожив все в ней находящееся, толпа с криками «Ура!» и «Бей!» направилась к конторе Дейцельмана. Сам хозяин был жестоко избит, а встретившийся по дороге Азер Аркин забит до смерти. Затем бойня переместилась на соседние еврейские дома.

Когда стемнело, на место прибыл лично нижегородский губернатор Николай Баранов. «Отсутствие луны и освещения в заречной части делало ночь особенно темною, – писал он потом в своем рапорте государю. – Все улицы еврейского квартала были затоплены бушующей толпой, простиравшейся, вероятно, до шести тысяч человек. Первое сборище я застал у разрушенной уже еврейской молельни, около которой было несколько изуродованных трупов и один еще живой избитый еврей, которого доколачивала толпа». По приказу губернатора в Канавино были направлены войска, а речная полиция получила приказ временно прекратить сообщение через Оку, дабы беспорядки не перекинулись на сам Нижний Новгород, расположенный на высоком правом берегу. Только благодаря этому, по словам Баранова, «толпы рабочих, ночевавших в Нижнем, до утра не знали о буйстве, происходившем в Канавине, и, вероятно, благодаря лишь этому в городских еврейских кварталах все оставалось в совершенном покое».

Погромы в Канавине продолжались до 01:30 8 июня. Только после этого стражам порядка удалось навести порядок и заняться осмотром места происшествия. Которое представляло собой весьма печальное зрелище. «Картина была поистине ужасна, – сообщалось в рапорте Баранова. – Все ценное было похищено, все, что могла сломать грубая сила бушевавшего народа, было разрушено, рамы, дверные, оконные косяки, половицы, печи, части крыши – все было исковеркано. Обломки были перемешаны с окровавленными клочьями одежды, и самые части трупов валялись во дворах и на улицах. Между прочим, были подняты две череповые кости, человеческий глаз и отдельно валявшийся головной мозг». В разграбленных домах украдено было все, что только было возможно унести. Не только деньги и ценные вещи, но даже тарелки с ложками. «Повстанцы» оторвали все ненавистные еврейские дверные ручки и даже вытащили вьюшки из их печей.

Весть о еврейском погроме в Канавине быстро распространилась по губернии, в связи с чем некоторые воодушевленные граждане попытались организовать подобные мероприятия в Балахне и Арзамасе. Однако эти акции были пресечены властями.

Любопытно, что сам Александр III как-то сказал генерал-губернатору Гурко: «Сердце мое радуется, когда бьют евреев, но дозволять этого ни в коем случае не следует». Посему нижегородские националисты и экстремисты все-таки пошли под суд. Всего по делу было задержано 112 человек. Кстати, сразу после арестов губернатор Баранов стал получать «подметные письма» и «устные просьбы» от общественности, которая требовала немедленного освобождения задержанных. В частности, говорилось, что «нельзя наказывать православных за жидов», а произошедшее являлось никоим образом не бунтом, а «просто народ потешился». Однако закон, как говорится, есть закон.

В начале октября состоялся суд. Он проходил в закрытом режиме, дабы лишний раз не будоражить общественность. 10 человек, обвиняемых в «умышленном убийстве через истязания», и еще троих, признанных виновными в покушении на разбой и нападении на дом, приговорили к каторжным работам на срок от 7 до 20 лет. Еще 20 человек, обвинявшихся по менее тяжким статьям, были направлены в арестантские роты. Что касается самих евреев, то после погрома половина из них в панике бежала из Нижнего Новгорода…

И эти события, увы, были лишь предвестником грядущих бедствий России.

Иешуа-бумеранг

В 1902 году в рабочей слободе Сормово, что на берегу Волги, состоялась первомайская демонстрация – одна из первых в России. 5000 рабочих завода в знак протеста против тяжелых условий труда, несправедливой оплаты, снижения расценок за сдельную работу и против штрафов, налагаемых заводской администрацией, объявили забастовку. Затем часть из них вышла на Большую улицу (ныне Коминтерна) и двинулась маршем, выкрикивая всевозможные лозунги, в том числе и политические. Ошарашенные полицейские с ужасом услышали такие крамольные призывы, как «Долой самодержавие!», «Да здравствует политическая свобода!». Стражи порядка потребовали, чтобы рабочие расходились. Однако те лишь плюнули в их сторону и продолжили шествие, с революционными песнями и криками «Долой царя!», «Долой самодержавие!».

На зрителей-сормовичей все это произвело неизгладимое впечатление: никогда доселе на этой земле не звучали столь смелые призывы и заявления. Однако правоохранительные органы вскоре пришли в себя, вызвав подкрепление, ближе к вечеру разогнали демонстрантов. Десятки людей были арестованы. Их грузили на специальные полицейские телеги (воронков и автозаков тогда еще не было) и под конвоем увозили в Нижний Новгород. Среди задержанных оказался и 17-летний юноша Ешуа Свердлов.

Это был типичный выходец из нижегородского еврейского ремесленничества. Отец Ешуа – Михаил Израилевич Свердлов – был гравером, его мастерская на Большой Покровской сохранилась по сей день. Жизнь евреев, как известно, была полна тягот и лишений. В царской России это были люди второго сорта, которые не могли селиться в определенных местах, получать образование и заниматься некоторыми видами деятельности. К тому же евреи периодически подвергались издевательствам и погромам, которые, впрочем, устраивала по большей части люмпенизированная публика. Многие жители относились к евреям хорошо, уважая их за образованность, интеллигентность и таланты в различных ремеслах.

Ешуа Свердлов родился в 1885-м, всего через год после описанного выше крупного еврейского погрома в Канавине. Несколько лет после этого события нижегородские иудеи попросту боялись перебираться через Оку на ярмарку. А бежавшие оттуда старались селиться поближе друг к другу и к центру, где было больше полиции и не так страшно выходить по вечерам на улицы. В этих условиях было неудивительно, что многие большевики оказались выходцами именно из еврейской среды. Ведь марксизм олицетворял не только и не столько борьбу за права рабочих, сколько вообще стремление к новой жизни, равенству и братству, в том числе между народами.

Свердлов, который уже в подростковом возрасте стал представляться более благозвучным именем Яков, рано остался без матери. Отец же постоянно работал, дабы прокормить большую семью. Поэтому юноша жил относительно свободно, уже во время учебы в гимназии познакомился с нижегородскими марксистами и увлекся их пропагандой. По окончании пяти классов Свердлов поступил учеником к аптекарю в том самом зловещем Канавине. Именно здесь молодой еврей познакомился с рабочими, а в 1901 году вступил в нижегородскую ячейку РСДРП. Как раз нищие пролетарии, работяги с заводов не случайно были выбраны социал-демократами в качестве наиболее благоприятной среды для распространения революционных идей. В отличие от ярмарочно-канавинских люмпенов, которые по большей части зарабатывали непосильным трудом на очередную бутылку водки, а потом шли бить морды прохожим, на заводах работали мужики-кормильцы, на которых лежала непосильная ноша по содержанию многодетных семей. К тому же заводской труд требовал гораздо больше культуры и интеллекта, чем работа грузчиков и ломовиков в порту. Закономерно, что именно рабочие первыми пошли на демонстрации, а потом и на баррикады.

Первый арест для начинающих революционеров был своего рода экзаменом, «квалификационным раундом», во время которого отсеивались «примазавшиеся» и «временно примкнувшие», а оставались только по-настоящему идейные. Условия в царских тюрьмах и ссылках были, конечно, не концлагерные и не гулаговские, но все же далеко не курортные. Граждане, примкнувшие к бунтовщикам и митингующим просто в порыве эмоций или моды ради, там быстро ломались и после освобождения в революционные дела больше не совались. Других же царская тюрьма, напротив, закаляла и подвигала на новую борьбу. Не случайно у большевиков количество арестов, ссылок и отсидок всегда являлось предметом особой гордости. Эдаким подтверждением, что я, дескать, настоящий, идейный революционер.

Таким оказался и молодой Яков Свердлов. Отсидев положенные полгода в тюремном замке на Острожной площади, которая в советские времена была переименована в площадь Свободы, он разом превращается из революционера-любителя в революционера-профессионала. После раскола РСДРП на меньшевиков и большевиков Свердлов, будучи максималистом по характеру, не задумываясь переходит на сторону последних и даже становится организатором большевистской группы в Нижнем Новгороде. «Революция и еще раз революция! – думал он. – Начинать надо с малого. Создавать всё новые и новые ячейки, вовлекая в них больше и больше людей. С тем чтобы в нужный момент вся страна заполыхала красным пламенем». Быстро став выдающимся организатором и агитатором, Свердлов вел работу по всему Среднему Поволжью: в Нижнем Новгороде, Костроме, Казани и Саратове. В результате за короткое время возникла огромная сеть кружков, была отлажена целая система копирования и распространения нелегальной литературы. Лидеры большевиков высоко оценили таланты Свердлова и в 1905 году отправили его в командировку на уральские заводы.

Заметили неугомонного и вездесущего еврея-пропагандиста и правоохранительные органы. Посему дальше пошла непрерывная череда арестов и ссылок. В июне 1906-го Свердлов получает 2,5 года крепости. Затем после месяца на свободе он отправляется уже в ссылку в Нарымский край. При царе была настоящая мода отсылать пламенных борцов куда подальше. Пусть поживет в глуши, подумает, может, одумается… Да и рабочих там нет, агитировать особо некого. Однако большевики были не из тех, кого сломят суровый климат и невзгоды. В июне 1910 года Свердлов убежал в Петербург, где через несколько месяцев был пойман на демонстрации, после чего отправлен уже в самое отдаленное место Нарымского края – село Максимкин Яр (туда раз в год приходил пароход и дважды в год – почта). Но он снова не сдался и совершил пять подряд неудачных побегов. Причем каждый из них был сопряжен с неимоверными лишениями: порой Свердлову приходилось неделями скитаться по тайге, питаясь ягодами и другим подножным кормом. После последнего побега уже тяжелобольного Якова опять привозят в Нарым. Но, немного отлежавшись, осенью 1912 года он снова бежит. На сей раз в лодке-душегубке, в которой едва не тонет во время шторма. С трудом попав на пароход и проехав верст сто, Свердлов опять попадает в лапы полиции и возвращается в место ссылки. И через неделю новый побег! Таким количеством не мог похвастаться ни один кадровый большевик. И это при том, что Свердлов, мягко говоря, не отличался богатырским здоровьем! Но фанатичное стремление к борьбе и ненависть к режиму снова и снова гнали его прочь.

Только в конце 1912 года Якову удается еще раз добраться до Петербурга, однако вскоре, после доноса провокатора, его опять высылают – на этот раз, как злостного рецидивиста, в суровый Туруханский край, туда же, где жил ссыльный Иосиф Джугашвили. Там Свердлову пришлось провести без малого четыре долгих года.

Переломным этапом в деятельности большевиков стала Первая мировая война. Полиции стало попросту не до них, контроль за оппозицией вскоре ослаб. А Свердлов и большинство его коллег с воодушевлением встали, как они сами говорили, «на пораженческую точку зрения». И это понятно. Николай II ввязывался в войну, надеясь сплотить разболтавшуюся и разобщившуюся всякой «крамолой» нацию (стандартный такой приемчик) на почве «патриотизма». А получилось все с точностью до наоборот. Прогнивший режим начал трещать по швам, а большевики только и жаждали его поражения, чтобы нанести решающий удар. Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло.

Во время войны снова сбежавший из ссылки Свердлов, теперь уже не просто закаленный, а поистине стальной революционер, проделал невероятный объем работы по подготовке к революции. Обладая феноменальной памятью, он играл роль своего рода «главного сервера» партии. В его голове имелась подробнейшая информация обо всех партийных кадрах, их «косяках» и заслугах, слабостях и достоинствах. Благодаря чему каждый использовался точно и полно в меру своих способностей и возможностей. За это Свердлов и получил от Ленина характеристику «богатейшая памятная книжка партии». Вождь постоянно обращался к нему за советом, и аналитический мозг Свердлова практически всегда выдавал безошибочные комбинации действий на все случаи жизни.

Не случайно после Октября 1917-го 32-летний Яков становится председателем ВЦИК и секретарем ЦК ВКП(б). Фактически это был второй человек в новом государстве после самого Ленина. Он руководил съездами Советов, ежедневно лично принимал сотни людей и еще выезжал на места, проводя митинги среди рабочих.

«Через нелегальные кружки, через революционную подпольную работу, через нелегальную партию Свердлов пришел к посту первого человека в первой социалистической республике», – писал о нем вождь мирового пролетариата Владимир Ленин. «Свердлов обладал исключительной памятью, он прекрасно помнил всех людей, с которыми встречался, великолепно знал их, чем они полезны и вредны партии», – говорил в 1934 году Иосиф Сталин. Горьковская газета «Ленинская смена» в статье «Памяти Я.М. Свердлова», опубликованной к 15-летию смерти революционера, называла его не иначе как «одним из крупнейших строителей партии и советской власти», а также «выдающимся организатором и лучшим агитатором-пропагандистом среди большевиков». И все это не было ни малейшим преувеличением.

По мнению многих исследователей, именно Свердлов являлся инициатором ключевых решений о начале красного террора и массового истребления кубанских казаков, а также о расстреле всей царской семьи.

Вот тогда запущенный Александром III еврейский бумеранг вернулся. Спустя 34 года после произошедшего при попустительстве и с молчаливого одобрения властей рядового еврейского погрома еврей, родившийся через год после жестокой расправы и проведший детство в страхе, отдал приказ о казни последнего российского императора.

Да, среди сотен людей, которые в конце XIX – начале XX века объявили целью своей жизни свержение ненавистного самодержавия и создание нового общества, было много евреев. Но было среди революционеров так же много и грузин, азербайджанцев, украинцев, поляков, мордвинов и конечно же русских. И модное нынче утверждение, что революцию сделали евреи или же евреи стояли в ее авангарде (намекал на это даже великий Александр Исаевич), конечно же неверно по своей сути. Революцию делали революционеры, а у революционера, как говорил Ленин, нет национальности! А вот становились революционерами или же присоединялись к ним и помогали по разным причинам. Загнав евреев, талантливый и активный по природе своей народ, в положение людей даже не второго, а третьего сорта, превратив их в «громоотвод», на котором периодически разряжали свою ненависть к жестокой действительности люмпены и хулиганы, царизм сам создал питательную среду для бесконечного числа бомбистов, демонстрантов, конспираторов и пропагандистов. Из которой по злой иронии судьбы и выросли палачи последней царской семьи.

Но вовсе не евреи были причиной катастрофы, постигшей самую большую страну в мире!

Глава 1
Алая заря

«Бессмысленные мечтания»

Любая смена власти порождает в народе надежды на перемены. В России, где каждого царя приходилось терпеть по 20–30 лет, что было равно тогдашней средней жизни целого поколения людей, эти надежды были тем более сильны. Перемен желали все, хотя все по-разному. Крестьяне мечтали о решении земельного вопроса и снижении финансовых тягот, рабочие о сокращении рабочего дня и справедливых условиях труда, купцы о снижении пошлин и административных барьеров в торговле. Крупный бизнес и землевладельцы, городские и столичные элиты желали получить свою долю участия в государственном управлении. Интеллигенция же, как наиболее образованная и культурная часть общества, мечтала о серьезных политических реформах, а если говорить точнее, о ликвидации самодержавия. Так сложилось, что в России почти каждый мало-мальски образованный человек чуть ли не автоматически становился врагом самодержавия. Любой писатель мог рассчитывать на популярность и «власть над думами» только в том случае, если он хотя бы намеками высмеивал царскую власть. Минимум, на что рассчитывала просвещенная часть общества, – это конституционная монархия.

Если бы власть добровольно пошла на уступки, как это было в начале правления Александра II, то большая часть общества, вероятно, восприняла бы это с воодушевлением. И царь получил бы своеобразный карт-бланш хотя бы на десять лет вперед. Ну а революционерам и бунтовщикам пришлось бы немного обождать, прежде чем радикальные идеи снова приобрели бы популярность и сочувствие, как это было в конце правления Александра II.

Однако Николай II не был бы Николаем II, если бы сразу, как говорится, с порога не развеял эти надежды! В своей известной речи 17 января 1895 года к земским депутациям он недвусмысленно заявил: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земств в делах внутреннего управления; пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой покойный, незабвенный Родитель»⁴.

«Лучшего» заявления нельзя было и придумать! Интеллигенция и образованная часть общества восприняла его как вызов себе и даже оскорбление. Элитам стало ясно, что любые послабления и изменения придется снова, как и в былые времена, вырывать с боем и интригами. По-хорошему снова не получится! Ну а больше всех радовались революционеры. Раз реформ не будет, значит, социальная напряженность и недовольство будут по-прежнему расти, а это раздолье для агитации и пропаганды. Будем и дальше разворачивать народ в нужное направление!

Уже в конце 1895 года возник социалистический Союз борьбы за освобождение рабочего класса, организованный Лениным (Ульяновым), Мартовым (Цедербаумом), Стекловым (Нахамкесом), Крупской, Елизаровым (мужем сестры Ульянова) и другими марксистами. Если народники основной движущей силой будущей революции считали крестьян, то новые социалисты поставили цель вести пропаганду среди рабочих. Правда, уже в декабре Ленин, недавно вернувшийся из-за границы, был арестован за составление прокламаций, в том числе издевательской листовки по поводу рождения дочери царя Ольги. В тюрьме Ильич времени даром не терял, начав писать книгу «Развитие капитализма в России». Тогда, конечно, и во снах никто не мог подумать, что когда-нибудь это и другие произведения будут знать практически все жители страны!

Ну а особо умные люди, вроде министра финансов Сергея Витте, осознали, что по уровню интеллекта новый правитель явно не превосходит своего глупого и недалекого папашу. А возможно, даже уступает ему. «С неопределенностью в душе, с тревогами, опасениями и надеждами встретило наше общество 1895 год, – писала газета «Русское богатство». – Первый же месяц нового года принес разрешение всех этих неопределенностей. Высочайшая речь 17 января… была этим историческим событием, положившим конец всяким неопределенностям и всем сомнениям… Царствование императора Николая Александровича начинается в виде прямого продолжения прошлого царствования».

«Строй этот содержит идеал, – писал во французском журнале Revue politique et parlamentaire известный консервативный публицист А.А. Башмаков. – Этот идеал, несмотря на многие противоречия и бесчисленные недочеты, – это представление о сильном, неограниченном царе, справедливом, как Бог, доступном каждому, не принадлежащем ни к какой партии, обуздывающем аппетиты сильных, высшем источнике власти, который судит и карает и исцеляет социальную несправедливость».

Однако Николай Александрович все же не был Александром Александровичем! Посему при всем желании не мог «прямо продолжить» прошлое царствование.

Первым ярким событием правления стала Ходынская катастрофа, когда сотни людей были затоптаны насмерть и задавлены во время раздачи дешевых подарков в честь коронации. Согласно официальным данным, погибло почти 1300 человек, в том числе множество женщин и детей. Уже на следующий день сообщение о катастрофе было опубликовано в печати, причем некоторые издания рассказали о всех, самых ужасающих подробностях. Событие вызвало огромный общественный резонанс. Одни увидели в нем «дурное предзнаменование», мол, печально, что правление царя началось с моря крови. Другие же, напротив, воспользовались случаем, чтобы заявить, что в жертвах виноват сам режим.

Впрочем, уже через пять дней после трагедии в столице произошло еще одно знаменательное событие, действительно ставшее предвестником грядущих потрясений. Все фабрики в Санкт-Петербурге в дни коронационных торжеств (14–16 мая) были закрыты. Однако жадные фабриканты не пожелали уплатить рабочим получку за все три дня, решив, что хватит с них и одного. Ради такого события могут и ужаться! Трудящиеся восприняли это как оскорбление, и 23 мая в управление Российской бумагопрядильной мануфактуры явилась депутация, потребовавшая полной оплаты. Кроме того, рабочие потребовали еще и сокращения рабочего дня. Удивленное начальство согласилось на оплату, но ничего не ответило по поводу времени. Это и послужило поводом для первой крупной забастовки.

В течение недели все текстильные предприятия в столице прекратили работу, а число бастующих достигло 30 тысяч человек. Главным требованием рабочих было сокращение рабочего дня сразу на 2,5 часа. То есть с использовавшихся 13 часов до 10,5. Трудящихся можно было понять! Ведь при существовавших условиях жизнь их была практически невыносимой. Если вычесть из суток 13 часов на работу, час на путь от дома и обратно (если не больше), 8 часов на сон, то у людей оставалось на все про все всего полтора-два часа. Рабство фактически!

Во время забастовки полицией было изъято 25 различных листовок, изданных Союзом борьбы за освобождение рабочего класса. Причем часть тиража даже попала в Москву.

Эта акция не на шутку встревожила правительство. Пугающе для власти выглядело быстрое распространение забастовок и хорошая организованность. Именно тогда был сделан ошибочный вывод, что все дело в неком «планомерном руководстве». Мол, какие-то злонамеренные смутьяны проникают в рабочую среду и подстрекают трудяг к бунтам. В данном случае, как это нередко делают и в нынешние времена, путают причину со следствием и, что называется, ставят телегу вперед лошади. Тяжелые и невыносимые условия труда были объективным фактом. Как и оскорбительный отказ от уплаты денег за коронационные выходные. Именно это и подвигло трудящихся на борьбу за свои права. Повозмущались, посовещались, выбрали старших и отправили к начальству. Потом решили бастовать. А уже потом к этому объективному процессу подключились «борцы за освобождение».

«Агитаторы выступили на сцену лишь тогда, когда стачки были уже свершившимся фактом, – писал по этому поводу «Вестник Европы». – Ключ к забастовкам следует искать в положении рабочих». Однако чиновники в первую очередь бросились именно на поиски «подстрекателей». По подозрению в нем осенью 1896 года было задержано около 1000 человек. Из правительственных кругов только Витте понимал истинные причины забастовочного движения. «Вы вряд ли можете себе представить правительство более благосклонное к промышленности, чем настоящее, – говорил он на совещании представителей текстильной промышленности. – Но вы ошибаетесь, господа, если воображаете, что это делается для вас, для того, чтобы облегчить вам наибольшую прибыль; правительство главным образом имеет в виду рабочих; этого вы, господа, кажется, не поняли, иначе последняя стачка бы не случилась. Доказательство этому, что стачка пощадила те заводы, которых владельцы сумели установить отношения между хозяевами и рабочими приличные и гуманные».

Однако уже осенью страну потрясли новые волнения. На сей раз восстали студенты.

Еще в начале 1895 года в Москве был арестован некий Союзный совет Союза землячеств, состоящий из студентов вузов, ставивший своей целью борьбу с реакцией. Однако через год «совет» возродился в новом составе, а 21 октября он принял постановление, гласящее, что «главной целью Союза землячеств должна быть подготовка борцов для политической деятельности» и организация протеста против усиливающейся реакции. «Борясь против насилия и произвола университетского начальства, студенчество будет закаляться и воспитываться для политической борьбы с общегосударственным режимом», – говорилось в постановлении⁵.

Затем было выпущено воззвание, призывающее к устройству панихиды по погибшим на Ходынке, чтобы выразить протест против существующего порядка, допускавшего возможность подобных фактов. 18 ноября толпа из 500 студентов двинулась на Ваганьковское кладбище, однако входы были заблокированы полицией. Тогда молодежь пошла по улицам Москвы. За этим событием последовали сходки в Московском университете, во время которых 711 студентов было арестовано и исключено. Параллельно волнения произошли и в других вузах страны.

После подробного изучения положения рабочих и анкетирования особое совещание из пяти министров пришло к выводу, что «рабочие не находятся в худшем материальном положении, чем крестьяне, и что нет поэтому основания для принятия чрезвычайных мер, которые бы вызвали новые государственные расходы»⁶.

Правительство признало, что российские промышленники действительно имеют сверхприбыли и их доходы в процентах к обороту была значительно выше, чем в Западной Европе. Однако это, по мнению царя и правительства, вовсе не было поводом менять соотношение доходов в сторону бедных!

Дело в том, что эта сверхприбыль якобы была единственным источником для дальнейшего развития отсталой российской промышленности. Буржуи, они ж не на кутежи и шампанское эти деньги тратят! А на развитие производства. А улучшение положения рабочих неизбежно приведет к удорожанию производства и будет угрожать «интересам страны и ее будущего». К тому же и без того низкая конкурентоспособность отечественной промышленности против иностранной может пострадать. Одним словом, трудящиеся должны были потерпеть и попросту пожертвовать собой ради развития промышленности и будущего страны!

Это был в общем типичный для деспотических режимов подход. Под «интересами страны» понималось все что угодно: войны, прибыль буржуазии, конкурентоспособность промышленности, военные расходы и т. д. и т. п. Но только не жизнь конкретных людей.

И все же массовые протесты 1896 года не прошли даром. 2 июня 1897 года был принят закон об ограничении рабочего дня до 11,5 часа, как того и требовали забастовщики. Выполнение этих норм должна была контролировать специальная Фабричная инспекция.

Это событие продемонстрировало все недостатки запоздалого принятия решений, когда новые законы, облегчавшие жизнь людей, принимались не вследствие политической деятельности и борьбы элит за электорат, а в результате забастовок, революционной борьбы, бунтов и хулиганства. С одной стороны, власть как бы показывала, что идет на уступки народу, с другой – народ видел, что только такими способами из нее и можно эти самые уступки вытрясти.

«Медный наездник»

Конечно же определенную роль в нагнетании обстановки внесли СМИ. Китайский посол Ли Хунь Чан, присутствовавший на коронации царя, был удивлен тем фактом, что пресса опубликовала все подробности Ходынской катастрофы. «Такие печальные вести не то что публиковать, но и государю докладывать не следовало», – заявил он Сергею Витте. Понятно, что для товарища из Поднебесной, где правителей до сих пор считали богами, подобная «демократия» выглядела чем-то невероятным. Но доля истины в этом заявлении присутствовала.

В былые времена писателей называли не иначе как «властителями дум». А вот в России конца XIX – начала XX века подлинными «властителями дум» стали газеты. К 1894 году, началу правления Николая II, в стране выходило около 850 периодических изданий, в том числе около 100 ежедневных газет⁷.

Конечно же полной свободы слова в стране ни до, ни после революции 1905 года не было. Журналистам разрешалось критиковать чиновников, министров, государственных деятелей, описывать суровые будни действительности. Но запрещалось покушаться на самое «святое» – самодержавие. Царь в глазах общественности должен был выглядеть хорошим и умным, а вот остальных подданных можно было прикладывать по первое число! И с точки зрения авторитета царизма этот расклад казался выгодным. Мол, все кругом дураки и бездари, один государь всё знает и всё понимает. И только благодаря ему в стране всё стабильно. Ну а проблемы, разумеется, существуют только потому, что ему – государю – о них неизвестно! Не докладывают же, мерзавцы!

Однако эта «выгода» была обоюдоострой. Получив возможность открыто критиковать власть (пусть и выводя за скобки ее главного представителя) и действительность, журналисты и активные граждане воспользовались этим на всю катушку. Постепенно вскрывая самые застарелые гнойники и показывая вопиющие язвы общества, газетные писатели подтачивали и размывали вековые устои, а также авторитет власти. До поры до времени большая часть населения действительно верила, что царь хороший, а чиновники плохие. Но, в конце концов, у многих мог возникнуть вопрос, а кто, собственно, назначил всех этих глупых министров и губернаторов?! И если слуги царя такие тупые и бестолковые, то действительно ли умен тот, кому они служат?

Влияние СМИ постепенно возрастало со дня кончины Александра III, когда цензура в стране резко ослабла. Объяснялось это вовсе не «добротой» и «либерализмом» его сына, как это принято считать, а банальным разгильдяйством и глупостью дворцовой элиты. Долгое время власти смотрели на уколы журналистов как на «дурачество» и мелкое озорство. Да и вообще, кто там читает эти газетенки? Большая часть народа только в церкви ходит и грамотой не владеет! А в деревнях про эти бумажки и вовсе не знают…

В результате число всероссийских и местных изданий разного толка росло от года к году, и газеты постепенно стали непременным атрибутом жизни. Именно в редакции, а вовсе не в городские думы и приемные губернаторов люди шли со своими проблемами, невзгодами и обидами. Через газеты даже пытались найти работу, вылечиться от недугов и возвращать загулявших мужей!

«Больные женщины, покинутые мужьями и обязательно с кучею детей, чахоточные, ревматики, паралитики прерывают редакционную работу своими просьбами напечатать о них, – сетовала одна газета. – Странно, что особенно много встречается покинутых мужьями.

– Уж второй месяц пропал, – говорит о муже какая-то баба. – А у меня дети, кто же кормить их будет?

– Да куда же он пропал?

– Не знаю и куда. Пил-пил, месяц и два, а потом совсем пропал, уж второй месяц идет.

– Какая же от него польза была, если он пил?

– Ну, все-таки муж».

А когда позднее элита наконец поняла всю угрозу, которую таят в себе «распоясавшиеся» журналисты и «расплодившиеся» «желтые газетенки», было уже поздно. Газетный джинн был выпущен из бутылки, и запихивать его обратно было уже поздно.

Характерный случай имел место в 1899 году. Тогда российские власти впервые всерьез вспомнили о Пушкине. Как это у нас принято, поводом для любви к поэзии стала приближавшаяся круглая дата – 100-летие со дня рождения писателя. Власти на местах получили царские указания провести всевозможные мероприятия по увековечиванию памяти Пушкина и популяризации его творчества.

Нижегородские депутаты, бизнесмены и чиновники рьяно взялись за выполнение задачи. Как-никак, и Болдино – вотчина поэта – под боком, да и в губернском центре тот однажды бывал. Однако вскоре выяснилось, что, по поводу и без повода восхваляя Пушкина, сами чиновники, а также представители «культурной элиты» города с его творчеством оказались знакомы весьма поверхностно, а то и не знакомы вовсе. Интернета и «Википедии» ведь в распоряжении господ не было, чтобы на скорую руку заполнить пробелы в знаниях. В результате газета «Нижегородский листок» даже открыла постоянную рубрику «Курьезы пушкинских торжеств», в которых приводились смешные цитаты и примеры.

Так, член городской управы некто К.И. Михайловский, выступая перед купцами, прочитал «наизусть» несколько стихов Пушкина с откровенной отсебятиной и собственными «вставками». А глава биржевого комитета Прозоров на встрече с волгарями зачитал отрывок, как он изволил выразиться, из «Медного наездника» и вместо слов «На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн» пламенно сказал: «На берегах пустынных вод стоял в великих мыслях он»… В наспех изданном за счет гордумы юбилейном альбоме «Пушкин» одни только названия произведений вызывали смех и недоумение: «Араб Петра Великого», «Станционный служитель», «Капитанова дочка», «Цыгане» и т. п.

Кстати, скандалы с искажением текстов Пушкина бывали и раньше. Оказывается, еще в 1880-х годах в этом обвиняли автора оперы «Евгений Онегин» композитора Петра Чайковского. Последний, по мнению критиков, «решился обезобразить текст поэта своими заплатками и вставками».

В общем, журналистам было над чем посмеяться и за что покритиковать власти и известных лиц города! Последние, понятное дело, нередко обижались на четвертую власть и шли в суд! Что ни говори, а после реформ 1860-х годов в России уже было некое подобие правового государства.

«Третьего дня в окружном суде под председательством А.П. Гудим-Левковича, при членах А.Э. Климатовиче и Н.Г. Шалыгине, слушалось без участия присяжных дело по обвинению редактора-издателя «Нижегородского листка» Г.Н. Казачкова в клевете в печати против члена Нижегородской городской управы И.А. Белова», – сообщала пресса. Речь шла о весьма известной в Нижнем Новгороде личности. Белов несколько сроков подряд входил в управу – в те времена являвшуюся исполнительным органом гордумы. А с 15 марта 1890 года он заведовал городским вывозным парком. Эта должность примерно соответствовала посту современного начальника департамента транспорта и связи. Только вывозной парк занимался больше не обслуживанием пассажиров, а перевозкой нечистот, казенных грузов, покойников и т. п. В общем, объединял все муниципальные коннотранспортные конторы. Именно на этой должности Белов попал во внимание прессы, в первую очередь «Нижегородского листка», благодаря которой заработал себе репутацию бездаря, жулика и «темной личности».

Это конечно же не было случайностью. Когда в 1896 году в газете полностью сменилась редакция, издание взяло курс на вскрытие всех язв нижегородского общества, борьбу с коррупцией и предоставление слова на страницах непосредственно народу. Начавшиеся вскоре скандальные журналистские расследования и разоблачения быстро подняли рейтинг «Листка» в Нижнем Новгороде и создали обширный круг сочувствующих ему лиц, а публикации о бездарных и ворующих чиновниках, жадных купцах и прочих «врагах народа» цитировали вслух на улицах, в трамваях и кабаках. Без малого три года почти в каждом номере газеты печатались фельетоны и разоблачительные статьи про начальника вывозного парка Белова. А его письма в редакцию, призванные ответить на упреки, подвергались на страницах еще большему осмеянию. В итоге разъяренный чиновник подал на «Листок» в суд. Процесс имел большой резонанс и привлек к себе широкое общественное внимание.

Слушание началось с пламенной речи представителя истца, частного обвинителя, помощника присяжного поверенного А.Н. Полидорова: «Господа судьи! Сила печати велика, и чем большим сочувствием пользуется известный орган, тем тяжелее наносимые им удары. Редакция «Нижегородского листка» нарушила все нравственные требования и вместо разработки вопросов общественной жизни перешла в резкую критику и преследование отдельных лиц, главным образом принадлежащих к составу городского общественного управления. Этому преследованию подвергся, между другими, и г-н Белов. До появления имени Белова в печати он был самым обыкновенным общественным деятелем, членом управы, работал как умел, честное имя его не было ничем опорочено. Теперь не осталось ни одного угла в районе распространения «Нижегородского листка», где не было бы не знакомо имя Белова; имя его стало синонимом человека, руководствующегося в своей общественной деятельности низкими побуждениями. Честное имя его было вытравлено, выжжено без всякой с его стороны вины… Много, очень много писали о Белове, имя Белова склонялось и спрягалось на все лады как имя низкого человека, служило темой для всевозможных рассуждений в этом духе. Рассуждения эти помещались не там, где обыкновенно помещаются всякого рода газетные сведения, а в статьях редакционных, которые пишутся со знанием цели и необходимости. Это была сатира продуманная, выпущенная со злым размышлением, посягавшая на честь человека!»

Но переполненный зал заседания в ответ на высокопарные рассуждения о морали только расхохотался. Несмотря на постоянные замечания председательствующего, все утверждения о «честности» и «порядочности» начальника вывозного парка сопровождались громкими возгласами и улюлюканьем. Многочасовое заседание длилось с перерывом в течение двух дней. Обвинитель, периодически вытирая потный лоб, бесконечно перебирал свою толстую, ощетинившуюся многочисленными закладками подшивку «Нижегородского листка» и неустанно зачитывал примеры «позорных» статей о Белове.

«Редакция «Нижегородского листка» нарушила все нравственные требования и вместо разработки вопросов общественной жизни перешла в резкую критику и преследование отдельных лиц, главным образом принадлежащих к составу городского общественного управления… Честное имя было вытравлено, выжжено без всякой с его стороны вины… Рассуждения эти помещались не там, где обыкновенно помещаются всякого рода газетные сведения, а в статьях редакционных, которые пишутся со знанием цели и необходимости. Это была сатира продуманная, выпущенная со злым размышлением, посягавшая на честь человека!» – такие обвинения выдвигались против распоясавшейся либеральной прессы.

Однако, как это нередко и сейчас бывает в подобных делах, доказать собственно клевету, в которой обвинялся редактор издания, так и не удалось. А «сатира со злым размышлением» и «вытравливание честного имени» даже по весьма отсталым царским законам состав преступления не образовывали. Казачков был оправдан, а скандальные публикации про Белова продолжились. В итоге тот вынужден был попросту подать в отставку.

«Местное общество содействовало беспорядкам»

Впрочем, преувеличивать роль СМИ и приписывать им какое-то решающее значение в «возбуждении общественного мнения» и обострении ситуации тоже не стоит. Нередко беспорядки и забастовки разрастались и обходились без освещения в прессе. Типичный тому пример – очередные студенческие волнения, начавшиеся в 1899 году, спустя три года после прежних событий в Москве.

Студенческая среда в дореволюционной России была одним из основных рассадников революционных настроений.

«По своему составу русское студенчество было всегда гораздо «демократичнее», нежели в демократиях Западной Европы, – писал Ольденбург. – В университеты поступали тысячами представители несостоятельных кругов. Государство широко этому содействовало. Так, произведенное в 1899–1900 гг. обследование материального положения студенчества Московского университета, наиболее многолюдного и едва ли беднейшего по составу слушателей, показало, что на 4000 студентов здесь было около 2000 неимущих, которые освобождены от платы за учение, а около 1000 человек из них кроме того получает стипендию различного размера, всего в год на это тратилось около миллиона рублей.

В других университетах картина была примерно та же. Такой состав студенчества, с преобладанием «интеллигентного пролетариата» (а то и полуинтеллигентного) отличался природной склонностью к радикальным течениям, и никакие внешние меры, вроде свидетельства о благонадежности или строгого надзора со стороны полиции, не изменили этого основного факта. Отсутствие легальных студенческих организаций только оставляло свободную почву для нелегальных, а развитое в учащейся молодежи естественное чувство товарищества создавало значительные затруднения для власти при борьбе с революционными элементами в университетах»⁸.

8 февраля 1899 года в Санкт-Петербургском университете происходил торжественный акт, посвященный 80-летию учреждения. Ректор В.И. Сергеевич вывесил накануне объявление, в котором указал, что в былые годы после акта учащиеся учиняли беспорядки, врывались группами в рестораны, в театры и т. д., нередко в пьяном виде. Ректор писал, что такие поступки недопустимы и будут пресекаться полицией.

Дело в том, что в университете существовала уже устоявшаяся традиция в день основания вуза – 8 февраля – проводить шествия по Невскому проспекту с пением песен, которые, как правило, заканчивались столкновениями с полицией.

Студенты, понятное дело, восприняли это «воззвание» оскорбительным и провокационным. Во время акта учащиеся попросту освистали ректора, а потом покинули здание, отправившись на стихийную демонстрацию. Полиция преградила толпе путь к Биржевому и Дворцовому мосту, а также заблаговременно разрушила ледовые переправы через Неву, вследствие чего вся масса из сотен орущих студентов направилась по набережной к Николаевсколму мосту. Когда на пути встретилась конная полиция, студенты забросали ее снежками, попав в лицо одному из офицеров. Тогда конники пошли в атаку и попросту разогнали толпу нагайками…

Это событие стало поводом для восстания. После сходки студенты заявили о прекращении занятий и выдвинули требования, в том числе о гарантии физической неприкосновенности. 11 февраля в университете началась «обструкция» на лекциях некоторых профессоров, учащиеся попросту освистывали преподавателей и срывали занятия. А на следующий день забастовали еще шесть столичных вузов, в том числе Военно-медицинская академия, Горный, Лесной, Электротехнический институты и Академия художеств. Был сформирован организационный комитет для руководства забастовкой.

15 февраля прекратились занятия во всех московских вузах, через два дня забастовка охватила Киев и Харьков. Фактически бунтовало все высшее образование! И это при том, что в газетах о забастовке ни говорилось ни слова, власти запретили публиковать информацию о ней. «Юристы I курса: объявлена забастовка, – сообщал составленный бунтовщиками бюллетень от 16 февраля. – Лекцию Соколовского слушает группа (10 чел.). Юристы II курса: была лекция Алексеева (30 человек). Юристы III курса: 17-го назначена сходка. Математики II курса: лекция Умова не состоялась. Филологи: Виноградов исполнил «свой первый долг» – читал. Большинство студентов удалилось. 17-го предположена сходка. Естественники I курса: была лекция Сабанеева. 60 чел. ушло, 2 осталось. Второй час не читал. Лекция Курузина – 3 человека. Посылались депутации к профессорам. Объявлена забастовка. Естественники II курс. Была сходка в химической лаборатории (80 чел.). Объявлена забастовка. Лекция Умова не состоялась. Естественники III курс: состоялась сходка (30 чел.). Решена забастовка. 17-го окончательная сходка. Естественники IV курса: сходка (40 чел.). Решена забастовка. Уволенных 58 человек в ту же ночь выслали. Вечером 16-го назначена сходка в Петровской академии».

В итоге ситуация заставила вмешаться самого царя, который вынужден был отдать приказ о тщательном расследовании инцидента 8 февраля.

Однако и это остановило отнюдь не всех бастующих. Студенческая масса разделилась на «меньшевиков», которые полагали, что «оскорбление студенчества» отомщено, и «большевиков», призывавших сражаться дальше.

Апофеозом забастовки стало студенческое побоище 9 марта в Киевском университете, где разные группы молодежи сражались лабораторными предметами, кидались стульями и возводили внутри здания целые баррикады из парт и столов. Ну а когда университетское начальство в ответ постановило отчислить всех учащихся, волнения по всей стране вспыхнули с новой силой. При этом сторонники обструкции уже не считались с волей большинства, радикальные элементы все равно срывали занятия, а столовая Санкт-Петербургского университета и вовсе превратилась в забастовочный штаб, издававший письменные инструкции и бюллетень о ходе забастовки. К движению присоединились также Варшавский и Рижский политехнические институты. Полиция же, опасаясь спровоцировать молодежь на еще более сильные беспорядки, в ситуацию практически не вмешивалась. В итоге к концу марта высшее образование в стране было полностью парализовано, а экзамены бойкотированы.

30 марта толпа студентов окружила Санкт-Петербургский университет с целью воспрепятствовать проведению экзаменов, происходивших в здании под контролем полиции. Бунтовщики были оцеплены полицией и отправлены в манеж кадетского корпуса. Оттуда студентов партиями развезли по полицейским участкам, а затем выслали из Петербурга. В Московском университете к этому времени было отчислено 815 студентов, из которых 603 выслано.

По воспоминаниям современников, выселение проводилось следующим образом. На квартиру являлся околоточный, требовал немедля собрать вещи, потом сажал студента в пролетку и отвозил на вокзал. Если молодой человек не мог или отказывался купить билет, то околоточный сам приобретал его, ждал, когда отойдет поезд. Ну а потом ехал за следующим студентом.

6 апреля в Москве в Бутырской тюрьме покончил с собой методом самосожжения арестованный студент Г.Э. Ливен. Учащиеся ответили на это демонстрацией протеста, которая собрала около 200 человек и прошла от храма Христа Спасителя до памятника Пушкину, где была разогнана полицией.

Студенческое восстание произвело удручающее впечатление на чиновников, правительство и самого царя. Особенно поражал тот факт, что забастовка и откровенные хулиганства не только не находили осуждения в обществе, но, наоборот, молчаливо и даже открыто поддерживались населением. «К прискорбию во время происходивших смут местное общество не только не оказало содействия усилиям правительственных властей, но во многих случаях само содействовало беспорядкам, возбуждая одобрением взволнованное юношество и дозволяя себе неуместное вмешательство в сферу правительственных распоряжений», – говорилось в правительственном сообщении от 24 мая.

Ну а царь вынужден был лично «объявить неудовольствие» ближайшему начальству и учебному персоналу, а чинов полиции обвинил в «неумелых и несоответственных предварительных распоряжениях».

После массовых исключений и отправки части студентов на военную службу ситуация в высших учебных заведениях стабилизировалась. Но лишь на время! Революционные студенты лишь ждали нового повода для продолжения борьбы. «В последние четыре года из добродушного русского парня выработался своеобразный тип полуграмотного интеллигента, почитающего своим долгом отрицать семью и религию, пренебрегать законом, не повиноваться власти и глумиться над ней», – писал виленский генерал-губернатор П.Д. Святополк-Мирский.

В конце 1900 года были арестованы за вымогательство два студента Киевского университета. Их коллеги тут же собрали сходку и постановили, что для борьбы с «подобными явлениями» нужна полная автономия университетов. Вновь начались забастовки и борьба с учебной администрацией.

Безусловно переломным моментом не только в студенческих волнениях, но и вообще в революционной борьбе стал теракт, произошедший в Санкт-Петербурге 14 февраля 1901 года. Бывший студент Петр Карпович, дважды исключавшийся из университета за участие в забастовках, подстерег на улице министра народного просвещения Н.П. Боголепова и выстрелил в него из револьвера. Чиновник был тяжело ранен и впоследствии скончался 2 марта⁹.

Это политическое убийство, символично произошедшее почти ровно спустя 20 лет после гибели царя Александра II, стало первым террористическим актом за много лет. А 19 февраля, в день 40-летия отмены крепостного права, в Санкт-Петербурге и Харькове прошли первые уличные демонстрации. И хотя шествия не получились многочисленными и были быстро предотвращены полицией, стало ясно, что политическая борьба в стране выходит на новый – уличный уровень. 22–26 февраля народные волнения охватили уже Москву, где уличная толпа пыталась освободить задержанных накануне студентов и устраивала погромы на улицах.

Кульминацией «празднования» юбилея освобождения крестьян стали новые беспорядки в Санкт-Петербурге. 4 марта перед Казанским собором собралось несколько тысяч человек, которые бросали в конную полицию различные тяжелые предметы (уже не снежки, как это было два года назад). Один офицер получил прямое попадание молотком в лицо, ранения получили еще 20 полицейских и 4 казака. Из демонстрантов пострадало 32 человека. В итоге конница разогнала толпу, было задержано 760 демонстрантов. Особенно поражало, что половину арестованных составили не какие-то там недовольные рабочие и пьяные студенты, а женщины! Все это невиданное представление происходило прямо в центре столицы, на глазах у сотен прохожих. Весть о беспорядках и бесчинствах полиции быстро распространилась по всей стране и стала известна за границей.

Этот момент кому-то мог показаться (а царю точно показался) неким роковым стечением обстоятельств, недоразумением и выходкой провокаторов. Какие-то «полуграмотные интеллигенты» слабовольную публику подговорили! И в это очень хотелось верить. В действительности первые в истории России массовые уличные беспорядки говорили о том, что борьба между народом и властью перешла некую роковую черту, за которой отдельные дальновидные люди уже тогда узрели призрак настоящей катастрофы. Именно тогда в стране, как пелось в одной из культовых песен группы «Любэ», по-настоящему «занималась Алая Заря».

Многие исключенные и высланные студенты, члены организационных комитетов забастовок фактически образовали своеобразный кадровый резерв формирующихся революционных партий. Среди репрессированных были такие будущие революционеры и общественные деятели, как Г.С. Носарь, Б.В. Савинков, И.П. Каляев, П.Е. Щеголев, С.Н. Салтыков, Н.И. Иорданский, П.В. Карпович, Б.В. Авилов и другие. Будучи высланными из столиц, они занялись созданием кружков и отделений революционных организаций в провинции.

Глава 2
Империя нищих и пьяных

Тюрьмы для бездомных

В последнее время в России вошло в моду прославлять дореволюционных богатеев и купцов, мол, те думали не только о стяжательстве и руководствовались не одной лишь алчностью, «заботились о бедных», «строили ночлежки». Да и вообще бизнес в те времена был сплошь «социально ответственный». Так, в Нижнем Новгороде недавно был открыт памятник известному купцу-«меценату» Николаю Бугрову. Крупный предприниматель, методы управления которого позднее ставил в пример даже товарищ Сталин, «по совместительству» являлся светским лидером беглопоповской старообрядческой общины Нижнего Новгорода. Ему, как и многим другим, в заслугу ставят «заботу о бедных», постройку Вдовьего дома (возле которого и поставили памятник), а также содержание знаменитого ночлежного дома на ул. Рождественской.

Однако современники почему-то относились к деятельности Бугрова более скептически, а его «ночлежку» называли чуть ли не тюрьмой для нищих.

В рождественские праздники 1899/1900 года особая санитарная подкомиссия городской думы Нижнего Новгорода провела своего рода выездное совещание на знаменитой нижегородской Миллионке. Так называли знаменитый трущобный район, располагавшийся между рекой Волгой и кремлевской стеной в районе Ивановской и Белой башен. Широкую известность он получил благодаря пьесе Максима Горького «На дне», написанной в 1902 году. Первоначально писатель рассматривал другие названия – «Без солнца», «Ночлежка», «Дно» и «На дне жизни». И в общем-то все они одинаково подходили к сюжету. В пьесе изображена группа обитателей ночлежного дома для неимущих и их трагические судьбы. Произведение, учитывая его скандальность, было разрешено к постановке только в Московском художественном театре, где 18 декабря 1902 года и была с большим успехом осуществлена первая постановка. Которую осуществили прославившиеся уже при советской власти режиссер Константин Станиславский, попутно исполнивший одну из центральных ролей, и драматург Владимир Немирович-Данченко.

Горький, как известно, работал журналистом в газете «Нижегородский листок», которая освещала острые социальные проблемы города и неоднократно публиковала материалы о жизни Миллионки. Именно на основе этих публикаций писатель и сформировал сюжет пьесы «На дне», в которой все герои имели своих реальных прототипов.

Ну а за пару лет до написания пьесы упомянутая думская подкомиссия в составе председателя доктора Н.И. Долгополова, гласных думы В.В. Акинфеева и И.И. Фролова, городских санитарных врачей и полицейских отправилась на улицу Живоносновскую (ныне Кожевенная), которая являлась своего рода «центральным проспектом» трущобного квартала. Визит на Миллионку, к тому же проходивший в 10 часов вечера, был вовсе не случайным. Дело в том, что предприниматель Николай Бугров, обладавший большим влиянием на городскую власть, а также часть депутатов Гордумы предложили ликвидировать в городе все нелегальные и полулегальные ночлежные квартиры, как «рассадники разврата и криминала». Чтобы все низы общества не расползались по трущобам, а стройными рядами отправлялись к Бугрову. Там-де и дисциплина на высоте, и пьянство запрещено. Ну а санитарная подкомиссия должна была подготовить соответствующий доклад и предложения.

Вначале господа посетили не самое приличное место – знаменитый в те годы дневной притон, так называемый «шалман-клуб».

«При входе членов комиссии прежде всего пора зил удушливый воздух во всем «клубском» помещении, – рассказывал отчет. – Посетителей почти не было, только у самого входа двое оборванных мальчуганов угощались водкой с какой-то проституткой, да в глубине комнаты какой-то субъект без рубашки в одном рваном пиджаке, надетом на голое тело, заплетающимся пьяным языком доказывал что-то своему собеседнику, услащая свою речь крепкой руганью. Его собеседник находился в крайне затруднительном положении: с одной стороны невиданная в «клубе» компания «господ», которые, по-видимому, пришли за делом, с другой – препятствие в виде пьяного товарища, который с самым решительным видом загородил ему дорогу, требуя дослушать его до конца.

– Нет, ты посмотри, какие гости к нам пожаловали, – пробует провести собеседника товарищ.

– Плевать, – решительно заявляет пьяный. – Ну их всех на…

Когда члены комиссии выходили из «клуба», то энергичный собеседник сидел в куче снега, разгребая последний голыми ногами; пьяные, громкие ругательства его оглашали уже опустевшую Живоносновскую улицу».

Думцы немедля отдали приказ отправить полуголого мужика в часть, а сами отправились в соседний дом М.А. Горинова, где находились дешевые ночлежные квартиры. Отворив первую попавшуюся дверь, высокие гости были чуть не сражены невероятной кислой и затхлой вонью, будто зашли не в жилье, а в мусоропровод. Отдышавшись и прокашлявшийсь, а потом слегка адаптировавшись к мерзкому запаху, члены комиссии начали осмотр помещений. Оказалось, что «гостиница» для бедных представляет собой самый что ни на есть, как сейчас говорят, «экономкласс». Все помещения были разделены на «комнаты» площадью 5–6 квадратных метров каждая. Причем в каждом таком номере, отделенном от соседнего тоненькой дырявой переборкой, было устроено что-то вроде нар. «Кто же тут живет?!» – вопрошали изумленные увиденным члены комиссии. Как оказалось, уважаемые товарищи зашли не куда-нибудь, а в дешевый бордель. Причем трудились и жили в нем отнюдь не вольные девицы-проститутки, ищущие легкой жизни, а самые настоящие секс-рабыни!

К содержательнице публичного дома некой гражданке Пироговой приходили или приводились девушки и женщины, имевшие долги или неоплаченные кредиты. А нередко просто бомжихи и пьяницы. Пирогова соглашалась выплатить долги или же сама одалживала денег, но при условии, что дамы отработают в ее заведении, как говорится, по полной программе. Так девицы и попадали в кабалу, выбраться из которой было практически невозможно… Условия для посетителей в борделе также, можно сказать, соответствовали уровню «минус пять звезд», то есть относились к «экономклассу». Непосредственно для «работы», то есть интимных утех, была выделена специальная комната с ржавыми старыми кроватями, разделенная на несколько «секций» грязными ситцевыми занавесками. То есть во время «аншлага» клиенты могли не только наслаждаться дешевой платной любовью, но и подслушивать, а то и подсматривать друг за другом. Вот так выглядело российское секс-рабство на рубеже XIX–XX столетий!

Не менее печальную картину комиссия обнаружила и в соседнем доме Распопова.

«Те же картины в ночлежных квартирах, та же грязь и удушливый запах, – рассказывала газета. – В одной из квартир ночные посетители застали игру в карты. Старые, замасленные, черные карты находились в руках хозяйки квартиры – молодой испитой бабенки, вторым партнером была проститутка с осипшим голосом и третьим – девочка лет семи. Играли в «пьяницы».

– Для препровождения времени, ваше благородие, – хриплым голосом заявила проститутка.

– Хорошее занятие для девочки в Рождество, – грустно заметил Н.Н. Долгополов, погладив ребенка по голове».

Однако, к удивлению членов комиссии, практически все опрошенные жители «дна» заявили, что в этих скотских условиях жить несравненно лучше, чем в бугровской ночлежке! Здесь, мол, мы на свободе, что хотим, то и делаем, а там как в тюрьме! Вход и выход только по расписанию, никакого курения, пьянства и азартных игр. Впрочем, по одной из версий, Николай Бугров, будучи неформальным лидером нижегородских старообрядцев, своими «социальными проектами» преследовал именно корпоративные цели. Ведь староверы, в отличие от «классических» православных, славились нетерпимым отношением к разного рода «слабостям» и социальным порокам, в том числе проституции и пьянству. Отсюда такое жесткое, по сути, казарменное отношение к бездомным и бедным, попавшим в ночлежку. Неудивительно, что члены комиссии в итоге встали на сторону жителей трущоб. «Попади я на место этих людей, я тоже предпочел бы ночевать в ночлежной квартире, нежели в бугровском приюте! – заявил по итогам выездного совещания председатель доктор Долгополов. – Как ни грязны ночлежные квартиры, как здесь ни плохо, но все эти физические лишения ночлежники переносят сравнительно легко – их не лишают здесь самого главного: свободы, свободы движения, действия».

В самой бугровской ночлежке на Скобе, считавшейся образцовой, тоже вскрылись многочисленные недостатки. В первую очередь ее явная переполненность. Притом что ночлежный дом приспособлен на 700 человек, реально внутрь «запихивали» не меньше тысячи. Сами помещения сильно напоминали тюремные камеры, в которых бездомные спали сплошными рядами, в том числе под нарами и в коридорах. При появлении смотрителя посетители были обязаны прекращать болтовню и по первому требованию выворачивать свои карманы и пожитки. Кроме того, все жильцы перед вселением проходили своеобразную сортировку. В нижних камерах, где вечно стоял тяжелый, смрадный запах и холод, спал исключительно «пришлый деревенский люд», а местные золоторотцы (привилегированные посетители) наверху в более комфортных и сносных условиях.

В общем, от ликвидации конкурирующих ночлежек в итоге отказались, а жизнь на Миллионке продолжала течь своим чередом, вдохновив Алексея Максимовича на написание знаменитой пьесы. Любопытно, что уже в 1910 г. пьеса «На дне» была экранизирована в Венгрии. А самыми большими поклонниками творчества Максима Горького оказались японцы. Видимо, жизнь и быт наших низов больше всего вызывал аналогии с аналогичными социальными проблемами императорской Японии! В 1921 г. пьеса «На дне» была экранизирована режиссером Минору Муратой под названием Rojo no Reikon («Духи на дороге»), а в 1956 г. уже известным режиссером Акирой Куросавой. Кстати, последний считается одним из самых влиятельных кинорежиссеров за всю историю кино. Куросава создал 30 фильмов в течение 57 лет своей творческой деятельности и по праву считается классиком японского кино. Его творчество оказало огромное влияние не только на национальный, но и на мировой кинематограф. При этом за рубежом Куросава всегда пользовался большей популярностью, чем у себя дома.

Пьесу «На дне» он снял с заменой реалий царской России на реалии феодальной Японии. Причем это была практически единственная вольность, которую позволил себе Куросава при переработке сюжета, в остальном фильм почти везде дословно соответствовал тексту первоисточника. Наиболее принципиальным новшеством постановки является режиссерская трактовка: Куросава поставил фильм не в трагической, а в гораздо более иронической интонации, придав социальной драме некий сатирический оттенок. Кстати, именно Куросава четырьмя годами ранее снял киноадаптацию романа Федора Достоевского «Идиот», причем сохранив его оригинальное название.

«Зарегистрировано 807 проституток, функционируют 696»

Стоит отметить, что проституция в православной царской России существовала вполне легально. И даже являлась, можно сказать, привычным атрибутом повседневной жизни. Жизнь проституток и их влияние на жизнь людей, как и сопутствующие стороны российской действительности, довольно ярко иллюстрирует история громкого уголовного дела, получившего известность как «Дело о трупе в чемодане».

В 1899 году некий Гурн в звании сержанта артиллерии участвовал во Второй Бурской войне. Под конец кампании он стал адъютантом лорда Эдварда Белтама из Скотвел-Хилл и влюбился в его молодую жену леди Мод Белтам. По возвращении в Европу связь Гурна и леди Белтам была разоблачена ее мужем. Когда лорд Белтам собирался выстрелить в леди Белтам, Гурн ударил его молотком и затем задушил. После чего спрятал труп в чемодане… Так началась история одного из самых популярных персонажей XX века – зловещего и неуловимого Фантомаса.

Чем-то похожие события (в части чемодана) произошли летом 1903 года.

7 августа 1903 года на железнодорожную станцию Харьков, натужно пыхтя и испуская клубы дыма и пара, прибыл скорый поезд № 5 из Москвы. Уставшие и потные от жары служащие станции начали разгружать багаж. Вскоре в глаза им бросился огромный чемодан, обтянутый парусиной. Привлекал он своим вниманием не столько из-за больших размеров и непомерной тяжести, сколько из-за неимоверного зловония, испускаемого на несколько метров. Как будто в чемодане перевозили тухлое мясо. Железнодорожники положили неприятную посылку подальше и вызвали полицию. Прибывшие стражи порядка в присутствии понятых (которым не позавидуешь!) вскрыли чемодан…

Содержимое повергло всех в шок! В чемодане лежал труп мужчины, шея которого была стянута проволокой. Последующий осмотр тела показал, что несчастному на вид 50 лет, а судя по одежде, принадлежал он к торговому сословию. «Задушенный среднего роста, лысый, на бороде, усах и голове волосы рыжеватые с проседью, – сообщалось в полицейском рапорте. – Одет в темно-серые ботинки и пиджак. А на кальсонах метка Я.М. В кармане пиджака найдена записка на имя Якова Матвеева по поводу отправки дегтя». На самом чемодане была обнаружена дорожная багажная квитанция № 730. По ней сыщикам быстро удалось установить, что 6 августа чемодан с трупом прибыл в Москву на сортировочную станцию, а уже оттуда был отправлен дальше по Московско-Курской железной дороге скорым поездом. Ну а отправили ужасающую «посылку» вечером 5 августа из Нижнего Новгорода…

Нижегородская губерния в то лето, как обычно, бурлила и кипела. Ведь начало августа – это и массовое паломничество в Саровскую пустынь, и последний, самый оживленный период работы Нижегородской ярмарки. Каждый год тысячи паломников со всей страны наводняли губернию. Кто-то прибывал по железной дороге, кто-то на пароходах, иные и вовсе пешком. Местные власти как могли старались помогать богомольцам. В районе города Сарова за счет казны заранее возводились временные ночлежные бараки, амбулаторные покои, больницы, водогрейные. По окончании торжеств все это добро по дешевке распродавалось на аукционах, а на следующий год строилось заново. Обеспечивали паломников и транспортом. От Казанского вокзала Нижнего Новгорода до Арзамаса ходили специальные богомольческие поезда.

Нередко в Саров везли душевнобольных, надеясь, что святые мощи излечат их от недуга. Так, некий тульский купец по фамилии Лялин внезапно помешался. То есть полностью утратил чувство реальности и перестал узнавать родственников. Вызов психиатра на дом ничего не дал, кроме расплывчатого диагноза «помутнение рассудка». Тогда родные решили свозить его в Саровскую пустынь. В долгий путь Лялин отправился под руку со своей матерью и одним из рабочих по фамилии Дудов. Там они водили его по церквям и святым местам, прикладывали лицом к крестам и иконам. Ну а потом вся компания богомольческим поездом вернулась на Казанский вокзал Нижнего Новгорода. На выходе из здания пассажиров всегда поджидала целая толпа извозчиков.

Когда «помешанный» купец Лялин качающейся походкой вышел из здания Казанского вокзала, ближайший легковой извозчик, сразу приметив богато одетого клиента, тотчас подскакал к нему. Сопровождающие немного замешкались в толпе, в результате тот по-барски уселся в пролетку и громко крикнул: «Трогай!» Напрасно рабочий Дудов гнался за «такси» и кричал вслед: мол, пассажир душевнобольной. Извозчик только еще быстрее разогнал лошадь и вскоре скрылся вдали. На плашкоутном мосту Дудову удалось разузнать, что хозяин поехал через реку на ярмарку. Где и пропал без вести…

В общем, возвращаясь к нашей истории, сумасшедший купец Лялин и стал первым «кандидатом» на тот самый труп в чемодане. Мол, алчные нижегородские извозчики ограбили, убили и отправили медленным ходом в Харьков…

Резонансное дело, о котором из газет узнала вся страна, было поручено следователю по особо важным делам С.П. Некрасову. Следы быстро привели стражей порядка на Нижегородскую ярмарку. Правда, первоначальная версия с пропавшим здесь сумасшедшим купцом из Тулы не подтвердилась. Последнего вскоре обнаружили в одном из увеселительных заведений. Без одежды и денег, но все-таки живого и здорового. Однако вскоре наметилась версия вторая. В полицию явилась содержательница номеров на ярмарке некая гражданка Васильева. Она заявила, что из ее гостиницы на Ново-Базарной площади исчез 50-летний торговец Яков Матвеев. Сыщики сразу же обратили внимание, что инициалы и приметы пропавшего совпадают с описанием трупа в чемодане. Ну а после того, как 10 августа тело, правда уже в цинковом гробу, прибыло скорым поездом обратно в Нижний, стало окончательно ясно, что убитый не кто иной, как тверской купец Матвеев. Оставалось установить, кто и за что задушил торговца проволокой, а потом избавился от тела столь экзотическим способом.

Нижегородская ярмарка. Ее нередко называли чуть ли не «карманом России». Ежегодно сотни кораблей, поездов и повозок с грузами прибывали сюда со всей России. Тысячи крупных и мелких сделок, бойкая оптовая и розничная торговля, новые связи и знакомства, звон монеты, шелест купюр, лихая гульба и развлечения на любой вкус – таковы были типичные атрибуты жизни ярмарки в летние месяцы. Ну а где деньги и развлечения, там, понятное дело, и криминал. Помимо торговцев и покупателей на обширную, застроенную как шедеврами архитектуры, так и типовыми зданиями равнину около стрелки съезжались воры и жулики всех мастей. Их промысел тоже не прекращался ни днем ни ночью.

«Вчера во время поздней литургии в Старом Ярмарочном соборе у крестьянина Сергачского уезда Якова Артемьева похищен из кармана кошелек с 45 рублями денег, двумя векселями и различными деловыми бумагами, – сообщала криминальная хроника. – Похищение совершено, когда Артемьев прикладывался к кресту… Крестьянин Уфимского уезда, деревни Манчезев Алексей Гаврилов заявил, что 5 августа он спал на берегу озера позади балаганов на Старо-Самокатной площади и во время сна у него неизвестно кто похитил из кармана платок с деньгами – 23 рубля». «Спящие» вообще были настоящим эльдорадо для воров! Ибо сопротивления они не оказывали, на помощь не звали, а главное, примет преступников во время сновидений запомнить, естественно, не могли.

Вот и некий Николай Чистяков, проживающий на Московском шоссе, как обычно, напился и средь бела дня прилег отдохнуть возле дома Арбекова. Где и уснул… Ну а когда открыл глаза, не обнаружил ранее лежавших в кармане вещей на сумму 18 рублей, да еще и кошеля с 45 рублями.

Тащили не только из карманов и гостиничных номеров, но и из храмов. Благо во время ярмарки поток посетителей резко возрастал, и пропорционально ему увеличивалось и количество денег в церковных кассах. В ночь на 11 августа злоумышленники нагрянули в Спасо-Преображенский (он же Старо-Ярмарочный) собор. Проникли они в священное здание весьма нехитрым способом – попросту перепилив решетку в одном из окон. В кассе им удалось найти только 150 рублей, а вот в обнаруженном за алтарем церковном сундуке жуликов ждала настоящая удача – банковские билеты на сумму аж 11 147 рублей. Огромные деньги по тем временам! Для сравнения: в ограбленной в ту же ночь Петропавловской кладбищенской церкви воры смогли поживиться лишь 60 рублями из кассы и еще мелочью из кружки для пожертвований.

Полиция пыталась бороться с жуликами. По всей ярмарке проводились плановые и внезапные облавы и проверки документов. Например, 10 августа стражи порядка неожиданно нагрянули на Самокатную площадь и в соседний садик. Улов оказался весьма богатым. В руки полиции попали сразу 15 воров-профессионалов, из которых восемь оказались лишенными права проживания в Нижнем Новгороде за ранее совершенные злодеяния.

Ну а следователь Некрасов тем временем обследовал место преступления. Оказалось, что убийство купца Матвеева произошло утром, между 9 и 11 часами, 5 августа в номерах Васильевой. Помещение состояло из прихожей на первом этаже и двух верхних коридоров, по которым были расположены номерные комнаты. При этом все здание обслуживали три человека: горничная, коридорный и швейцар. Последний часто отлучался по тем или иным делам и не мог вспомнить всех посетителей. В ходе допроса Некрасову тем не менее удалось выяснить, что накануне убийства Матвеев явился в номер не один, а с двумя девушками. Швейцар смог достаточно подробно описать их. В результате дам удалось обнаружить по приметам в каталоге девиц легкого поведения…

Проститутки традиционно были привычным атрибутом ярмарочной жизни. Большинство из них работало сезонным методом. То есть приезжали в город на лето, трудились два-три месяца в разгар торговли, а потом весь год жили на вырученные средства. При этом многие из путан официально регистрировались и получали своего рода лицензию на работу. «Проституток к 15 августа зарегистрировано 807, из которых функционируют 696, – официально сообщала пресса. – Это число надобно признать уже высшей мерой, если судить по прежним ярмаркам». Работенка у девиц была трудная, периодически они проходили «плановое» лечение. «111 проституток, из них 9 тайных, находятся на лечении в больницах», – констатировала газета.

Именно ярмарочная проститутка Марья Романова сыграла роковую роль в судьбе 20-летнего сына цехового Алексея Ростокина. Молодой человек нигде не работал, зато любил посещать всевозможные увеселительные заведения и публичные дома. В общем, считал, что жизнь надо прожить красиво. Во время очередной прогулки по ярмарке он познакомился с указанной девицей легкого поведения. И вот тут-то в душе плейбоя и произошла роковая перемена. А именно – нежданно-негаданно нагрянула любовь. Ну и, соответственно, ревность к другим клиентам Марьи. Посему Алексей снял номер в гостинице и уговорил возлюбленную проживать с ним. Ну а чтобы распутную девицу не тянуло «на работу», стал похищать из дома ценные вещи, закладывать их в ломбард, а на вырученные средства организовал любимой красивую жизнь. Как потом выяснилось, Ростокин планировал содержать Романову до окончания ярмарочного сезона, то есть до 25 августа. А там, думал, работы у нее не будет и начнет девушка жить да поживать с новым женихом. Однако глупый план не удался. По причине того, что, когда 15-го числа молодой человек украл из дома очередные 150 рублей, он был разоблачен отцом и выгнан на улицу. Осознав, что любимую ему все-таки не удержать, Алексей решил покончить с жизнью, а заодно убить и ее, «чтоб никому больше не досталась».

Свой коварный замысел он попытался воплотить на берегу озера. Некоторое время Алексей и Марья выпивали и закусывали на траве. Внезапно горе-влюбленный встал и сказал: «Прощай, Маша! Умирать – так умирать вместе!» После чего выхватил револьвер, выстрелил в пассию, а потом себе в голову… Причем трижды.

Однако никто так и не умер. Как впоследствии оказалось, для сведения счетов с жизнью Ростокин использовал модный в начале XX века карманный револьвер «Бульдог». Который, по сути дела, являлся не боевым, а травматическим. Данное оружие не имело ствола, и пули вылетали прямо из барабана. Соответственно, их начальная скорость была небольшой.

Кстати, именно из такого револьвера в 1880 году во время покушения был ранен 20-й президент США Джеймс Гарфилд. Последнего потом «добили» врачи, которые неправильно провели операцию по изъятию пули, вовсе не представлявшей смертельной угрозы организму.

Купец Яков Матвеев, как показало расследование, тоже стал жертвой ярмарочных проституток, а вовсе не Фантомаса. Мотив преступления тоже оказался незамысловатым. Распродав все товары, Матвеев решил задержаться в гостинице и, попросту говоря, немного покутить. В злополучную ночь на 5 августа он привел к себе в номер проституток Лизу Штукатурову и Любу Куликову. В разгар пьяной оргии откуда ни возьмись появились их ревнивые ухажеры Иван и Петр. Вломившись в номер, последние напали на Матвеева и стали требовать с него деньги. Однако торговец оказался «жадным» и платить налетчикам отказался. Да еще и попытался поднять крик. Тогда злоумышленники задушили потерпевшего и ограбили. Ну а тело решили спрятать.

Однако вынести его из гостиницы незаметно не представлялось возможным. Да и закопать в людном месте тоже было как-то «не по-людски». Тогда-то одному из грабителей и пришла в голову мысль вынести труп в чемодане. Покинув здание, они вызвали извозчика и погрузили «поклажу» в пролетку. Ну а чтобы и у «таксиста» не возникло никаких подозрений, не придумали ничего лучше, как отвезти чемодан на вокзал и отправить куда-нибудь подальше скорым поездом… После этого все четверо ударились в бега.

Русская полиция, в отличие от легендарного комиссара Жюва, сработала на редкость оперативно. По всей стране были разосланы ориентировки на преступников. В результате уже 20 августа в Царицыне арестовали Штукатурову и Куликову, которые через неделю на пароходе были доставлены в Нижний Новгород. Затем с их помощью вышли и на след самих убийц.

В проститутки женщины попадали конечно же разными путями, очень часто из-за бедности и безысходности. Типичная для того времени драматичная история произошла с крестьянской девицей Ядринского уезда Ольгой Никитиной.

Несмотря на бурное развитие технического прогресса и сопровождавшее его разрушение традиционных норм морали, набожные родители предначертали 19-летней девушке скромную богопослушную жизнь. Посему отправили ее послушницей в Крестовоздвиженский монастырь, располагавшийся на нынешней площади Лядова. «Будь кроткой, трудись, молись», – напутствовал дочку отец. Девица пробыла в обители 4,5 месяца. Однако перспектива провести остаток дней в неустанных молитвах и служении Господу Ольге не очень понравилась. Как говорили в советские времена, ее «поманили огни большого города». Благо совсем рядом со стенами монастыря начиналась Большая Покровская улица, а там совсем другая жизнь: балаганы, рестораны, гульба и веселье!

Однажды в окрестностях монастыря послушница случайно познакомилась с солидным мужчиной Леонидом Беловым. Господин был намного старше Никитиной, зато, как говорится, при деньгах. Белов являлся домовладельцем, то есть хозяином нескольких домов на Обозной улице, квартиры в коих сдавал внаем. «Вот он, мой благодетель!» – подумала девица и сразу ответила согласием на предложение Белова стать его содержанкой. Обрадованная Ольга переехала из монастыря на Обозную, что расположена между улицами Маслякова и Малой Покровской, где и жила со своим «принцем» 10 месяцев. Однако коммерческое счастье, как водится, оказалось недолгим. В конце концов Никитина своему содержателю надоела, и он ее выгнал. Да ко всему прочему еще и признался, что женат! При этом Белов, как нарушивший ее девственность, обещал выдавать барышне ежемесячно по 25 рублей. Но обещания не сдержал.

Обратно в монастырь после такого греха путь, понятное дело, был закрыт. К родителям с подобным позором тоже не явишься. В результате Никитиной пришлось поступить в дом терпимости Калининой, расположенный тут же, неподалеку, на Малой Покровке. Однако работа ночной бабочкой оказалась, мягко говоря, не намного лучше службы в монастыре. Никитина продержалась в публичном доме всего месяц. Не видя никакого исхода из своего позорного положения, она в итоге надумала покончить всякие расчеты с жизнью. С этой целью купила в москательной лавке на Нижнем базаре флакон крепкой водки и, придя во двор дома Белова, таковую выпила. Девица, до того мало знакомая с алкоголем, полагала, что адский напиток попросту убьет ее. Стоит ли говорить, сколь наивен был данный план суицида! Ведь водка, конечно, опасный напиток, но это все же не цианистый калий и не мышьяк.

Опорожнив лишь половину бутылки, несчастная девушка попросту свалилась наземь и потеряла сознание. И в таком состоянии Ольга была обнаружена городовым Михалициным, который доставил ее в Мартыновскую больницу с диагнозом отравление. Там-то в ходе полицейского дознания жертва несчастной любви и поведала стражам порядка свою печальную историю. Казалось бы, сама виновата! Ан нет! На дворе был 1909 год, и до Октябрьской, а уж тем более сексуальной революции, разрешивших свободные отношения между М и Ж, было еще далеко. На домовладельца Белова тут же завели дело по статье «Незаконное сожительство» и отдали его под суд.

Вместо водки – чаек и лимонад!

Пьянство в России к началу XX века достигло невероятных масштабов. «При царе народ нищенствовал, и тогда пили не от веселья, а от горя, от нищеты. Пили, именно чтобы напиться и забыть свою проклятую жизнь. Достанет иногда человек на бутылку водки и пьет, денег при этом на еду не хватало, кушать было нечего, и человек напивался пьяным», – говорил в 1936 году нарком пищевой промышленности СССР Анастас Микоян.

В последнее время поклонники царизма и дореволюционной России пытаются «разоблачить» даже пьянство. Мол, даже в 80-х годах при Горбачеве водки пили меньше, чем за сто лет до этого, а царя Александра III и вовсе оклеветали, обвинив в пьянстве. Дескать, источником сведений о знаменитой «фляжке в сапоге» являются воспоминания начальника дворцовой охраны генерал-адъютанта П.А. Черевина, с которым царь и закладывал за воротник. А тот поведал тайну об алкоголизме царя физику П.Н. Лебедеву, а Лебедев, в свою очередь, в 1911 году рассказал ее революционеру-эмигранту В.П. Бурцеву. Кой и опубликовал эту сенсацию в эмигрантском издании «Будущность». Следовательно, никаких доказательств беспробудного пьянства Александра III якобы не существует. Впрочем, и президент Ельцин, как известно, выход из самолета однажды «просто проспал», а оркестром дирижировал просто от хорошего настроения. В вытрезвитель-то не забирали! Хотя на самом деле стоит лишь внимательно взглянуть на фотографии некоторых, чтобы понять, какими они были трезвенниками…

Аналогичным образом поклонники царизма «разоблачают» миф о русском пьянстве. Попросту приводят статистику. Дескать, потребление спирта на душу населения составляло в 1903 году всего 6,4 литра на человека в год, в 1908 году – 7,0 литра, в 1913-м – 7,4 литра. В то время как в 1980 году среднестатистический советский человек выпивал аж 14 литров спирта в год, а в 1985-м – 13,3 литра. Ну а в 2000 году, если верить этим данным по потреблению спирта, наш народ и вовсе спился, допившись до 16,2 литра в год! Вот, казалось бы, убедительнейшие цифры.

Однако при этом люди, привыкшие закупать спиртное в супермаркетах в красивых бутылках, забывают, что в конце XIX – начале XX века подавляющее большинство населения составляли крестьяне. А они пили в основном отнюдь не водку, а простой русский самогон! Его варили по самым разным рецептам и повсеместно. В отличие от водки и вина самогон не облагался никакими акцизами, введенными при Александре II, не требовал дорогостоящей тары и стоил дешево. Многие семьи запасали этот нехитрый напиток самостоятельно. Понятно, что потребление самогона никто не считал и не учитывал.

Водка же при всей ее простоте в то время оставалась напитком, можно сказать, «элитарным», до ее массового потребления обществу еще надо было дорасти. Даже продажа водки в бутылках появилась только при Александре III. До этого сорокаградусной торговали только в кабаках и только чарками и ведрами!

В 1885 году с целью приучить народ пить водку дома и началась торговля в бутылках. Мол, нечего в кабаке нажираться, купил «четвертину» и иди домой. Однако это не соответствовало исконным русским традициям. Ведь дома мужика ждала злая жена, посему и было принято напиться с мужиками в кабаке, а уже потом являться домой. Посему, купив бутылку, пьяницы сразу же выпивали ее прямо возле лавки.

Тогда правительство решило бороться с пьянством путем винной монополии. Официально ее целями было не только пополнение бюджета, но также ликвидация самогоноварения, улучшение качества водки, а также «привитие русскому народу культуры потребления водки и других алкогольных напитков».

Кабаки как «традиционные рассадники пьянства» ликвидировались, вместо них учреждались казенные винные лавки, в которых спиртное продавалось только навынос. По специальному разрешению торговать водкой разрешалось также в трактирах, железнодорожных буфетах, фруктовых и бакалейных лавках.

Первоначально винная монополия была введена лишь в четырех губерниях – Пермской, Оренбургской, Самарской и Уфимской. Затем к ним постепенно добавлялись новые регионы, и с 1902 года водочная монополия уже действовала повсеместно.

Репрессивные меры в России традиционно пытались совмещать с созданием некой альтернативы. В данном случае – пытаться перевоспитывать население, отучая его от дурных привычек. Перед введением монополии во всех регионах были образованы так называемые «губернские общества попечительства о народной трезвости» – общественные организации, частично финансировавшиеся за счет казны. В их задачи входило, в частности, «оказывать содействие учреждениям и частным обществам, деятельность которых направлена на народное отрезвление», «осуществлять надзор самостоятельно и совместно с полицейскими органами за правилами торговли крепкими напитками как в заведениях, содержимых частными лицами, так и в казенных винных лавках», «распространять среди населения здравые понятия о вреде неумеренного потребления крепких напитков», а главное, «организовывать для населения мероприятия, дающие возможность проводить свободное время вне питейных заведений, в чайных, столовых, читальнях при чайных, в библиотеках и пр.». То есть создавать ту самую «альтернативу алкоголизму».

Вместо кабаков стали массово создаваться «чайные». Некоторые деятели наивно полагали, что народ тянет в питейное заведение не одно вино, а больше потребность в общении. Мол, люди склонны соединять общение с потреблением чего-либо съестного или напитков. Этим, дескать, и определялась привлекательность «мест продажи питий». К началу XX века в стране было уже почти 2000 чайных, в которых посетителям предлагали дешевый чай с бутербродами, а также настольные игры. Понятно, что торговля чайком по доходности не шла ни в какое сравнение с водкой, посему эти заведения были дотационными.

Именно в рамках антиалкогольной кампании (точнее, кампанейщины) родилась еще одна идея – так называемых народных домов, эдаких центров массового культурного досуга для народа. Первое такое заведение открылось в столице, второе – в Нижнем Новгороде. Третий народный дом был открыт 2 февраля 1903 года в Харькове. Он имел два зала и библиотеку-читальню, там работали вечерние школы и драматический кружок, которым руководил украинский писатель и драматург И.М. Хоткевич. Затем народные дома стали открываться и в других городах России.

Ну а традиционные русские пивные стали трансформироваться в «лимонадные»! «С введением винной монополии в Нижегородской губернии число пивных значительно сократилось, – констатировала пресса. – Однако бывшие владельцы, не желая терять прибыль, выправили себе документы под продажу прохладительных напитков». Лимонад, понятное дело, не пользовался столь высоким спросом у населения, как пиво, посему прибыль от такой лавки была в разы меньше. Но бизнесмены нашли выход! А именно: стали обзаводиться «женской прислугой». Иными словами, превращали лимонадную в нечто среднее между питейным заведением и публичным домом. Выпив прохладительного напитка, посетители могли тут же присмотреть себе даму – по выражению полицейских, «для сомнительных дел». Больше всего развелось таких полуборделей на улице Алексеевской. Так что приключения посетителям были гарантированы не хуже, чем в пивной.

«Третьего дня некая Гликерия Колесова, повздорив из-за чего-то с содержательницей лимонадной лавки на Алексеевской улице в доме Крицкой, Евдокией Зубликиной (ссора, вероятно, была вызвана несправедливым распределением доходов. – Авт.), произвела целый погром. Схватив табуретку, она стала наносить удары налево и направо посетителям и служащим, расшибла стекла в окнах и рамы, изломала стулья, и полиция с трудом справилась с рассвирепевшей воинствующей девицей», – рассказывала газета «Нижегородский листок».

Народные дома пьянства

Ну а что касается народных домов, которые, по сути, насаждались сверху, по ответной инициативе снизу стали создаваться своего рода народные дома пьянства! Которые представляли собой некие «клубы», замаскированные под разного рода «культурные» заведения и даже библиотеки.

Так, в селе Сормово в начале XX века возникло сразу два клуба, один – мелких служащих, второй – коммерческий – клуб инженеров. Что из себя представляет второй, очень красочно описал один из посетителей, решивший провести своего рода журналистское расследование.

«Было 10 часов вечера, – писал журналист, подписывавшийся коротким псевдонимом из одной буквы «Х». – Пройдя два каких-то закоулка, мы очутились перед двухэтажным деревянным зданием, верх которого сиял огнями, и оттуда доносился на улицу какой-то гул и шум, напоминавшие прилив морских волн.

Поднимаемся по темной и вонючей лестнице на второй этаж и, предупрежденный красноречивой надписью на клочке бумаги: «Звонок. Звоните за проволоку», прибитом к двери, освещенной коптящей лампочкой, – «дергаем за проволоку». Дверь открыл какой-то маленький, юркий, с черной бородой человечек и моментально скрылся в соседнюю комнату, из которой доносился гул множества голосов, стук бильярдных шаров и вырывались удушливые клубы табачного едкого дыма. Стены прихожей были сплошь завешаны верхней одеждой и шапками, а на грязном полу в хаотичном беспорядке валялись калоши. С трудом найдя место для своих пальто, мы вошли в небольшую комнатку, уставленную по стенам шкапами, наполненными книгами.

Над продолговатым столом, поставленным посередине, свешивалась лампа с разбитым колпаком. За столом сидели трое субъектов, которые, немилосердно дымя папиросами и распивая пиво, оживленно разговаривали о бурах и англичанах.

– Это библиотека клуба, – шепнул мой провожатый.

Входим в следующую комнату. На пороге я на одно мгновенье приостановился и… чуть было не предался постыдному бегству, так как представившаяся моему взору картина настолько напоминала физиономию низкопробного трактирчика на Балчуге в праздничный день, что во мне невольно зародилось сомнение: не обманул ли меня мой знакомый…

Представьте себе комнату средних размеров, сверху и донизу наполненную густыми волнами табачного густого дыма. В двух диагональных углах установлены круглые столы, покрытые зеленым сукном, за которыми заседает в общей сложности до 30 человек играющих. В остальных двух углах стоят четырехугольные столики, нагруженные графинами с водкой, окруженными рюмками, с небогатым закусочным ассортиментом (яйца, селедка, маринованные грузди, сыр, колбасы и вобла). Средину комнаты занимает огромный квадратный стол, загроможденный пивными бутылками, подмокшими стаканами и подмокшими газетами и подмокшими журналами (как-никак библиотека! – Авт.), забросанными окурками папирос. Жара тропическая, духота невозможная.

Экспансивные, раскрасневшиеся лица игроков, лихорадочный блеск глаз, дрожащие от волнения и азарта руки, загребающие медные марки или отсчитывающие круглые или овальной формы металлические штучки, звон золотых и серебряных монет, смешанных с марками, – все это производило впечатление какого-то игорного притона.

В соседней комнате происходила бильярдная игра. Почти все пространство комнаты занимал большой бильярд, вокруг которого с киями в руках расхаживало несколько человек. На лавках и стульях расположились вдоль стен со стаканами в руках зрители, следившие за ходом игры.

Среди публики то и дело шмыгал юркий человечек, отворивший нам дверь. Он по требованию посетителей то приносил на тарелке закуску к водке, то откупоривал бутылки, то швырял на стол к играющим коробки с папиросами».

Как оказалось, этот «юркий человек» был не кто иной, как фиктивный владелец «клуба», на имя которого был выдан патент на право торговли пивом. Таким образом, «клуб служащих» на деле был не чем иным, как замаскированной пивной, а точнее, банальным кабаком. Каковые царское правительство «изжило»!

При этом «клуб» имел сложную иерархию. Здесь были свои «старшины» и «пайщики». На средства последних и были приобретены бильярд, игорные столы, книги, мебель и прочее.

«Пай стоит 15 рублей, – продолжал свой рассказ Х. – Всякий, заручившийся таким пайком, счи тается членом клуба. Кроме того, существуют еще «гости» из служащих же завода, которые за право посещения «этого клуба» и пользование библиотекой ежегодно уплачивают 3-рублевый членский взнос.

Члены клуба, или пайщики, пользуются известными преимуществами и привилегиями. Так, например, пайщику, желающему сыграть на бильярде, предоставляется право играть не в очередь, вследствие чего сплошь и рядом случается, что «гостю», записавшемуся на доске, во весь вечер не удается сыграть ни одной партии. Кроме того, членам клуба предоставлена возможность играть и в карты, и на бильярде всю ночь напролет, тогда как гости могут пребывать в клубе только до 1 ч ночи».

Уже давно известно, что ликвидировать и даже сократить пьянство административными мерами невозможно. Ибо они нисколько не устраняют сами причины этого явления, а во всех случаях направлены лишь против его конкретных проявлений. Пьяниц попросту выгоняли с «насиженных мест» и гнали их в подворотни, кусты и притоны. И то в основном в крупных городах.

Кроме того, «победы» традиционно одерживались на бумаге. Отчеты чиновников, как водится, пестрели рапортами о сокращении потребления водки, уменьшении количества испитого зелья и алкоголиков.

«Обвиняемый был пьян, посему невиновен»

Но народ как пил, так и продолжал пить! «Возмутительное преступление произошло на днях в селе Мадаеве, – писал «Нижегородский листок» в 1900 году. – В этом селе справлялся престольный праздник, вследствие чего большая часть жителей была в сильно нетрезвом виде, остальная просто в нетрезвом. Этой же участи не избегло семейство Черухова, где все перепились, начиная с отца. В пьяном виде Тит Черухов начал приставать к сыну Данилу, требуя от него повиновения, последнему это не понравилось, почему и возникла у них ссора, вскоре перешедшая в драку. Разозлившийся отец схватил деревянную лопату, которою и принялся бить непокорного Данила. На помощь отцу подоспел второй пьяный сын, Семен, начавший бить брата кулаком по чему попало. Когда Данил, сваленный на пол, уже едва подавал признаки жизни, отец, бросивши лопату, схватил несчастного за волосы и, притащив его к порогу дверей, начал бить головой об порог, а также дверью по голове. Наконец, соседи, услышавшие шум, подоспели на выручку и вырвали избитого из рук злодеев, но, к сожалению, помощь опоздала». В общем, типичная семейная попойка закончилась плачевно. Одного понесли на кладбище, а двое отправились в тюрьму…

Примечательно, что в судах «состояние алкогольного опьянения» являлось отнюдь не отягчающим, а, наоборот, смягчающим вину обстоятельством. В духе перепил человек, с кем не бывает? Да и вообще, виновность подсудимого зачастую определялась не по признакам преступления, а по некой ситуативной целесообразности. То есть, если человек ни с того ни с сего пырнул кого-то ножом, его могли посадить, а если тяжкие телесные были им нанесены обидчику в пьяной драке, то это могло сойти и за «самооборону».

Типичный такой судебный случай описывала газета «Нижегородские губернские ведомости». В окружном суде слушалось дело о поножовщине, произошедшей во время празднования нового, 1897 года. «При предварительном следствии выяснилось, что в Новый год команда парохода Мешкова «Владимир», в числе 10 человек матросов, устроила на данные хозяином деньги пирушку: была куплена четверть водки и поставлен самовар, – сообщала газета. – Один из подвыпивших матросов, крестьянин Котельнического уезда Алексей Кокоулин, стал шуметь и ругаться. Другой матрос, именно Хуснетдин Шайахметов, стал уговаривать его успокоиться и соснуть и, наконец, схватил его и повалил на кровать. В этот момент Кокоулин и нанес ему большим складным ножом три раны в плечо и живот».

Казалось бы, налицо если не покушение на убийство, то как минимум «превышение пределов самообороны». Сейчас за такое даже условным сроком не отделаться. Но вот господам присяжным заседателям вина матроса вовсе не показалась очевидной. Ими было «учтено», что «обвиняемый Кокоулин был пьян до бесчувствия и решительно не помнил, как было дело». А нож тот, оказывается, просто носил с собой в кармане. Так, хлебца отрезать или консервную банку открыть. То есть резать никого не планировал и не замышлял. Присяжные также учли, что раны у потерпевшего татарина оказались «несерьезными», Шайахметов пролежал в больнице полтора месяца, после чего «чувствует себя здоровым и может работать». А посему вроде бы и никакого особого ущерба здоровью Кокоулин не нанес. Малость поцарапал обидчика, и все.

«Показаниями свидетелей Саражетдинова и Полотнова устанавливается, что между потерпевшим и обвиняемым произошла ссора и драка: «схватились за воротки». Это, по мнению присяжных, возымело решающее значение при рассмотрении дела: вроде как Шайахметов сам виноват, полез в драку и напоролся на нож. В итоге Кокоулина взяли да и оправдали.

Еще один аналогичный случай. В Канавине, что на Нижегородской ярмарке, на улице Песочной средь бела дня была ограблена старушка по имени Александра Сарафанникова, которая «несла своему старику» две бутылки водки. В 13:00 бабушка проходила мимо дома Панкратова, где ей повстречалась группа пьяных мужчин. «У ворот стояла кучка подвыпивших мастеровых, и между ними сильно пьяный крестьянин Андрей Фомичев, – рассказывала криминальная хроника. – Последний, выхватив у старухи одну бутылку водки, скрылся с ней в глубь дома Панкратова. На крики старухи явилась полиция, которая арестовала крестьянина Чеснокова, несмотря на уверения старухи, что бутылку выхватил не он. В 7 часов вечера Фомичев проспался, узнал о случившемся, после чего явился в часть, где и был задержан».

Однако грабителю повезло. На состоявшемся вскоре суде его защищал известный адвокат Серебровский, который сумел внушить присяжным, что деяние Фомичева надо квалифицировать не как ограбление, а как «пьяное озорство». И те взяли да и оправдали обвиняемого! Вот оно – «бережное отношение к подсудимым»!

Впрочем, «передовое» российское правосудие порой выдавало и не такие «сенсации»!

Жуткая по своему содержанию семейная драма рассматривалась 26 апреля 1903 года сессией Нижегородского окружного суда. Крестьянин деревни Соколовка Макарьевского уезда Иван Хрындин обвинялся в убийстве жены.

Женился указанный гражданин на своей Дарье по любви и прожил с ней «душа в душу» семь лет. И родилось у них двое сыновей. Жила счастливая семья в одной большой избе с овдовевшим братом Ивана и их отцом – Андреем Хрындиным, «крепким здоровым человеком за 60 лет». У них имелась мукомольная мельница, приносившая неплохой доход. Кроме того, Хрындины торговали лесом, а в свободное время плотничали. Несмотря на свой почтенный возраст, старик не выпускал хозяйство из своих рук и сам вел дела. Сыновей же держал в полном подчинении.

Много натерпелись молодые крестьяне от деспотичного папаши, но самое страшное было еще впереди. Однажды Иван стал замечать, что его Дарья проводит слишком много времени со свекром, а на вопросы о нем отвечает уклончиво. Заподозрив неладное, он стал следить за отцом. И вскоре худшие опасения подтвердились… В одну из ночей Иван увидел, как старик слез с печи и, подкравшись к Дарьиной постели, полез под бок к невестке. Тогда несчастный муж вскочил с постели с криком: «Разве так делают, батюшка?!» После чего схватил топор и двумя ударами «разрубил голову жены»…

Журналисты, присутствовавшие на суде, описали «соблазнителя» сущим зверем: «Старик имеет хищную, свирепую физиономию, он не смотрит прямо на человека, и злые глаза его едва видны из-под нависших седых бровей. Каким образом он склонил несчастную женщину на сожительство с собою, эту тайну она унесла с собой в могилу. Любви же, конечно, здесь предположить было невозможно: кроме страха, гадливости и отвращения безобразный старик ничего не мог к себе внушить, тем более что Дарья очень любила своего мужа».

Решающую роль в исходе процесса сыграла заключительная речь адвоката Гнеушева. «Из-за удовлетворения своих гнусных стремлений зверь не останавливался ни перед чем, ему не дорога жизнь семьи сына, – заявил он. – Его не интересует перспектива ужасной катастрофы.

Соблазненная им, доведенная до состояния игрушки угрозами сноха скрывает от своего мужа свой тяжкий грех, боясь мести мужа, старик-изверг делает, что ему вздумается, и несчастная женщина становится его жертвой». Поступок Ивана адвокат объяснил, как сейчас принято говорить, состоянием аффекта.

В результате присяжные, одиннадцатью голосами против одного, то есть практически единогласно, оправдали убийцу! И это при том, что зверски зарубил топором он вовсе не того, кто, собственно, и являлся причиной «аффекта», а совершенно невиновную женщину.

А уже на следующий день на скамье подсудимых оказался сам старик-насильник. Его обвиняли по статье «незаконное сожительство». При этом помимо случая с невесткой следствию стали известны и другие факты насилия над «чужими женщинами». Когда не ожидавшего возмездия Хрындина спросили, чем он оправдывает свои поступки, тот не нашел ничего лучше, как ответить, что во всем, дескать, виновата его жена, так как «слишком стара». Потому, мол, несчастного старика и потянуло на молодых. Подобное обстоятельство, естественно, не показалось присяжным смягчающим, и развратный дедушка получил два года арестантской роты с лишением всех прав.

Глава 3
Начало «бед народных»

Вечно голодная «житница Европы»

«Россия считалась житницей Европы, – писал С.С. Ольденбург. – Широкая полоса ее земли – черноземная область – отличалась исключительным плодородием. Русское хозяйство в целом сделало за последнее десятилетие огромные шаги вперед. И тем не менее в центральных областях России, в самой сердцевине государства, каждый неурожай грозил вызвать голод, требующий широкой помощи от государства. В Западной Европе таких явлений не было уже давно; а если в Индии, в Китае бывало много хуже, – это не могло никак служить «утешением»: ведь во всех других отношениях Россия стояла неизмеримо выше «азиатских» условий»¹⁰.

В советские годы, как, впрочем, и сейчас, тяжелое положение крестьян и сельского хозяйства в начале XX века чаще всего объясняют «малоземельем» и проблемой «помещичьего землевладения». Якобы лучшие земли по-прежнему принадлежали дворянам, государству, а миллионы крестьян ютились на мелких участках, страдая от нехватки площадей. Этот миф активно культивировали и сами сельские жители. Мол, вот дали б побольше угодий, и голода бы не было!

В действительности все было чуть ли не наоборот! При отмене крепостного права крестьянам отошло более половины всех удобных земель, причем и в дальнейшем постоянно шел процесс перехода земель от дворян к крестьянам. Казенные земли по большей части приходились на леса и малопригодные для земледелия участки. К началу XX столетия дворянам принадлежало около 52 миллионов десятин земли, а крестьянам – 160 миллионов. В 22 губерниях – почти во всей черноземной полосе – свыше половины всей земельной площади принадлежало крестьянам, а местами и 80 % ее.

Однако главная причина тяжелого положения крестьян и постоянных голодных кризисов была вовсе не в земле, как таковой, а в исключительно низкой производительности труда и самой организации крестьянского труда. Почти весь экспортный и коммерческий хлеб, который шел на продажу в города, производился отнюдь не крестьянами, а частновладельческими хозяйствами, помещиками. Фактически русскими фермерами. Последние постоянно давали переизбыток, который не только вывозился за границу, но и нередко шел на помощь голодающим. Это доказывает и тот факт, что от неурожаев и засух больше всего страдали именно те губернии, где процент крестьянского землевладения был наиболее велик: Казанская, Самарская, Уфимская, Воронежская, Пензенская, Тамбовская, Рязанская и т. д.

А все потому, что отмена крепостного права фактически привела к созданию в деревне прообраза будущего колхозного строя. В котором помещика заменила община, так называемый «мир». Крестьяне владели землей не единолично, а коллективно, и этот коллектив не только перераспределял угодья по своему усмотрению, но и устанавливал порядки и правила. Каждый крестьянин был как бы совладельцем «колхозной» земли. Когда семья увеличивалась, она могла рассчитывать на прирезку земли, крестьянин, ушедший на фабрику, в любой момент мог вернуться и приняться обрабатывать землю. Для государства и казны община имела важное значение. Она коллективно отвечала за уплату налогов, розыск преступников, а главное, что было исключительно удобно, за призыв новобранцев в армию. Разбегутся, и попробуй разыщи этих крестьян на просторах нашей огромной родины! А тут все «под колпаком»!

Однако все эти «удобства» имели и оборотные стороны. Община способствовала уравниловке, спасала «слабых» и ленивых, снимала ответственность с конкретных лиц, тормозила техническое перевооружение и превращала сельское хозяйство в натуральное. Ну и, как водится, способствовала развитию массового пьянства и алкоголизма. Живший в нищете и уставший от непосильного труда сельский пролетариат развлекался в основном массовыми попойками и драками, а непьющий крестьянин рассматривался «миром» чуть ли не как социальный враг и изменник общему делу.

Общинность также тормозила развитие культурного уровня деревни, а также создавала известные политические проблемы. Привыкшие идти за большинством, умными старейшинами, которые «всё знают», малограмотные и неграмотные крестьяне легко подпадали под влияние и могли в любой момент обратить коллективизм в революционные походы и бесчинства. Тем более терять крестьянам все равно было нечего: кроме грязного угла в старой избе и драных штанов у них, как правило, ничего не было.

Кроме того, деревня в начале XX века стала благоприятной средой для революционной агитации. Революционеры объясняли крестьянам их тяжелое положение очень просто – во всем виноваты помещики и богатые земледельцы. Из-за них вы нищенствуете! Надо просто требовать землю! Даешь конфискацию помещичьих угодий и будет вам счастье! Правительство же оказалось в заведомо проигрышном положении. Пойти на удовлетворение требований о «разделе», «конфискации» и даже выкупе помещичьих земель оно не могло, ибо этот шаг попросту погубил бы эффективное сельское хозяйство, сорвал экспорт и привел бы к голоду в городах и столицах. А отказ в их удовлетворении впоследствии стал удобным поводом для бесконечных упреков и обвинений.

Кризисное положение деревни конечно же не являлось секретом для царя и его приближенных. Особое совещание по сельскому хозяйству, созданное по инициативе правительства, в 1899–1901 годах собрало много материала о положении центральных губерний, но не наметило никаких путей выхода из положения! А лишь признало, что одной из причин кризиса является дробление земли в пределах общины, что, по мнению чиновников, являлось «неизбежным злом». «Относительное уменьшение количества земли, находящейся во владении крестьян, как естественное последствие роста населения, не требует доказательств, оно вытекает из самой природы вещей», – заявлялось в сводке работ Особого совещания.

После этого было много всевозможных обсуждений и изучений, в сущности ничего не давших. Между тем весной 1902 года произошли события, показавшие, что русская деревня, как населенные пролетариатом окраины промышленных центров, а также вузы, представляет собой еще одну пороховую бочку, которая в любой момент может взорваться.

В 1901 году центральные губернии охватил очередной голод, сопровождавшийся эпидемиями холеры и тифа. Следующей зимой хлеб во многих регионах в очередной раз закончился. В середине марта в Полтавском и Константиноградском уездах Полтавской губернии крестьяне стали являться в помещичьи усадьбы с просьбами о даровой выдаче хлеба и корма для скота. Кроме того, регион охватили массовые грабежи и кражи средь бела дня. При этом грабители нередко заявляли: «Отдайте по-хорошему, все равно скоро наше будет».

28 марта толпа голодных крестьян явилась с подводами в имение «Карловка», принадлежавшее герцогу Мекленбург-Стрелицкому, и забрала со складов весь картофель. В последующие дни «экспроприация» приобрела массовый характер. Толпа народа с обозом в 300–400 телег объезжала помещичьи имения и забирала себе все продукты. Полтавский губернатор, снарядив три батальона пехоты, отправился в район беспорядков. 1 апреля войско столкнулось с толпой крестьян, грабивших мельницу в 10 верстах от Полтавы. Поначалу народ, вооруженный вилами и кольями, пытался оказать отпор, но потом был разогнан выстрелами. По официальным данным, было убито три крестьянина и четыре ранено.

Еще более ожесточенные беспорядки вспыхнули в Харьковской губернии. Там крестьяне не только увозили хлеб, но и крали сельхозинвентарь, угоняли скот, поджигали помещичьи усадьбы, а одну из них и вовсе растащили по бревнам! Попутно народ ограбил и местную больницу, причем из-под больных даже вытаскивали тюфяки. В общей сложности было ограблено 91 имение, в том числе 64 в Полтавской и 27 в Харьковской губернии.

Однако власти не сделали никаких серьезных выводов из случившегося. Лидеров восстания арестовали, обвинив во всем «противоправительственную литературу», обнаруженную во время обысков в деревнях. Начитались всякой дури и пошли мельницу грабить! «Весною в некоторых местностях Полтавской и Харьковской губерний крестьяне разграбили экономии, – заявил царь во время своего визита в Курск 29 августа 1902 года. – Виновные понесут заслуженное наказание, и начальство сумеет, я уверен, не допустить на будущее подобных беспорядков… Помните, что богатеют не захватами чужого добра, а от честного труда, бережливости и жизни по заповедям Божьим». Николай II конечно же не понял, что грабежи были вызваны отнюдь не жаждой «обогащения» и тем более не литературой, а нуждой и голодом. Которые и довели крестьян до жизни такой.

«Человеческих жертв сотни»

Крестьянские восстания совпали по времени с еще одним историческим событием. 2 апреля 1902 года студент Киевского университета и активный участник недавних волнений в вузе 21-летний Степан Балмашов под видом адъютанта проник в Мариинский дворец, где застрелил министра внутренних дел Дмитрия Сипягина. Это было второе подряд громкое политическое убийство, которое привело к серьезным изменениям во внутренней политике.

Как известно, царь был практически не в состоянии принимать какие-либо решения единолично. Если в прошлый раз верх взяли «либералы», уговорившие Николая судить убийцу министра образования Боголепова – Карповича обычным судом, то теперь лодка качнулась в сторону «консерваторов». Кто-то, видимо, нашептал царю, что это уже второй случай, либеральничать с распоясавшейся молодежью больше нельзя. Ведь Карповичу год назад дали «всего» 20 лет каторги, обычный суд высшую меру наказания выносить не имел права. Тогда царя уговаривали: молодой еще, казнь только озлобит общество, спровоцирует месть и т. п. Кстати, сам Карпович рассчитывал именно на смертный приговор. В общем, в 1901-м решили: казнить нельзя, помиловать!

Теперь же Николаю тыкали пальцем: видите, ваше величество, одного студента пожалели, и уже второй министр убит! Казнить, нельзя помиловать! В итоге было принято решение судить Балмашова военным судом, что автоматически означало высшую меру наказания. Кроме того, это значительно сокращало сроки процесса. На суде, несмотря на молодость, убийца вел себя мужественно, а потом даже отказался подать просьбу о помиловании. Рано утром 3 мая в Шлиссельбургской крепости Балмашов был повешен.

Это была первая политическая казнь в годы царствования Николая II, но далеко не последняя. Для царя и чиновников «мучеником долга» стал Сипягин, а вот для интеллигенции, молодежи, революционеров и других борцов героем стал Степан Балмашов. Рассказы о его смелом поведении в тюрьме и на суде стали легендами, молодого студента приводили в пример как борца, отдавшего жизнь за свободу. За которого конечно же надо должным образом отомстить! Казнь студента фактически стала объявлением войны. Отныне для многих любой убийца «слуги царя» автоматически становился героем, а для власти, наоборот, посягателем на образ правления, достойным самого сурового наказания. Уже вскоре убийства и теракты станут в России такой же обыденностью, как грабежи и пьяные побоища.

Если прямая принадлежность Балмашова к партии социалистов-революционеров так и не была доказана, то уже летом 1902 года именно эсеры совершили покушение на виленского губернатора Виктора фон Валя и харьковского губернатора Ивана Оболенского. В первого стрелял и ранил еврейский сапожник Гирш Леккерт, второго 29 июля в саду «Тиволи» слегка подстрелил эсер Фома Качура. В кармане у последнего был найден «приговор» с текстом: «Боевая организация находит себя вынужденной выполнить лежащий на ней гражданский долг и сместить князя Оболенского единственным оставшимся в ее распоряжении средством – смертью». А на револьвере Качуры стояла надпись: «Смерть царскому палачу и врагу народа». Выбор жертв был не случаен. Оболенского обвиняли в жестоком подавлении недавних крестьянских беспорядков, а Валя в жестоком разгоне первомайской демонстрации в Вильно.

Вместо Сипягина министром внутренних дел был назначен бывший статс-секретарь по делам Финляндии Вячеслав Плеве. Он не скрывал своих консервативных, монархических взглядов и являлся сторонником «крутых» мер. Тогда у многих возникла иллюзия, что в стране наконец будет наведен порядок. Однако долго Плеве, как известно, на посту не просидел, и 15 июля 1904 года тоже был убит, на сей раз бомбистом, эсером Егором Созоновым.

Едва власти сумели хоть как-то замирить недовольных крестьян, как последовал новый удар по царизму, на сей раз со стороны рабочих. При этом всякий раз беспорядки и волнения возникали в самых разных уголках огромной империи. И всегда «неожиданно».

В начале марта 1903 года в Златоусте, что на Урале, начальство местных предприятий приняло решение о введении в действие расчетных книжек нового образца, в которых были изложены новые условия найма, труда и увольнения. При этом главным поводом для возмущения стало, как ни странно, изъятие из книжек традиционной ссылки на манифест об отмене крепостного права в 1861 году. Данный абзац был для трудящихся неким символом определенных прав и свобод. Хотя сами по себе книжки конечно же не могли вызвать восстание, это был лишь предлог, а причина в бедственном положении рабочих. Трудящиеся тотчас пообещали начать забастовку, если начальство не отменит новые условия. Отмены не последовало, и 23 марта предприятие встало. При этом расклеенные листовки с призывами к борьбе были подписаны неким Союзом народных прав.

Забастовка охватила основные цеха крупного златоустовского завода. Который выполнял военные заказы, что придало событию особый резонанс и вызвало истеричную реакцию властей. Полиция оказалась бессильна против толпы рабочих, осаждавших здание заводоуправления и квартиры начальства. Поэтому вскоре на место прибыл уфимский генерал-губернатор Николай Богданович с двумя ротами солдат. Начались облавы, в ходе которых были арестованы два агитатора. Рабочие в ответ пошли к дому горного начальника и потребовали освобождения «братьев». Богданович во время личной встречи с представителями бастующих пообещал разобраться с проблемами и освободить арестованных, но ему не поверили. На следующее утро перед зданием собралась толпа в 5000 человек и потребовала немедля освободить узников. Губернатор Богданович согласился, после чего приказал прокурору и жандармскому полковнику съездить в тюрьму и привезти обоих агитаторов к бастовщикам. Но митингующие не позволили им сесть в сани, завязалась драка, а вскоре из толпы раздались выстрелы. При этом разъяренная толпа начала выламывать двери и окна в здании, где укрылись Богданович и Зеленцов. Тогда генерал-губернатор отдал солдатам роковой приказ открыть огонь на поражение.

В результате расстрела, по официальным данным, погибло 45 человек, 83 получили ранения. Было арестовано свыше 100 рабочих, из которых 32 пошли под суд как зачинщики беспорядков. Шесть человек приговорили к тюремным срокам, еще десять к административной высылке.

Ну а губернатор Богданович был объявлен врагом народа и был приговорен революционерами к смертной казни. 19 мая 1903 года он был убит в Уфе эсером Егором Дулебовым.

Тем временем 6 марта массовые беспорядки вспыхнули в другом конце империи – Кишиневе. Это был типичный город, где местное русское, а также молдавское население сожительствовало и соседствовало с большой еврейской общиной. И притом, как это нередко бывало, город бедный, где преобладало нищенское население. Евреи, как водится, боролись с бедностью как могли, строили лавки и магазины, удовлетворяли нужды населения самыми разными ремеслами. В общем, трудились и еще раз трудились, откладывая и экономя каждую копейку. «Коренное» же население по большей части предпочитало пьянствовать, а во всех своих бедах обвинять тех же евреев. Заполонили всё! Житья христианам не дают!

Вынужденные жить в постоянном страхе, иудеи стремились к максимальной закрытости, а остальные в ответ сочиняли про них всевозможные басни и страшилки. Попутно складывая легенды о несметных сокровищах, накопленных исключительно «крохоборством» и «жадностью». При этом кишиневский молдавский пролетариат не гнушался ходить к еврейским ростовщикам одолжить денег на водку, но при случае всегда готов был поквитаться с ними. В Кишиневе открыто издавалась антисемитская газета «Бессарабец». «Станьте такими же христианами, как мы сами, и нашими равноправными братьями и полноправными гражданами Великой России, – писал в одной из статей главный редактор издания некий П. Крушеван. – Евреям-христианам предоставляются все права, все преимущества коренного населения страны, вплоть до замены своих фамилий русскими». Газета пропагандировала популярный у части народа лозунг: «Либо креститесь, либо уезжайте из России!»

В этой типичной для царизма ситуации была нужна лишь спичка, чтобы произошел взрыв.

6 апреля в первый день Пасхи на городской площади возникли некие инциденты между евреями и христианами. Кто именно кого первый оскорбил и обидел, так и осталось до конца не выясненным, но уже спустя полчаса значительная часть мирного с виду города превратилась в арену массовых побоищ. Погром продолжался в течение двух дней. Было разграблено, разрушено и сожжено 600 магазинов и 700 домов, убито 45 евреев, около четырехсот получили ранения, в том числе женщины и дети. При этом силы правопорядка долгое время никак не вмешивались в ситуацию, а местный губернатор фон Раабен, которого называли благодушным стариком, все это время лишь названивал в разные инстанции по телефонам.

В следующие дни вся пресса была полна гневных статей. «Человеческих жертв сотни, как после большого сражения, – писала газета «Киевлянин». – А между тем никакой драки не было. Били смертным боем людей безоружных, ни в чем не повинных». «Такого погрома, как Кишиневский, не было еще в новейшей истории, и дай Бог, чтобы он не повторился никогда», – сообщала передовица в «Новом времени». «Самый факт остается гнусным и постыдным не только для среды, в нем участвовавшей, но и для тех, кто должен был предупредить и возможно скорее предотвратить безобразие», – писал «Русский вестник».

Дела о погроме потом шли в судах в течение целого года. Уже летом 1903 года было осуждено к различным срокам 314 человек из 566 арестованных. Губернатор был уволен, а полицейские чины переведены в другие губернии. Однако это уже не могло восстановить изрядно пострадавший престиж власти. К тому же в иностранных газетах было опубликовано некое «перехваченное» письмо министра внутренних дел Плеве губернатору фон Раабену, предупреждавшее о готовящемся погроме и указывавшее на нежелательность применения оружия против толпы.

Через четыре месяца после Кишиневского погрома беспорядки начались неподалеку в Одессе. Началось все с забастовки трамвайных служащих и портовых рабочих, а закончилось грандиозной демонстрацией 17 июля, в ходе которой весь город оказался на время во власти рабочей массы. Полиция снова оказалась бессильна, и в Одессу были введены войска.

21 июля выступления рабочих начались уже в Киеве. Там во время забастовки в железнодорожных мастерских рабочие останавливали проходящие поезда, кидали камнями в полицию и войска, разгромили несколько кварталов в городе. Вошедшие войска подавили волнения, убив четырех человек и ранив несколько десятков. За этими событиями последовали массовые беспорядки в Елизаветграде¹¹ и Николаеве. После этого уже в Закавказье прокатилась волна протестов, местами перераставшая в побоища, по поводу задуманной Плеве передачи имущества армяно-григорианской церкви в ведение властей. Они охватили множество городов, в том числе Тифлис, Баку, Карс, Эривань. В общем, летом 1903 года пылал и бушевал весь юг России!

Ну а в самом конце этого теплого времени года начались беспорядки уже в Гомеле. 29 августа на местном рынке возникли «пререкания» между еврейскими и русскими рабочими, перешедшие в драку. При этом иудеи в данном случае оказали организованный отпор и избили оппонентов. Мол, «жиды у нас хозяйничать вздумали?!». Через пару дней русские рабочие решили отомстить за поражение и после работы отправились в еврейский квартал, где полностью или частично разгромили 140 домов.

Саровские «неприличные паровозики»

Все эти события, во-первых, не могли не внушать тревогу, во-вторых, свидетельствовали о том, что проблема отнюдь не в «противоправительственной литературе» и отдельных смутьянах, ее начитавшихся. Тысячи людей самого разного происхождения и положения, разных национальностей и профессий, в разных уголках страны были готовы при первом случае кидать кирпичи в полицейских, грабить и избивать своих сограждан. При этом никто не мог точно сказать, что происходит, и придумать рациональное объяснение этим «вакханальям». Было ясно лишь одно, стране нужны масштабные и срочные преобразования. Но что конкретно преобразовывать, толком никто не знал, а возможный масштаб многих тогда пугал больше, чем возможная революция.

Ну а царь тем временем поехал помолиться… Он отправился в Саровскую пустынь, расположенную среди глухих лесов на границе Нижегородской и Тамбовской губерний, вдали от крупных городов. Летом 1903 года там было особенно многолюдно. Ведь в этот год Серафим Саровский был канонизирован и получил статус преподобного, и в честь этого события был освящен храм в его честь.

В Сарове Николай лично участвовал в перезахоронении святого, купался с женой с Святом пруду, слушал задушевные песни паломников, присутствовал на массовых молитвах со свечами и наслушался предсказаний старца, часть из которых принял на свой счет. «В начале царствования сего монарха будут беды народные, будет война неудачная, настанет смута великая внутри государства. Отец поднимется на сына и брат на брата. Но вторая половина царствования будет светлая и жизнь Государя долговременная». В общем, выяснилось, что и делать ничего не нужно, все как-нибудь «разрешится» само собой!

«Саровские торжества укрепили в Государе веру в Его народ, – писал потом Ольденбург. – Он видел вокруг себя, совсем близко, несчетные толпы, охваченные теми же чувствами, как и Он, трогательно выражавшие Ему свою преданность. Он видел и крестьянство, и духовенство, и дворянство, и невольно Ему казалось, что та смута, которая тревожила Его за последний год и казалась такой грозной Его министрам, – что эта смута наносное, внешнее, чисто городское явление, тогда как сердце России еще здорово и бьется заодно с сердцем Государя»¹². Правда, сам же Ольденбург при этом признавал, что в этом убеждении была доля самообмана. Ну а общим итогом Саровских торжеств стало объявление Серафима Саровского покровителем царской семьи…

Кстати, упомянутый самообман был на самом деле совсем рядом!

Царь конечно же не знал, что даже Саровские торжества прошли отнюдь не так благополучно, как казалось на первый взгляд. Даже тут сказались вездесущие проблемы российской действительности и не обошлось без «смуты».

Вопреки утверждению Ольденбурга, писавшего, что пустынь якобы была расположена «в сотне верст от ближайшей железной дороги», Николай II прибыл туда как раз на поезде. В 1897 году, после ввода в эксплуатацию Московско-Казанской железной дороги, появился проект сооружения линии от Нижнего Новгорода через города Арзамас и Лукоянов до Ромоданова. Строительство дороги началось в 1900 году, в рамках проекта в Арзамасе в модном тогда неорусском, историческом стиле было построено здание вокзала, напоминавшее древнерусские крепости. Первый поезд со станции Шатки пришел туда 5 сентября 1901 года. А спустя два года на этот самый вокзал прибыл царский поезд. А от Арзамаса до Сарова около 70 километров, вот их-то уже и надо было преодолевать пешком или верхом.

Наплыв народа летом 1903 года привел к всевозможным накладкам. Поездов в Арзамас не хватало, и железнодорожники подгоняли к перронам все, что было под рукой, не особо заботясь о комфорте пассажиров. Видимо, полагали, что истинно верующие должны быть аскетами, посему покатаются и в грязных вагонах, как скот. «Говоря о «неприличных» паровозиках, грубой прислуге, сопровождающей поезда, и покорных пассажирах, стаскивающих с себя обувь на уплату за проезд, нельзя оставить без внимания самые вагончики, – писал «Нижегородский листок». – Они, загрязненные до последней степени, никогда не моются. На лавки опасно садиться – до того они грязны, в окно трудно рассмотреть какие-нибудь предметы».

Ну а 9 августа на Казанском вокзале произошел и вовсе вопиющий случай. «Перед кассой III класса образовался огромный хвост народу, – рассказывала газета. – Сначала все мирно ждали. Когда началась раздача билетов, стоящие у кассы начали брать билеты для посторонних, а артельщики брали по десятку». В результате в народе, спешащем на паломничество, пошел ропот. Мол, билетов на всех не хватит и придется стоять в очереди до утра. Затем возле кассы началась потасовка. Сначала один христианин, забыв о смирении – главной благодетели христианской, ударил другого по лицу. А тот, вопреки библейскому учению не противиться злу и обращать ударившему по щеке другую щеку, надавал обидчику сдачи. В общем, началась массовая драка.

Даже во время паломничества в святые места не обходится без революционных ситуаций!

Администрации вокзала в итоге пришлось несколько раз прекращать продажу билетов, и многим верующим, со смирением или без, но так-таки и пришлось стоять у кассы всю ночь. Многие граждане запрыгивали в поезда и вовсе без билетов, а потом уже на ходу расплачивались с кондукторами всем, что было, даже собственными ботинками! А ведь после прибытия в Арзамас надо было еще 70 километров пешком топать…

Ну а в душе царя после посещения Саровской пустыни наступили перемены. Под влиянием увиденных толп молящихся крестьян со свечами и их песен он решил, что в стране не всё так плохо, никакие серьезные реформы «пока» не нужны и настало время как следует заняться так называемой «большой азиатской программой».

Дальний Восток не давал Николаю покоя с начала его царствования. Однажды он заявил кайзеру Вильгельму II, что «питает особый интерес в Восточной Азии» и рассматривает укрепление позиций России там не иначе как «задачу своего правления». Были ли у огромной империи реальные интересы на берегах Тихого океана? Формально – да, были. Мол, нужен выход к незамерзающим восточным морям, нужны крепкие военно-морские базы, нужно укреплять влияние в Китае и Корее. Говорили еще про какие-то лесные концессии, но даже малограмотным было понятно, что русских тянула в Маньчжурию и дальше на юг отнюдь не нехватка лесных угодий! Ну а главным аргументом партии войны был тезис: если не мы, там обоснуются японцы!

В действительности любая империя постоянно нуждается в расширении и новых территориальных захватах. Сама сущность империализма состоит в хищнической политике постоянного присоединения новых колоний и рынков сбыта. Но Россия была империей особого типа, не похожая на Британскую или Французскую. Которая стремилась к захватам не ради экономических интересов и прибылей, а просто ради самих захватов. Российские колонии не приносили никакой пользы ни промышленности, ни торговле, а, напротив, требовали неимоверных усилий и непомерных расходов для развития слаборазвитых стран и народов. В то время как уже присоединенные обширнейшие районы по большей части даже не были мало-мальски освоены и исследованы, царизм постоянно стремился к новым и новым захватам.

К концу XIX века колонизировать на западе и юге было уже нечего. В Европе границы России прочно уперлись в могущественные центральные державы, а на юге граница пролегала вдоль британских колоний. Единственным еще «неурегулированным» местом и оставался Дальний Восток. Слабозаселенные просторы Маньчжурии тогда казались самым подходящим кандидатом на новую губернию! А там, глядишь, и Корея наша будет?!

Вплоть до лета 1903 года никакого четкого понимания дальнейшей азиатской политики у царя и его окружения не было. Одни настаивали на максимальном укреплении Дальневосточной армии и Тихоокеанского флота, другие (в первую очередь министр финансов Сергей Витте) полагали, что «русское дело» там уже проиграно и России следует отказаться от грандиозных планов. А конкретно пойти на широкие уступки Японии и заключить с ней некий «вечный мир», сохранив на Дальнем Востоке некий достигнутый статус-кво. В итоге царь, как обычно, до последнего момента попросту не принимал никакого решения, а все предпринимаемые меры соответствовали русскому «ни то ни сё». То есть флот и крепости укрепляли, но недостаточно энергично и медленно, а в дипломатии с Японией тянули резину. В высших политических и армейских кругах преобладало убеждение, что, во-первых, Япония побоится воевать с Россией, во-вторых, вот-вот будет достроена Транссибирская магистраль и тогда положение на Дальнем Востоке сразу улучшится.

Дорога протяженностью 7000 километров – крупнейший инфраструктурный проект за 300 лет династии Романовых – была закончена в августе 1903 года. Однако снова не полностью. Через озеро Байкал вагоны переправлялись на судах-паромах. Тем не менее после Сарова царю показалось, что момент настал. 14 июля было учреждено наместничество Дальнего Востока, а 29 августа отправлен в отставку Витте – главный противник войны с Японией. Жребий был брошен.

1.Книжки недели. СПб. 1896. № 8. С. 65.

2.Ольденбург С.С. Царствование императора Николая II. Т. I. Белград, 1939. С. 24–25.

3.Выражение «места не столь отдаленные» пошло именно от этого. Имелось в виду – не такие далекие, как Сибирь.

4.Ольденбург С.С. Указ. соч. С. 49.

5.Ольденбург С.С. Указ. соч. С. 77.

6.Ольденбург С.С. Указ. соч. С. 89.

7.Ольденбург С.С. Указ. соч. С. 25.

8.Ольденбург С.С. Указ. соч. С. 143.

9.Дальнейшая судьба террориста сложилась весьма драматично. Суд приговорил Карповича к 20 годам каторжных работ. Сначала он отбывал наказание в Шлиссельбургской крепости, а в 1906 г. был сослан в Акатуйскую тюрьму. После революции 1905 г. Карпович попал под два манифеста об амнистии, его срок был значительно сокращен, и в 1907 г. он был освобожден из тюрьмы и отправлен на поселение, откуда сразу же бежал. Уехав за границу, он присоединился к Боевой организации эсеров. В 1908 г. Петр Карпович принял непосредственное участие в организации провалившегося покушения на императора Николая II. Потом жил в Лондоне, работая банщиком-массажистом. После Февральской революции Карпович решил вернуться в Россию через нейтральную Норвегию, но пароход, шедший из Лондона в Тронхейм, 13 апреля 1917 г. был торпедирован германской подлодкой и затонул. Карпович погиб.

10.Ольденбург С.С. Указ. соч. С. 166.

11.Ныне Кропивницкий, до 2016 г. Кировоград.

12.Ольденбург С.С. Указ. соч. С. 211.

Pulsuz fraqment bitdi.