Kitabı oxu: «История России. Московско-литовский период, или Собиратели Руси. Начало XIV – конец XV века»

Name: История России. Московско-литовский период, или Собиратели Руси. Начало XIV – конец XV века
Author: Дмитрий Иванович Иловайский
ISBN: 978-5-227-10393-2

Дмитрий Иванович Иловайский

Şrift:

Дмитрий Иванович Иловайский

I
Москва и Тверь. Калита и его сыновья

Легенды об основании Москвы. – Историческое ее происхождение. – Даниил Александрович – первоначальник собирания Руси. – Юрий Данилович. – Начало Тверского княжения. – Михаил Тверской. – Митрополит Петр. – Хан Узбек. – Соперничество Твери и Москвы из-за Новгорода и великого княжения Владимирского. – Мученическая смерть Михаила. – Гибель Юрия. – Александр Михайлович и избиение татар в Твери. – Иван Калита и судьба Александра. – Политика Калиты и его примыслы. – Дружба с Петром митрополитом и водворение митрополии в Москве. – Постройки Калиты и его духовные грамоты. – Симеон Гордый. – Известие Батуты о Золотой Орде. – Москва при Симеоне. – Черная смерть. – Рязань и Муром. – Тверь. – Начало Нижегородского княжения. – Иван II Красный. – Алексий митрополит. – Московские тысяцкие. – Причины возвышения Москвы

Почти в самой середине Восточно-Европейской равнины, в одной из наиболее возвышенных местностей Алаунского пространства, в отлогой котловине лежит город Москва, с именем которой неразрывно связано понятие о средоточии великорусского племени и русской государственности по преимуществу. Подобно и другим древним средоточиям государственной жизни, происхождение города Москва сделалось достоянием легенды и разных домыслов, которые не замедлили изукрасить ее начальную историю. Известно, что этот город впервые упоминается под 1147 годом, когда суздальский князь Юрий Долгорукий принимал здесь и угощал Святослава Ольговича Северского, своего союзника в борьбе с племянником Изяславом II Киевским. В летописях Москва называется иначе Кучковом. У сына Долгорукого, Андрея Боголюбского, как мы знаем, были бояре Кучковичи, два брата со своим зятем. Великий князь казнил одного из братьев; а другой брат и зять составили заговор и убили самого Андрея. Этих имен и обстоятельств было вполне достаточно, чтобы потом сложилась известная легенда.

Сущность ее следующая.

Был когда-то богатый и знатный боярин, по имени Степан Кучко, который владел несколькими «красными» селами на берегах реки Москвы. Раз он прогневал князя Юрия Долгорукого тем, что не воздал ему надлежащей чести; князь велел его казнить; а двух сыновей и дочь, красавицу Улиту, отослал во Владимир к своему сыну Андрею. Этот последний женился потом на Улите, а братьев ее сделал своими близкими боярами. Между тем села Кучковы князь Юрий присвоил себе; их красивое местоположение очень понравилось князю, и он построил тут город, который от реки назван Москвою.

Это первоначальное сказание, как обыкновенно бывает, впоследствии подверглось еще разным прибавкам и переделкам, так что явилось как бы несколько сказаний. По одному из них, Юрий Долгорукий любил жену своего тысяцкого Кучки и казнил его за намерение перейти на сторону Изяслава Киевского. По другому, более позднему, сказанию, уже не Юрий Долгорукий казнит Степана Кучку и строит город Москву, а сын Александра Невского – Андрей, который мстил боярину и его сыновьям за убийство своего брата Данила Александровича. Наконец, еще более поздние книжники сочинили сказку о построении Москвы князем Данилом, который, посреди болот и лесов, нашел здесь хижину пустынника Букала, и на месте этой хижины возник впоследствии великокняжеский двор. Очевидно, названия московских местностей и урочищ, каковы Кучково (село), Кучково поле, Букалово и тому подобные, давали повод к различным домыслам, которые связывались с именами разных князей, имевших действительное участие в истории Москвы¹.

Ничего подобного мы не встретим в старших летописных сводах. Там Москва если и упоминается впервые под 1147 годом как место встречи Святослава Ольговича с Юрием Долгоруким, то является по смыслу этого известия уже одним из существовавших городов Суздальского Залесья.

Около середины своего течения (ближе к устью) извилистая река Москва в одном из своих изгибов преграждается небольшим каменистым порогом. Вода с шумом бежит по этому порогу и только в полую воду покрывает его на значительную глубину. Этот небольшой порог (ныне подле храма Спасителя, под бывшим Каменным мостом) и послужил первоначальной причиной к возникновению знаменитого города. Выше порога река по своему мелководью только сплавная, а ниже его она судоходна. Известно, что в древней России важнейшим средством сообщений служили судоходные реки. Главный путь из Южной Руси в Северо-Восточную или из Чернигово-Киевской в Суздальскую шел вверх по Десне, по всей вероятности, до Брянска, а отсюда небольшим волоком или сухопутьем – в Оку (может быть, сухопутье шло, собственно, до Козельска, т. е. до нижней Жиздры, левого притока Оки). Далее Окою суда спускались до устья Москвы, поднимались вверх по этой реке и доходили до упомянутого порога. Здесь путники покидали суда и сухопутьем отправлялись в стольные города Ростов, Суздаль и Владимир-Залесский. В том же пункте с этим путем перекрещивался другой, который шел из Юго-Восточной Руси в Северо-Западную, из Муромо-Рязанской земли в Новгородскую и Смоленскую, к верхней Волге и верхнему Днепру. Такое положение, на границе нескольких волоков с одним из важнейших водяных путей, очень рано сделало Москву узлом перекрещивающихся торных дорог, по которым ходили и русские князья со своими дружинами, и русские торговцы со своими товарами.

Найденные в недавнее время остатки языческих кладбищ и разные предметы доисторического быта свидетельствуют, что на берегах реки Москвы, около устьев Яузы и Неглинной, существовали поселения уже в глубокой древности. Следовательно, при распространении русского владычества в Залесском крае посреди финского народца меря князья не могли не оценить такого выдающегося пункта; а потому естественным является построение городка на Боровицком холме или на возвышенном мысу, при впадении болотистой речки Неглинной в Москву-реку. Холм сей, как показывает его название, был прежде покрыт густым бором. Это построение деревянного Кремля и занятие его отрядом русских дружинников относятся ко времени никак не позднее первой половины XI века, которая была эпохой утверждения христианства и русской народности в Залесье.

Мы знаем, что Владимир Мономах еще в молодости своей несколько раз ездил в Ростовский край, и, вероятно, от его внимания не ускользнула Москва с ее выгодным положением. Когда же Залесский край стал выделяться из общего состава русских областей, то этот город приобрел еще большую важность для суздальских князей: он очутился на пограничье Суздали с владениями рязанскими, черниговскими и смоленскими. Первый самостоятельный суздальский князь Юрий Долгорукий, вероятно, расширил и еще более укрепил Москву. Поэтому неудивительно, что с его именем связаны первое летописное о ней известие и затем помянутые легенды о ее основании.

При своем выгодном положении, торговом и промышленном, естественно, Москва рано сделалась и средоточием особого удельного княжества; может быть, уже при Юрии Долгоруком некоторое время здесь сидел один из его сыновей (Ростислав). Потом встречаем удельным московским князем одного из сыновей Всеволода III (Владимира), затем одного из сыновей Юрия II (также Владимира). Во время Батыева нашествия Москва была первым суздальским городом, который сделался добычей татар, так как последние двигались с юго-востока, со стороны Рязани.

Известно, что при взятии Москвы молодой князь Владимир Юрьевич попал в плен, а главный его воевода (или пестун княжича, или московский тысяцкий) Филипп Нянька пал в битве. Летопись говорит, что татары избили жителей, сожгли город, церкви, монастыри, села и взяли «много имения». Отсюда мы вправе заключить, что Москва в то время была уже значительным городом, который, по русскому обычаю, состоял из кремля, или внутренней крепости, и посада, или внешнего города, расположенного по соседним холмам и также укрепленного валами и стенами; в городе были не только церкви, но и монастыри; а около посада и по другую сторону реки Москвы существовали разные села и деревни.

Следующим удельным князем Московским является младший брат Александра Невского Михаил, по прозванию Хоробрит, и настолько сильным, что он захватил великое княжение Владимирское (у дяди своего Святослава). Впрочем, он вскоре пал в битве с литовцами (1248). Затем мы видим удельным князем на Москве самого младшего из сыновей Александра Невского, Даниила, с которого и начинается непрерывное и довольно быстрое возвышение Московского княжения над всеми другими. Этот умный, деятельный князь, ребенком оставшийся после своего отца, вырос и возмужал в печальное для России время посреди таких бурных событий, каковы татарские погромы и междоусобные брани, поднятые его старшими братьями из-за владимирского стола, в которых волей-неволей он должен был принимать участие. Потом, в союзе с другими князьями, он боролся против утвердившегося на великом столе брата Андрея Городецкого по поводу его попыток к захвату некоторых земель. Трудное время обыкновенно вырабатывает характеры, замечательные по своей энергии, изворотливости и настойчивости в достижении целей; таковыми явились Даниил Александрович и сын его Иван Калита. При жизни своих дядей и старших братьев Даниил не мог иметь законных притязаний на великое княжение Владимирское – эту общую цель всех наиболее сильных князей того времени. Зато всю свою энергию он употребил на увеличение и округление собственного Московского удела, в чем имел успех при помощи оружия и ловкой политики; потому и может быть назван «первоначальником» собирания русских земель под главенством Москвы. Он сделал такие два важных примысла к своему уделу, как Коломна и Переславль-Залесский.

Еще прежде суздальские князья стремились отрезать от Рязанской области ее пограничный город Коломну, который по своему положению на левой стороне Оки тянул более к Суздальской земле. Для московских князей Коломна получила еще большую важность: она запирала устье реки Москвы и была, можно сказать, необходима для округления их владений. Даниил воспользовался смутным состоянием Рязани, то есть ее княжескими усобицами, затеял войну с великим рязанским князем Константином Романовичем, захватил Коломну, разбил противника под стольным Переславлем-Рязанским и какою-то хитростью взял в плен самого Константина (1301). В то же время главных севернорусских князей немало волновал вопрос о том, кому перейдет в наследство Переяславль-Залесский после смерти его князя, больного, бездетного Ивана Дмитриевича (внука Невского). К этому наследству стремились и родные его дяди Андрей с Даниилом, и двоюродный Михаил Тверской. Но Даниил Московский сумел привлечь племянника на свою сторону и после его смерти (1302), по духовному завещанию, наследовал Переяславль с весьма значительной по тому времени волостью.

Этот замечательный князь, увеличивая свои владения, по всем признакам, был домовитым хозяином и много заботился также об устроении своего стольного города. Несмотря на татарские разорения (особенно при нашествии Дюденя в 1293 г.), Москва, очевидно, успевала оправиться и обстроиться, так что после Даниила она является сравнительно цветущим и весьма крепким городом.

Памятником сего князя, между прочим, служит основанный им за Москвой-рекой Данилов монастырь (с храмом во имя Даниила Столпника). Даниил Александрович скончался в 1304 году (по другому известию, в 1303 г.), еще в поре мужества; ему было с небольшим сорок лет. Перед смертью, по обычаю благочестивых людей, он постригся и принял схиму. Погребен он был в том же Даниловом монастыре².

У Даниила Александровича осталось пять сыновей, между которыми, конечно, и была поделена его волость. Старший из них, Юрий, сидел в Переяславле-Залесском, когда пришло туда известие о кончине отца. Любопытно, что переяславцы при этом известии не пустили Юрия в Москву на отцовское погребение. Вероятно, жители опасались захвата со стороны его дядей, Михаила Тверского или Андрея Городецкого. А может быть, в этом случае сказалось желание старого города, чтобы княжеский стол был утвержден в нем, а не в Москве, которая считалась сравнительно младшим городом. Как бы то ни было, Юрий занял стол московский; а Переяславль передал следующему за ним брату Ивану (Калите); следовательно, этот город должен был удовольствоваться вторым местом. Во всяком случае, ясно, что жители его уже сами тянули к Москве и предпочитали ее князей другим соседним князьям. Так рано сказывается тяготение к Москве в окрестных русских областях.

Одним из первых деяний Юрия Даниловича, как московского князя, было отнятие Можайского удела от соседней Смоленской области. Уже в год смерти отца он со своими братьями предпринял поход на Можайск и взял его, а удельного можайского князя Святослава (Глебовича) пленником привел в Москву. Приобретение Можайской волости было третьим важным примыслом после Коломны и Переяславля; оно округляло московские владения с запада. Можайск лежит на верховьях Москвы; следовательно, все течение этой реки находилось теперь в руках московских князей. Таким образом, Юрий Данилович сделался едва ли не сильнейшим князем Северо-Восточной Руси. Но уже в самом начале своего княжения он заявляет не одну энергию, а также жестокость своего характера и крайнюю неразборчивость в средствах. Так, он велел убить помянутого выше рязанского князя Константина Романовича, захваченного в плен Даниилом и, вероятно, не соглашавшегося на какой-нибудь постыдный для себя договор. Почти в то же время умер дядя Юрия Андрей Городецкий, и честолюбивый племянник немедленно начал добиваться великого княжения Владимирского, хотя отец его никогда не сидел на этом княжении. Но тут он встретил соперника себе в тверском князе, который приходился ему двоюродным дядей и имел за собой все права на старшинство. Тогда-то началась исполненная трагических событий борьба Москвы с Тверью.

Почти в одно время с Московским начало выделяться и Тверское княжение из состава суздальских волостей. Хотя город Тверь впервые упоминается в летописи в начале XIII века (в 1209 г.), однако нет сомнения, что он существовал гораздо ранее. Такой пункт, как впадение реки Тверды в Волгу, лежавший на водном пути из Новгорода в Низовые земли, не мог оставаться без судовой пристани, как только усилилось движение по этому пути, торговое и военное. Построение или, скорее, обновление и лучшее укрепление тверского кремля, по всей вероятности, было делом Всеволода III, оценившего всю важность этого пункта при частых столкновениях суздальцев с новгородцами: в виду пограничного новгородского пригорода Торжка, лежащего на Тверце, необходимо было укрепить ее устье со стороны Суздаля. Первым удельным князем Тверским является внук Всеволода Ярослав Ярославич, один из младших братьев Александра Невского. Из предыдущего мы знаем, что он был преемником Невского на великом княжении Владимирском и жил большею частью не во Владимире, а в своем наследственном городе Твери. Он старался воспользоваться достоинством великого князя для увеличения своего удела, между прочим, за счет своих соседей новгородцев, и, кажется, не без успеха, хотя и встретил с их стороны мужественное сопротивление. Во всяком случае, Ярослав оставил своим преемникам довольно сильное и округленное княжество. Оно не было велико по объему, но заключало в себе значительные по тому времени торговые верхневолжские города, каковы, кроме Твери: Ржев (спорный с соседними смолянами), Зубцов, Старица (или Новый Городок), Кснятин; кроме приволжских, замечательны еще тверские города: Кашин, Микулин, Холм и другие.

После непродолжительного княжения старшего Ярославова сына Святослава тверским князем является младший его сын Михаил, рожденный от второй супруги Ярослава Ярославича новгородской боярыни Ксении. В начале своего княжения юный Михаил Ярославич, очевидно, находился под опекой своей матери Ксении и опытных отцовских бояр. Возмужав, он является деятельным, предприимчивым князем. При жизни своего двоюродного брата Андрея Городецкого Михаил действует против его самовластия в союзе с другим двоюродным братом Даниилом Московским. Но смерть Андрея влечет за собой коренную перемену во взаимоотношениях Твери и Москвы.

Оба князя, Тверской и Московский, отправились в Орду хлопотать о ярлыке на великое княжение Владимирское. В Орде хан и его вельможи не столько обращали внимание на старшинство, сколько на дани и подарки. Кто дороже заплатил, кто обязался вносить большую дань, тот и получал ярлык. На первый раз верх остался за Михаилом Тверским. Но еще прежде, нежели соперники успели вернуться из Орды, их наместники и бояре уже открыли междоусобную брань. По смерти Андрея Городецкого часть его бояр не захотела оставаться на службе его сына Михаила, князя Суздальско-Нижегородского, и отъехала в Тверь к Михаилу Ярославину, предпочитая, конечно, служить более сильному и богатому князю, наследнику великого стола владимирского. Знатнейшим из этих отъехавших бояр был какой-то Акинф. Он явился во главе тверской рати, которая пошла на Переяславль-Залесский: тверичи думали воспользоваться отсутствием Юрия и отнять у него спорный Переяславль. Кажется, они имели доброхотов между переяславскими боярами. Но тут начальствовал брат Юрия, знаменитый впоследствии Иван Калита. Вовремя предупрежденный об опасности, он успел призвать помощь из Москвы; укрепил присягой переяславских бояр; потом выступил навстречу тверичам и разбил их наголову. В этой битве погиб и сам боярин Акинф. Вообще около того времени заметно в некоторых суздальских городах какое-то столкновение между боярами и черными людьми. Так, в год смерти великого князя Андрея Александровича в Костроме народ целым вечем поднялся на главных бояр, причем двое из них умерщвлены чернью. В следующем году такое же восстание произошло в Нижнем Новгороде: там чернь избила нескольких бояр. Вероятно, причиной мятежа были притеснения и вымогательства княжеских наместников и чиновников, а может быть, бояре затеяли какую-нибудь крамолу или измену. Смуты эти случались в отсутствие князей, которые должны были часто ездить в Орду за ярлыками и по другим делам и вообще подолгу там проживали. По крайней мере, есть известие, что сын и преемник Андрея Городецкого в его суздальско-нижегородском уделе Михаил Андреевич, воротясь из Орды в Нижний Новгород, казнил многих вечников, виновных в самовольной расправе с боярами. Вскоре потом Михаил Андреевич и брат его Василий скончались; остались малолетние сыновья последнего, Александр и Константин. Великий князь Михаил Ярославич, усердно хлопотавший об увеличении своего наследственного княжения, после неудачи с Переяславлем-Залесским, захотел воспользоваться удобным случаем и своим великокняжеским достоинством. Он вздумал захватить такой важный пункт, как Нижний Новгород, и послал туда войско со своим сыном, юным Дмитрием. Мы видели, что часть суздальско-нижегородских бояр отъехала в Тверь. Вероятно, и оставшиеся бояре тянули туда же. (Может быть, помянутый мятеж вечников был в связи с какой-либо боярской крамолой в этом смысле.) Но тут великий князь встретил неожиданное препятствие со стороны духовной власти. Когда тверское войско достигло Владимира, митрополит Петр наложил церковный запрет на дальнейший поход. Три недели простоял здесь Дмитрий Михайлович, пока добился, чтобы митрополит его «разрешил» (т. е., вероятно, снял отлучение от церкви); юный княжич затем вернулся домой, распустив рать³.

Итак, духовная власть, дотоле стоявшая обыкновенно на стороне старейших или великих князей, тут поступила наоборот. Следовательно, с самого начала соперничества Твери с Москвой церковный авторитет препятствует усилению первой, то есть действует в видах будущей собирательницы Руси. Разумеется, такое отношение к соперникам со стороны митрополита Петра не было простой случайностью. Деятельность этого святителя тесно связана с возвышением Москвы и заслуживает особого внимания истории.

Житие Петра (составленное его младшим современником Прохором, епископом Ростовским, впоследствии распространенное и украшенное митрополитом Киприаном) не богато биографическими данными. Мы узнаем только, что он родился на Волыни, семи лет был отдан в книжное учение; сначала учился плохо, а потом после одного чудесного видения во сне стал оказывать необыкновенные успехи. Двенадцати лет он вступил в монастырь, где с великим смирением прислуживал братии. Тут же он научился иконописному искусству. Достигши степени дьякона, а потом священника, Петр удалился в одно пустынное место на берегах речки Рата, построил там церковь, основал собственную обитель и сделался ее игуменом, причем продолжал заниматься своим любимым искусством, то есть иконописанием. Подобно тому, что видим и в других житиях знаменитых древнерусских игуменов начиная с Феодосия Печерского, слава о подвигах Петра распространилась; князья и вельможи начали оказывать ему особый почет. Случилось митрополиту Максиму во время своего последнего объезда русских областей побывать в той стороне. Игумен Петр со своей братией представился митрополиту, чтобы взять у него благословение, причем поднес ему икону Богородицы собственного письма.

Вскоре потом митрополит Максим скончался (1305); он был погребен уже не в Киеве, а во Владимире-на-Клязьме, в соборном Успенском храме. Некто игумен Геронтий, вероятно с согласия великого князя Михаила Ярославича, завладел митрополичьей кафедрой и утварью и отправился в Царьград для поставления в митрополиты. В то же время Юрий Львович, князь Галича и Волыни, задумал по смерти Максима исполнить давнее желание галицких князей, то есть устроить особую Галицко-Волынскую митрополию. С конечным упадком Киева и явным стремлением митрополитов основаться на северо-востоке, в Суздальской земле, естественно усилилось в Галиче желание иметь для Юго-Западной Руси своего отдельного иерарха или, по крайней мере, утвердить в нем местопребывание всероссийского митрополита. Юрий убедил ратского игумена Петра отправиться в Царьград с галицким посольством и с княжьей грамотой к патриарху Афанасию. Судьба устроила так, что Геронтия противные ветры долго задержали в море, а плавание Петра было скорое и благополучное, и он успел ранее своего соперника прибыть в Константинополь. Афанасий и византийский двор благосклонно приняли просьбу галицкого князя, и Петр был рукоположен в митрополиты. Но патриарх на этот раз, как и прежде, неодобрительно отнесся к мысли о разделении Русской митрополии: Петр при поставлении своем получил обычный титул митрополита Киевского и всея Руси. Когда вслед за тем прибыл Терентий, патриарх отказал ему в посвящении, отобрал у него все священные принадлежности архипастырского достоинства и передал Петру; в числе этих священных предметов находилась и та икона Богородицы, которая была написана Петром и поднесена Максиму (1308).

Новопоставленный митрополит, подобно своему предшественнику, хотя первое время пробыл в Киеве, однако потом утвердил свое пребывание не здесь и не в Галицкой земле, а в Суздальской во Владимире-на-Клязьме, то есть в соседстве с великим князем. Отсюда, из Владимира, он совершал многотрудные странствования или объезды по русским областям для устроения церковного порядка, причем старался водворять вообще внутренний мир и воздерживать беспокойных князей от их нескончаемых распрей за волости. Распри эти сопровождались великим разореньем, ибо соперники обыкновенно искали помощи у татар и сами приводили отряды этих хищников в русские области.

В Северной Руси, однако, часть духовенства, по-видимому, была недовольна возведением на митрополичий престол галицкого кандидата. Главным противником ему явился тверской епископ Андрей, сын полоцко-литовского князя Герденя, вероятно на основании своего знатного происхождения питавший честолюбивую надежду самому занять митрополичью кафедру и теперь снедаемый завистью. К патриарху Византийскому отправлен был какой-то донос на Петра, и настолько важный, что патриарх прислал ученого клирика для разбора дела в совокупности с русским духовенством. По этому делу съехался церковный собор в Переяславле-Залесском. Когда прочтена была обвинительная грамота и поднялись на соборе прения и шум, Петр сказал: «Братия и чада о Христе, я не лучше Ионы пророка; если из-за меня такое великое волнение, то извергните меня, и да утихнет молва». Дело, однако, кончилось обличением клеветников, и Андрей, вероятно, раскаялся; по крайней мере, Петр простил его и сказал: «Мир ти о Христе чадо, не ты сотворил сие, но изначальный завистник рода человеческого, дьявол». В какой-то связи с этим собором находилось также обличение возникшей около того времени ереси, зачинщиком которой явился один новгородский протопоп: он учил о погибели земного рая и хулил монашество, так что, увлеченные им, многие иноки покинули монастырь и вступили в брак. На соборе Переяславском, кроме ростовского и тверского епископов, многих игуменов и священников, присутствовали и некоторые князья со своими боярами, именно тверские княжичи Дмитрий и Александр; а главное, тут находился Иван Данилович Калита, сидевший тогда на Переяславском уделе. По всем признакам он держал сторону митрополита, тогда как во главе противников последнего стоял тверской епископ, и, вероятно, не без поддержки своего князя. Нет сомненья, что здесь завязались тесные, дружеские отношения Петра митрополита с Иваном Калитой, которые впоследствии немало способствовали возвышению Москвы. Когда же вскоре затем великий князь Михаил Ярославич вздумал отнять Нижний Новгород у потомков Андрея Городецкого, то митрополит Петр, как мы видели, воспрепятствовал дальнейшему походу тверской рати⁴.

Около того времени восстановилось единство татарской Орды, нарушенное в особенности ханом Ногаем, который долгое время самостоятельно властвовал в степях черноморских. Поставленный с его же помощью в Золотой или Волжской Орде хан Тохта пошел на него войной. Престарелый Ногай потерял битву на берегах Южного Буга и в бегстве был смертельно ранен каким-то русским всадником из войск Тохты (1299), после чего Ногаева Орда воссоединилась с Волжской. Объединение, а следовательно, и усиление Орды, конечно, отозвалось и новым отягчением татарского ига над Россией. Тяжесть его почувствовалась еще более при новом хане Узбеке, который был племянник и преемник Тохты (1313). Этот молодой хан, воспитанный в магометанской религии, возобновил и укрепил в Золотой Орде мусульманство, упавшее в царствование его дяди, который воротился к вере своих предков. Умный и энергичный Узбек снова возвел Кипчакское царство на ту же степень могущества и возвратил ему те же пределы, которые оно имело при первых своих ханах, Батые и Берке.

По установившемуся обычаю, при воцарении нового хана к нему на поклон являлись подчиненные владетели и хлопотали о новых для себя ярлыках или грамотах. В том числе приехали и русские князья с Михаилом Тверским во главе. Узбек утвердил за Михаилом великое княжение Владимирское, однако продержал его в Орде более года, прежде чем отпустил в Русь. С Михаилом ездил в Орду и митрополит Петр, также согласно с установившимся обычаем, чтобы хлопотать о подтверждении тех льгот, которые были даны русскому духовенству первыми татарскими ханами. Несмотря на свое усердие к мусульманству, Узбек остался верен Чингисхановым правилам веротерпимости и приказал выдать митрополиту новый ярлык. Сим ярлыком запрещалось баскакам, таможенникам, данщикам и всяким татарским чиновникам производить какие-либо поборы с имущества церкви и всего духовенства, а митрополиту вменялось в обязанность только молиться за хана, его семью и его царство⁵.

Но в то именно время, когда Михаил Тверской считал обеспеченным за собой великое княжение, он принужден был вступить в смертельную борьбу с Юрием Московским. Поводом к ней послужили отношения новгородские.

Уже со времен Андрея Боголюбского и Всеволода III все великие князья Владимирские стремились подчинить себе Новгород и держать его посредством своих наемников. Но, благодаря взаимному соперничеству и междоусобиям потомков Всеволода, новгородцы всегда находили себе союзников в среде самих суздальских князей и пока успешно отстаивали свою самобытность.

Михаил Тверской, получив великое княжение, посадил своих наместников и в Великом Новгороде. Разные вымогательства и самовластные поступки этих наместников не замедлили рассорить новгородцев с Михаилом. А последний при первом же столкновении употребил обычные меры: он захватил соседний пригород Торжок с некоторыми другими волостями и запер Волжский путь, то есть прекратил подвоз хлеба с низовых областей. Новгородцы смирились, заплатили значительную сумму денег (1500 гривен серебра) и возобновили старые договоры, определявшие права и дани великокняжеские в их земле. Но поведение наместников и после того не изменилось; договоры постоянно нарушались. Тогда новгородцы также прибегли к обычному средству: против тверского, князя, который был для них тяжел в особенности по своему близкому соседству, они призвали его соперника, князя Московского; для чего воспользовались отсутствием Михаила, когда он был в Орде Узбековой. Юрий изгнал тверских наместников и сам сел на столе новгородском. Но вскоре затем московский князь должен был также отправиться в Орду по требованию Узбека. Он оставил в Новгороде своими наместниками брата Афанасия и князя Федора Ржевского. Между тем воротился из Орды Михаил Ярославич в сопровождении ханских послов, по обычаю окруженных большой толпой татар. Он немедленно пошел на новгородцев, разбил их ополчение под Торжком, захватил в плен Афанасия и Федора Ржевского со многими новгородскими боярами, взял с Новгорода окупа 5000 серебряных гривен, принудил его заключить новый выгодный для себя договор и снова посадил в нем своих наместников (1315).

И на этот раз мир с Тверью продолжался недолго. Уже в следующем году произошли волнения в Новгороде и сильное движение против тверской партии, причем двое граждан, заподозренные в перевете, были умерщвлены (какой-то Игнат Веско и Данило Писцов). Тверские наместники вновь были изгнаны. Михаил с сильной низовской ратью пошел к самому Новгороду. Но граждане приготовились к энергичному отпору, укрепили город новым острогом; псковичи, рушане, корела, ижора и вожане пришли к ним на помощь. Михаил не решился на битву и отступил. На обратном пути его рать заблудилась в лесах, озерах и болотах и сильно терпела от голода; часть коней пала, остальных съели; даже жевали кожу со щитов и голенища от сапог. Много воинов погибло в этом походе; оставшиеся в живых едва добрались до дому пешие, побросав оружие.

Юрий Данилович пробыл в Орде почти два года и сумел войти в милость к хану Узбеку. Будучи вдовым, он женился на ханской сестре Кончаке, принявшей в крещении имя Агафия, и затем получил ярлык на великокняжеское достоинство. Домогательства его поддерживали послы новгородские, которые принесли многие жалобы на Михаила, и жалобы эти, конечно, подкрепляли денежными подачками приближенным хана. Юрий воротился в Русь и тотчас затеял войну с тверским князем. Собрав большие силы, он вошел в Тверскую землю. В его ополчении находились некоторые суздальские князья и татарские послы со своим отрядом; в числе послов первое место занимал Кавгадый, человек близкий к хану. Война шла, по-видимому, не из-за великого стола, от которого Михаил уже отказался, а из-за того, кому держать богатый Новгород. Михаил сначала колебался выступить решительно против Юрия и Кавгадыя, конечно, из опасения раздражить Узбека. Но когда враги, опустошив правую сторону Волги, готовились перейти и на левую, тверской князь, посоветовавшись с боярами и взяв благословение у епископа, пошел на Юрия и встретил его при селе Бортеневе, в сорока верстах от Твери. После упорной битвы тверичи, озлобленные опустошением своей земли, поразили наголову москвичей и татар; отбили множество пленных и захватили многих бояр московских; вместе с последними попала в тверской плен и супруга Юрия, Кончака-Агафия. В этой битве отличился особенно Михаил, обладавший высоким ростом, крепкими мышцами и храбростью. Хотя доспех его был весь иссечен, однако на теле не оказалось ни единой раны.

Но сия победа имела для него гибельные последствия. Напрасно он старался задобрить Кавгадыя: после битвы привел его с татарской дружиной в Тверь; затем одарил и отпустил с большою честью. Коварный татарин говорил ему льстивые слова, а в душе своей затаил жажду мести: вероятно, по татарским понятиям о чести, он в особенности питал злобу за отнятие у его татар многочисленных тверских пленников, которых те считали своей неотъемлемой добычей, своими рабами.

Посредником между Юрием и Михаилом на этот раз явился Новгород, куда ушел московский князь после своего поражения. Посольство новгородское с владыкой Давыдом во главе заключило новую договорную грамоту с тверским князем о своих границах, о свободном пропуске хлеба и прочем. Причем условлено было, чтобы оба соперника снова отправились в Орду и отдали свои споры на решение хана. Михаил обязался освободить из илена жену Юрия и его брата. К несчастью тверского князя, Кончака в это время умерла в Твери, и его враги распустили слух, будто она была отравлена. Михаил отправил в Москву своего боярина Марковича, вероятно, по поводу той же кончины. Юрий, не уважая обычаев, убил посла, а затем поехал в Орду вместе с Кавгадыем. Последний принялся вооружать Узбека против Михаила, взводил на него разные клеветы, между прочим, обвинял в утайке даней. Юрия и Кавгадыя поддерживали своими жалобами на тверского князя и послы новгородские. Между тем Михаил прислал в Орду юного сына Константина, а сам пока медлил своим приездом. И этим обстоятельством воспользовались его враги, указывая на его непокорность хану.

Наконец, в августе 1318 года Михаил Ярославич выехал из Твери, напутствуемый благословениями епископа Варсонофия и слезами своей семьи. Супруга его Анна Дмитриевна (дочь ростовского князя) и сыновья провожали его часть пути. Во Владимире он встретил ханского посла Ахмыла, который сказал ему: «Зовет тебя царь, поезжай скорее; если не поспеешь через месяц, то уже назначена рать на тебя и на твои города. Кавгадый оболгал тебя перед царем, говоря, что ты не приедешь в Орду». Слова эти смутили близких князю людей. Бояре стали советовать ему, чтобы он обождал, пока минет ханский гнев, и послал бы вместо себя одного из старших сыновей, Дмитрия или Александра, которые сопровождали отца до Владимира. Но Михаил отверг этот совет, чтобы не навлечь нового татарского разорения на свою землю. Он написал рядную грамоту, по которой разделил свои волости между детьми, и отпустил сыновей домой; а сам с несколькими боярами и слугами поехал в Орду, сопровождаемый своим духовным отцом, игуменом Александром, двумя священниками и дьяконом.

6 сентября князь достиг Орды, которая тогда кочевала около устьев Дона. Он, по обычаю, роздал подарки ханским вельможам и женам; поднес дары самому хану и сначала оставался в покое. Но Кавгадый, пользовавшийся особой милостью Узбека, не переставал действовать, и спустя полтора месяца хан велел своим вельможам разобрать дело Михаила Тверского с Юрием Московским. Судьи собрались в шатре, недалеко от ханской ставки, и позвали Михаила. Прежде всего ему объявлены были грамоты суздальских князей, возводивших на него следующее обвинение: «Многие дани брал в городах наших, а царю их не отдавал». Князь доказывал несправедливость обвинения и ссылался на записи всего того, что он роздал хану и князьям ордынским. Через неделю Михаила привели опять на суд, на этот раз уже связанным. К первому обвинению прибавили еще два: «Бился против царского посла и уморил супругу великого князя Юрия». Напрасно Михаил оправдывался, говоря, что посла встретил во брани, потом с честью отпустил его; клялся, что неповинен в смерти Агафии. Судьи не слушали его оправданий, а внимали обвинительным речам Юрия и Кавгадыя. Хану донесли, что Михаил повинен в смерти. Узбек согласился на этот приговор, но медлил его исполнением. Между тем к Михаилу приставили стражу и стали гнать от него бояр и слуг. На шею ему надели деревянную колодку, так что он не мог лечь и проводил бессонные ночи, во время которых находил утешение в чтении Псалтыря. Так как и руки его были связаны, то отрок сидел перед ним и перевертывал листы рукописи. Орда двинулась далее на юг, к Кавказским горам; впереди ее ехал хан со своим двором и забавлялся охотой. Однажды Кавгадый велел вывести узника на торг и разными способами надругался над ним в присутствии многочисленной разноплеменной толпы, которая с любопытством смотрела на такое унижение прежде сильного и славного русского князя. Верные слуги предлагали князю спасти себя бегством в горы; говорили ему, что уже готовы и кони, и проводники. Но Михаил отверг это предложение, чтобы не подвергнуть избиению своих бояр, слуг, своего сына и других тверичей, пребывавших в Орде. Он мог также опасаться, чтобы раздраженный хан и весь его род не лишил наследственной волости и не отдал ее другому князю.

Прошло около четырех недель со времени приговора. Орда перешла уже реку Терек и расположилась под городом Тетяковым, близ Железных Ворот (Дербента). Отогнавши от князя бояр и большую часть слуг, татары, по обычной своей веротерпимости, оставили при нем игумена и священников и не мешали им совершать божественные службы в княжьем шатре. 22 ноября 1318 года, в среду, Михаил велел им очень рано отпеть заутреню и часы; потом сам прочел причастное правило, исповедовал свои грехи духовному отцу и причастился. Князь, вероятно, был извещен своими доброхотами, что в этот день должна совершиться его казнь. Он подозвал к себе сына Константина и передал ему свои последние распоряжения о разделе вотчины, о своей супруге и боярах; поручил ему беречь тех, которые были с ним в Орде. Затем он снова стал облегчать свою скорбь чтением Псалтыря и молитвами.

Во время этих благочестивых занятий в его шатер вбежал отрок, весь бледный, и упавшим голосом объявил: «Господине княже! Идут уже от Орды Кавгадый и великий князь Юрий Данилович со множеством народа прямо к твоей веже».

«Ведаю, на что идут, на убиение мое», – сказал со вздохом князь и отослал поскорее сына Константина к главной ханше, под ее покровительство.

Кавгадый и Юрий остановились на торгу в некотором расстоянии от вежи Михаила и сошли с коней, а к нему отрядили толпу убийц. Эти последние, в числе которых были и русские отступники, бросились на его вежу, как дикие звери, и разогнали всех служивших ему. Князь стоял и молился; сначала схватили за деревянную колодку, надетую на его шею, и так сильно ударили об стену шатра, что она проломилась. Князь вскочил на ноги; но его снова повергли на землю и принялись бить нещадно пятами. Наконец какой-то изверг, по имени Романец, вонзил ему нож в ребра и вырезал сердце. Убийцы разграбили все, что было в княжьем шатре, сняли с князя и саму одежду; потом воротились на торг и объявили об исполнении своего дела. Кавгадый и Юрий подъехали к шатру. «Разве он не дядя тебе; зачем же тело его так брошено нагое?» – злобно заметил Кавгадый Юрию. Великий князь велел своим слугам прикрыть мученика, и один из них набросил на него свою котыгу (верхнюю одежду). Тело Михаила привязали к доске, положили на телегу и повезли на Русь, в сопровождении нескольких бояр и слуг Юрия. Когда они приехали в Маджары, довольно большой и торговый город на берегах реки Кумы, бывшие там русские гости, знавшие Михаила, хотели прикрыть его останки дорогими тканями и поставить их к церкви. Но жестокосердые московские бояре не допустили до этого, а поставили тело за сторожами в каком-то хлеве. То же самое повторили они и в другом городе, Бездеже. Наконец тело привезли в Москву и здесь схоронили.

На следующее лето Юрий воротился на Русь, ведя с собой из Орды пленниками Михайлова сына Константина, его бояр и слуг. Тогда только тверичи узнали достоверно о судьбе своего князя. Супруга его Анна и его старший сын и преемник Дмитрий отправили во Владимир посольство, со вторым его сыном Александром во главе, просить великого князя, чтобы он отпустил тело Михаила в Тверь. Едва умолили Юрия отпустить тело, и то уже после заключения мира между Москвой и Тверью. Тверские бояре с игуменом и священниками отправились в Москву и привезли оттуда останки своего князя, которые и были погребены в тверском Спасском соборе, им самим построенном. Подобно своему соименнику Михаилу Черниговскому, также замученному в Орде, Михаил Тверской причислен к лику святых. Его вдовая княгиня Анна Дмитриевна постриглась в инокини; она почти на целых пятьдесят лет пережила своего супруга и скончалась в Кашине, удельном городе своего меньшего сына Василия⁶.

Казалось бы, Москва взяла решительный верх над Тверью и последняя должна была навсегда смириться. Но борьба еще далеко не кончилась; изменчивое расположение ордынского властителя вскоре повернуло отношения соперников в обратную сторону. Юрий Московский взял с Дмитрия Михайловича Тверского 2000 руб. так называемого «выходного серебра», то есть назначенного для выхода или дани в Орду, но эти деньги пока удержал у себя и отправился княжить в Новгород. Дмитрий поехал в Орду, донес хану о присвоении Юрием выходного серебра и вообще так его очернил, что Узбек разгневался на московского князя, дал ярлык на великое княжение Владимирское Дмитрию Михайловичу, по прозванию Грозные Очи, и отпустил его на Русь с большим татарским послом. Когда Юрий отправился в Орду, чтобы оправдаться перед ханом, Дмитрий, опасаясь новой перемены, поспешил туда же. Неизвестно, что именно побудило тверского князя к убийству своего соперника; может быть, его волновала жажда мести за своего отца и он дал волю своему пылкому нраву; недаром же он имел прозвание Грозные Очи. Может быть, он слишком понадеялся на ханскую к себе милость. Известно только одно: раз при встрече с Юрием Дмитрий собственноручно его убил (1324). Московские бояре отвезли тело своего князя в Москву, где он и был погребен в храме Св. Михаила Архангела. Преемник его и брат, Иван Данилович Калита, занял московский стол еще при жизни Юрия, который последние годы проводил преимущественно в Новгороде. Пережив всех братьев, он теперь соединил в своих руках все московские волости.

Между тем Узбек сильно разгневался на самоуправство тверского князя; однако долго медлил своим решением. Наконец, около восьми месяцев спустя, он велел убить самого Дмитрия. Но и после того он дал ярлык на Владимирское княжение не брату Юрия Ивану Калите, а брату Дмитрия Александру Михайловичу. Судя по некоторым известиям, Александр весьма щедро раздавал в Орде подарки и подкупал ханских любимцев так усердно, что вошел в большие долги. Но это торжество Твери над Москвой было кратковременное. Следующее неожиданное событие снова перевернуло их отношения к Орде и друг к другу.

Татарские послы, сопровождаемые более или менее многочисленными отрядами, часто приезжали на Русь по разным делам, например для получения выхода или дани, для посажения на стол князя, вновь пожалованного ханским ярлыком и прочим. Тяжки были для жителей эти посольские приезды, так как они сопровождались грабежом и разорением. Жители обязаны были доставлять корм и все нужное для посольской свиты и ее коней, причем татары позволяли себе всевозможные обиды и насилия; вообще они смотрели на русских как на своих рабов и обходились с ними крайне грубо и презрительно. Несмотря на свою обычную терпеливость, русский народ иногда не выносил этих обид; местами происходили бурные вспышки и даже избиения ненавистных варваров. Мы видели еще при Александре Невском народные мятежи в севернорусских городах, поднятые против жестоких откупщиков и сборщиков татарских даней. Такие мятежи, по-видимому, послужили к перемене самой системы этих сборов. По крайней мере, в следующую эпоху мы уже не встречаем в Северной Руси бесерменских откупщиков и непосредственные сборы с населения. Вместо того сами князья собирают дань со своих владений и отвозят ее в Орду или вручают ханским послам. Это было уже значительным облегчением для русских областей. Но, как мы сказали, обиды и насилия от ордынских баскаков и послов продолжали вызывать кровавые столкновения жителей с татарами в северных городах. Например, подобное столкновение произошло в 1302 году в Ростове; причем жители собрались против «злых» татар и выгнали их из своего города.

В 1327 году к великому князю Александру прибыл с большой свитой знатный ордынский посол Чолхан, известный в наших летописях под именем Щелкана и Шевкала, сын того воеводы Дюденя, который жестоко разорил Северную Русь при сыновьях Александра Невского. Он занял в Твери старый княжий двор, устроенный отцом Александра Михаилом, и держал себя с великой гордостью; а его татары творили разные обиды и насилия жителям, что не замедлило произвести в последних озлобление против ненавистных гостей. В народе стали ходить слухи о намерении Чолхана самому сесть на Тверском княжении, чему могло подать повод его пребывание на княжьем дворе. К этим слухам присоединились обычные толки об опасности для православной веры, которую татары хотят истребить. Наконец ничтожный случай послужил поводом к кровавому событию. Какой-то дьякон, прозвищем Дюдко, повел свою молодую, тучную кобылу поить на Волгу. Некоторым татарам понравилась кобыла, и они захотели отнять ее. Это случилось утром 15 августа в праздник Успения, и был торговый или базарный день. Дьякон завопил народу: «О, мужи тверстии, не выдавайте!» Многие бросились ему на помощь. Татары обнажили свои сабли и начали рубить противников. Но число последних возрастало, а к татарам мало-помалу пристали и все их товарищи. Кто-то ударил в набатный колокол; народ собрался, всем вечем пошел на татар и начал их избивать. Остаток их заперся было с Чолханом на княжьем дворе, но разъяренная чернь не пощадила его и зажгла. Все татарское посольство погибло; избиты были и находившиеся в городе ордынские купцы. Только татарские табунщики, пасшие коней за городом в поле, успели сесть на лучших скакунов и бежать в Москву, а оттуда дали весть в Орду о гибели своих.

Надобно полагать, что Иван Калита немало обрадовался такому случаю погубить своего соперника. Узбеку, по-видимому, донесли, что народное восстание было поднято самим великим князем Александром Михайловичем, хотя нет точных указаний на его личное участие в этом событии. Прежде нежели Александр мог придумать, каким образом умилостивить разгневанного хана, 50 тысяч татар, предводимых пятью темниками, уже соединились с московским князем, которому хан поручил наказать мятежников. Это войско нагрянуло на Тверскую область и жестоко ее опустошило; татары набрали в ней огромное количество полону и всякой добычи. Города, в том числе сама Тверь, были разорены; жители спасались бегством в леса и дебри, как в Батыево нашествие. Александр Михайлович и не пытался прибегнуть к обороне. Ввиду грозного нашествия он со своим семейством бежал в Новгород, но не был там принят из страха перед татарами и удалился во Псков.

После того (в 1328 г.) Иван Калита отправился в Орду, где получил от хана ярлык на великое княжение Владимирское. А Тверское княжение хан отдал брату Александра Михайловича Константину, который вызвал жителей из лесов, восстановил разоренные города и вообще успел несколько изгладить следы татарского погрома. Между тем Узбек велел русским князьям «искать» Александра. Калита и другие князья собрались в Новгород и отсюда посылали в Псков склонить бывшего тверского князя к поездке в Орду. Но псковичи не пустили Александра, обещая умереть за него в случае нужды. Дело в том, что они были рады видеть у себя на столе такого знаменитого князя: иметь своих собственных князей и сделаться независимыми от Новгорода составляло их давнее желание. Калита с товарищами и новгородцами пошел было на Псков войной; но, узнав о решимости и приготовлениях псковичей к обороне, придумал такую меру: по его просьбе митрополит Феогност послал проклятие и отлучение от церкви Александру и всему Пскову, если требование князей не будет исполнено. «Братья и друзья! – сказал Александр псковичам, – да не будет на вас проклятие меня ради!» – и уехал в Литву. Князья удовольствовались тем и оставили псковичей в покое. Спустя короткое время Александр воротился в Псков под покровительством Гедимина и спокойно княжил там еще несколько лет. Однако он скучал о своей вотчине и дедине, о Твери; а главное, его мучила мысль, что дети его и все потомство будут лишены княжения в Тверской земле; Псков же не мог сделаться наследственным столом в его роде. Сначала Александр отправил к Узбеку сына Федора, чтобы расположить хана к милости, а потом и сам отправился в Орду с повинной и, конечно, свое смирение подкрепил великими дарами ханским любимцам. Узбек простил его и возвратил ему Тверское княжение. Но такой оборот дела не был по вкусу московскому князю: вместо смирного и послушного Константина ему снова пришлось ведаться с таким гордым и строптивым соседом, каков был Александр. Их соперничество возобновилось. Некоторые тверские бояре также были недовольны возвращением беспокойного Александра: предвидя новые смуты, они покинули Тверь и перешли на службу к более сильному князю, то есть в Москву.

Калита со своими сыновьями отправился в Орду и усердно старался очернить пред ханом тверского князя. Его хлопоты увенчались успехом: Узбек потребовал к себе Александра. Этот последний отправил наперед сына Федора, а потом поехал и сам. Он уже получил вести от сына и чуял беду; но так же, как отец его, на этот раз предпочел лучше самому погибнуть, нежели новым бегством лишить своих детей наследственного княжения. Когда, со слезами провожаемый своей семьей, епископом и духовенством, боярами и гражданами, князь сел в ладью, то поднялся сильный ветер; гребцы долго не могли справиться с ним, и ладью все относило назад. Это обстоятельство было сочтено худым знамением.

В Орде от своих доброхотов Александр узнал, что хан очень на него гневен и определил ему смертную казнь; узнал потом, что назначен и сам день казни, именно 29 октября (1339). В этот день он встал рано и велел бывшим с ним священникам отслужить заутреню. Потом сел на коня и поехал собирать вести о своей участи; послал за тем же к главной ханше. Все вести подтвердили, что смертный час близок. Воротясь в ставку, Александр исповедовался у своего духовного отца и принял святые дары; то же сделал и сын его Федор и бывшие с ним бояре; никто не чаял остаться в живых. Вскоре прибежали княжьи отроки и с плачем возвестили, что уже идут черкасы и татары, посланные на убиение. Князь сам вышел к ним навстречу. Варвары схватили его, сорвали с него одежды и нагого подвели к сидевшему на коне и окруженному большой свитой вельможе Товлубию, который распоряжался казнью. «Убейте!» – крикнул Товлубий. Убийцы тотчас пронзили Александра и сына его Федора и, когда те упали на землю, отрубили им головы. Бояре и слуги большею частью в ужасе разбежались в разные стороны. Некоторые из них, однако, остались; взяли тела своих князей и отвезли их в Тверь, где они и были погребены в Спасском соборе. На тверском столе снова сел смирный, осторожный Константин Михайлович. Победа Москвы над Тверью выразилась, между прочим, в том, что Калита велел снять колокол у тверского Спасского собора и привезти его в Москву⁷.

Иван Данилович, по прозванию Калита (т. е. денежный мешок или кошель, в переносном смысле – скопидом), с одной стороны, является перед лицом истории с неприглядными чертами человека жестокого и пронырливого, который раболепствовал в Орде, чтобы снискать милость хана, и прибегал ко всяким козням, чтобы погубить своего соперника. С другой стороны, мы видим умного, заботливого хозяина своей земли, водворившего в ней спокойствие и безопасность от татарских разорений. «Седе на великое княжение Иван Данилович, – говорят летописцы, – и бысть тишина христианом на многа лета, и престаша татарове воевати Русскую землю». Таковы обыкновенно бывали и в других странах основатели государственного могущества, собиратели какой-либо раздробленной народности, действовавшие в условиях, в духе своего времени и не всегда затруднявшиеся в выборе средств для достижения главных целей. Хотя бы к этим целям такой деятель стремился эгоистично, то есть имея в виду прежде всего возвышение собственное и своего рода, тем не менее, потомство, пользующееся плодами его политики, обыкновенно вспоминает о нем с уважением и признательностью. В отношении к первым московским князьям народное уважение и признательность еще увеличиваются ввиду того, что, начав собирать разрозненные части Русской земли и полагая основание нашему национальному единству, они тем самым приготовляли постепенное, верное избавление Руси от варварского ига и ее будущее полное торжество над темными силами Азии.

Как истый хозяин и скопидом, Иван Данилович Калита хотя значительно увеличил собственное Московское княжение, но совершил это увеличение не оружием и кровопролитием, а денежной куплей. Он «примыслил» от соседних княжений несколько городов и волостей с большим количеством слобод, которые покупал у обедневших князей, бояр и монастырей. При нем Московская земля, во-первых, заключала в себе все течение реки Москвы с городами: Можайском, Звенигородом, Москвой и Коломной; далее, на юго-запад она простиралась от Коломны вверх по Оке, с городками Каширой и Серпуховом; а на северо-востоке владения московские охватывали уже часть Поволжья, заключая в себе волжские города Углич и Кострому. Они перешли далеко и на северную сторону Волги: Калита купил у обедневших местных князей (потомков Константина Всеволодовича Ростовского) не только Углич, но также Галич Мерский и Белоозерск; впрочем, пока оставил их во владении наследственных князей, довольствуясь полной покорностью последних. Для подчинения себе удельных ростовских князей он пользовался также семейными связями. Так, он выдал двух своих дочерей за Василия Давидовича Ярославского (внука Федора Черного) и Константина Васильевича Ростовского. Последний из них, то есть Константин Ростовский, находился в совершенном повиновении у тестя: московские бояре распоряжались в его стольном городе. В 1330 году прибыл в Ростов московский наместник Василий Кочева с товарищем своим Миняем и учинил великие притеснения гражданам, вымогая от них деньги (вероятно, для татарского выхода). Старшего ростовского боярина Аверкия они подвергли побоям и поруганию, на время повесив его вниз головой. Тогда многие местные бояре от такого насилия переехали в другие земли. Древний славный город Ростов, еще недавно изгнавший от себя татар, подвергся окончательному унижению. Другой же зять Калиты Василий Ярославич (подобно Дмитрию Тверскому, носивший прозвание Грозные Очи), наоборот, не только не хотел подчиниться своему тестю, но даже по родовым отношениям считал себя старше московского князя и вступил против него в союз с его врагом Александром Михайловичем Тверским. Эти союзы слабейших князей по временам немало сдерживали честолюбивые стремления и захваты Москвы, заставляя ее действовать осторожно и выжидать случаев к их разъединению.

Не дешево стоили Калите его земельные примыслы. Еще более того приходилось ему тратить на свои частые поездки в Орду, на татарские дани, на подарки и подкупы ордынских царевичей и вельмож. Необходимые на это средства он приобретал, конечно, главным образом доходами с собственных земель и своей бережливостью. Благодаря наставшему в его время сравнительно большему спокойствию, внутреннему и внешнему, московские волости стали скоро оправляться от прежних разорений; земледелие, торговля и промыслы оживились, а вместе с тем возросли и княжьи доходы. (Есть известие, что Калита строго преследовал в своей земле татей и разбойников.) Другим источником сделался сбор татарской дани. Калита, в качестве великого князя Владимирского, по-видимому, добился от хана позволения самому взимать эти дани или выходы с областей Северной Руси и доставлять их в ханскую казну. Разумеется, от этих сборов немалая доля оставалась в руках великого князя. А так как это взимание всегда могло опираться на татарскую помощь, то и подчинение удельных князей Москве пошло успешнее. Надобно полагать, что и самые примыслы Калиты или приобретение волостей большею частью находились в связи с несостоятельностью некоторых удельных князей, разоренных преимущественно татарскими данями и весьма убыточными поездками в Орду. Особенно важным источником великокняжеских доходов служил богатый торговый Новгород. Кроме обычных даней и сборов на князя и его наместников, Калита, при удобном случае, старался прижать новгородцев, чтобы возможно более получать с них на татарские выходы. В 1332 году он потребовал себе так называемого «серебра закамского», то есть даней, которые они взимали с чудских приуральских народцев. Новгородцы отказали; Калита пошел на них ратью, захватил их пригороды Торжок и Бежецкий Верх и начал опустошать соседние новгородские волости. Но соперник его Александр Тверской в то время сидел в Пскове подручником Гедимина Литовского. Новгородцы вошли в сношение с Александром и Гедимином и призвали к себе Гедиминова сына Наримонта; Калита переменил тон и помирился с Новгородом. В конце своего княжения он снова потребовал от новгородцев большую сумму денег, ссылаясь на лишние требования выхода со стороны хана. Новгородцы опять уперлись. Калита отозвал своих наместников. Вскоре он умер, и распря окончилась уже при его сыне.

Относительная большая тишина, безопасность и зажиточность, которыми начала пользоваться Московская область, сравнительно с другими русскими землями, естественно привлекали сюда переселенцев из этих других земель, и население заметно стало умножаться. Многие бояре от удельных князей стали переходить на службу к «великому князю всея Руси», как стал именовать себя Иван Данилович. (Просто «великими князьями» назывались тогда почти все сколько-нибудь значительные владетели областные и даже удельные.) В Москву приезжали бояре из Твери, Чернигова, Киева, Волыни и так далее; даже из Орды выезжали в Москву знатные люди, которые принимали крещение, вступали в московскую службу, получали поместья и жалованье. Из них известен татарский мурза Чет, в крещении Захарий (предок Бориса Годунова). А из русских приезжих бояр известен Родион Нестерович, который прибыл из Киева с многочисленным двором, то есть с большим количеством своих отроков и слуг. Знатнейшие из этих приезжих бояр иногда становились выше собственных московских думцев и близких людей; отсюда уже в те времена начались между ними споры о местах или так называемое «местничество».

Забота о возвышении своего отчинного города над всеми другими и сметливость Калиты особенно выразились в отношениях его к церковной власти. Оказывая глубокое уважение митрополиту Петру и защищая от соперников, он сумел не только сделать его своим другом, но и побудил его постепенно оставить стольный Владимир и переселиться на жительство в Москву. Митрополиты русские имели обычай пребывать всегда вблизи великого князя; следовательно, Петр охотно покидал Владимир, который в действительности уже перестал именоваться великим княжением. Замечательно, что переселение это совершилось еще в то время, когда спор за первенство между Москвой и Тверью находился в полном разгаре и еще трудно было предвидеть его решение. Но уже само пребывание митрополита в Москве, сообщая ей значение церковной столицы, тем самым способствовало и ее перевесу над соперницей, так как привлекало на ее сторону сочувствие народное.

Формального или торжественного переселения, собственно, не было; а просто во время своих частых объездов русских областей митрополит все реже и реже возвращался во Владимир, все долее и долее гостил в Москве. Достигнув глубокой старости, он начал думать о том, где будут положены его кости. Предшественник его Максим, первый киевский митрополит, переселившийся на север, был погребен во владимирском Успенском соборе, и этот собор, после Киево-Софийского, сделался, так сказать, митрополитальным. Если Петр желал утвердить митрополию в Москве, то надобно было позаботиться о сооружении в ней достойного соборного храма, в котором также он мог бы найти себе успокоение. По словам его жития, Петр начал просить Ивана Калиту (тогда еще не получившего ярлык на великое княжение) воздвигнуть в Москве такой же каменный собор во имя Успения Богородицы, какой был во Владимире. Позднейший распространитель жития, митрополит Киприан, при этом влагает в уста Петру такое пророчество: «Если, сыне, послушаешь меня, то сам прославишься паче всех князей, и весь род твой, и град сей возвеличится над всеми русскими городами; святители будут обитать в нем и руки его взыдут на плеща врагов его; также и мои кости будут положены в нем». Калита поспешил исполнить его желание и заложил каменный Успенский храм в Московском Кремле, близ своего двора, летом 1326 года. Но едва выведено было основание и едва Петр успел приготовить в стене нишу с каменной гробницей для себя, как он скончался в декабре того же года и был погребен в этой гробнице. Таким образом, св. Петр начал собою ряд московских иерархов-угодников, столь много содействовавших прославлению Москвы у русского народа. На следующий год Успенский храм был окончен и освящен ростовским епископом Прохором (автором первоначального краткого жития Петрова). Но этот Успенский собор ни размерами своими, ни украшениями далеко не мог равняться с изящным созданием Андрея Боголюбского и Всеволода III. Московский князь, владевший пока частью Суздальской земли и бывший смиренным данником Золотой Орды, конечно, является беднее помянутых своих предков. При том художество русское, достигшее замечательного развития в первой половине XIII века, было задавлено варварским игом и пока еще не успело возродиться к новой жизни.

Последнее пребывание и погребение в Москве митрополита Петра хотя в значительной степени подвинуло в ее пользу вопрос о перенесении митрополии, однако окончательное решение зависело от его преемника. Константинопольский патриарх на этот раз снова поставил грека, по имени Феогност. Но когда Феогност прибыл в Киев, а оттуда во Владимир-на-Клязьме (1328), спор между Тверью и Москвой уже решился в пользу последней; Александр Михайлович находился в изгнании, а Калита получил ярлык на великое княжение. Естественно, что новый митрополит скоро уступил влиянию последнего и переехал на житье в Москву, в соседство великого князя, к неудовольствию и зависти русских князей, понимавших значение этого шага. Феогност сделался таким же преданным пособником Калиты, каким был Петр. Мы видели, как ловко московский князь употребил духовное оружие против своего соперника, заставив Феогноста погрозить отлучением псковичам, если они не изгонят от себя Александра Тверского.

Кроме Успенского собора, Калита украсил Московский Кремль еще несколькими каменными храмами. На Боровицком холму, на самом великокняжеском дворе была деревянная церковь Спаса Преображения. Калита построил, вместо деревянной, каменную и устроил при ней монастырь; «мнихолюбивый» князь перевел сюда часть иноков и архимандрию из отцовского Данилова монастыря, подчинив его Спасо-Преображенскому. (Этот последний послужил усыпальницей древних московских княгинь.) Около того же времени он построил, вероятно в честь своего ангела, каменную церковь Иоанна Лествичника, «что под колоколами», как выражается летопись (на месте позднейшей колокольни Ивана Великого). На самом краю Боровицкого холма, над спуском его к Москве-реке, стояла деревянная церковь Михаила Архангела (может быть, основанная помянутым московским князем Михаилом Хоробритом). В ней покоились останки Юрия, брата Калиты. Он воздвиг на ее месте каменный храм, назначив ему служить усыпальницей для себя и своего потомства. (Но гроб брата, при разборке деревянного храма вынесенный в Успенский собор, после не был возвращен на прежнее место.) Все эти каменные храмы были малых размеров и не отличались большим изяществом. Наглядным их образцом для нас служит помянутый Спасо-Преображенский храм, отчасти уцелевший в прежнем своем объеме и более известный в народе под именем Спаса на Бору. (Означенные четыре каменных храма, т. е. Успения, Спаса, Иоанна и Михаила, построенные Калитой, были расписаны иконными фресками при его сыне Симеоне Гордом.) Что касается до храмов деревянных, то Москва уже обиловала ими в то время; по крайней мере, летопись по поводу одного пожара сообщает, что сгорело при этом 18 церквей. Это бедствие, столь часто опустошавшее наши древние города, однажды истребило и сами кремлевские стены. Иван Данилович после выстроил новые стены из дубового леса – следовательно, более крепкие, чем прежде, но все-таки деревянные.

Последним событием княжения Калиты был поход против смоленского князя Ивана Александровича. Этот князь, по-видимому вступивший в союз с Гедимином Литовским, оказался непокорным хану данником, и Узбек послал на Смоленск татарское войско с воеводой Товлубием, приказав соединиться с ним северо-восточным русским князьям. Действительно, князья Рязанский, Суздальский, Ростовский, Юрьевский и некоторые другие привели свои отряды; но Калита не пошел сам, а послал московскую рать с двумя воеводами. Соединенное ополчение ограничилось опустошением окрестностей Смоленска и, не взяв города, воротилось назад. Калита, очевидно, не так усердствовал в этом случае, как против своего соперника Александра Тверского. А может быть, он не пошел лично в поход по причине тяжкой болезни. Вслед за тем он скончался (31 марта 1341 г.), приняв перед смертью пострижение и схиму; его погребли в созданном им храме Михаила Архангела.

От Ивана Калиты дошло до нас два духовных завещания, впрочем по времени относящиеся не к концу, а к началу его двенадцатилетнего великого княжения. Такие завещания, по-видимому, составлялись им перед каждой поездкой в Орду; ибо эти поездки, кроме долгого пути, исполненного всяких лишений, представляли опасности и от изменчивого расположения ханов, так что ни один русский князь не мог быть уверен в своем благополучном возвращении. В помянутых завещаниях Калита делит свою землю между тремя сыновьями: Симеоном, Иваном и Андреем. Старшему он отказывал лучшую часть земли с наиболее значительными городами, Можайском и Коломной, Ивану – Звенигород и Рузу с волостями, Андрею – Серпухов и Лопасню, также с волостями, и еще некоторые волости супруге своей Елене с меньшими детьми (девочками); но она скончалась восемью годами прежде его. Кроме волостей и доходов, великий князь делит между ними и свои одежды, утварь и украшения, как то: золотые цепи, пояса, унизанные жемчугом и дорогими каменьями, золотые чаши и ковши, серебряные блюда и чарки, шубы из дорогих тканей с соболиной подкладкой, с жемчужными наплечниками и с нашитыми металлическими бармами, шапки с золотым верхом, мониста, кольца, ожерелья и прочее. Не забывает завещатель и о церквах, которым приказывает раздать сто рублей и часть рухляди священникам; причем владимирскому Успенскому собору отказывает какое-то «блюдо великое о четыре кольца». Три сельца он отказывает на церковь в «поминание» о своей душе.

Грамоты бросают свет и на государственные понятия, и на домашнее хозяйство московского князя, которого уже ближайшее потомство стало называть «собирателем Русской земли». С одной стороны, мы видим как бы все ту же удивительную систему, все то же дробление земли между сыновьями. Но, всматриваясь ближе, замечаем уже значительную разницу с прежней системой. Во-первых, младших сыновей, жену и дочерей великий князь приказывает старшему сыну, чтобы он был им печальник, то есть отдает их под его покровительство. Во-вторых, сам раздел земли устроен так, что младшим братьям трудно выйти из повиновения у старшего. Их уделы не представляют особых, сколько-нибудь округленных владений; их волости отчасти окружены владениями старшего брата, отчасти перемешаны с ним. Наконец, уделы их довольно незначительны в сравнении с его частью. Притом они назначены только из собственных, наследственных волостей. Город Москва хотя и отказан в общее владение всех трех братьев, но, конечно, государем его был старший из них, а младшие пользовались каждый своей «третью», то есть третьей частью известных доходов. Затем к старшему должны были перейти вся область Переяславля-Залесского и все дальние приобретения в Поволжье; ему же предоставлялось добыть себе от хана ярлык на великое княжение Владимирское. Следовательно, в Московском княжестве того времени уже начинается заметный переход к единодержавию. В том же завещании находим любопытное указание на отношение бояр к князьям. Калита упоминает об одном боярине (Бориско Ворков), которому пожаловал село, купленное в Ростовском уезде, и делает такое распоряжение: если боярин останется служить кому-либо из сыновей, то село оставить за ним; а если не останется, то село у него отнять. Следовательно, бояре по-прежнему были вольны в своей службе; но князь жалует им земли только под условием этой службы⁸.

После кончины Ивана Калиты сыновья его, а также князья Тверской, Суздальский, Ярославский и другие владетели Северо-Восточной Руси отправились в Орду. Некоторые из них стали было хлопотать о ярлыке на великое княжение Владимирское; но расположение Узбека к покойному московскому князю, подкрепленное богатыми дарами хану и его любимцам, решило вопрос в пользу старшего сына Калиты – Симеона, прозванного Гордым; по выражению летописи, ханом «даны под руце его все князи русские». Воротясь в Русь, он торжественно сел на великокняжеском столе во Владимире, то есть венчался в соборном храме со всеми установившимися обрядами. Решение вопроса в пользу Симеона было последней услугой Узбека московскому княжьему дому. Осенью или зимой того же 1341 года умер этот хан, с именем которого связана высшая степень могущества Золотой Орды и утверждение в ней ислама. Особенно он был памятен русским князьям: при нем до десяти князей сложили свои головы в Орде. Но замечательно, что, будучи усердным мусульманином, он не изменял обычной веротерпимости татарских ханов. Кроме льготных ярлыков, которые получили от него русские митрополиты Петр и Феогност, о том свидетельствуют его дружеские сношения с папой Венедиктом XII: по его просьбе хан дозволял латинским миссионерам водворять католичество в некоторых подвластных татарам землях черноморских и кавказских, например в стране ясов или алан. Но сам Узбек остался равнодушен ко всем увещаниям папы принять христианскую веру. Византийские императоры из дома Палеологов, ввиду многочисленных врагов, теснивших империю на востоке и на западе, заискивали расположение татарских ханов и не затруднялись посылать в их гаремы своих собственных дочерей. Пример тому подал основатель этой династии Михаил Палеолог, который одну свою дочь, Марию, послал хану Гулагу в Персию, а другую, Евфросинию, – известному хану Ногаю. (Впрочем, та и другая были побочные дочери.) Узбек также имел в числе своих главных жен дочь императора Андроника III.

Знаменитый арабский путешественник XIV века Ибн Баттута оставил нам любопытное известие о посещении им столицы Узбековой и о поездке ханской супруги, помянутой византийской царевны, к ее отцу в Константинополь (около 1333 г.).

Из Синопа Ибн Баттута приплыл в Корсунь; отсюда на местной телеге (арбе) проехал в Кафу (Феодосию), которая причислялась уже к владениям Узбека. Затем он посетил город Крым и отсюда отправился по черноморским и донским степям в столицу Кипчакского царства Сарай. В степях он видел многочисленные стада всякого скота, особенно овец, которые паслись без присмотра, охраняемые единственно строгостью татарских законов против воровства. По этим законам укравший скотину должен был воротить ее с придачею своих девяти штук такой же стоимости; если он оказывался несостоятельным, то отдавал собственных детей; если же не имел детей, то его самого предавали смерти.

«После многих дней пути, – говорит Баттута, – я прибыл в Азак (Азов), небольшой город, расположенный на морском берегу. В нем пребывает эмир, поставленный султаном Могамед-Узбек-ханом; он оказал нам почет и гостеприимство. Отсюда мы проехали в Маджар, значительный, красивый город. Татарские женщины в тех краях пользуются большим уважением, в особенности вдовы вельмож и ханов. Женщины эти благочестивы, а также щедры на милостыню и другие добрые дела. Они ходят без покрывал с совершенно открытыми лицами (очевидно, мусульманский гаремный быт еще не успел наложить свою печать на кипчакских татар).

Я отправился в султанский лагерь, который тогда находился в области, известной под именем Биш-Таг (Бештау) или Пятигорье; мы прибыли на место, где султан только что расположился со своим двором. В этот лагерь, называющийся „урду“ (Орда), мы приехали в первый день месяца Рамадана. Тут мы увидали подвижный город с его улицами, мечетями и кухнями, дым от которых поднимался по мере их движения. Но когда был дан знак остановиться, все это сделалось неподвижно. Султан Могамед-Узбек очень могуществен, пользуется обширной властью и есть повелитель неверных (т. е. не мусульман). Он принадлежит к семи великим царям света, каковы суть государи Запада (Фец-Мароко), Египта и Сирии, обоих Краков (Персии), Кипчака, Туркестана, Индии и Китая».

Затем следует описание ханского церемониала, напоминающее известие Плано Карпини о Батые.

У Могамед-Узбека был обычай каждую пятницу после молитвы сидеть под так называемым «золотым шатром», который очень богато украшен; посреди его ставился возвышенный трон (собственно ложе), обитый серебряными позолоченными листами с дорогими каменьями. Хан восседал на троне; его четыре жены сидели рядом с ним, две по правую и две по левую сторону. Подле трона стояли его два сына, также один на правой стороне, другой на левой; впереди трона сидела его дочь. Когда входила какая-либо из этих жен, Узбек вставал и, взяв ее за руку, отводил на ее место. Они были без всякого покрывала. Потом пришли великие эмиры, для которых были приготовлены сиденья по левую и по правую сторону от трона. Перед ханом стояли царевичи, его племянники и другие родичи. Ближе к двери, но лицом к трону помещались сыновья эмиров, а за ними и другие войсковые чиновники. Каждый входивший кланялся хану и потом занимал свое место. После вечерней молитвы главная жена или ханша возвращалась к себе; за нею следовали остальные, каждая в сопровождении своих красивых рабынь.

Хан принял арабского путешественника очень благосклонно; потом прислал ему в подарок баранов, коня, кожаный сосуд с любимым татарским напитком, то есть с кумысом. Ибн Баттута особое внимание обратил на тот почет, которым были окружены ханские жены. Всякая из них имела свое отдельное помещение, свой особый штат слуг и служанок; во время пути перед ее кибиткой ехал отряд татарских всадников, а за нею следовали красивые мамлюки. По обычаю татарской вежливости, арабский гость, прежде чем удостоиться ханского приема, посетил главных ханских жен.

С позволения Узбека Ибн Баттута отсюда отправился на север в город Булгар, чтобы удовлетворить своему любопытству, которое особенно было затронуто рассказами прежних арабских путешественников (например, Ибн Фадлана) о чрезвычайной краткости ночей в это время года. Действительно, по словам Баттуты, едва он кончал вечернюю молитву по закату солнца, как должен был начинать утреннюю молитву перед солнечным восходом. В Булгаре он слышал о какой-то стране мрака, лежащей за совершенной пустыней, на расстоянии 40 дней пути, куда можно было ездить только на собаках. В эту страну отправляются обыкновенно торговцы и меняют там свои товары туземцам на дорогие меха. Речь, конечно, шла о торговле с самоедами, остяками и вогулами. Баттута сильно желал посетить таинственную страну мрака, но долгота пути и сопряженные с ним опасности отклонили его от этого намерения. Пробыв в Булгаре три дня, он воротился к хану и последовал за ним в город Астрахань, лежавший на берегах Ателя (Волги), одной из величайших рек целого света. Здесь хан проводил самое холодное время, когда река покрыта льдом. В это время одна из жен Узбека, дочь византийского императора, выпросила у него позволение съездить в Константинополь и посетить своего отца. Баттута, тоже желавший посетить Константинополь, добился разрешения сопровождать на этом пути ханшу или «бай-лунь» («баялынь» русской летописи). Ее сопровождал пятитысячный военный отряд, кроме многочисленной свиты слуг и рабынь. На расстоянии десяти дней пути от Сарая они достигли города У кака. А на расстоянии одного дня от этого места лежали какие-то «горы русских», народа, «исповедующего христианство, рыжеволосого и голубоглазого, некрасивого (по понятию араба) и вероломного». В тех горах находились серебряные руды, и потому у русских была в ходу какая-то серебряная монета в пять унций весом. (Речь идет, вероятно, о тмутраканских руссах.) Затем путники прибыли в Судак, а потом через Баба-Салтун (Баба-даг) достигли Византии.

Баттута более месяца пробыл в Константинополе и был отпущен назад царевной, пожелавшей остаться у своего отца. Он воротился в Астрахань, но уже не застал там Узбека, который со своим двором переехал в Сарай. По словам Баттуты, это был красивый и обширный город; в нем пребывал ученый имам, которому хан оказывал великое уважение. Отдав хану отчет в путешествии ханши и получив от него большие подарки, Баттута отправился в телеге, запряженной верблюдами, в Ховарезм, отстоявший на 40 дней пути от Сарая. После десятидневного путешествия он достиг татарского города Сарайчика, лежащего на берегах широкой реки Улусу (Урал); берега эти были соединены мостом. Затем он достиг города Ховарезма, который тогда принадлежал к Кипчакскому царству и управлялся эмиром или наместником Узбека. Этот город очень понравился ему благочестием жителей, то есть их ревностью к исламу⁹.

По смерти Узбека его второй сын Джанибек (в летописях Чанибек) убил своего старшего брата (Тинибека) и младшего (Хыдыбека) и, подобно отцу, сделался единодержавным властителем Кипчакского царства. Почти все русские северо-восточные князья, по установившемуся обычаю, отправлялись в Орду на поклон новому хану, везя много даров как ему самому, так и его любимцам и женам, чтобы получить новые ярлыки на свои уделы. Поехали также Симеон Гордый и митрополит Феогност; последний хлопотал о подтверждении льготных ханских ярлыков русскому духовенству. Джанибек утвердил Симеона на великом княжении и милостиво его отпустил, а Феогноста задержал. Какие-то русские клеветники донесли хану, что митрополит пользуется большими доходами, так что стяжал себе много золота, серебра и всяких богатств. Хан потребовал от него ежегодных даней и за отказ в них велел держать его в тесноте. Митрополит раздал 600 рублей на подарки хану, ханшам и ордынским князьям и едва добился, чтобы его отпустили на Русь. Однако он получил новый ярлык от Джанибека и ханши Тайдулы, которым подтверждались прежние льготы православному духовенству.

После того Симеон Иванович вместе со своими братьями несколько раз ездил в Орду и сумел до конца удержать за собою благоволение и покровительство Джанибека. Благодаря этому расположению хана мы в княжении Симеона почти не встречаем в летописи известий ни о татарских разорениях в Северной Руси, ни о баскаках или великих ханских послах, которых посещение иногда равнялось целому набегу. При таком внешнем затишье Московское княжество пользовалось и внутренним миром, благодаря ничем не нарушенному согласию и дружбе всех трех братьев или скорее полному послушанию, которое младшие братья сохраняли в отношении к старшему. Отношения эти Симеон вслед за своим вокняжением скрепил особым договором, по которому братья, утвердясь на отцовском разделе, обязались быть всем «за один», почитать старшего брата «во отцево место», иметь с ним общих друзей и недругов. Старший брат, которого они называют «господин великий князь», в свою очередь, обязался не обижать младших относительно их уделов и без них не «доканчивать ни с кем». Этот договор был скреплен взаимной клятвой и целованием креста у отцовского гроба, то есть в Архангельском храме. Согласию московских князей, вероятно, немало способствовало то обстоятельство, что младшие братья, получив себе части в самом городе Москве, по-видимому, остались в ней на житье, а не пребывали в своих удельных городах; таким образом, они находились в тесном единении, или, точнее сказать, в полной зависимости у великого князя. Симеон, очевидно, хорошо воспользовался умным распоряжением Калиты относительно раздела столицы на трети.

Когда Москва взяла верх над Тверью, новгородцы недолго могли радоваться унижению своего ближайшего соседа и скоро почувствовали на себе тяжелую руку московских князей. Вслед за утверждением Симеона на великом столе владимирском, в Торжок прибыли московские наместники и сборщики дани (вероятно, татарской), причем не обошлось без разных притеснений. Новоторы обратились с жалобою в Великий Новгород. Тот прислал несколько бояр с вооруженным отрядом; московских наместников схватили и заключили в оковы; а Симеону послали сказать: «Ты еще не сел у нас на княжение, а уже бояре твои насильничают». Но чернь новоторская, услыхав о сборах великого князя в поход и тщетно ожидая войска из Новгорода, возмутилась против бояр и освободила московских пленников. Один из новоторских бояр (Семен Внучек) был убит на вече; другие успели бежать в Новгород; некоторые боярские дома и ближние села были разграблены чернью во время этого мятежа. Между тем великий князь собрал большую низовую рать и вместе с князьями Суздальским, Ростовским, Ярославским двинулся к Торжку. Новгородцы, со своей стороны, начали готовиться к обороне, а в то же время отправили к великому князю владыку и тысяцкого с боярами бить челом о мире. Симеон согласился заключить мир по старым грамотам, но с тем, чтобы новгородцы уплатили черный бор со всех своих волостей и, кроме того, тысячу с Торжка. Есть известие, что великий князь подверг при этом новгородцев следующему унижению: он потребовал, чтобы тысяцкий и бывшие с ним в посольстве бояре явились к нему босые и на коленях, в присутствии князей, просили прощения. Такое известие до некоторой степени вероятно: недаром же Симеону дано прозвание Гордого. К тому же он сердился на новгородцев еще за грабежи их повольников в некоторых его волостях. После торжковского мира Симеон послал в Новгород своего наместника; а спустя несколько лет, по просьбе приезжавшего в Москву владыки Василия, он сам ездил в Новгород, был там торжественно посажен на стол и пробыл три недели.

Все время Симеонова княжения мы не видим никаких столкновений его с удельными князьями Суздальской Руси; очевидно, он умел их держать почти в таком же послушании, как своих младших братьев. Соседние княжения, Тверь и Рязань, также присмирели. Только раз встречается в летописях известие о каком-то размирье со смоленским князем и о походе Симеона на Смоленск (1351); но тут смоленские послы встретили его на реке Угре и заключили с ним мир. Конечно, в связи со смоленскими отношениями явились к нему на том же подходе послы Ольгерда Литовского и также заключили мир. Оба великих князя состояли в двойном свойстве. Отец Ольгерда Литовского Гедимин находился в дружеских сношениях с отцом Симеона Иваном Калитой и выдал одну из своих дочерей за Симеона Ивановича. Хотя при Ольгерде, когда Москва и Литва, каждая объединяя свою часть Руси, сблизились своими пределами, начинаются уже некоторые враждебные столкновения; но дело пока не доходит до решительной борьбы. Сам Ольгерд, незадолго до помянутого смоленского похода, женился на свояченице Симеона, тверской княжне Ульяне Александровне.

Симеон Иванович был женат три раза. Первая его супруга Айгуста Гедиминовна, в крещении Анастасия, рано скончалась; она постриглась в черницы перед смертью и была погребена в кремлевском монастыре Спаса Преображения (1345). В том году Симеон женился на Евпраксии, дочери Федора Святославича, одного из мелких смоленских князей, которого он перезвал к себе, дав ему в управление Волок Ламский. Но уже в следующем году великий князь отослал Евпраксию к отцу, приказав выдать ее замуж за другого, и тот действительно выдал ее за князя Федора Фоминского, также из рода смоленских. Некоторые источники сообщают нам следующую странную причину этого развода: «Великую княгиню на свадьбе испортили; ляжет с великим князем, и она ему кажется мертвец». Хотя тут еще не было законной причины для развода, однако Симеон после того женился в третий раз, именно на тверской княжне Марье, дочери бывшего соперника Калиты, то есть казненного в Орде Александра Михайловича. Митрополит Феогност, конечно, исполняя волю великого князя, давал разрешение на новые браки его собственный и его бывшей жены. Точно так же, по желанию великого князя, он разрешил Ольгерду Литовскому и брату его Любарту жениться на двух родственницах Симеона – Любарту на его племяннице, а Ольгерду, как сказано, на его свояченице.

Несколько значительных пожаров посетили Москву при Симеоне и, следовательно, давали обильную пищу его строительной деятельности. Что же касается до украшения стольного города, то он усердно продолжал начинания отца. Именно почти все каменные московские храмы, построенные Калитой, были расписаны внутри фресковой живописью. Это расписание стоило обыкновенно немало трудов и издержек, так как, по обычаю того времени, все внутренние стены сверху донизу покрывались иконным письмом.

Любопытно при этом известие летописей о том, что Успенский собор расписывали греки, иконописцы митрополита Феогноста, и окончили его в одно лето (1344); Архангельский же собор расписывали русские писцы, Захарий, Иосиф и Николай со своей «дружиною»; но в то лето не успели окончить и половины церкви, ради ее обширности. Затем расписаны были Иван Лествичник и монастырский Спас Преображения. Этот придворно-княжеский монастырь пользовался особой щедростью великой княгини Анастасии Гедиминовны; она же на свою казну наняла «дружину» мастеров расписывать церковь Спаса; начальники дружины были родом русские, но ученики греков, по имени: Гойтан, Семен и Иван, а дружина их состояла уже большей частью из их учеников. Первый, то есть Гойтан, судя по имени, едва ли не был выходцем из Юго-Западной Руси, может быть привезенный или вызванный оттуда той же литовско-русской княжной, первой супругой Симеона. Возможно также, что еще первый московский митрополит Петр, родом волынец, сам искусный в иконном письме, покровительствовал развитию этого искусства в Москве и призыву мастеров из Юго-Западной Руси. Великий князь и его младшие братья, по-видимому, сообща участвовали в расходах на украшение кремлевских храмов. По крайней мере, есть летописное известие, что в одно время с их расписанием на общее иждивение братьев были слиты пять колоколов, три больших и два меньших (вероятно, для звонницы над церковью Ивана Лествичника); «а лил их мастер Бориско».

В 1352 году страшное бедствие посетило Россию: моровая язва, известная под именем черной смерти. Говорят, она была принесена из Китая и Индии в Сирию на берега Средиземного моря; оттуда на кораблях завезена в Южную Европу; обошла Францию, Англию, Германию, Скандинавию, везде опустошая население; а наконец, кораблями же завезена через Балтийское море в Псковскую и Новгородскую землю. Эта чрезвычайно заразительная болезнь обнаруживалась кровохарканьем (следовательно, происходило сильное поражение легких, и начиналось разложение крови); после чего на третий день следовала смерть. Кожа умирающих сплошь покрывалась темными пятнами, отчего произошло и само название язвы черной смертью. Летопись Русская говорит, что священники не успевали отпевать покойников отдельно; каждое утро они находили в своих церквах по двадцати и тридцати мертвецов; творили над ними общую молитву и затем в одну могилу опускали по пять и по десять трупов. Заметив прилипчивость язвы, многие, конечно, стали убегать от умирающих, хотя бы и самых близких людей; но было довольно и таких, которые, наоборот, показывали свое мужество и страх Божий и служили больным до конца. Церкви и монастыри в это время обогатились великими вкладами и земельными имуществами; ибо богатые люди, ожидая смертного часа, спешили отказать свое имение на вечное поминовение о своей душе. Язва постепенно распространилась почти на всю Россию, именно на земли Смоленскую, Киевскую, Черниговскую и Суздальскую. Как пример ее опустошительности летопись прибавляет, будто в городах Глухов и Белозерск не осталось ни единого человека; все перемерли.

Эта черная смерть посетила и Москву. В марте 1353 года скончался митрополит Феогност и погребен в Успенском соборе (в приделе Поклания вериг апостола Петра, «об едину стену с митрополитом Петром чудотворцем»). Едва минули ему сорочины, то есть шесть недель, как в полном цвете лет (36) скончался великий князь Симеон Иванович, успев перед смертью постричься под именем Сазонта и составить духовное завещание, которое дошло до нас. Все его дети умерли еще прежде отца. Поэтому свои наследственные и купленные им волости или собственно доходы с них, а также собственное золото и серебро он отказал своей любимой третьей супруге Марье Александровне. Братьям своим он приказывал «жить за один» и слушать владыку Алексея, равно и старых бояр, которые служили еще отцу их Ивану Калите. Вслед за Симеоном скончался его младший брат Андрей и также погребен в Архангельском храме. Спустя несколько недель после его смерти родился сын его Владимир (впоследствии прозванный Храбрым). Главой княжеского семейства и преемником Симеона остался средний брат Иван Иванович; он получил волости старшего брата по кончине его супруги и, таким образом, соединил в своих руках все московские владения, за исключением части брата Андрея, перешедшей к его сыну Владимиру; но этот сын был еще ребенком и, конечно, находился в полной опеке у своего дяди¹⁰.

Если посмотрим на соседние с Москвой важнейшие княжества того времени, то увидим, что их внутренние смуты и внешние отношения немало способствовали решительному возвышению над ними и быстрому возрастанию московской силы.

Рязанская область, во-первых, уже по самому географическому своему положению находилась под более сильным давлением варварского ига, нежели Московская. Она постоянно терпела разорения от татарских грабежей и от баскаков. Во-вторых, из состава рязанских волостей по-прежнему продолжал выделяться удел Пронский, переходивший обыкновенно во владение младшей ветви княжьего рода. Пронские князья стремятся или при случае завладеть старшим, рязанским столом или поставить себя в более самостоятельные отношения к старшей ветви. Отсюда нередкие усобицы, которыми не упускали воспользоваться московские князья, входя в союз с младшими, то есть с пронскою ветвью. Известно, что уже Даниил Александрович отнял у рязанцев Коломну и захватил в плен рязанского князя Константина; а Георгий Александрович потом велел умертвить пленника и навсегда утвердил за Москвой Коломну со всеми ее волостями. Сын и преемник Константина Василий был убит в Орде (1308), рязанский стол перешел к племяннику Константина Ивану Ярославичу Пронскому; но и он впоследствии также гибнет в Орде, казненный там по повелению хана Узбека (1327). Очень вероятно, что оба эти князя погибли не без участия московских соседей, то есть Юрия и Ивана Калиты. При последнем Рязань, по-видимому, подпала даже некоторой зависимости от Москвы. Сын и преемник Ивана Ярославича Иван Коротополый затеял вражду с двоюродным братом своим Александром Михайловичем Пронским; однажды перехватил его на дороге, когда тот отправлялся с выходом в Орду; ограбил, привел пленников в Переяславль-Рязанский и там велел убить (1340). Очевидно, старшие князья препятствовали подобным сношениям младших с ханом и хотели одни знать Орду, то есть собирать дань и отвозить ее к хану. Тогда один из сыновей Александра Пронского выхлопотал себе ярлык на рязанский стол и с помощью татар отнял его у Коротополого, который вскоре где-то погиб. Таким образом, Рязанское княжение вновь перешло к младшей ветви, и она на этот раз окончательно разделилась на рязанскую и пронскую. Около 1350 года на рязанском столе встречается юный внук Александра Михайловича Олег Иванович, впоследствии знаменитый соперник Дмитрия Донского и обновитель рязанской самобытности.

Несмотря на разные смуты и угнетения от татар, Рязанское княжество в эпоху татарского ига успело значительно расширить свои пределы. Во-первых, на юго-востоке эти пределы перешли реку Воронеж и углубились в опустевшие после разгрома половцев Придонские степи до самого Хопра. По крайней мере, это мы видим из спора между епископами Сарайским и Рязанским за границу их епархий. Грамотами митрополитов Максима, Петра и Феогноста такой границей была признана река Хопер с ее притоком Великой Вороной. Точно так же татарский погром Чернигово-Северской области, повлекший за собой ее упадок и дробление, помог рязанцам распространить свои пределы на запад на счет этой области. Но потом часть этих приобретений, именно северо-западная, была отнята у рязанцев московскими князьями; сюда принадлежали волости по реке Лопасне, Кашира, Боровск, Верея и прочие.

Любопытны относящиеся ко времени Симеона Гордого известия летописи о глухом Муромском крае. После неоднократных татарских разорений город Муром сильно запустел. Обновителем его явился местный князь Юрий Ярославич. В 1351 году князь первый поставил в городе свой двор; примеру его последовали бояре; за ними начали строиться купцы и черные люди. Обновили также церкви, украсили их иконами и снабдили книгами. Но Юрий недолго пользовался плодами своих трудов. Спустя два года является ему соперником какой-то Федор Глебович, вероятно, его родственник; выгоняет его из Мурома и сам садится на его место. Неизвестно почему, муромцы были ему рады, и многие граждане отправились вместе с ним в Орду хлопотать за него у хана. Через неделю после его отъезда Юрий воротился в Муром, собрал остальных граждан и пошел в Орду судиться с Федором. Долго судили их ордынские вельможи и, наконец, утвердили Муромское княжество за последним. Юрий был выдан своему сопернику, подвергся тяжкому заключению и умер в великой нужде.

Муромское и Рязанское княжества, хотя давно уже обособились друг от друга в политическом отношении, в церковном продолжали еще составлять одну епархию. Муромо-рязанские епископы имели свое пребывание то в Рязани, то в Муроме. Ко времени помянутого Юрия Ярославича относится окончательное их перемещение в Рязань, если верить одной местной легенде. Эта легенда повествует, что епископ Василий, призванный в Муром князем Юрием, был оскорблен муромским народом, который возмутился против него, ослепленный наглой клеветой, и хотел даже его умертвить. Епископ, после горячей молитвы в храме Благовещения, взял из него икону Богородицы, сошел на берег Оки, простер свою мантию по воде и, ступив на нее, в виду народной толпы, быстро поплыл против течения. Василий был принесен в Рязань, где князь Олег и духовенство с крестами встретили св. епископа¹¹.

В Твери преемником погибшего в Орде Александра Михайловича был известный уже нам его брат Константин, постоянный союзник Ивана Калиты и сына его Симеона. Целых семнадцать лет он княжил спокойно, находясь в мире с младшими родичами; но под конец, неизвестно почему, рассорился со своим племянником Всеволодом Александровичем, удельным князем Холмским, и матерью последнего, Анастасией. Отсюда начался ряд смут и неурядиц в Тверском княжении. Дядя и племянник, для решения своей распри, отправились в Орду к хану Чанибеку. Там Константин Михайлович умер (1345). Всеволод Александрович выхлопотал себе ярлык на старший тверской стол, но этим нарушил родовое право старшинства, которое еще продолжало господствовать на Руси. Был еще жив один из его дядей, младший из сыновей Михаила Ярославича, Василий Кашинский. Он решил ехать в Орду за ярлыком; но так как туда нельзя было явиться с пустыми руками, то Василий собрал дани с Тверской области, в том числе и с Холмских волостей своего племянника. Всеволод уже возвращался из Орды с ханским послом, когда в городе Бездеже встретил едущего к хану своего дядю. Племянник напал на Василия и ограбил его, так что последний вернулся ни с чем. В Тверской земле, вследствие этой распри, произошли сильные смуты и народное волнение; многие жители начали покидать места и переселяться в другие княжения. Наконец, тверскому епископу Феодору удалось помирить обе стороны, причем племянник уступил дяде старший стол. Василий добился также и ханского ярлыка на Тверское княжение. Распря, однако, вскоре возобновилась из-за третей: дядя не хотел отдать племянникам треть в самом городе Твери, то есть третью часть тверских доходов. (Подобное разделение на трети мы видели в Москве.) После долгих споров Василий наконец уступил и отдал племянникам их треть (1359).

В этих тверских смутах любопытно, во-первых, то обстоятельство, что они не сопровождались таким кровопролитием, как в других княжениях: тверские князья воздерживались от междоусобных войн. Во-вторых, замечательно отношение к ним сильнейших соседей. Великий князь Симеон Гордый, хотя и женатый на родной сестре Всеволода Александровича, в его распре с дядей принял сторону последнего, которому, очевидно, и помог утвердиться на тверском столе, в особенности своим влиянием в Орде. Впрочем, во время этой распри Василий Михайлович сам вступил в близкие родственные связи с Симеоном, женив на его дочери одного из своих сыновей. Племянник же нашел себе союзника в другом свояке, именно в Ольгерде Литовском, также женатом на его родной сестре, у которого не раз искал приюта и помощи, теснимый своим дядей. Окончательное примирение Василия с его племянниками и уступка им тверской трети, вероятно, состоялись под угрозой военного вмешательства со стороны сильного литовского князя, который не преминул воспользоваться обстоятельствами и захватил себе город Ржев. Таким образом, в эту эпоху обозначилось дальнейшее положение Твери между двумя соперницами и собирательницами Руси, то есть между Литвой и Москвой.

Из числа удельных княжеств, на которые распалась земля Ростовско-Суздальская, между потомками Всеволода Большое Гнездо, около того же времени (т. е. половины XIV в.) усилилось и начало играть некоторую роль княжество Нижегородское. Оно занимало самый восточный край Ростовско-Суздальской земли. Основателем этого княжества был сын Александра Невского Андрей, который последнее время своей жизни, как известно, владел великокняжеским владимирским столом. Собственный его удел составляла область Суздальская в тесном смысле, то есть имевшая своим стольным городом древний Суздаль. Но князь жил обыкновенно не в Суздале, а в Городце (Радилове) на Волге, отчего он обыкновенно в истории называется Андреем Городецким. К его же уделу принадлежал и Нижний Новгород. Мы знаем, что по смерти его сыновей, Михаила и Василия, остались малолетние внуки, Александр и Константин Васильевичи; в их малолетство Тверь пыталась захватить Нижний Новгород, но встретила противодействие со стороны Москвы. После того Суздальское княжество, по-видимому, находилось под непосредственным московским верховенством. Когда же по смерти старшего брата своего Александра Суздальского, не оставившего сыновей, Константин Васильевич Нижегородский наследовал его удел (с изволения хана Узбека) и соединил в своих руках все волости деда своего Андрея Городецкого, то он явился одним из сильнейших князей Северо-Восточной Руси. Летопись выражается о нем, что он «княжил честно и грозно, боронил вотчину свою от сильных князей и от татар». Эти слова означают, что Константин, с одной стороны, умел приобрести расположение хана Чанибека и отстранять от своей земли татарские разорения, а с другой – держал себя довольно самостоятельно по отношению к великому князю Симеону Гордому, хотя признавал его старшинство. Мы видели, что он в числе других удельных князей участвовал в походе Симеона на Торжок, то есть на новгородцев.

Столицу своего княжества Константин утвердил не в древнем Суздале, а в Нижнем Новгороде, гораздо более отдаленном от Москвы и московского влияния. Этот город вообще занимал очень важное политическое и стратегическое положение. Он господствовал над окрестным Мордовским краем и над узлом широких водных путей, будучи расположен на слиянии Оки с Волгой, на высоких береговых холмах, известных под именем Дятловых гор. Местное нижегородское предание не преминуло осмыслить это название легендой о каком-то чародее Дятле, который будто бы жил тут в одном ущелье и предрек соседней мордве приход русских и построение ими крепкого каменного города. Константин Васильевич немало сделал для укрепления и украшения своей столицы. Между прочим, он перестроил и расширил главную святыню его – каменный Спасо-Преображенский собор. Он распространил свои владения еще далее на восток вглубь мордовских земель и закреплял за Русью этот глухой край новыми русскими городками и поселками, выводя поселенцев из своей суздальской вотчины и призывая их из других русских земель. Княжение его обнимало все правое Поволжье между Юрьевцем и устьем Суры¹².

Этот Константин Васильевич Суздальский или Нижегородский по смерти Симеона Гордого явился соискателем брата его Ивана на великий владимирский престол. Он вспомнил, что принадлежал к старшей ветви в потомстве Александра Невского сравнительно с московскими князьями, ибо дед его Андрей Городецкий был старший брат Даниила Александровича, деда Симеона и Ивана; притом Андрей умер великим князем, тогда как Даниил совсем не занимал владимирского престола. Князья-соперники отправились решать свой спор в Орду. Здесь Константина Суздальского поддержало новгородское посольство, вероятно помогавшее ему и деньгами на раздачу подарков: новгородцы уже убедились в той опасности, которая начала угрожать их самостоятельности со стороны Москвы, и искали опоры против нее в суздальско-нижегородском князе; по своей отдаленности от Новгорода последний считался ими более безопасным. Но москвичи превозмогли; хан Чанибек остался верен своему расположению к потомству Калиты и дал ярлык на владимирский стол Ивану Ивановичу Московскому.

Иван II, прозванием Красный (т. е. Красивый), политическим искусством и твердостью характера далеко не походил на отца и старшего брата. Летопись называет его «кротким, тихим и милостивым». Соседи не замедлили воспользоваться такой переменой на Москве. Рязанцы вслед за смертью Симеона Гордого, пользуясь отъездом его преемника в Орду, внезапно напали на Лопасню и отняли у москвитян эту спорную волость, а наместника лопасненского Михаила Александровича взяли в плен и держали его в тесном заключении, пока не получили за него выкупа. Ни новгородцы, ни Константин Суздальский, несмотря на ханский ярлык, не хотели признать Ивана великим князем. Суздальский князь только в следующем году, перед смертью, помирился с ним (1354); тогда и новгородцы также заключили мир с Иваном. Не только князья Тверские, но и Муромские, прежде столь послушные великому князю Владимирскому, теперь в своих междоусобных распрях, как мы видели, мало обращают внимания на Москву. В особенности усилилась в то время для Восточной Руси опасность со стороны Литвы. Ольгерд воспользовался обстоятельствами; начал теснить Смоленское княжество, вмешался в тверские смуты и, как известно, захватил значительный приволжский город Ржеву. Еще более воспользовался он смутами в восточных уделах Чернигово-Северской земли и завладел Брянской областью.

К опасностям внешним присоединилась еще и церковная распря.

При возведении св. Петра на митрополичий престол мы видели попытку галицкого князя основать особую митрополию для Юго-Западной Руси, по крайней мере утвердить в своих владениях его местопребывание. Попытка эта в то время окончилась неудачей. Но она непременно должна была повторяться все настойчивей по мере более и более утверждающегося политического разделения Руси на Восточную и Западную, с двумя особыми средоточиями. В сороковых годах XIV века, когда в константинопольской церкви происходили сильные богословские распри (по вопросу о свете Фаворском), в Галиче, с дозволения духовного Констатинопольского собора, открыта была особая митрополичья кафедра, которой подчинены были все епархии галицкие и волынские (Владимирская, Холмская, Перемышльская, Луцкая и Туровская). Это церковное отделение Юго-Западной Руси сильно огорчало митрополита Феогноста и великого князя Симеона Ивановича, и они обратились в Константинополь с жалобами на то к патриарху. Им помогла перемена в лицах. В 1347 году на византийском престоле сел Иоанн Кантакузен; тогда же переменился и патриарх, который был противником своего предшественника. По желанию императора и патриарха состоялось новое соборное постановление, которым отменена особая Галицкая митрополия и все ее епархии снова подчинены Феогносту, митрополиту Киевскому и всея Руси. Но он успокоился ненадолго. Политическая рознь обеих половин Руси продолжала действовать в этом вопросе. Ольгерд Литовский, владея большей частью западнорусских областей и самим Киевом, вскоре возобновил попытку или отделить их от церковного подчинения митрополиту, жившему в Москве, или снова утвердить местопребывание его в Киеве. Сначала он выставил соперником Феогносту какого-то инока Феодорита. Этот последний, потерпев неудачу в Констатинополе, уехал оттуда в Тернов и здесь болгарским патриархом был рукоположен в русского митрополита; затем прибыл в Киев и стал требовать себе подчинения от русских епархий. Но тогда цареградский патриарх со всем освященным собором осудил его, на основании канонов, и отрешил, о чем уведомил русских епископов (1352). Это решение, по-видимому, подействовало; по крайней мере, источники потом молчат о Феодорите. Но последовавшая вскоре кончина Феогноста подала повод Ольгерду снова выставить своего кандидата на митрополичью кафедру, что доставило много хлопот и огорчений Феогностову преемнику, знаменитому Алексею митрополиту.

Москва, как мы знаем, очень рано стала привлекать из других областей знатных и незнатных переселенцев, находивших здесь более спокойствия и безопасности. Особенно стремились сюда выходцы из Южной Руси, с одной стороны угнетаемой татарами, с другой – теснимой Литвой. В конце XIII века из разоренного татарами Чернигова выехал в Москву боярин Федор Бяконт (родоначальник Плещеевых) и вступил в службу Даниила Александровича. Боярин Федор, очевидно, пользовался княжеским расположением, так что восприемником его старшего сына Елевферия был Иван Данилович Калита, тогда еще юноша (около 1300 г.). Отрок Елевферий обнаружил большую охоту к учению книжному, а потом полюбил пост и молитву, сделался молчалив и мечтал о поступлении в монастырь, что немало печалило его родителей. На двадцатом году Елевферий наконец исполнил свое желание: вступил в Московский Богоявленский монастырь и постригся под именем Алексей. Здесь он сдружился с иноком Стефаном (старшим братом знаменитого впоследствии подвижника Сергия Радонежского). Оба инока обратили на себя внимание митрополита Феогноста и великого князя Симеона Гордого, так что, по желанию последнего, Стефан был поставлен богоявленским игуменом и затем сделался духовником великокняжеским. Алексея же, после двадцатилетнего его пребывания в монастыре, Феогност взял к себе и возвел его в сан митрополичьего наместника, то есть поручил ему ведать церковные суды и управлять церковными имуществами. Впоследствии, с соизволения великого князя, престарелый Феогност поставил Алексея епископом в стольный Владимир и назначил его своим преемником на митрополичью кафедру. Но надобно было обеспечить это назначение согласием Констатинопольского патриарха. От Симеона и Феогноста отправлено было посольство в Царьград к императору Иоанну Кантакузену и патриарху Филофею с просьбой по смерти митрополита никого другого не назначать его преемником, кроме епископа Алексея. Когда посольство воротилось в Москву с грамотами от императора и патриарха, которые призывали Алексея в Царьград для постановления, Симеона и Феогноста уже не было в живых. По изволению нового великого князя Ивана Ивановича и всего священного собора, Алексей предпринял далекое и трудное путешествие в Царьград, где пробыл около года и был поставлен на митрополию Киевскую и всея Руси. Имея в виду пример Феодорита, предусмотрительный святитель воспользовался своим долгим пребыванием в Царьграде и выхлопотал соборную грамоту, по которой русским митрополитам, вследствие бедственного состояния Киева, разрешалось жить во Владимире-Суздальском; этот последний признан второй после Киева митрополичьей кафедрой. Таким образом, только в 1354 году, то есть спустя более пятидесяти лет после перенесения русской церковной столицы на север, это перенесение получило некоторую санкцию со стороны цареградского патриарха. Но сребролюбие последнего не замедлило нарушить его собственную санкцию.

Не успел еще Алексей покинуть Царьград, как туда прибыл некто Роман, родственник супруги Ольгерда Юлиании Тверской; Ольгерд прислал с просьбой поставить его митрополитом для православных областей, вошедших в состав Литовского княжества. Напрасно Алексей старался воспрепятствовать этому разделению; щедрые литовские подкупы превозмогли, и тот же цареградский патриарх Филофей поставил Романа на особую Литовскую митрополию. По возвращении обоих митрополитов в Россию между ними начались постоянные столкновения, ибо Роман не хотел ограничиться назначенными ему пределами, но старался присвоить своей кафедре Киев и вторгался в пределы Владимирской митрополии, требуя себе от местного духовенства усвоенных митрополиту поборов. Спустя два года Алексей и Роман для решения своих споров снова ездили в Константинополь, где духовный собор подтвердил, чтобы ведению Романа подлежали только западнорусские епархии. Но и после того он не оставил своих притязаний на все те области, куда простирались завоевания Ольгерда (например, Брянская) или его политическое влияние (Тверь) или где духовенство неохотно подчинялось московскому верховенству (Новгород). Только смерть Романа (1361) прекратила эти распри и на время восстановила церковное единство Западной Руси с Восточной.

Деятельность Алексея митрополита имела важное политическое значение для того порядка вещей, который тогда складывался в Северо-Восточной России. Как умный, усердный русский патриот, он гораздо более своего предшественника грека способствовал укреплению и усилению возникавшего московского могущества всеми церковными средствами, которые находились в его власти. Симеон Гордый недаром хлопотал о его избрании и в завещании своем приказывал братьям слушать их отца – владыку Алексея. Новый митрополит действительно сделался не только главным советником, но и руководителем мягкого характером Ивана Ивановича в делах политических. Между прочим, важны его заслуги в поддержании мирных, дружественных отношений к Орде. Алексей, по установившемуся обычаю, предпринимал туда путешествие для оказания почтения хану и для получения льготного ярлыка русскому духовенству. Житие его повествует о необыкновенном уважении, которое он умел внушить к себе при ханском дворе. Когда мать Джанибека Тайдула сильно заболела глазами, то хан написал великому князю в таком смысле: «Слышал я, что Бог не отказывает молитвам главного попа вашего; пусть приедет и помолится о моей царице». Алексей отправился в Орду и, по словам жития, чудесным образом исцелил Тайдулу. Вскоре потом добродушный Джанибек был умерщвлен собственным сыном Бердибеком и соумышленниками его, князьями Ордынскими, во главе которых стоял темник Товлубий (1357). Бердибек захватил престол, причем избил до 12 своих братьев. Когда в Москву приехал татарский вельможа Кошак послом с разными требованиями от этого свирепого и жадного хана, Алексей, по просьбе великого князя, снова отправился в Орду; умел смягчить Бердибека и (вероятно, не без содействия той же Тайдулы) получил даже от него новый ярлык, подтверждавший привилегии Русской церкви и духовенства. Кроме помянутых путешествий в Царьград и Орду, деятельный Алексей совершал неоднократные объезды подчиненных епархий; рукополагал новых епископов, смирял непокорных и вообще усердно заботился о поддержании мира и согласия в Русской церкви посреди разных смут и внешних опасностей того времени¹³.

При таком мягкосердечном князе, каким был Иван Иванович, легко подчинявшийся влиянию более сильных характеров, весьма естественно увеличивается значение княжеских думцев, то есть боярства. Хотя основное его право служить какому угодно князю, или, иначе, право отъезда, существовало еще в полной силе и постоянно подтверждалось княжескими договорами; но с образованием местных княжеских династий, то есть с оседлостью князей, естественно возрастает и оседлость их бояр, которые все более и более получают значение земское. Вместе с тем должно было возрасти значение тысяцких, из которых каждый в своем округе заведовал и ратными, и земскими делами. А тысяцкий главного города, то есть Москвы, конечно, стоял во главе всего боярства и был ближайшим советником князя. При Симеоне Гордом московским тысяцким мы видим знатного боярина Василия Протасьевича Вельяминова, который происходил от варяжского выходца Шимона и его сына Георгия, бывшего тысяцким в Ростове при Владимире Мономахе. Другой знатный боярин, Алексей Петрович прозванием Хвост, завел какую-то крамолу против великого князя; судя по следующим обстоятельствам, очень возможно, что он был соперником Вельяминова в притязании на сан тысяцкого и считал себя обиженным. Симеон отобрал у него недвижимое имущество и изгнал из своего княжения и в договорной грамоте с братьями обязал их не принимать к себе на службу этого мятежного боярина; а брата Ивана заставил поклясться, что он не отдаст обратно боярину полученную часть его имущества. Очевидно, Симеон Гордый недаром поставил такое условие; вероятно, он имел в виду какие-либо их личные отношения. И действительно, сделавшись великим князем, Иван не только воротил Алексея Петровича, но и дал ему сан московского тысяцкого. Это предпочтение, соединенное с гордым характером Алексея, очень не понравилось другим большим боярам, и в особенности многочисленной сильной семье Вельяминовых. Взаимная вражда кончилась тем, что 3 февраля 1356 года, рано поутру, когда благовестили к заутрене, на городской площади нашли тело убитого Алексея Петровича. Подозрение в убийстве тотчас пало на противных ему бояр. По-видимому, покойный тысяцкий имел многих сторонников между московскими обывателями, так как возникли в народе волнения и даже мятеж. Вследствие чего два больших боярина, Михаил Александрович и зять его Василий Васильевич Вельяминов (сын помянутого выше тысяцкого Василия Протасьева), с женами и детьми, воспользовавшись последним зимним путем, отъехали в Рязань. (Михаил Александрович мог быть тем самым лопасненским наместником, который побывал в плену у рязанцев и, следовательно, имел случай близко ознакомиться с их молодым князем Олегом Ивановичем.) Однако отъезд этих бояр, имевших за себя значительную боярскую партию, по-видимому, был очень неприятен московскому князю, и в следующем году он снова нерезвая их в свою службу. Потом семье Вельяминовых удалось опять завладеть саном тысяцкого, в лице того же Василия Васильевича.

Из числа многих московских бояр того времени, называемых источниками, обратим внимание на первого известного по имени предка династии Романовых Андрея Кобылу. (По словам позднейшего домысла, он будто бы происходил от одного знатного выходца из прусской земли.) Летописи упоминают об Андрее в 1347 году по следующему поводу. Когда Симеон Гордый женился на тверской княжне Марье Александровне, то за невестой ездили в Тверь бояре Андрей Кобыла и Алексей Босоволоков.

В 1359 году 13 ноября скончался Иван II Красный, подобно брату Симеону еще в полном цвете лет, оставив после себя двух малолетних сыновей, Димитрия и Ивана, и племянника Владимира Андреевича, также малолетнего. По его духовному завещанию повторился почти тот же раздел Московского княжества на три части, который произошел между сыновьями Калиты. За племянником утвержден бывший удел его отца Андрея; Димитрий, как старший, получил Можайск и Коломну с волостями (т. е. бывший удел Симеона Гордого), а младший сын Иван – Звенигород и Рузу (т. е. бывший удел его отца Ивана Красного). В этих уделах рассеяны были волости вдовствующих княгинь: Марьи, жены Симеона Гордого, и Ульяны, вдовы Ивана Калиты. Особые волости Иван II назначил и супруге своей Александре (дочери Димитрия Брянского). Москва также осталась в общем владении князей, то есть доходы с нее разделены на трети. Иван Красный, подобно отцу и старшему брату, перечисляет в своем завещании дорогую утварь, как то иконы с золотыми окладами, золотые или золотом и жемчугом украшенные цепи, пояса, шапки, ковши, бармы и пр. Точно так же отпускает на волю своих чиновных слуг, именно казначеев, тиунов и посельских, со всеми их семьями и родственниками.

Иваном Красным закончился начальный ряд московских князей – собирателей Руси. Оседлая хозяйственная деятельность, стремление увеличить свою вотчину и дедину всякого рода примыслами, воздержание от дальних рискованных предприятий – вот их отличительная сторона, на основании которой можно назвать их князьями-восточниками по преимуществу. Напрасно было бы отыскивать в их деятельности какие-либо резкие черты нововводителей, изменявших прежним княжеским обычаям и преданиям. Мы видим по наружности те же родовые отношения в княжеской семье, т. е. старшему князю наследует его брат (если таковой налицо), и каждый член семьи получает свой удел из общего ее достояния. Но, с другой стороны, нельзя не заметить, что во взаимных отношениях этих членов совершается важная перемена сравнительно с прежним временем. Старший или великий князь пользуется вполне отеческою властью над своими братьями и племянниками. Видна какая-то крепость семьи, какое-то согласие и единодушие, которые в такой степени давно уже не встречались в междукняжеских отношениях Древней Руси. Конечно, немало способствовала этому согласию и отсутствию всяких серьезных распрей та счастливая случайность, что княжеская семья в течение довольно долгого периода оставалась малочисленной, так что самое большее дробление волостей не превышало трех мужских уделов (начиная с Ивана Калиты до Дмитрия Донского включительно). А совместное пребывание членов семьи в стольной Москве и некоторая чересполосность их владений уничтожала вредное влияние и этого небольшого дробления на общий ход дела. Затем решительное преобладание старшего или великого князя над младшими обуславливалось теми сравнительно большими средствами, которые доставляло ему обладание великим княжением Владимирским. Той же малочисленностью княжеской семьи и недолговечностью ее членов обуславливался преобладающий порядок наследства от отца к сыну; из этого порядка встречаем только два исключения, когда наследство переходит к младшим братьям (Ивану I и Ивану II); но при этом случайно старшие братья не оставили мужского потомства. Следовательно, обстоятельства сложились так, что, когда княжеское семейство размножилось, власть великого князя успела окрепнуть и усилиться; прямой переход наследства от отца к сыну уже приобрел свойство предания, привычки; а что особенно важно, население успело оценить выгоды такого перехода и было решительно на его стороне.

Несомненно, что и само географическое положение влияло на усиление и возрастание Москвы, на ее роль собирательницы Руси. Она лежала почти в центре русских областей, со всех сторон была загорожена ими от внешних врагов; на нее не падали их непосредственные разрушительные удары. Северская и Рязанская области отделяли ее от татарской Орды, и на эти украйны налегала главная тяжесть варварского соседства. Однако Москва не настолько была отдалена от степных варваров, чтобы одно географическое положение спасало ее от погромов. Вот тут и сказалось политическое искусство московских князей. Тверь лежала еще дальше от татар, имела географическое положение не менее, если не более, выгодное и вначале явилась счастливою соперницею Москвы в соискании великого княжества Владимирского. И все-таки ее князья не поддержали ни внутреннего согласия, ни расположения ханов и навлекали на свои области татарские погромы. Между тем московские князья сумели приобрести и упрочить за собою продолжительное благоволение и даже покровительство со стороны Золотой Орды; чем ловко пользовались для борьбы со своими соперниками, для нарушения, так сказать, политического равновесия в системе русских княжений. Мы видели, что в прежнее время каждое усилившееся княжество или, собственно, княжая ветвь обыкновенно вызывали против себя соединенные силы (коалицию) других князей. И в данном периоде находим некоторые попытки подобных коалиций против Москвы; но московские князья ловко умели расстроить такие попытки, причем особенно опирались на ханские ярлыки и даже на открытую татарскую помощь.

Ряд московских князей, предшественников Димитрия Донского, чужд какого-либо однообразия; они являют нам далеко не одинаковые характеры и даже довольно разнообразные типы, каковы: весьма подвижный и предприимчивый Юрий Данилович, спокойный, рассудительный Иван Калита, умный и решительный Симеон Гордый, смирный, нерешительный Иван Красный. Но по отношению к Орде все они действуют почти одинаковым образом, все они с виду равно покорны и угодливы перед ханами, а в сущности ловко обращают их в орудие своего возвышения и усиления. Но в этом случае они не были изобретателями какой-либо особой коварной политики. Они только умно и настойчиво следовали тому образу действия, который был намечен их знаменитым родоначальником Александром Невским и вызывался тогда самими обстоятельствами. И другие князья, например тверские, пытались следовать той же системе действия, но не с таким умением и последовательностью.

Успеху московской политики также немало способствовал тот период единовластия, в котором находилась Орда при Узбеке и Джанибеке, когда ловкая политика Москвы, применяясь к известным характерам и обстоятельствам, имела достаточно времени, так сказать, наладить свое дело.

Соображая все обстоятельства, нельзя не прийти к тому заключению, что самым сильным двигателем сравнительно быстрого возвышения Москвы было внешнее давление, постоянная внешняя опасность от татар, их варварское иго. Русский народ, конечно, не мог примириться с этим игом; народный инстинкт постоянно искал выхода из такого унизительного, рабского положения, постоянно искал надежного средоточия. И едва только семья Даниила Александровича Московского начала выделяться из среды русских князей своей умной политикой и хозяйственной деятельностью, народ как бы увидал луч света в той непроглядной тьме, которая его окружала. Боярство стало покидать и соседние, и отдаленные области и переходить на более почетную, более обеспеченную московскую службу. Простонародье оставляло беспокойные места и переселялось в сравнительно тихие московские пределы. Некоторое время народное сочувствие колебалось еще между Москвой и Тверью ввиду отважных, симпатичных характеров Михаила Ярославича и его сына Александра Михайловича. Но когда ловкие московские политики сумели привлечь на свою сторону самих татар, а с их помощью взяли верх над Тверью, народные симпатии Восточной Руси с неудержимой силой устремились на Москву: давно искомое средоточие было найдено, а вместе с ним найдена возможность воротить утраченную самобытность, о которой вздыхало столько поколений.

В то же время в западной половине Руси совершались освобождение ее от ига и политическое объединение деятельностью литовских князей. Приближалось время, когда эти князья, сделавшись могущественными владетелями, потеснят и саму Русь Северо-Восточную. Но к тому времени московская сила успела достаточно окрепнуть. Следовательно, и с этой стороны большой опасности уже не предстояло¹⁴.

II
Гедимин, Ольгерд и судьба Юго-Западной Руси

Начало Гедиминовой династии. – Отношения Гедимина к руси и к немцам. – Мнимое намерение креститься. – Легенда об основании Вильны. – Ожесточенная борьба Литвы с немцами. – Ольгерд и Кейстут. – Рейды крестоносцев и войны с ними Кейстута. – Отношение Ольгерда к Новгороду и Смоленску. – Подчинение Северщины, Брянска, Киева и Подолья. – Волынь и Галич. – Юрий I и Юрий II. – Болеслав Тройденович. – Вопрос о галицко-волынском наследстве. – Захваты Казимира и борьба его с Любартом Гедиминовичем. – Постепенное обрусение Гедиминовой династии. – Христианские мученики в Вильне. – Православие Ольгерда

В южной части Жмуди (теперь Ковенского уезда), на правом берегу Дубиссы, есть местечко Эйрагола. В XIII веке тут возвышался небольшой деревянный замок, где жил один из местных литовских державцев. Это укрепленное поселение, по словам предания, и было колыбелью того княжеского рода, которому суждено объединить Литву и Западную Русь и возвести Литовско-Русское княжество на степень сильного европейского государства. Но начало и возвышение Гедиминовой династии окружено густым туманом, по недостатку исторических свидетельств. Первого значительного князя этой династии, Лютувера или Лютовора, мы знаем только по имени. Он, по-видимому, соединил под свою власть часть Северной Литвы и Жмуди в то время, когда на новгородском великом столе (в Черной Руси) сидел Тройден; а по смерти последнего Лютовор или сын его Витен завладел и самим великим Литовско-Русским княжением. Уже при жизни отца Витен, кажется, владел Полоцким уделом и, предводительствуя литовско-русскими дружинами, отличился своей борьбой с западными соседями Литвы, то есть поляками и крестоносцами. По смерти Лютовора (около 1293 г.) Витен удачно продолжал и эту борьбу с напиравшими на Литву соседями, и дело объединения литовско-русских земель. Истинным же основателем нового могущества почитается Гедимин (с 1316 г.), приходившийся Витену или братом, или сыном¹⁵.

В это время великое княжение Литовское во внутреннем устройстве, очевидно, подпадает решительному влиянию своих русских областей, то есть влиянию русской гражданственности. Оно особенно отразилось на характере военного дела. Беспорядочные древнелитовские ополчения сменились более стройными многочисленными полками, которые не ограничиваются прежними набегами и грабежом, а совершают более или менее продолжительные походы на поляков и крестоносцев; осаждают и берут города, причем действуют стенобитными машинами и устраивают правильные лагеря. Великие князья Литовские не полагаются на одну естественную защиту своей земли, то есть на болота и озера, а ограждают свои границы рядом новых замков и вновь укрепленных городов; причем местные жители обязываются выставлять очередных людей для содержания гарнизонов. Значительную часть литовских войск составляют чисто русские полки, которых вооружение и устройство были весьма близки к западным народам, и во главе этих войск нередко стоят русские вожди, преимущественно из местных удельных княжеских родов. Самое видное место между такими предводителями занимал Давид, князь и староста Гродненский, женатый на дочери Гедимина, неоднократный победитель ливонских и тевтонских рыцарей.

Гродно, Новгородок, Слоним и Волковыйск, как известно, принадлежали так называемой Черной Руси, которая составляла первую русскую область, вошедшую в состав великого княжения Литовского еще в первой половине XIII века. Следующая за тем русская область, подчинившаяся Литве при Миндовге, была земля Полоцкая. Она, впрочем, еще долгое время составляла особый удел. После Герденя, владевшего ею независимо от великого княжения при Войшелге и Тройдене, здесь мы находим Витена. А по смерти его, между тем как княжение Литовское перешло к Гедимину, Полоцкий удел достался младшему брату этого последнего, Воину. Гедимин значительно увеличил количество русских областей, вошедших в состав Великого княжества Литовского. Некоторые удельные князья Юго-Западной Руси, которые были слишком слабы для независимого существования, в прежнее время тяготели отчасти к Киеву, отчасти к Владимиру-Волынскому или к Полоцку. С упадком или ослаблением этих средоточий они неизбежно должны были подчиниться сильному литовскому государю. Таковы были князья Минские, Туровские и Пинские, которых мы видим подручниками Гедимина; а потом их уделы были уже просто присоединены к Литве. Таким присоединениям много помогало стремление русских областей избавиться от татарского ига, которому они предпочитали сравнительно более легкое литовское господство. Как искусный политик, Гедимин умел приобрести расположение этих областей своим умным управлением, а главное – явным покровительством и даже предпочтением, которое он оказывал русским людям и вообще русскому началу в своем государстве. По некоторым признакам можно предполагать, что и сама Киевская область при Гедимине уже колебалась между зависимостью татарской и литовской.

Свое политическое искусство Гедимин особенно проявлял в целом ряде родственных связей, посредством которых он или подготовил присоединение к Литве новых русских областей, или приобрел важных союзников. Оставаясь язычником, он как сам имел русских православных жен (Ольгу и Еву), так и детям своим не только устраивал христианские браки, но и не препятствовал им принимать крещение. Одного из своих сыновей, Ольгерда, Гедимин женил на Марье Ярославне, дочери витебского князя, не имевшего мужского потомства; а потому, по смерти своего тестя, Ольгерд наследовал Витебский удел (в 1320 г.). Другого сына, Любарта, он женил на дочери одного из двух последних волынских князей, по смерти которых Волынь досталась Любарту (1325). Далее, одну дочь свою, Августу, он выдал за сына московского князя Ивана Калиты (т. е. Симеона Ивановича); другую, Марию, за его соперника, тверского князя Димитрия Михайловича; третью, Альдону, – за Казимира, сына польского короля Владислава Локетка, а четвертую – за мазовецкого князя Болеслава Тройденовича. Особенно оказались выгодны для Литвы два последних брака: вместо прежних врагов Гедимин имел теперь в поляках надежных союзников против их общего неприятеля, то есть против немецких крестоносцев¹⁶. В борьбе с ними соединенные ополчения Литвы и Польши перешли к более наступательному образу военных действий и нанесли Тевтонскому ордену целый ряд чувствительных потерь: наиболее важное поражение потерпел он от поляков в битве под Пловцами (1331).

В отношении к другому немецкому ордену, Ливонскому, Гедимин воспользовался той междоусобной враждой, которая кипела между этим орденом, с одной стороны, и городом Ригой и рижским архиепископом – с другой. Еще предшественник Гедимина Витен вступил в союз с Ригой и подавал ей военную помощь против рыцарей. Архиепископы Рижские постоянно приносили папе жалобы на поведение рыцарей, которые своей алчностью к добыче, к захвату и всякого рода несправедливостям побудили Миндовга к отречению от христианства; они отвращают литовцев от крещения, следовательно, поступают вопреки прямому своему назначению. Орден, со своей стороны, жаловался на архиепископа и рижский магистрат, которые не стыдятся заключать союзы с литовцами и тем поддерживают их упорство в сохранении язычества. Ввиду таких противоречивых жалоб папа то принимал сторону архиепископа, то склонялся в пользу ордена. Посреди этих препирательств, вдруг в 1323 году рижский магистрат сообщает в Авиньон, тогдашнюю папскую резиденцию, послание Гедимина папе Иоанну XXII: великий князь Литовский изъявил готовность принять крещение и подтверждал, что действительно интриги и жестокости ордена до сих пор отвращали литовцев от христианства и препятствовали прямым сношениям великого князя с папой. Кроме этого послания, рижский магистрат разослал еще, от имени Гедимина, три грамоты, две к орденам Доминиканскому и Францисканскому с просьбою прислать в Литву священников, знающих литовский язык, и одну – к немецким прибалтийским городам (Любеку, Ростоку и др.) с предложением пользоваться правом свободной торговли в землях Великого княжества Литовского и прислать колонистов всех сословий для поселения их на самых льготных условиях.

Обрадованный папа отправил крестоносцам предписание немедленно прекратить военные действия против Литвы, ввиду ее предстоящего крещения. Рижский архиепископ, епископы Эзельский, Дерптский и Ревельский поспешили в том же 1323 году заключить с Гедимином мирный договор, к которому поневоле должен был присоединиться и Ливонский орден. В следующем, 1324 году прибыли в Ригу папские делегаты; от имени папы они утвердили договор ливонских властей с Гедимином, а затем отправили к нему в Вильну посольство, чтобы условиться о мерах относительно главной своей задачи: введения христианства в Литве. Но тут их ожидало самое неприятное разочарование. В Вильне уже существовали два католических монастыря, францисканский и доминиканский. В случаях дипломатических сношений с западными народами Гедимин пользовался католическими монахами для перевода своих грамот на латинский язык. Неизвестно в точности, как это произошло; но в данном случае исполнявшие роль его секретарей францисканские монахи, Бертольд и Генрих, неверно передали по-латыни смысл упомянутых Гедиминовых посланий. Вместо употребленных им почтительных выражений в отношении папы и вместо обещания полной веротерпимости для христиан и покровительства христианским миссионерам секретари придали этим выражениям такой смысл, будто Гедимин просит папу о принятии его в лоно католической церкви. Кто был главным виновником мистификации – собственное усердие секретарей, или внушенное рижским магистратом, или, наконец, не совсем искренний образ действий самого Гедимина – доселе осталось неразъясненным.

В ноябре 1324 года, при торжественном приеме, послы спросили великого князя, пребывает ли он в своем намерении принять святое крещение. Гедимин потребовал, чтобы ему повторили содержание его послания к папе.

«Я этого не приказывал писать, – сказал он. – Если же брат Бертольд написал, то пусть ответственность падет на его голову. Если когда-либо имел я намерение креститься, то пусть меня сам дьявол крестит! Я действительно говорил, как написано в грамоте, что буду почитать папу как отца, но я сказал это потому, что папа старше меня; всех стариков, и папу, и рижского архиепископа, и других, я почитаю как отцов; сверстников своих я люблю как братьев, тех же, кто моложе меня, я готов любить как сыновей. Я говорил действительно, что дозволю христианам молиться по обычаю их веры, русинам по их обычаю и полякам по своему; сами же мы будем молиться Богу по нашему обычаю. Все мы ведь почитаем Бога».

После такого ответа послы поспешили воротиться в Ригу, и папские делегаты покинули этот город, потерпев полную неудачу в своей миссии. Тем не менее граждане Риги считали утвержденный папой мирный договор 1323 года вполне действительным. Но крестоносцы немедленно возобновили военные действия, за что рижский архиепископ отлучил их от церкви, как не подчиняющихся папскому авторитету. В Ливонии также возобновилась междоусобная война, в которой епископы и городские общины опирались на свой союз с Гедимином. В этой войне орден истощил свои силы и принужден был заключить невыгодный для себя договор с архиепископом и городом Ригой (1330)¹⁷.

Собиратель Западнорусских земель, Гедимин был современником Ивана Калиты, собирателя Восточной Руси. Рано или поздно литовский и московский великие князья должны были встретиться на этом пути собирания. Но при Гедимине серьезной встречи еще не могло произойти. Их разделяла еще целая полоса самостоятельных областей, Тверских, Смоленских и Чернигово-Северских. Притом всякое движение в эту сторону приводило Литву в столкновение с сильной при Узбеке Золотой Ордой, взимавшей дань с упомянутых областей и явной покровительницей Москвы. А Гедимин избегал решительных войн с татарами, и мы имеем известия только о двух татарских походах на Литву; причем на одном походе с татарами, по приказу Узбека, соединились и восточнорусские князья; но походы эти, кроме грабежей и полону, не имели других важных последствий. В своей борьбе с крестоносцами Гедимин, по-видимому, даже пользовался татарскими наемными отрядами. Эта борьба более всего поглощала его силы и отвлекала его внимание от Восточной Руси. Но если не вооруженное столкновение, то явное соперничество с Москвой обнаружилось уже при Гедимине по поводу их отношений к северным вечевым общинам, Новгороду и Пскову, где литовское влияние выступало при случае противовесом более сильному и более постоянному влиянию московскому.

Заботы Гедимина о населении пустынных земель и водворении европейской промышленности в литовской части своего государства сказались не только приглашением западных колонистов и дарованием им разных льгот, но также и основанием новых городов. Кроме нескольких крепких замков, выстроенных на северной и западной границах Литвы и Жмуди, Гедимину приписывают построение двух важных городов в собственной Литве, именно Трок, близ озера Гальве, и Вильны на берегу реки Вилии, правого притока Немана. Оба эти города по очереди были местопребыванием Гедимина, пока он не утвердил окончательно столицу великого княжества в Вильне, расположенной в живописной котловине, которую с востока, юга и запада окружают песчаные холмы, изрезанные глубокими оврагами и отчасти покрытые зелеными рощами. Об основании Вильны сложилась особая поэтическая легенда.

Однажды Гедимин поехал из древней литовской столицы Кернова на охоту на другую (левую) сторону Вилии. Здесь, посреди глухих пущ, понравилось ему одно место; он заложил город, назвал его Троки и перенес сюда свою столицу. Но немного времени спустя случилось ему охотиться на берегу Вилии. Тут, на одной горе, возвышающейся при впадении речки Вильны в Вилию, он убил большого тура. Наступила ночь; было уже поздно возвращаться в Троки, и великий князь расположился со своей свитой на ночлег у подошвы той же Турьей горы на самой луке, образуемой впадением Вильны, в так называемой долине Свинторога, где со времени князя этого имени устроено было языческое святилище и сжигались тела литовских князей при их погребении. Ночью Гедимину приснился странный сон: на вершине Турьей горы стоял железный волк и издавал такой рев, как будто в нем выло сто волков. Поутру он призвал верховного жреца и гадателя Лиздейко и просил его истолковать сон. Сам этот Лиздейко младенцем был найден в орлином гнезде великим князем Витеном, также во время его охоты, отдан на воспитание кривитам и сделался потом верховным жрецом, или Криве-Кривейтом. Он истолковал сон таким образом: железный волк означает знаменитый столичный город, который должен возникнуть на том месте; а сто ревущих волков предвещают его будущую всемирную славу. Гедимин поспешил исполнить это толкование и немедленно заложил тут, на Турьей или Лысой горе, верхний город, а внизу, в Свитогоровой долине, – нижний и перенес сюда свою столицу, которую назвал Вильной, по имени текущей здесь речки.

В этом баснословном предании есть одна частица исторического основания, именно связь новой столицы с древним языческим святилищем и с жилищем верховного жреца, или Криве-Кривейта. Дело в том, что главное литовское святилище, или так называемое Ромово, существовало когда-то в Пруссии, но, разоренное в начале XI века поляками, было перенесено вместе с резиденцией Криве-Кривейто в собственную, или Принеманскую, Литву, на устье реки Дубиссы. С утверждением в Пруссии крестоносцев это святилище подверглось новым опасностям и должно было передвигаться все далее на восток; некоторое время оно пребывало в Кернове, на Вилии, а окончательно основалось в упомянутой долине Свинторога при впадении речки Вильны в ту же реку Нерис (по-литовски), которая по-славянски называлась Вилия или Велия (т. е. Великая). По всей вероятности, здесь уже прежде существовало небольшое поселение с местным святилищем, а теперь тут водворился Криве-Кривейто и перед идолом Перкуна зажжен был неугасимый огонь из дубовых ветвей, или так называемый Знич. По всем признакам, реакция или борьба национальной литовской религии против вторгавшегося со всех сторон христианства, принудившая Миндовга отступиться от новой религии и возвратиться к старой, – эта реакция продолжалась и при Гедимине; ее подкрепляла ненависть против прусских и ливонских крестоносцев, вводивших крещение силой меча, опустошений и захватов земли. Жреческое сословие получило новую силу и, разумеется, усердно поддерживало эту реакцию. При таком настроении народа Гедимин, как умный политик, действовал в том же духе и пользовался этим настроением и влиянием жрецов как для успешной защиты литовской независимости от западных соседей, так и для упрочения своей собственной власти. Естественно поэтому, что он старался всегда жить в ладу с Криве-Кривейто и иметь его под рукой, а свою столицу нераздельной с главным святилищем. Со своей стороны, и Криве-Кривейто, конечно, желал месту главного святилища и своего пребывания придать более блеска и обратить его в средоточие Литвы не только религиозное, но и политическое. По другому, более вероятному преданию, даже не сам Гедимин видел помянутый выше сон о железном чудовище, а этот сон рассказал ему Лиздейко, чтобы склонить великого князя к перенесению своей столицы на устье речки Вильны (или Вилейки).

Будучи великим князем Литвы и Жмуди, Гедимин в то же время носил титул великого князя Русского; русские области по крайней мере вдвое превосходили объемом земли собственно литовские; дружина великого князя состояла в значительной части из русских людей. Отсюда, естественно, новая столица с самого начала является в значительной мере городом русским, и уже при Гедимине здесь существовал православный храм Св. Николая. Великий князь не только не стеснял своих русских подданных в исповедании их религии, но такую же веротерпимость он показывал и в отношении католических миссионеров и колонистов. Выше мы видели, что при нем в Вильне существовали два католических монастыря, францисканский и доминиканский. Однако соседство этих монастырей и доступ католических монахов ко двору великого князя, очевидно, были неприятны как литовским жрецам Ромова, так и православным русским жителям. Сам отказ Гедимина от намерения креститься, выраженного в упомянутых выше грамотах, католические послы в своем донесении объяснили народным неудовольствием. По их словам, жмудские язычники несколько раз приходили к великому князю, грозили восстанием, низвержением с престола и истреблением всего его рода, если он примет веру ненавистных им немцев; подобные же угрозы высказывали и русские православные, опасавшиеся потерять свободу своего исповедания. Отсюда понятно то затруднительное положение, какое испытывал Гедимин посреди трех неприязненных друг другу религий: язычества, православия и католичества. Близко знакомый с христианством, имея детей, женатых на православных русских княжнах, Гедимин, конечно, не мог питать большого благоговения перед огнем Перкуна, священными ужами и другими суевериями литовского язычества. Родственные связи и большинство подданных влекли его к православию; но в таком случае усиливалась поднимаемая папой вражда западных соседей к Литве, то есть немцев и поляков. А приняв католичество, Гедимин хотя и получал папскую защиту от немцев, но, как мы видели, вооружал против себя жмудинов и русских. Таким образом, он до конца жизни оставался язычником.

Между тем кипела ожесточенная борьба Литвы с обоими немецкими орденами, прусским и ливонским. О степени этого ожесточения может свидетельствовать следующее событие.

В те времена еще продолжались путешествия знатных европейских рыцарей в Пруссию с благочестивой целью принимать участие в войне или, так сказать, в истреблении литовских язычников. В 1336 году прибыло из Германии до двухсот князей, графов и простых рыцарей. Гохмейстер устроил, ради дорогих гостей, род большой охоты на язычников. Сильный тевтонский отряд вторгся в пределы Жмуди и осадил замок Пиллене, в котором заперлись 4000 литовцев, собравшиеся сюда из окрестных сел с их женами, детьми и наиболее ценным имуществом, под начальством местного князька или державца Маргера. Напрасно немцы заваливали рвы землей, разбивали бревенчатые стены своими осадными машинами и делали приступы; литовцы защищались отчаянно и отражали эти приступы. Тогда одному рыцарю пришло в голову зажечь деревянный замок посредством стрел, обмакнутых в горючий состав. Это средство удалось; замок запылал во многих местах. Когда осажденные увидали, что нет более спасения от немцев, они предпочли умереть все до единого. Сложили огромный костер и предварительно сожгли на нем свое имущество; потом начали избивать отцы своих детей, мужья своих жен и бросать в тот же костер. Затем литовские мужи разделились попарно и один другому вонзили мечи прямо в грудь. Оставшиеся еще в живых протягивали свои шеи под топор одной старой жрицы; исполнив свое дело, она сама бросилась в пламя. Все это совершилось под наблюдением Маргера; когда избиение окончилось, он заколол собственную жену, скрытую им в подземелье замка, а затем поразил себя. Ворвавшиеся в замок рыцари были поражены представившейся им картиной дикого геройства и любви к родине со стороны неукротимых литовских язычников.

В той же борьбе со своими злейшими врагами, прусско-тевтонскими рыцарями, погиб и Гедимин после славного двадцатипятилетнего княжения.

Неподалеку от западных границ Литвы и Жмуди, на правом берегу Немана, был воздвигнут крепкий литовский замок Велона для защиты со стороны Тевтонского ордена. Не могшие взять его силой немцы, чтобы принудить к сдаче продолжительной осадой и голодом без большой потери со своей стороны, построили вблизи два небольших замка. Тогда Гедимин, в сопровождении нескольких сыновей, явился с войском для освобождения Велоны и, в свою очередь, осадил немецкие замки. Но гарнизоны их были снабжены несколькими огнестрельными орудиями, которые только что входили в употребление в Западной Европе и впервые появились в войске Тевтонского ордена. Еще неизвестные литовцам, эти огнестрельные снаряды казались им громовыми стрелами бога Перкуна. Здесь-то Гедимин нашел себе смерть, пораженный пулей из неуклюжего, первобытного ружья. Сыновья отвезли его тело в Вильну, и там оно было сожжено на огромном костре в так называемой Кривой долине Свинторога, по древнелитовскому обычаю, в парадной одежде и вооружении, вместе с любимым конем и слугой, с частью неприятельской добычи и тремя пленными немцами (1341)¹⁸.

Известно, что в литовской земле, как в русской и польской, существовал обычай деления областей между членами княжеского семейства. Гедимин еще при жизни раздавал сыновьям свои области, в особенности вновь присоединенные, на правах удельных князей. После него осталось семь сыновей: Монвид, Наримунт, Кориат, Ольгерд, Кейстут, Любарт и Явнут. Они поделили литовско-русские земли на семь уделов, а восьмой, Полоцкий, принадлежал племяннику Гедимина Любку (сыну Воина). Кроме того, еще существовали многие мелкие удельные князья из потомков Владимира Великого. Гедимин погиб так внезапно, что, по-видимому, не успел распорядиться великим княжением, то есть назначить себе преемника, у которого удельные князья должны были находиться в подчинении. Неизвестно в точности, случайно или с соизволения отца младший из братьев, Явнут, являлся князем стольного города Вильны с некоторыми большими пригородами. Но, очевидно, он не пользовался правами старшего князя и не мог иметь никакой власти над братьями. Следствием такого неопределенного отношения литовских князей между собой, с одной стороны, вновь основанное государство находилось в опасности разложиться на несколько удобных самостоятельных владений, а с другой – соседям представлялся удобный случай воспользоваться этим разъединением для захвата ближних областей. И действительно, польский король не замедлил объявить притязания на Волынь; а на северо-западе постоянная опасность грозила от двух немецких орденов.

К счастью, для Литвы это смутное время продолжалось не более пяти лет. Конец ему положили соединенными силами два самых видных и даровитых князя из сыновей Гедимина; то были Ольгерд и Кейстут, рожденные от одной матери и связанные взаимной неразрывной дружбой. Удел Кейстута, имевший столицей Троки, составляли Жмудь и часть Черной Руси с городами Гродно и Берестье. А Ольгерд владел частью собственной Литвы с городом Крево и Витебским уделом, доставшимся ему после смерти тестя. Его удел увеличился еще целой Полоцкой областью, после того как его двоюродный брат Любко Воинович погиб в походе с ним на помощь Пскову против немцев (1341). Таким образом, Ольгерд соединил в своих руках большую часть Кривской Руси. По общему свидетельству современников, он всех своих братьев превосходил умом, политической дальновидностью и чрезвычайно деятельным характером. Кроме того, у него была еще черта весьма редкая для князей того времени – это великая трезвость, то есть совершенное воздержание от всяких хмельных напитков, вина, пива и меда. Хитрость его выражалась особенно в том, что обыкновенно он никому из приближенных не открывал заранее своих планов, и, когда собирал рать, никто не знал, в какую сторону эта рать направится. Осторожный, скрытный характер Ольгерда как нельзя лучше дополнялся характером его друга и брата Кейстута, который, напротив, отличался добродушным нравом и крайней отвагой, хотя и не был чужд некоторого коварства. Между тем как Ольгерд, женатый на русской княжне и долго пребывавший в своем Русском уделе, усвоил себе русскую народность и даже втайне исповедовал православие, Кейстут, наоборот, оставался чистым литовином, навсегда сохранил преданность старой языческой религии предков и был очень популярен среди литовцев и жмудинов. По самому географическому положению уделов, их внимание и деятельность были направлены в разные стороны; Ольгерда занимали более всего отношения к Восточной Руси, к Новгороду и Пскову, а Кейстут стоял на страже Литвы от тевтонских рыцарей. Отсюда, из Пруссии, и явился главный толчок к скорейшему восстановлению потрясенного единства великого Литовско-Русского княжения.

Зимой 1345 года в Литве получены были известия о приготовлениях ордена к большому походу: из Германии, Голландии, Бургундии, Венгрии и западнославянских земель прибыли сильные отряды военных гостей с королями Венгерским и Чешским во главе. Необходимо было принять быстрые и решительные меры. Ольгерд и Кейстут условились в один заранее назначенный день внезапно явиться под Вильной и захватить столицу вместе с Явнутом. Но Ольгерд и тут показал осторожность: двинувшись из Витебска, он остановился в Крево и там ожидал развязки. А Кейстут, напротив, в условленный день быстрым переходом из Трок достиг Вильны и ночью на рассвете захватил оба виленских замка; Явнут попался в плен. После того прибыл Ольгерд и был торжественно возведен на великокняжеский престол. Оба брата скрепили свой союз и перемены в распределении уделов клятвенным договором. Остальные братья волей-неволей должны были признать переворот 1345 года. Явнут, недовольный полученным им небольшим уделом (Заславль Литовский), убежал в Москву и там крестился; но потом помирился с братьями и воротился в свой удел. Совершив этот переворот, Ольгерд и Кейстут успели со своей стороны приготовить достаточные силы для обороны от внешних неприятелей; а потом, когда крестоносцы вторглись в Литву, братья внезапным нападением на Ливонию развлекли внимание немцев. Последние к тому же попали в пустынные топкие места, из которых они поспешно воротились назад, и весь их грозный поход окончился полной неудачей.

После того крестоносцы изменили несколько свой образ действия по отношению к Литве. Вместо больших походов они предпринимают частые и мелкие вторжения (так называемые у летописцев ордена, рейзы), то есть внезапно врываются в ту или другую пограничную область; жгут селения и гумна, истребляют часть жителей; а остальных утоняют в плен вместе с захваченными конями, быками и другим скотом, если только жители не успевали вовремя узнать об опасности и укрыться со скотом и имуществом в глухие лесные и болотистые трущобы. Иногда в один год было по несколько таких вторжений, так что, в течение великого княжения Ольгердова (1345–1377), по летописям ордена, насчитывается около сотни походов на Литву со стороны Пруссии и Ливонии. Иногда подобные разбойничьи набеги предпринимались даже помимо собственно орденских начальников, простыми рыцарями с отрядами охотников; причем не обращалось внимания на перемирие, время от времени заключаемое между орденом и Литвой. Одновременно с такой почти непрерывной мелкой войной магистры Тевтонского ордена возводят многочисленные крепкие замки вдоль литовских границ, чтобы обезопасить свои земли от нападений Литвы и дать опорные пункты для немецких вторжений. В тех же видах орден всеми силами препятствовал литовцам укрепить их границу и старался немедленно разрушить все вновь возводимые ими крепости или взять уже прежде существовавшие. Особенно усилия немцев обратились на город Ковну, который по своему важному положению при впадении Вилии в Неман служил главной оградой Литвы с запада, потому был сильно укреплен каменными стенами и имел еще внутренний замок с крепкими каменными башнями. После нескольких неудачных покушений овладеть им наконец магистр Тевтонского ордена Винрих фон Книпроде собрал все свои силы, призвал на помощь ливонских рыцарей и многочисленных гостей из Европы и предпринял правильную осаду со стенобитными машинами. После двухмесячной осады ему удалось разрушить стены и овладеть развалинами города вместе с небольшим остатком храброго гарнизона (1362). Но литовцы вскоре рядом с этими развалинами выстроили новую Ковну и точно так же обратили ее в сильную крепость.

В своей борьбе с немцами литовцы следовали тому же образу действий. Они также предпринимали внезапные вторжения в пограничные орденские земли, но не столь мелкими отрядами, ибо таковые легко могли подвергнуться истреблению посреди многочисленных немецких замков, соединенных друг с другом и с внутренней страной хорошими дорогами. Поэтому литовские вторжения не были так часты, как немецкие; литовцы точно так же жгли селения и предместья городов, угоняли скот и уводили в плен жителей. В случае удачного похода они сжигали в жертву богам часть захваченной добычи вместе с одним из пленных рыцарей. В течение этого более чем тридцатилетнего периода летописцы упоминают только две значительные битвы, в которых литовские князья понесли поражение от крестоносцев: на берегах речки Стравы, впадающей в Неман, в 1348 году, и у прусского замка Рудавы, в 1370 году. Очевидно, сила и энергия той и другой стороны приблизительно были равны, и потому решительного перевеса не оказалось ни на той ни на другой. Несмотря на все усилия крестоносцев, им не удалось раздвинуть свои пределы вглубь литовских земель, и границы остались те же, которые были намечены в предыдущем столетии. Объединенная Литва остановила совокупный напор прусских и ливонских немцев и отстояла свою самобытность.

Героем такой долгой, непрерывной борьбы с немцами явился Кейстут Гедиминович, князь пограничных с ними литовских областей. История этой борьбы украшена его личными подвигами и даже чудесными приключениями. Так, однажды Кейстут попал в засаду и был взят в плен. Его с торжеством привезли в Мариенбург и заключили в замке (1361). Но тут приставленным к нему слугой оказался крещеный литвин Альф. В последнем, при виде литовского героя и в разговорах с ним, пробудилась любовь к родине, и он помог бегству пленника. Заметив в стене своей камеры какое-то отверстие, Кейстут постарался его расширить; повешенный на стене ковер скрывал это отверстие от глаз посторонних, а куски камня и штукатурки слуга тщательно выносил вон. Однажды ночью Альф принес Кейстуту белый рыцарский плащ с нашитым на нем черным крестом. Они пролезли в отверстие, спустились со стены, сели на лошадей самого великого командора, и, никем не остановленные, выехали из замка. Дорогой повстречался им один рыцарь; не узнав Кейстута, он обменялся с ним обычным между орденскими братьями приветствием. Затем Кейстут, бросив коней, пробирался только по ночам, а днем укрывался в лесных и болотистых местах. Так он достиг Мазовии, где отдохнул у своего зятя, князя Януша, и потом благополучно воротился на родину. Вскоре затем Кейстут, во время одной битвы, снова попал в плен, но ему удалось как-то немедленно ускользнуть из неприятельского лагеря.

Самый брак литовского героя с любимейшей его женой Бирутой предание украшает романтическими обстоятельствами. На песчаном холме морского берега (близ гавани Полонги) в сосновом бору находилось святилище богини Прауримы, в котором пылал огонь, постоянно поддерживаемый девственными жрицами, или вайделот-ками. В числе этих жриц была дочь одного знатного жмудина, красавица Бирута. Услыхав о ней, Кейстут пожелал ее видеть и однажды, возвращаясь из похода в Пруссию, заехал в Полонгу. Плененный красотой и разумом Бируты, он вознамерился вступить с нею в брак. Но жрица отказала, ссылаясь на свой обет девства. Тогда Кейстут насильно увез ее к себе в Троки и женился на ней. В числе детей, рожденных ему Бирутой, был знаменитый впоследствии Витовт¹⁹.

Неустанная борьба Кейстута на севере и западе против крестоносцев хотя и требовала иногда присутствия и помощи со стороны его брата великого князя Ольгерда, но вообще она оставляла последнему свободные руки для деятельности на востоке и юге, чтобы продолжать дело подчинения соседних русских земель литовскому верховенству. Если при Гедимине на этом поприще Литва еще могла избежать столкновения с Москвой, то при Ольгерде, идя в том же направлении, она неизбежно должна была встретиться со своей соперницей по собиранию Руси. Прежде всего, повод к этому соперничеству подавал Новгород Великий, который еще при Гедимине начал искать союза с Литвой в отпоре властолюбивым и корыстолюбивым притязаниям московских князей. Симеон Гордый, как мы видели, заставил новгородцев смириться перед Москвой (1345). После того Ольгерд идет войной на Новгород, под маловажным предлогом, что посадник (Остафий Дворянинцев) обругал его псом. Поход этот повлек опустошение некоторых новгородских волостей и окончился миром, который, вероятно, снова восстановил в Новгороде униженную литовскую партию. Большее влияние Ольгерд оказывал на ближайшую к себе Псковскую область, благодаря стремлению псковитян обособиться от Новгорода и их нужде в помощи против ливонских немцев; вследствие чего псковичи нередко принимают к себе князя или наместника из Литвы. Так Ольгерд дал им в князья своего сына Андрея, удельного князя Полоцкого, крещенного по православному обряду.

Еще большее влияние возымел Ольгерд на другую соседнюю русскую область, Смоленскую.

Когда-то лежавшее в средине русских земель и наименее подверженное внешним опасностям, Смоленское княжество очутилось теперь в самом невыгодном положении между двумя соперницами по собиранию Руси. Не имея достаточно сил отстоять свою самобытность, оно поневоле должно было выбирать между той или другой зависимостью, хотя и пыталось противопоставить их друг другу. Прежде всего Смоленское княжение испытывало на себе тяжелую руку Москвы: в княжение Александра Глебовича (племянника Федора Ростиславича Черного) московский князь Юрий Данилович отнял у смольнян можайские уезды. Это обстоятельство повлекло за собой сближение смоленских князей с литовскими. Гедимин был их союзником, хотя еще не решительным; а Ольгерд уже явно выступил их защитником против дальнейших московских захватов, и, как мы видели, одними переговорами ему удалось в 1352 году остановить поход Симеона Гордого на Смоленск. Но подобные услуги оказывались, конечно, не даром: они ставили Смоленск в прямую зависимость от Литвы; чтобы упрочить эту зависимость, Ольгерд захватил смоленский пригород на Волге Ржеву, важный по своему положению на границе с владениями московскими и тверскими (1355). Тогда смоленский великий князь Иван Александрович (сын Александра Глебовича) попытался было освободиться от литовской зависимости в союзе с Москвой и Тверью. Но Симеона Гордого уже не было в живых, а преемник его Иван Иванович не отличался решительным характером. Ольгерд отнял у смольнян еще некоторые пригороды (Белую, Мстиславль) и заставил их смириться. Преемник Ивана Александровича, смоленский князь Святослав Иванович (1359–1386), уже является подручником великого князя Литовского, так что соединяется с ним в походах на Москву и посылает свои дружины ему на помощь против крестоносцев. Таким образом, в соперничестве между Москвой и Литвой, как мы видим, Новгород с самого начала клонится более на сторону московской зависимости, а Смоленск – на сторону литовской. Последнему обстоятельству немало способствовали естественное тяготение и промышленные условия, именно тесные, исконные связи смоленских кривичей с витебскими и полоцкими и один общий торговый путь с верхнего Днепра волоком и Западной Двиной к немецким и варяжским городам. А этот путь со всеми двинскими кривичами уже находился во власти литовско-полоцких князей.

Если великое княжение Смоленское еще на время отсрочит потерю своей самобытности, то земля Чернигово-Северская уже при Ольгерде вошла в состав западной собирательницы Руси, то есть Литвы. Известно, что эта земля во время татарского ига раздробилась на мелкие уделы между потомками Михаила Всеволодовича; их ожесточенные взаимные распри за волости и соседство хищных татарских орд совершенно обессилили Чернигово-Северскую землю. Уже в XIII веке она подвергается литовским набегам, а смоленские князья пытаются захватить в свои руки ее соседние волости. Из среды чернигово-северских уделов в то время наиболее значительным является Брянск, лежавший на границах Северянской земли с вятичами. Доблестный брянский князь Роман Михайлович был последним достойным представителем энергичного племени черниговских Ольговичей. После него смоленским князьям удалось действительно завладеть Брянским уделом, конечно с соизволения Золотой Орды. Затем отрывочные известия русских летописей указывают нам на частые смуты: новые князья отнимают Брянск друг у друга; городское вече иногда поднимает мятеж. Так, в 1341 году брянские вечники убили своего князя Глеба Святославича (двоюродный брат Ивана Александровича Смоленского). Лет пятнадцать спустя летописи упоминают о кончине брянского князя Василия и последовавших за нею великих смутах от лихих людей («замятия велия и опустение града»). Этими неурядицами ловко воспользовался Ольгерд, уже давно стороживший добычу и еще прежде нападавший на Брянск; на этот раз захват Брянской волости, вероятно, обошелся ему без особого усилия. Затем ему уже легко было завладеть другими более мелкими уделами чернигово-северскими. Важнейшие города он роздал в уделы сыновьям, а именно: Чернигов и Трубчевск – Дмитрию, Брянск и Новгород-Северский – Корибуту; а племяннику Патрикию Наримонтовичу, по-видимому, предоставил Стародуб-Северский. Но города, принадлежавшие собственно земле вятичей, оставались пока в руках местных русских князей, Козельских, Новосильских, Одоевских, Тарусских, Воротынских, Белевских, Елецких и прочих. Эти мелкие князья, конечно, должны были выбирать между московской и литовской зависимостью и находились пока между ними в неопределенном положении; но они очевидно более тянули к Восточной Руси, то есть к Москве. Сама Брянская область, по некоторым признакам, тянула туда же; только благодаря ранней кончине Симеона Гордого и нерешительности его преемника, а также смутам, наступившим в Орде по смерти Джанибека, удалось Ольгерду беспрепятственно завладеть Северней и Брянским уделом²⁰.

Открытое столкновение двух соперниц-собирателей Руси сделалось неизбежно, когда на московском столе явился энергичный деятель в лице возмужавшего великого князя Дмитрия Ивановича. Поводом к такому столкновению послужила борьба Твери с Москвой; причем Ольгерд, женатый во втором браке на тверской княжне Юлиане Александровне, явился союзником тверских князей. Война Ольгерда с Дмитрием, однако, не имела решительного характера и только на время поддержала тверскую самобытность (об этих отношениях скажем после).

Вся Северная Русь с самого начала оказывала явное тяготение к Москве. Между тем Русь Южная, угнетаемая непосредственно татарскими ордами, легко склонялась к литовскому господству. Почти одновременно с Чернигово-Северской украйной на левой стороне Днепра Ольгерд завладел Киево-Подольской украйной на правой его стороне, также отняв ее у татар. Уже при Гедимине Киевская область, по-видимому, находилась в полузависимости от Литвы. Ольгерд в начале своего княжения действовал осторожно со стороны татар, избегал решительных столкновений с Золотой Ордой и даже предлагал Джанибеку свой союз в 1349 году. Но Симеон Гордый сумел расстроить заключение этого направленного против Москвы союза, так что Джанибек даже выдал ему литовских послов. После Джанибека, когда наступил смутный период в Золотой Орде, Ольгерд начал действовать решительно; он окончательно присоединил к своим владениям Киевское княжение и отдал Киев в удел одному из своих сыновей (Владимиру). В то же время он покорил земли между Бугом и Днепром. Северная часть этих земель принадлежала прежде галицко-волынским князьям и называлась Понизовьем, а теперь сделалась известна под именем Подолья (в тесном смысле). Здесь собирали дани татарские баскаки и темники, властвовавшие в соседних днепровско-бутских степях. В Подолье было много селений и несколько городов (Бакота, Ушица, Каменец и др.), разоренные укрепления которых татары не позволяли возобновлять. Страна эта во время монгольского ига не подчинялась никакому русскому княжескому роду, а была разделена на мелкие волости; во главе их были поставлены атаманы, которые, между прочим, занимались сбором дани для татар. И прежде соседние с Подольем татарские темники и князья нередко играли роль особых ханов, благодаря своему отдаленному от Сарая положению; а теперь, во время неурядиц и раздробления Золотой Орды, они были предоставлены собственным силам. Ольгерд нередко вступал с ними в отдельные союзы и нанимал у них вспомогательные войска для своих походов на поляков и крестоносцев. Но так как это были ненадежные союзники, переходившие иногда на сторону его врагов, то великий князь Литовский воспользовался помянутым смутным временем в Золотой Орде, когда заднепровские улусы не могли ожидать никакой помощи с Волги. Он начал с ними успешную войну; одержал большую победу на Синих водах (приток Бута) над тремя татарскими князьями, Кутлубеем, Хаджибеем и каким-то, по-видимому, крещеным Дмитрием (около 1362 г.), а затем очистил от их господства всю Подолию и соседние южные степи между Днепром и Днестром. Остатки разбитой Орды удалились отчасти на нижний Дунай в Добруджу, а отчасти в Крым. Так легко обошлось ему покорение этой обширной страны. Подольскую область он предоставил в удел своим племянникам, сыновьям Кориата Гедиминовича; первой их заботой была постройка крепких замков и возобновление старых городских укреплений, чтобы обезопасить страну от будущих татарских нападений. Предосторожность вполне разумная, ибо золотоордынские ханы нисколько не думали отказываться от своих притязаний на Подолье и заднепровские степи²¹.

Не так легка для литовских князей была борьба с поляками за галицко-волынское наследство.

Выше мы видели, что внук знаменитого Даниила Романовича Юрий Львович в начале XIV века, по праву наследства, соединил в своих руках княжества Галицкое и Волынское, следовательно, почти всю Юго-Западную Русь. То, что в Северо-Восточной Руси явилось плодом долгих усилий целого рода князей московского дома, то есть собрание разрозненных русских земель, здесь, на Юго-Западе, совершилось как бы само собой и не один раз. Можно было надеяться, что дело князя Романа и его сына короля Даниила – создание сильного Галицко-Волынского государства – наконец увенчается успехом: одновременно с Владимиром-Клязьминским и Москвой разовьется другое, чисто русское, средоточие в противоположном углу Руси, то есть во Владимире-Волынском или во Львове-Галицком. Однако этого не случилось: ни люди, ни обстоятельства не соответствовали подобной задаче. Извне Юго-Западная Русь окружена была со всех сторон враждебными соседями, каковы угры, поляки, литва и татары, что при ее открытых, доступных границах представляло большую трудность для обороны. Внутри эта Русь не имела хорошо сплоченного и вполне однородного населения. Главные города ее уже тогда изобиловали разными иноплеменниками, особенно немцами и евреями, захватившими в свои руки значительную часть промышленности и торговли. После татарских погромов галицко-волынские князья слишком усердно и неразборчиво вызывали в свою землю колонистов из всех соседних стран. Эти колонисты, конечно, оставались чужды русскому патриотизму. Что касается до боярского сословия, то хотя мы не видим в Галиции повторения тех крамол, какие там происходили в первой половине XIII века, а на Волыни бояре даже отличались преданностью своим князьям, однако, по всем признакам, притязания и привычки этого сословия недалеко ушли от того времени и значительно стесняли княжескую власть.

Благодаря единению братьев Романовичей, Даниила и Василька, – единению, более или менее продолжавшемуся при их ближайших потомках, татарское иго никогда не могло прочно утвердиться в Юго-Западной Руси; чему способствовали и сама отдаленность ее от Золотой Орды, а также потребность татар в русской помощи против возрастающей силы Литвы. После Льва Даниловича и Владимира Васильковича Волынь и Галич, по-видимому, ограничивались легкой данью и более номинальной, нежели действительной зависимостью от татар. Но вместо сих последних на северных пределах Волынско-Галицкой Руси возникало Литовско-Русское государство с энергичным и предприимчивым родом во главе. А на западе трудами Локетка восстановлены были единство и сила Польши. При таких обстоятельствах Юго-Западная Русь требовала со своей стороны целого ряда даровитых, энергичных князей, подобных Роману и Даниилу. Вместо них, наоборот, мы видим во главе ее личности ничем не выдающиеся. А потом сам род Даниила внезапно прекращается и оставляет Юго-Западную Русь, так сказать, на жертву ее соседям.

Источники не дают нам почти никаких подробностей о Юрии I, после того как он сделался королем Галиции и князем Волыни. Знаем только, что в первый же год его правления ляхи отняли назад завоеванный его отцом город Люблин. По всему видно, что Юрий отличался миролюбием, и если имел какие столкновения с соседями, то весьма незначительные, так как достоверные источники о них не упоминают. Знаем еще, что, по примеру своего деда, он держался в особенности союза с Тевтонским орденом против великих князей Литовских. Юрий Львович, как мы видели выше, не остался равнодушен к тому, что глава Русской церкви покинул Южную Русь и переселился на север. Галицко-волынский князь попытался поставить на общерусскую митрополию своего собственного кандидата в лице игумена Петра или, по крайней мере, получить в его лице особого митрополита для Юго-Западной Руси. Но эта попытка, как известно, не имела успеха; митрополит Петр не только последовал примеру предшественника, то есть предпочел Северную Русь, но и поселился в самой Москве. Очевидно, были серьезные причины для такого предпочтения; новый митрополит, хотя и южанин родом, понял или, точнее, почувствовал, что не на юге возникал тогда прочный политический порядок, способный доставить Русской церкви надежное и достойное обеспечение.

На печатях своих Юрий Львович изображается восседающим на троне с короной на голове и скипетром в руке, с латинской надписью вокруг: Domini Georgi regis Russiae; на оборотной стороне виден всадник со щитом и знаменем, с надписью: Domini Georgi principis Lodimeriae («Принц Георг Лодийский»). Он скончался в 1316 году, оставив двух сыновей, Андрея и Льва, между которыми снова разделилась его держава: Галиция и Володимерия (т. е. большая часть Волыни, с городом Владимиром) досталась старшему, Андрею, а Луцкий удел младшему, Льву.

Неизвестно в точности, с кем из них воевал Гедимин, с отцом Юрием I или с названными сейчас его сыновьями. Дело заключается в том, что литовский князь, по некоторым признакам именно в 1316 году, присоединил к своим владениям отнятую у галицко-волынских князей Берестейскую область с частью бывшей Ятвяжской земли (впоследствии так называемую Подляхию). Но затем мы видим Андрея и Льва в мирных и даже дружеских отношениях не только с магистром Прусско-Тевтонского ордена, но и со своими соседями, государями Польши и Литвы. Владислав Локетек в письме своем к папе Иоанну XXII в 1324 году с прискорбием извещает о смерти обоих русских князей-братьев, которые при жизни своей служили для Польши защитой от татарских нападений. Родственные связи еще более скрепили эти дружеские отношения к соседям.

Со смертью Андрея и Льва прекратилось прямое мужское потомство Даниила Романовича. Ближайшим претендентом на их наследие выступил потомок его по женской линии, именно юный Болеслав Тройденович, сын мазовецкого князя Тройдена и Марии, дочери Юрия Львовича, следовательно, внук этого последнего. Кажется, он уже владел каким-то соседним русским уделом. Опасаясь смут и раздела земли между другими претендентами, бояре червонорусские согласились призвать на галицко-волынский престол Болеслава, но, как надобно полагать, под условием принять восточный обряд. Действительно, он является в Галиции уже православным и носит имя своего деда Юрия. Однако, по-видимому, не вдруг, а постепенно признали его галицкие и волынские города. Так, есть известие, что граждане Львова впустили его с дружиной в город только после того, как он присягнул соблюдать их старые права и обычаи и не расхищать сокровищ, хранившихся в княжьих замках.

От Юрия II дошло до нас несколько грамот, подтверждающих старые дружественные договоры с прусскими магистрами и сохранившихся на латинском языке. Они подписаны то во Львове, то в стольном Владимире (Lodomiria). В них Юрий титулует себя «Божией милостью» «прирожденным» князем или просто России или всея Малыя России. Но, по-видимому, бояре, призвавшие его на стол, заставили его поступиться частью княжеской власти в их пользу, и он княжил как бы под опекой высшего боярского совета или думы; по крайней мере, означенные грамоты писаны от имени князя и этих вельмож (barones). В числе их на первом месте видим однажды Феодора, епископа Галицкого; потом упоминаются: Димитрий Дядько (т. е. пестун князя), Хотько Яромирович и Василько Кудринович, дворские тиуны; Михаил Елизарович, воевода Бельзский; Бориско Кракула, воевода Львовский; Грицко Коссакович, воевода Перемышльский; Федор Отек, воевода Луцкий, Юрий Лысый и Александр Молдавии. Любопытно, что при Юрии II возобновилась попытка иметь для Юго-Западной Руси особого митрополита, каковым, с соизволения константинопольского патриарха и синода, на время явился названный выше галицкий епископ Феодор. Но из истории Москвы мы знаем, что потом патриарх отменил особую Галицкую митрополию.

Вступив в брак с одной из дочерей Гедимина, возмужав и утвердясь на галицком престоле, Юрий II, по всем признакам, пытался освободить себя от боярской опеки и действовать самовластно. Польское происхождение и католическое воспитание не замедлили сказаться в его измене православию. По настояниям своего старшего родственника Владислава Локетка (действовавшего по внушениям римского папы), легкомысленный Юрий-Болеслав возвратился в католичество. Он стал унижать русских вельмож, окружать себя немцами, поляками и чехами, которым раздавал высшие и наиболее доходные уряды, оказывал пренебрежение к Русской церкви, к народным обычаям и местным законам. Кроме того, он возбудил против себя негодование высокими поборами и налогами, а также своей крайней распущенностью и насилием над женщинами; причем не давал пощады женам и дочерям самих бояр. Не такие были галицкие бояре, чтобы терпеливо переносить как измену православию, так и подобные оскорбления. В их среде снова закипела крамола и составился заговор на жизнь князя. Ввиду окружавшей его иноземной дружины они не посмели напасть на него открыто, а воспользовались одним пиром, на котором поднесли Болеславу отравленный напиток. Говорят, отрава была так сильна, что тело несчастного князя разнесло на куски (в марте 1340 г.)²².

Тогда-то во всей силе выступил на историческую сцену вопрос о галицко-волынском наследстве.

Тут обнаружилась предусмотрительность Гедимина в деле родственных союзов. Один из его сыновей, Любарт, был женат на внучке Юрия I (по одним [сведениям], дочери Андрея, а по другим – Льва Юрьевича) и уже при Юрии II, по-видимому, владел Луцким уделом. Этот Любарт и выступил теперь ближайшим претендентом на упомянутое наследство, по крайней мере на Волынские земли. Но он встретил себе сильного, искусного соперника в своем зяте (муже своей сестры) польском короле Казимире Великом, сыне и преемнике Владислава Локетка. Был и еще один важный претендент, король Угорский. Известно, что угры предъявляли свои притязания на Галицию еще по пресечении потомства Володаря Ростиславича, и королевичи их не один раз сидели на галицком столе (Андрей и Коломан). Но Казимир в этом случае воспользовался родственными связями с королем Угорским Карлом Робертом, который был женат на его сестре (Елизавете). Польский король от своей супруги Анны Гедиминовны не имел детей, и с ним прекращалось мужское потомство Пястов. С согласия своих вельмож Казимир признал наследником польской короны своего племянника Людовика, то есть сына своей сестры Елизаветы и Карла Роберта. Этим самым устранялось соперничество угров в вопросе о галицком наследстве; ибо по смерти Казимира вся Польша, а следовательно, и вновь присоединенные к ней земли должны были перейти к Людовику Венгерскому.

Существовавшее издавна стремление поляков к захвату соседних русских земель в данную эпоху получило особую силу; с одной стороны, вследствие потери Балтийского Поморья, которое было отторгнуто у них Тевтонским орденом, а с другой – вследствие отчуждения Силезии, которая также делалась добычею германизации. Сокращенные в своих пределах, теснимые Прусским орденом, поляки, естественно, искали вознаграждения и расширения с другой стороны, то есть со стороны благодатных земель Галицкой и Волынской Руси, в дела которой они давно уже привыкли вмешиваться.

Если верить бытописателям, польский захват начался следующим образом: как только в Кракове была получена весть о смерти Болеслава-Юрия, Казимир, желая предупредить литовских князей, немедленно, то есть ранней весной 1340 года, выступил в поход с одной придворной конной дружиной и некоторой частью наскоро собранного войска. Опасаясь задержек и рассчитывая на внезапность своего появления, он обходил лежавшие на его пути крепкие замки и большие города, а пробирался лесами и окольными дорогами. Действительно, ему удалось застать врасплох стольный город Галиции Львов. Сначала он ворвался в предместье Св. Юрия и произвел избиение его жителей, пытавшихся обороняться, чем навел страх на самих горожан. Не приготовленные к долгой обороне, не имея для того ни достаточных припасов, ни военных средств, жители Львова спустя несколько дней сдались Казимиру на условиях, обеспечивающих им жизнь, имущество и веру. Король привел граждан к присяге на подданство и завладел теми княжьими сокровищами, которые хранились в двух городских замках, верхнем и нижнем. На первый раз он не оставил здесь гарнизона, потому что имел с собой слишком мало войска. Чтобы оборонять эти два обширных деревянных замка в случае народного возмущения, требовалась значительная сила. Поэтому король велел сжечь их стены, и прежде, нежели народ опомнился от нашествия и от пожара, Казимир со своей дружиной покинул город, увозя с собой захваченные сокровища, заключавшие много золота, серебра, в том числе драгоценные кресты, короны, сосуды, княжьи одежды, жемчужные украшения и прочее. Но он удалился для того, чтобы тем же летом воротиться в Галицию уже с большим войском. Тогда он занял своими гарнизонами, кроме Львова, и некоторые другие значительные города, которые или сдались ему добровольно, или покорены силой оружия (Перемышль, Любачев, Галич, Теребовль и др.). Таким образом, король захватил часть Галиции и Волыни. Источники упоминают при этом о некоторых вероломных действиях со стороны поляков. Так, будто бы польские вельможи, заманив перемышльских бояр на свидание под предлогом переговоров, изменнически напали на них и перебили, после чего захватили и сам Перемышль.

Казимиру при этом захвате русских земель помогли более всего наступившее в них безначалье, отсутствие какого-либо общего правительства и быстрота нападения. Но то, что далось так легко при первом натиске, пришлось отстаивать с большими усилиями и кровопролитием. Со стороны литовско-русских князей вначале не видно энергичного сопротивления польскому захвату; вероятно, тому помешали случившаяся вскоре смерть Гедимина и происшедшее в Литве разъединение между его сыновьями. Но тут выступили на сцену некоторые галицкие бояре и подняли восстание. Несоблюдение условий, на которых русские города сдавались королю, и его старание разными почестями и льготами привлекать русских людей к переходу в католичество скоро возбудили в народе негодование против поляков. Во главе восстания стали два знатных боярина: один из мелких удельных князей, владетель города Острога на Волыни, Данило (потомок удельных туровских князей и родоначальник князей Острожских) и помянутый выше пестун Болеслава-Юрия, Димитрий Дедко, который по смерти этого князя владел Перемышлем (может быть, полученным от Болеслава Тройденовича, которому он помог вокняжиться на Руси). Они призвали на помощь татар; последние все еще не покидали своих притязаний на Галицко-Волынскую землю, как на свою данницу, и с неудовольствием смотрели на ее захват поляками. Соединенным силам русских и татар удалось вытеснить поляков из некоторых галицких городов и распространить свои нападения вглубь самой Польши. Но когда татары с награбленной добычей ушли назад, восставшие русские бояре заключили с Казимиром новый договор, в силу которого они, по-видимому, признали некоторую зависимость Галицкой земли от польского короля, под условием сохранить им собственное управление этой землей. По крайней мере, Дмитрий Дедко после того называет себя князем и «наместником земли Русской», выдает от своего имени грамоты, обеспечивающие разные привилегии немецким купцам в городе Львове.

В то же время притязания короля на галицко-волынское наследие вызывали войну его с литовскими князьями Гедиминовичами. Первое столкновение с ними окончилось перемирием, заключенным около 1345 года. По этому перемирию за королем признавалось владение только Львовской землей; тогда как земля Владимирская, уделы Луцкий, Бельзский, Холмский, Берестейский и даже Кременец остались в руках литовских князей. Следовательно, перевес в борьбе оказался на стороне последних. Но вот в 1348 году литовские князья потерпели поражение от крестоносцев на берегах Стравы. Вскоре потом Казимир возобновил войну и быстрым нашествием во главе сильного войска захватил Владимир, Луцк, Берестье и некоторые другие важнейшие города Волыни и предложил Любарту довольствоваться Луцким уделом под верховной зависимостью от польского короля. Однако такая удача продолжалась недолго: литовские князья соединились и не только изгнали поляков из Волыни, но и произвели опустошения в коренных польских областях. Тогда папа Климент IV назначил Казимиру десятую часть церковных доходов с Польши для войны с литовскими язычниками и велел польским епископам проповедовать крестовый поход. В то же время Казимир получил помощь от своего племянника и наследника своей короны, угорского короля Людовика. Но Ольгерд, со своей стороны, заключил союз с татарскими ханами Подолья. Война с переменным успехом тянулась еще около пяти лет (до 1356 г.), и обе стороны, по-видимому, остались при прежних владениях. Спустя десять лет (в 1366 г.) война за галицко-волынское наследство возобновилась в третий раз и была вначале также удачна для Казимира. Но этот король умер, не докончив спора (в 1370 г.). Пользуясь временем междуцарствия в Польше, литовские князья снова успели отвоевать Волынь. Наконец уже в 1377 году, то есть незадолго до своей смерти, Ольгерд заключил мир с польско-угорским королем Людовиком. По этому миру Волынь, то есть Владимирский и Луцкий уделы, а также Берестейская область отошли к Литве, а Галиция, с присоединением уделов Холмского и Бельзского, осталась за Польшей. Король Людовик предоставил управление Галицией одному из силезских князей, Владиславу Опольскому, на правах удельного князя²³.

Так, после многого кровопролития и взаимных разорений, решен был этот долгий спор за галицко-волынское наследство. Но ввиду последовавшего вскоре соединения Литвы с Польшей и само это кровопролитие, в сущности, оказалось бесполезным для той и другой стороны.

Тесные отношения литовской династии к западнорусским областям не могли не оказывать влияния на саму эту династию: она все более и более русела и крестилась по православному обряду. Если уже семейство Гедимина состояло отчасти из православных членов, то семейство Ольгерда почти сплошь было православное. Обе его супруги, первая княжна Витебская Мария и вторая княжна Тверская Юлиания, воспитывали своих детей в православии и, живя в Вильне, открыто исповедовали свою религию, имели при себе православных священников и воздвигали здесь храмы. Предание приписывает Марии построение в Вильне Пятницкой церкви (где она была потом погребена), а Юлиании сооружение каменной соборной церкви Св. Николая. Сам Ольгерд, по некоторым известиям, был также окрещен в своей молодости. По крайней мере, он был уже православным в то время, когда находился в браке с витебской княжной и занимал Витебское княжение. О том Русская летопись свидетельствует по следующему поводу. В 1342 году, по просьбе псковичей, Ольгерд ходил к ним на помощь против немцев и, когда немцы были прогнаны, псковичи просили Ольгерда креститься и сесть у них на княжение. Ольгерд отвечал: «Я уже крещен и есть христианин, а другой раз креститься не хочу». Вместо себя он предложил юного сына своего Вингольда, который, действительно, был немедленно окрещен в Пскове под именем Андрея и посажен там князем. Очевидно, без того всегда осторожный и скрытный, Ольгерд, из политических видов, скрывал от народа свою принадлежность к христианству; особенно он это делал в Вильне, чтобы не возбудить против себя литовских язычников или собственно языческих жрецов, еще сохранявших свое влияние на народ.

Жрецы с неудовольствием смотрели на появление христианских храмов в Нижнем городе, рядом со святилищем Перкуна, и на великую княгиню, окруженную православным духовенством, которое не только отправляло богослужение, но и занималось обращением язычников в христианство. Между прочим, духовник великой княгини Марии, монах Нестор, успел склонить к принятию крещения двух знатных литвинов из свиты великого князя. Это сильно раздражало жрецов, и они обратились к Ольгерду с требованием наказать отступников. Ольгерд, недавно севший на виленском столе и еще недостаточно укрепившийся на нем, опасался народного возмущения. Он уступил требованию жрецов: Кумец и Нежило, в крещении Иоанн и Антоний, были заключены в темницу, где оставались целый год. Несмотря на все угрозы и истязания, они остались верными своей религии и примером своей твердости обращали к ней других язычников, за что и были наконец преданы мученической смерти. Вскоре за ними такой же смерти был предан их родственник Круглец, принявший крещение под именем Евстафия. Это мученичество трех православных литвинов совершилось в 1347 году. По всей вероятности, торжеству языческой партии в Вильне в то время способствовала также и кончина великой княгини Марии, умершей в предыдущем году.

В 1349 году Ольгерд вновь женился на православной княжне, Юлиане (Ульяне) Тверской, и двор великой княгини вновь сделался сосредоточением православия в литовской столице. Один из немецких рыцарей или послов, посетивших Вильну при Ольгерде, говорит, что при частых отсутствиях мужа великая княгиня Ульяна Александровна редко выезжала из виленского замка, вполне посвящая свое время воспитанию детей и разным женским работам. При ней находилось большое число девиц, которые под ее надзором ткали, вышивали и вместе с ней ходили на церковную службу. «Были мы в придворной церкви во время обедни, – пишет немец, – придворные женщины находились на верхней галерее (на церковных полатях или хорах), завешенной зеленой сеткой, так что можно было видеть только их тени». На том месте, где были преданы смерти три помянутых выше мученика, великая княгиня Ульяна заложила храм во имя Св. Троицы, и здесь потом некоторое время покоились тела этих мучеников, признанных святыми православной церковью. Ольгерд, подобно галицким князьям, хлопотал, как мы видели, получить особого митрополита для Западной России, чтобы разъединить ее с Москвой в церковном отношении. Хлопоты эти при нем еще не увенчались успехом. Предание говорит, что митрополит Алексей во время своих объездов по русским областям посетил также Вильну и здесь лично освятил вновь построенный храм Пресвятой Девы (впоследствии Пречистенский собор).

За исключением помянутых трех мучеников, сделавшихся жертвой собственно виленских жрецов, не видно, чтобы православие подвергалось гонению от Литвы, и оно мирно, постепенно распространялось в княжеской семье и дружине. Но рядом с русским православием уже давно вторгалось в Литву римское католичество, – со стороны Польши и двух немецких орденов. А так как последние распространяли его мечом и огнем, порабощением и разорением туземцев, то католичество слыло на Литве под именем «немецкой веры» и было ненавистно народу. Возбуждению против католичества, вероятно, способствовало отчасти и распространившееся на Литву влияние русской гражданственности с ее нерасположением к папизму. Однако усилия Римской курии и католических соседей, особенно поляков, не оставались бесплодны. И великие князья Литовские, давая льготы многим немецким переселенцам, тем самым способствовали водворению католичества в своих городах, а иногда из политических видов прямо ему покровительствовали, и даже в минуты опасности от немцев принимали хотя на время католическую религию (Миндовг) или манили папских агентов обещанием принять ее (Гедимин и Кейстут). В Вильне еще при Гедимине мы видели существование двух католических монастырей; дальнейшая судьба их неизвестна; но в начале Ольгердова княжения они, кажется, уже не существовали. Во вторую половину его княжения католические монахи водворились здесь вновь, с помощью одного из любимцев великого князя, по имени Гаштольд.

Сей последний, после завоевания Подолии, был поставлен старостой или наместником в Каменце. Влюбленный в дочь одного польского пана (Бучацкого), он получил ее руку под условием принятия христианства по католическому обряду и в крещении назван Петром. Потом Ольгерд поставил его воеводой в городе Вильне. Петр Гаштольд, сделавшийся ревностным католиком, призвал в Вильну четырнадцать францисканских монахов и, с дозволения Ольгерда, заложил для них монастырь Богородицы на своем дворе, на том месте, где после стоял дворец католических епископов (ныне генерал-губернаторский), около 1365 года. Присутствие этих монахов, занимавшихся, конечно, насаждением католичества в литовской столице, одновременно с жестокими войнами против немцев возбудило сильное неудовольствие в языческой толпе. Она воспользовалась однажды отсутствием Ольгерда и Гаштольда, отправившихся в поход на Москву (в 1368 г.), напала на монастырь и сожгла его. Семь монахов были убиты на месте, а другие семеро привязаны к деревянным крестам и пущены вниз по Вилии со словами: «Вы пришли к нам с заката солнечного, – на запад и ступайте». По возвращении из похода, по жалобе Гаштольда, великий князь жестоко наказал граждан Вильны за возмущение и убийство монахов; говорят, было казнено тогда до пятисот человек. Очевидно, Ольгерд на этот раз чувствовал себя так крепко на престоле, что не опасался неудовольствия язычников. После того Гаштольд опять призвал в Вильну францисканских монахов; но построил им вновь монастырь Богородицы не на прежнем месте, в центре Нижнего города, а на окраине его, «на песках», где у него также был двор.

Сам Ольгерд умер не только в православной вере, но и принял перед смертью схиму, по увещанию своей супруги Юлиании и ее духовника печорского архимандрита Давида. Он был погребен в помянутом выше храме Пречистенском, который, по словам Русской летописи, был им самим построен. Несмотря на это христианское погребение, если верить другому известию, литовские язычники, со своей стороны, справляли похороны великого князя по своим старым обычаям; причем сожгли на костре много лошадей с разными дорогими вещами.

Указанная выше записка неизвестного нам немецкого крестоносца, посетившего Вильну при Ольгерде во вторую половину его княжения, так описывает его наружность: «Князь имеет величавый вид, румяное, продолговатое лицо, большой нос, глаза голубые и выразительные, брови густые, светлые, бороду длинную, светло-русую, с проседью, такого же цвета волосы на голове, спереди уже выпавшие, чело высокое. Он выше среднего роста, ни толст, ни худощав; говорит звучным и приятным голосом, отлично сидит на коне, но ходит, немного прихрамывая на правую ногу, почему опирается на трость или на отрока. По-немецки хорошо понимает и может объясняться, но в беседах с нами всегда имеет при себе переводчика». По словам той же записки, когда Ольгерд не был в походах, которые обыкновенно предпринимал в начале каждой весны, то лето проводил в замке Медники, лежавшем на восток от Вильны²⁴.

Ольгерд, несомненно, в высокой степени обладал теми качествами, которыми отличаются основатели и распространители какой-либо новой политической силы, нового государства, выступавшего на историческую сцену. Вместе искусный, осторожный политик и неутомимый ратный вождь, умный организатор и ловкий дипломат, он является непосредственным продолжателем Гедимина и, несмотря на многие препятствия, на необходимость одновременно вести борьбу с соседями в разных сторонах, успел почти докончить собрание Западной Руси под Литовской династией и раздвинуть пределы Литовско-Русского государства от Балтийского моря до Черного и от Западного Буга до верхней Оки.

III
Димитрий Донской и начало освобождения

Смуты в Орде и вокняжение Димитрия Ивановича. – Михаил Александрович Тверской. – Борьба Димитрия с Михаилом Тверским, Ольгерд ом Литовским и Олегом Рязанским. – Кончина Алексея митрополита. – Сергий Радонежский и основание Троицкой лавры. – Митяй, Киприан и другие соискатели митрополичьего престола. – Союз северо-восточных князей. – Поражение на Пьяне и победа на Боже. – Действия Мамая. – Решимость Димитрия и благословение его Сергием. – Поход московского ополчения к Дону. – Военный совет. – Волынский Боброк и Владимир Храбрый. – Куликовская битва и ее значение. – Поведение князей Рязанского и Суздальского. – Тохтамышево нашествие и вероломное разорение Москвы. – Примирение с Олегом Рязанским и поход Новгородский. – Завещание и кончина Димитрия. – Его бояре

Почти в одно время с кончиной Ивана II Московского произошла перемена в Золотой Орде. Свирепый отцеубийца Бердибек, в свою очередь, пал от руки заговорщиков вместе со своим любимцем темником Товлубием (собственно Тоглубегом). Это убийство было началом «великой замятии» (по выражению наших летописей), то есть целого ряда кровавых переворотов: ханы, один за другим, вступают на престол через трупы своих предшественников. В это время могущество Золотой Орды, конечно, пошатнулось и стало клониться к упадку. После Бердибека ордынские князья посадили на престол хана Кулпу, но спустя шесть месяцев он уже был свержен и убит новым ханом Небрусом. Некоторые русские князья, по своей обязанности являться на поклон каждому новому хану и за новыми ярлыками, успели прибыть в Орду при Кулпе и были свидетелями его свержения. Другие прибыли уже при Неврусе. Этому хану и пришлось решать вопрос о том, кому должно достаться великое княжение Владимирское. В Орде съехались князья Тверские, Рязанские, Ростовские, Ярославские, Суздальские и прочие. Димитрий Иванович Московский, по своему малолетству, не явился, а прислал своих бояр просить хана о ярлыке на великое княжение.

Как по смерти Симеона Гордого соперником его брату Ивану явился суздальский князь Константин, так теперь соперником Димитрию Московскому выступил сын суздальского князя Димитрий Константинович. После Константина его княжение разделилось между сыновьями: старший, Андрей, взял Нижний Новгород, второй, Димитрий, получил Суздаль, а третьему, Борису, достался Городец. Но не старший брат Андрей Константинович явился соискателем великого княжения, а второй – Димитрий. Если верить некоторым нашим летописцам, хан, недовольный отсутствием Димитрия Московского, предложил это княжение Андрею Константиновичу. Но тот по своему смирному характеру не желал ссориться с сильной Москвой, отказался и ограничился ярлыком на собственное княжение. Тогда честолюбивый брат его Димитрий Нижегородский начал сильно хлопотать в свою пользу, раздавая дары ханше и ордынским князьям. В этом случае ему помогли новгородцы, уже с опасением смотревшие на возвышение Москвы. Хан склонился на его просьбу и дал ему великое княжение. Димитрий Константинович прибыл во Владимир, сопровождаемый ханским послом, и сел на великом столе «не по отчине и не по дедине», как выражается летопись. Отсюда он послал своих наместников в Новгород (1360). Но торжество его было непродолжительно.

В том же 1360 году на Волжскую или Сарайскую Орду пришел хан Синей или Заяицкой Орды Хидырь-бег; Неврус, преданный своими мурзами, был побежден и убит. Пришлось русским князьям опять ехать в Орду на поклон хану Хидырю; в числе их на этот раз был и Димитрий Московский. Он успел благополучно выбраться в обратный путь; но другие князья Северо-Восточной Руси были застигнуты в Орде новым кровавым переворотом: Хидырь-хана сверг с престола и убил собственный его сын Темирхоза (1361). Прошел еще с небольшим месяц, и новый отцеубийца был уже низвержен. Начальник Донской Орды темник Мамай выставил хана Абдула. Но у последнего явилось несколько соперников; главным из них был брат Хидырь-бега Амурата, которого признали саранские мурзы и Волжская Орда. Русские князья также склонились на сторону этого последнего. К нему обратились оба Димитрия, Суздальский и Московский, за ярлыками на великое княжение Владимирское. Амурат решил дело в пользу Москвы. Димитрий Иванович собрал войско, выгнал Димитрия Константиновича из Переяславля и Владимира и торжественно, то есть с обычными обрядами, сел на великом владимирском столе (1362). Когда же к нему в Москву приехал посол из Мамаевой Орды от хана Абдула и также привез ему ярлык на великое княжение, князь принял посла с почетом и одарил. Узнав о том, Амурат сильно разгневался и послал ярлык Димитрию Константиновичу. Суздальский князь снова поспешил занять владимирский стол. На этот раз он пробыл во Владимире только одну неделю. Явился Димитрий Московский с большим войском и не только изгнал соперника из Владимира, но последовал за ним и осадил сам Суздаль. Димитрий Константинович просил мира и получил его, отказавшись навсегда от своих притязаний на великое княжение (1363). После того и другие князья Суздальской Руси снова признали верховенство Москвы (в том числе Константин Ростовский). А мелких удельных князей, Галицкого Димитрия и Стародубского Ивана, великий князь за что-то выгнал из их уделов, и те удалились в Нижний Новгород к Андрею Константиновичу.

В следующем, 1364 году с нижней Волги и Каспийского прибрежья Волжским судовым путем занесена была в Ростовско-Суздальский край сильная моровая язва. Она выражалась у одних кровохарканием, у других поражением каких-либо желез на теле, после чего на другой или на третий день человек умирал. Язва сначала появилась в Нижнем Новгороде, а отсюда проникла в земли Рязанскую, Московскую и Тверскую; повторилось почти такое же опустошение, какое, десять лет назад, причинила черная смерть. Много князей умерло во время этого поветрия. В числе их находились младший брат Димитрия Московского Иван и нижегородский князь Андрей. Удел Ивана достался великому князю Димитрию; а Нижний Новгород сделался предметом распри между Димитрием Константиновичем Суздальским и младшим его братом Борисом Городецким. Честолюбивый Борис, женатый на дочери Ольгерда Литовского, успел было захватить Нижний и выхлопотать ярлык из Орды. Но там продолжалась быстрая смена ханов, и подобные ярлыки потеряли свою решающую силу. Димитрий Константинович, тоже доставший себе ярлык, обратился к бывшему своему сопернику Димитрию Московскому, уже как к великому князю, и просил его помощи. Великий князь потребовал от Бориса, чтобы он уступил Нижний старшему брату. Борис упорствовал. Димитрий, руководимый митрополитом Алексеем, прибегал к оружию духовному, из Троицкого монастыря был вызван знаменитый игумен Сергий и отправлен звать Бориса в Москву для того, чтобы великий князь рассудил его спор с братом. Но Борис продолжал упорствовать. Тогда игумен Сергий, имея полномочие от митрополита, затворил церкви в Нижнем Новгороде и прекратил богослужение. Между тем, митрополит заранее отчислил Нижний Новгород и Городец от епархии суздальского владыки Алексея, который, по-видимому, держал сторону младшего брата. Наконец, Димитрий Московский двинул свою рать на помощь Димитрию Константиновичу. Борис смирился, уступил Нижний брату и удалился в свой Городец.

В следующем 1366 году союз московского князя с суздальским был скреплен браком пятнадцатилетнего Димитрия Ивановича с младшей дочерью Димитрия Константиновича Евдокией; свадьба была сыграна в январе месяце в городе Коломне. А старшая ее сестра Мария была выдана за Николая Васильевича Вельяминова, одного из сыновей московского тысяцкого. Воротясь в Москву, великий князь занялся возобновлением своей столицы.

Около того времени страшный пожар опустошил Москву. Пожары случались в ней довольно часто; но «Всесвятский» пожар, происшедший летом 1365 года, был самый ужасный. Он назван так потому, что начался около церкви Всех Святых. Стояла очень сухая, знойная погода; вдруг поднялась буря с сильным вихрем и разметала головни по всему городу; в одном месте гасили, а в десяти загоралось, так что не успевали ничего спасти из имущества; погибло много людей. В два часа времени выгорел весь город, то есть все три его части: Кремль, Посад и Заречье. При возобновлении Москвы Димитрий и его двоюродный брат Владимир Андреевич решили вместо прежних дубовых стен Кремля построить каменные; для чего в течение зимы заготовлен был камень, а весной начали ставить стены и башни. Вскоре этим каменным стенам пришлось сослужить свою службу.

Неустройства в Орде и междоусобия за ханский престол продолжались. Пользуясь ими, некоторые татарские вельможи и царевичи начали отделяться от Золотой Орды и основывать свои владения. Так, мурза Тагай основал особое татарское владение в Мордовской земле и сделал своей столицей город Наровчат. Он производил нападения и грабежи в соседних пределах рязанских; в 1365 году с татарами и мордвой напал на сам Переяславль-Рязанский, взял его, сжег и разграбил; но на обратном пути потерпел поражение от князя Олега Рязанского и Владимира Пронского. В стране камских болгар утвердился ордынский князь Булат-Темир, который начал грабить соседние пределы Суздальской земли; но в 1367 году потерпел поражение от соединенных сил Димитрия Константиновича и брата его Бориса на берегах реки Пьяны и бежал в Золотую Орду, где был умерщвлен по приказу хана Азиса (преемника Амуратова). На место Булат-Темира в стране болгар утвердился было новый хан Гасан; но суздальские князья, в сопровождении посла Азисова, ходили на Гасана; свергли его и поставили князем той страны другого татарского царевича (1370). Таким образом, благодаря ордынским междоусобиям русские начали мало-помалу безнаказанно бить самих татар, вмешиваться в их взаимные отношения и подготовлять способы к свержению ига²⁵.

Но прежде нежели дошла очередь до открытой борьбы с Ордой, Москве вновь пришлось возобновить упорную борьбу со своей старой соперницей Тверью, а отчасти и с другой соседкой, с Рязанью.

В Тверской земле около того времени выступил замечательный князь в лице Михаила Александровича, одного из сыновей казненного в Орде Александра Михайловича. Этот Михаил Александрович родился в ту пору, когда отец его проживал изгнанником в Пскове, и его восприемником от купели был новгородский архиепископ Василий, приезжавший тогда в Псков по своим делам. В детском возрасте Михаил осиротел; мать отправила его на воспитание в Новгород к крестному отцу, владыке Василию, под руководством которого мальчик выучился грамоте, полюбил чтение книг и благочестие. Пребывание в Новгороде, по всей вероятности, имело и другое влияние на юного княжича: близкое знакомство с бытом и складом бойкой гражданской жизни вольнолюбивого города подействовало на его впечатлительную, даровитую природу и способствовало развитию его политического смысла. Недаром впоследствии он явился достойным соперником Димитрия Донского и сумел приобрести такую привязанность своих тверитян.

Михаил Александрович получил в удел город Микулин и, пока жив был его старший брат Всеволод Холмский, конечно, действовал с ним заодно против их дяди Василия Кашинского, владевшего великим столом тверским. Помянутая выше моровая язва 1364 года произвела большое опустошение и в среде Тверского княжеского дома. Кроме матери Михаила, вдовой великой княгини Настасьи, от нее умерли три его родных брата, в том числе Всеволод Холмский, и еще двоюродный Семен Константинович. Важно то, что этот Семен Константинович, помимо родного брата Еремея, отказал свой Дорогобужский удел двоюродному брату Михаилу Александровичу Микулинскому; ему же «приказал» и свою княгиню (т. е. поручил его попечению). Еремей изъявил притязания на Дорогобужский удел; его сторону принял и старший в семье дядя Василий, великий князь Тверской (прежде Кашинский). За решением спора обратились в Москву к третейскому суду митрополита Алексея. «По митрополичью благословению» дело разбирал тверской владыка Василий и решил его в пользу Михаила. Еремей и дядя Василий обратились в Москву с жалобой на неправильное решение и просили помощи против усилившегося микулинского князя, который имел опору в своем шурине Ольгерде Литовском. Любопытно, что жители самой Твери приняли сторону Михаила и, по-видимому, хотели посадить его у себя вместо Василия Кашинского. Москва воспользовалась случаем деятельно вмешаться в дела Тверского княжения, чтобы решительно подчинить его своему влиянию.

Великий князь юный Димитрий и митрополит Алексей позвали Михаила Александровича в Москву на третейский суд с его двоюродным братом Еремеем. Михаил приехал. Но здесь, когда он не хотел отступать от спорного удела, его схватили и заключили под стражу вместе с его боярами. Хотя спустя немного времени, по случаю приезда ордынских послов, Михаила отпустили из Москвы, но причиненное насилие, очевидно, зажгло в нем сильную к ней вражду. Вскоре потом, по смерти дяди Василия (1368), Михаил наследовал великий стол тверской, и отсюда началась его упорная борьба с Димитрием Московским. Даже соединив в своих руках большую часть Тверской земли, Михаил не был в состоянии бороться с Москвой без посторонней помощи. Он обратился за ней к своему шурину Ольгерду Литовскому. Склоненный сестрой его, а своей супругой Ульяной, тот не отказал ему, и отсюда произошло первое военное столкновение между двумя собирательницами Руси.

Ольгерд, сообща с Михаилом, предпринимал три похода на Москву. По своему обычаю, он старался действовать быстротой и неожиданностью. В первый свой поход литовский великий князь, явясь внезапно в московских пределах, разбил сторожевой полк на реке Тростне (Рузского уезда), и затем двинулся на саму Москву. Димитрий затворился в Кремле и предварительно велел сжечь посад, чтобы в нем не укрепился неприятель. Незадолго выстроенные каменные стены Кремля оказали надежную защиту, и Ольгерд, постояв дня три под Москвой, ушел назад, ограничившись грабежом и разорением окрестных сел и монастырей. Это было первое неприятельское нашествие вглубь московской земли со времени вокняжения Ивана Калиты; уже более сорока лет Москва пользовалась отдыхом от подобных разорений.

Московский князь после того отступился было от вмешательства в споры между Михаилом и некоторыми тверскими удельными князьями; но не надолго. Спустя года два Димитрий напал на Тверское княжество и отплатил ему разорением некоторых городов. Михаил ушел опять в Литву и опять при содействии сестры упросил Ольгерда о помощи. С литовским князем, как и в первый раз, кроме тверичей пошла и смоленская рать. Опять союзники осадили Москву, но не могли взять города, а только пожгли посады и опустошили окрестности. Услыхав, что двоюродный брат Димитрия Владимир Андреевич стоит в Перемышле и собирает рать, осторожный Ольгерд поспешно заключил перемирие и ушел домой (1370). В следующем году это перемирие было скреплено браком Владимира Андреевича с дочерью Ольгерда Еленой.

Ободренный успехом, Михаил Тверской отправился в орду Мамаеву и там испросил себе ярлык на великое княжение Владимирское; таким образом он возобновил старые притязания Твери на старшинство. Но в Москве уже не обращали большого внимания на ханские ярлыки; когда Михаил с ордынским послом Сарыхожею прибыл к Владимиру, граждане не впустили его в город, и он со стыдом должен был удалиться в Тверь. А Сарыхожу Димитрий пригласил в Москву и дарами склонил его на свою сторону. Затем Димитрий сам отправился в Орду, где не щадил денег, и Мамай, довольный его покорностью, снова утвердил за ним великое княжение Владимирское. Хотя хлопоты в Орде дорого обошлись Димитрию и он вошел в большие долги, однако ясно было, что Москва богаче Твери и легче могла покупать нужные ярлыки. Мало того, Димитрий при этом выкупил сына Михаила Ивана, который задолжал в Орде 10 000 рублей, отстаивая перед ханом старшинство своего отца. Московский князь взял с собой Ивана Михайловича в Москву и держал под стражей, пока отец не заплатил долга. В происшедшей затем новой войне Михаила с Димитрием деятельное участие приняли новгородцы: они начали теперь опасаться вновь возраставшего усиления тверского князя, который хотел посадить в Новгороде своих наместников и возобновил притязания на некоторые соседние новгородские земли. На стороне Москвы оказался и удельный князь Кашинский. Но на помощь Михаилу в третий раз явился Ольгерд. Они соединились и опять пошли на Москву. На этот раз им не удалось застать Димитрия врасплох. Молодой московский князь, очевидно, уже приобрел опытность и начал обнаруживать свои военные способности. Димитрий Иванович вышел им навстречу и разбил сторожевой литовский полк. Ольгерд поспешно отступил и остановился за одним крутым оврагом. Тут несколько дней противники стояли в виду друг друга; потом снова помирились и разошлись (1372).

Борьба Михаила с Димитрием, однако, не кончилась. Московский князь снова вмешался в тверские дела по поводу распри Михаила с его двоюродным племянником князем Кашинским. Вражду подожгли, кроме того, два московских перебежчика. В сентябре 1374 года скончался в Москве последний тысяцкий Василий Васильевич Вельяминов; перед смертью он постригся и погребен в монастыре Богоявления. Великий князь не назначил ему преемника, конечно находя этот древний сан, возбуждавший зависть и интриги бояр, более не нужным и неудобным для своей столицы. Один из сыновей покойного, Иван Васильевич, вероятно обманувшийся в своей надежде наследовать дедовский и отцовский сан, отъехал в Тверь, за ним последовал некто Некомат Сурожанин, то есть один из купцов, торговавших южными товарами, приходившими из Черноморья. Эти переметчики взялись выхлопотать Михаилу в Орде новый ярлык на великое княжение Владимирское, и Некомат летом 1375 года действительно привез ярлык от Мамая с обещанием прислать на помощь татарское войско. В надежде на татар и литву Михаил опять объявил войну Димитрию и двинул свою рать на Углич. Понимая опасность, Димитрий стал действовать с замечательной быстротой. Он собрал подручных себе князей, числом более двадцати, и, не теряя времени на осаду других городов, прямо пошел на Тверь, которую обложил на обоих берегах Волги, построив через нее два моста. На помощь ему приспели и новгородцы, озлобленные на тверского князя за жестокое разорение Торжка в предшествующую войну. Начались усердные приступы. Но тут Михаил Александрович также обнаружил замечательную энергию: он отбил все приступы и делал удачные вылазки. Преданные ему тверитяне мужественно отстаивали своего князя и собственную самобытность от своей соперницы Москвы. Целый месяц Тверь уже находилась в жестокой осаде, а помощь не являлась ни от Орды, ни от Литвы; городу грозил неизбежный голод. Михаил смирился и ударил челом Димитрию о мире, который и получил. По заключенной между ними договорной грамоте тверской князь признал себя младшим братом московского, равным удельному князю Владимиру Андреевичу; обязался давать военную помощь Димитрию и отказался от всяких притязаний на великое княжение Владимирское и Новгород Великий. Кашинский князь по этой грамоте признан независимым от тверского. Последний отказывался также от союза с Литвой. В случае какого порубежного спора между тверским и московским князем обе стороны признавали своим третейским судьей великого князя Олега Ивановича.

Так окончилась достопамятная борьба Михаила Тверского с Димитрием Московским победой последнего. Тем не менее Михаил сумел отстоять целостность и самостоятельность своего княжения; вскоре он снова воротил под свою руку и Кашинский удел²⁶.

Другим достойным соперником Димитрию Московскому явился Олег Рязанский, который, своими талантами, энергией и умением привязав к себе население, не уступал Михаилу Тверскому. Он также выступил усердным бойцом за самобытность своего родового княжества, то есть за независимость его от сильной Москвы. Но в первые годы княжения Димитрия мы видим Олега в числе его союзников. Так, в 1379 году, во время второго нашествия Ольгерда на Москву, рязанские и пронские полки отправлены были ей на помощь; впрочем, они не пошли далее своих границ и действительной помощи не оказали. Вслед за тем (а может быть, и вследствие того) союзники рассорились, и Димитрий Московский послал на Олега войско под начальством боярина Димитрия Михайловича Волынского. Олег бодро выступил навстречу.

Рязанцы уже успели позабыть неудачи прежних войн с москвитянами; первые двадцать лет Олегова княжения пробудили в них сознание собственных сил, и они заранее обнаружили уверенность в победе. По словам неприязненного им северного летописца, «рязанцы, свирепые и гордые люди, до того вознеслись умом, что в безумии своем начали говорить друг другу: не берите с собою доспехи и оружия, а возьмите только ремни и веревки, чем было бы вязать робких и слабых москвичей. Последние, напротив, шли со смирением и воздыханием, призывая Бога на помощь. И Господь, видя их смирение, москвичей вознес, а гордость рязанцев унизил». Решительная битва произошла недалеко от Переяславля-Рязанского, на месте, называвшемся Скорнищево (1371). «Тщетно махали рязанцы веревочными и ременными петлями, – продолжает тот же летописец, – они падали как снопы и были убиваемы как свиньи». Москвичи одолели, и Олег Иванович едва убежал с малой дружиной. Ременные и веревочные петли, о которых здесь упоминается, вероятно, были не что иное, как арканы, употребляемые рязанцами по примеру их степных соседей. Они-то, конечно, и подали летописцу повод говорить о легкомыслии рязанцев, будто бы не хотевших брать с собой оружия и собиравшихся прямо вязать москвитян веревками.

После того москвичи посадили на рязанский стол двоюродного брата Олега Владимира Дмитриевича, удельного князя Пронского. Очевидно, Москва воспользовалась старыми неладами между Рязанью и Пронском, и пронский князь занял рязанский стол как подручник великого князя Московского. Но Олег вскоре изгнал Владимира из Переяславля-Рязанского и воротил себе старший стол. Внимание Димитрия в то время было занято возобновившейся борьбой с Михаилом Тверским и Ольгердом Литовским. Притом и ордынские отношения близились к развязке. Димитрий нуждался в союзниках; поэтому он примирился с Олегом и даже вошел с ним в дружеские связи. Выше мы видели, что договорная грамота 1375 года признает великого князя Рязанского Олега третейским судьей в спорных делах между Москвой и Тверью²⁷.

Спустя около двух лет по замирении Москвы с Тверью сошел в могилу князь Литовский и западнорусский Ольгерд (1377); его смерть повлекла за собой важные перемены и события. Великим княжением Литовским завладел средний его сын Ягелло. Обиженный последним, старший сын Андрей, княживший дотоле в Полоцке, ушел в Псков, жители которого и посадили его на своем столе; причем Андрей признал себя подручником Димитрия Ивановича. Московский князь спешил воспользоваться наступившими в Литве смутами, чтобы отнять у нее некоторые волости в Северской земле. Московское войско, предводимое Владимиром Андреевичем Серпуховским, Димитрием Михайловичем Волынским и тем же Андреем Ольгердовичем, завоевало города Трубчевск и Стародуб (1379); причем другой сын Ольгерда, Димитрий Трубчевский, не только не оказал сопротивления, но, по примеру брата Андрея, со своим семейством и дружиной вступил в службу великого князя Димитрия и получил от него в наместничество Переяславль-Залесский.

На следующий год после Ольгерда скончался знаменитый митрополит и великий подвижник русский Алексей. Его руководство московской политикой при великом князе Иване Красном и в малолетство Димитрия Ивановича, его усердная патриотическая деятельность в пользу объединения Северо-Восточной Руси под верховенством Москвы сообщают ему в русской истории значение подобное тому, какое имеет во французской знаменитый кардинал Ришелье. Во-первых, он строго наблюдал за сохранением мира и согласия в самом княжеском семействе; так, мы видим несколько договорных грамот, заключенных при его посредстве между Димитрием Ивановичем и двоюродным братом последнего Владимиром Андреевичем. Этими грамотами улаживались возникавшие вопросы о волостях и скреплялись новыми клятвами дружба и согласие князей; причем Владимир постоянно обязывается повиновением великому князю, которого имеет себе «в отца место». Во-вторых, при столкновениях московского князя с другими русскими князьями Алексей не только решительно принимал сторону первого, но иногда против его соперников употреблял церковное оружие и всю силу своей духовной власти. Мы видели, что во время спора двух братьев Константиновичей он посылал игумена Сергия в Нижний Новгород с полномочием затворить там церкви и прекратить богослужение, а из ведения епископа Суздальского отписал при этом Нижегородскую область за то, что он держал сторону, противную Москве. Мы видели, как усердие свое к этой последней св. Алексей простер до того, что допустил взятие под стражу тверского князя Михаила, положившегося на третейский суд митрополита и лично прибывшего в Москву. А когда вслед за тем (в 1368 г.) возникла война с Ольгердом и смоленский князь Святослав явился в ней соратником литовского князя, вопреки предшествовавшему клятвенному договору своему с Димитрием, то митрополит предал Святослава церковному отлучению. Так же поступил он и с некоторыми другими князьями, изменившими подобному договору.

Понятно, что противники Москвы, в свою очередь, возненавидели Алексея, особенно Ольгерд Литовский и Михаил Тверской. Они неоднократно обращаются с жалобами на него в Константинополь к патриарху. «Доныне не было такого митрополита, каков этот митрополит: благословляет москвитян на пролитие крови! – писал Ольгерд патриарху Филофею в 1371 году. – И ни к нам не приходит, ни в Киев не отправляется. А кто целовал крест ко мне и убежит к нему, митрополит снимает с него крестное целование. Бывало ли такое дело на свете, чтобы снимать крестное целование?.. Подобало митрополиту благословлять москвитян, чтобы нам помогали, так как мы ратуем за них с немцами. А мы зовем митрополита к себе, и он нейдет к нам». В силу такого поведения Алексея Ольгерд просит патриарха назначить отдельного митрополита для русских областей, подвластных Литве, так же и для тех, где сидели шурин его (Михаил Тверской) и его зятья (Борис Суздальский и Иван Новосильский).

Еще прежде Ольгерда польский король Казимир, завладевший Галичем, требовал у того же патриарха назначить особого митрополита для Малой России, грозя в противном случае обратить подвластную себе Русь в латинство. Ввиду такой угрозы патриарх действительно поставил некоего епископа Антония особым митрополитом в Галич с подчинением ему епархии Холмской, Туровской, Перемышльской и Владимиро-Волынской. Этот пример, конечно, поощрял и Ольгерда в его стремлении получить особого митрополита. Но византийские власти, светская и духовная, медлили исполнить его просьбу: хотя писали в Москву о его жалобах, но, очевидно, старались поддержать единство Русской церкви и не желали оскорбить митрополита Алексея и великого князя Димитрия, от которых приходили в Царьград посольства с ответными грамотами и богатыми дарами. Наконец (в 1373 г.) патриарх Филофей отправил в Россию своим послом инока Киприана, родом серба, чтобы он, разобрав взаимные жалобы Ольгерда и митрополита Алексея, постарался их примирить. Но хитрый, честолюбивый Киприан воспользовался этим посольством, чтобы себе самому проложить дорогу к русскому митрополичьему престолу. Он сумел сначала войти в доверие к Алексею и успокоить его разными обещаниями, а потом отправился в Литву и подольстился к Ольгерду. Киприан воротился в Царьград с грамотами (неизвестно, подлинными или подложными), в которых литовские князья настоятельно просили поставить его митрополитом. Патриарх на этот раз уступил и рукоположил Киприана в митрополита Киевского и Литовского с правом распространить свою власть и на Восточную Россию по смерти Алексея. Киприан поселился в Киеве и тут выжидал кончины московского святителя. Таким образом, в Русской церкви оказалось тогда три митрополита в одно время.

Святитель Алексей, достигши глубокой старости, ввиду приближавшейся кончины желал иметь своим преемником подобного себе русского подвижника и патриота, игумена Сергия Радонежского. Но пора нам рассказать, хотя вкратце, происхождение и жизнь этого игумена. Если политическую деятельность митрополита Алексея мы сравнили с Ришелье, то патриотические заслуги Сергия Радонежского дают ему значение русского аббата Сугерия.

Жил в Ростовской области некто боярин Кирилл со своей супругой Марией. Прежде они были знатны и богаты, а потом обеднели вследствие татарских разорений и тяжких даней в Орду, а также неурожаев и других несчастий. Когда же Ростовская область подверглась притеснениям от воевод, присланных Иваном Калитой, Кирилл и Мария покинули прежнее местожительство и переселились в городок Радонеж, лежавший в Московской области в уделе младшего сына Калиты Андрея. Вместе с ними сюда переселились и некоторые другие ростовские семьи, привлекаемые разными льготами и добрым управлением наместника Терентия Ртища. У Кирилла и Марии было три сына: Стефан, Варфоломей и Петр. Средний из них, Варфоломей (будущий игумен Сергий), родился около 1320 года; в детстве своем он не отличался большими способностями и, когда настало время учиться грамоте, отставал от своих братьев. Но потом терпением и трудом (а по словам жития, молитвой одного старца-инока) развил свой смысл и полюбил чтение священных книг. Вместе с благочестием у него возрастала охота к иноческой жизни. Братья его женились; Варфоломей же просил родителей отпустить его в монастырь. Не получая на то согласия, он только после их кончины исполнил свое заветное желание. Между тем старший брат Стефан, овдовев, сделался монахом Хотькова Покровского монастыря. Варфоломей передал младшему брату Петру все оставшееся после родителей имение и ушел к брату Стефану в Хотьков монастырь, лежавший неподалеку от Радонежа. В этом монастыре были погребены их родители Кирилл и Мария, перед смертью принявшие иноческий чин.

Варфоломей, жаждавший молитвенного уединения, упросил брата Стефана поискать с ним такое место, где можно было бы основать пустынножительство. После разных поисков в соседних лесах они нашли удобное место неподалеку от Хотькова, верстах в десяти или двенадцати от Радонежа, на овражистых берегах речки Кончуры, посреди глухого бора. Здесь они срубили келью и маленькую церковь, которая, с соизволения митрополита Феогноста, и была освящена во имя Живоначальной Троицы. Это происходило в начале княжения Симеона Гордого. В таком глухом, уединенном месте братья терпели крайний недостаток в пропитании и прочих предметах жизни. Старший, Стефан, недолго оставался тут и отправился в Москву, где и поступил в Богоявленский монастырь, что на Большом посаде (в Китай-городе). Тут он сдружился с иноком Алексеем, впоследствии знаменитым митрополитом, вместе с ним приобрел благоволение Феогноста и был потом поставлен игуменом Богоявленского монастыря. Великий князь Симеон Иванович сделал Стефана своим духовником; а примеру великого князя последовали его ближние бояре Василий Протасьевич Вельяминов с братом Федором и другие. Это придворное значение Стефана, конечно, не осталось без влияния на судьбу основанной им с братом отдаленной Троицкой обители и на будущие дружеские отношения Алексея митрополита с Сергием Радонежским.

Варфоломей оставался непоколебим в своем лесном уединении. Он принял иноческое пострижение с именем Сергия; изнурял свою плоть постом и непрерывными трудами, с терпением переносил все лишения и опасности от хищных зверей, ибо в том же лесу обитали многие волки и медведи. Одного медведя подвижник даже приручил к себе, разделяя с ним свою скудную пищу; для него он ежедневно отлагал хлеб на известном пне. Когда был недостаток в пище, святой сам терпел голод, но кормил медведя, который за то показывал ему привязанность. Прошло года два или три в таком уединении. Слух о пустынном подвижнике стал распространяться. К нему начали приходить иноки и проситься в сожительство. Волей-неволей он должен был согласиться на их просьбу. Собравшаяся братия построила себе кельи и начала отправлять ежедневную службу в церкви, но не литургию, так как не было священника. Наконец, по усиленной просьбе братии, Сергий согласился принять на себя сан священника и игумена. Для посвящения он отправился в Переяславль к епископу Афанасию Волынскому, который в то время управлял церковными делами за отсутствием митрополита Алексея, ездившего в Царьград. Епископ совершил посвящение Сергия. Как настоятель обители Сергий сильно напоминал св. Феодосия Печерского, которого житие, без сомнения, было ему известно и послужило для него образцом. Он, в свою очередь, также служил братии примером строгого воздержания и неутомимого труда; также исполнял сам все монастырские работы, то есть рубил дрова, носил воду, молол жито, сеял муку, пек просфоры, варил кутью; носил бедную одежду, покрытую заплатами; также строго наблюдал в обители благочестие, для чего ночью обходил кельи и если слышал веселые разговоры и смех, то наутро призывал к себе провинившихся и увещевал их, но обыкновенно без гнева и суровости, а тихими, кроткими словами. Хоть Сергий не отвергал никого из приходивших к нему, но всегда медлил пострижением, давая послушнику время испытать себя и привыкнуть к монастырскому житию.

Между тем начались приношения и вклады от разных христолюбцев; некоторые приходящие иноки отдавали в монастырь свое имущество. Обитель украсилась новым, более просторным, храмом и разными постройками. В окрестностях ее стали селиться многие крестьяне и обрабатывали землю. Из Москвы богомольцами, торговыми и служилыми людьми проложен был в Троицкую обитель торный путь, который отсюда направился и далее в старые северные города, Переяславль и Ростов. Слух о св. подвижнике и его монастыре достиг Царьграда, и патриарх Филофей прислал Сергию крест и схиму с грамотой, в которой советовал ему устроить в своей обители общежитие. Игумен, с благословения митрополита Алексея, исполнил желание патриарха. Все монастырское имущество составляло собственность братии; никто не мог иметь своего отдельного достояния. Учреждены были должности келаря, подкеларника, уставщика; распределены обязанности трапезников, поваров, хлебников, служителей больным. Кроме того, Сергий устроил при монастыре странноприимство, где получали пристанище нищие и убогие богомольцы. В это время, то есть в княжение Димитрия Ивановича, св. игумен уже пользовался большим уважением при великом княжеском дворе и особым расположением митрополита Алексея. Они совокупно заботились о распространении и процветании в России монашеского чина, и Троицкая обитель сделалась тогда митрополией или рассадником значительного числа севернорусских монастырей.

Упомянем только важнейшие из них.

Старший брат Сергия, Стефан, оставил свое игуменство в столичном Богоявленском монастыре и удалился в Троицкую обитель к меньшому брату. Но кажется, Стефан не отличался кротостью и смирением и неохотно подчинялся настоятельству меньшого брата в монастыре, которому основание они положили вместе. По крайней мере, однажды за вечерней, стоя на клиросе, Стефан по какому-то поводу спросил канонарха (уставщика): «Кто тебе велел взять эту книгу?» – «Игумен Сергий», – отвечал монах. «Кто тут игумен? Не я ли первый сел на это место и церковь воздвиг?» – возразил Стефан и прибавил к тому еще несколько запальчивых слов. Преподобный Сергий в то время священнодействовал в алтаре и слышал эти слова. После вечерни, когда братия собралась в трапезу на ужин, он, не сказав никому ни слова, ушел из монастыря. Обходив разные пустыни, Сергий остановился на реке Киржач и там, с помощью своих почитателей, основал новую обитель во имя Благовещения. Но потом, уступая просьбам троицкой братии и убеждениям митрополита Алексея, воротился в свой монастырь, а управление киржачским поручил одному из своих учеников.

В числе учеников Сергия находился его родной племянник Феодор, сын того же старшего брата Стефана. Этот Феодор с юных лет пристрастился к иноческому житию и, воспитанный под руководством дяди, подобно ему, пожелал основать собственный общежительный монастырь. Сергий не противился такому желанию и отпустил племянника с несколькими из своей братии. Они выбрали в окрестностях столицы красивое место на возвышенном берегу реки Москвы, называемое Симонова, с благословения Сергия, построили здесь церковь во имя Рождества Богородицы и при ней учредили монастырь, настоятелем которого сделался Феодор (около 1370 г.). Потому он приобрел такое уважение, что, подобно отцу своему, бывшему когда-то духовником великого князя Симеона, назначен в духовники великому князю Димитрию Ивановичу. Посланный однажды великим князем по церковным делам в Царьград, он так понравился патриарху, что был им возведен в сан архимандрита, а его монастырь объявлен патриаршей ставропигией (т. е. изъят из ведения епархиального архиерея). Впоследствии он был поставлен епископом на ростовскую кафедру.

Далее, по просьбе князя Владимира Андреевича, св. Сергий ходил в его удельный город Серпухов, в окрестностях которого и основал (в 1374 г.) Зачатейский монастырь, прозванный по своему местоположению Высоцким. Настоятелем его он поставил также одного из своих учеников. Вновь основанные монастыри Сергий обыкновенно посещал лично, благословлял и наставлял иноков, и все подобные путешествия совершал пешком; по замечанию его жития, он до глубокой старости никогда не ездил на коне. Сам митрополит Алексей обратился к пособию преподобного, когда устраивал новую обитель в исполнение своего обета. Однажды, во время плавания в Царырад, святитель испытал на море страшную бурю.

Ввиду крайней опасности он дал обет основать церковь и монастырь во имя того праздника, в который достигнет пристани. Корабль пристал к берегу 16 августа, то есть в праздник нерукотворенного Спасова образа. По просьбе святителя, Сергий дал ему достойнейшего из своих учеников Андроника, и этот последний сделан был настоятелем основанного митрополитом на берегу Яузы монастыря, который стал известен под именем Спасо-Андроникова. Но наибольшими попечениями митрополита Алексея пользовался другой основанный им общежительный монастырь, Чудов, построенный в самом Кремле близ Успенского собора (в 1365 г.). Название свое он получил от каменного храма в честь чуда Михаила Архангела. В число первоначальной его братии также переведены были некоторые старцы из Троицкой лавры. Святитель возвел этот монастырь в достоинство архимандрии и щедро наделил его селами и разными угодьями²⁸.

Тщетно престарелый святитель предлагал троицкому игумну быть ему преемником на Русской митрополии, для чего хотел предварительно возвести его в сан епископа. Преподобный Сергий решительно отказался от этой великой чести, главным образом по своему смирению и любви к пустынному житию, а отчасти, вероятно, и потому, что хорошо знал о желании великого князя возвести на митрополичью кафедру своего любимца Митяя. Этот Митяй родом был с рязанского прибрежья Оки, из города Тешилова, сын священника, и некоторое время служил священником в городе Коломне. Тут он имел случай обратить на себя внимание великого князя Димитрия. Митяй отличался высоким ростом, окладистой бородой и вообще сановитой, красивой наружностью. Будучи наделен от природы прекрасным голосом, даром слова и обладая начитанностью в Священном Писании, он умел пленить великого князя как приятностью своего церковного служения, так и сладкой, поучительной беседой. Димитрий взял его к себе духовником и печатником, то есть поручил ему хранить и прикладывать к грамотам великокняжескую печать. Многие бояре, по обычаю, подражали государю и также поступили в число духовных детей попа Митяя. Он все более входил в честь и славу; вместе с тем росли его властолюбие и надменность; он стал щеголять дорогими светлыми одеждами и многочисленной прислугой. Когда умер Иван Непеица, архимандрит придворного Спасского монастыря, великий князь велел поставить на его место своего любимца. Чудовский архимандрит Елисей, прозванный Чечетка, совершил пострижение Митяя, нарекши его Михаилом (1476). «Еще до обедни был мирской поп, а после обедни архимандрит», – говорили современники о таком быстром возвышении. Но Спасская архимандрия служила только ступенью к самому высшему духовному сану, который назначал ему великий князь. Митрополит Алексей приближался к своей кончине, и Димитрий неоднократно просил его благословить в свои преемники архимандрита Михаила. Алексей ссылался на то, что Митяй еще новичок в монашестве и что ему прежде нужно искуситься в подвигах иноческих. То лично, то через брата Владимира Андреевича или ближних бояр Димитрий повторял свою просьбу о благословении. Алексей наконец согласился преподать Митяю благословение, сказав при этом: «Если будет на то воля Господня и Пречистой Богородицы, преосвященного патриарха и вселенского собора, то и я благословлю его».

Вскоре потом восьмидесятилетний святитель отошел в вечность и, согласно с его желанием, был погребен не в Успенском соборе, а в своем любимом Пудовом монастыре. Митяй немедленно переселился на митрополичий двор и принял в свое ведение дела церковные. В это время цареградский патриарх Макарий, желая угодить сильному русскому князю, прислал Митяю грамоты, в которых признавал его преемником Алексея и звал в Константинополь для рукоположения. Вследствие того Митяй счел себя вправе, еще не будучи поставлен, возлагать на себя белый клобук и митрополичью мантию, восседать во время богослужения в алтаре на митрополичьем месте, вообще окружить себя всем блеском этого сана; ему служили и сопровождали его при выходах многочисленные митрополичьи бояре и отроки. Он чинил церковные суды и собирал в свою казну митрополичьи доходы. С духовенством обходился гордо и строго, а провинившихся и непокорных сурово наказывал, причем многих сажал в темницу и смирял железными веригами. Его гордость и суровость не замедлили возбудить против него великое неудовольствие в русском духовенстве.

Во главе недовольных стояли епископ Суздальский Дионисий и два известных игумена, преподобный Сергий Троицкий со своим племянником Феодором Симоновским; они вошли в сношение с помянутым выше сербом Киприаном, который проживал в Киеве и управлял церковными делами Западной Руси. Он с большой свитой отправился в Москву, чтобы предъявить свои права на митрополичий престол всея Руси. Великий князь видел в нем не только соперника своему любимцу, но также избранника и сторонника враждебной Литвы. А потому едва Киприан явился в Москву, как его схватили и заключили под стражу; у его свиты отняли коней и все имущество; а на другой день выпроводили его с бесчестьем из Москвы. В этом случае московский князь поступил с Киприаном точно так же, как однажды Ольгерд обошелся с митрополитом Алексеем, когда тот посетил свою паству в Юго-Западной Руси. Киприан прислал с дороги скорбное послание к игумену Сергию и Феодору, где описал причиненное ему оскорбление. Он отправился со своими жалобами в Византию. Между тем Митяй вздумал было избавить себя от путешествия в Царьград, где сторонник его патриарх Макарий был свержен духовным собором. Он склонил великого князя созвать собор русских епископов, который поставил бы его, Митяя, в митрополиты, следуя некоторым прежним примерам на Руси (митрополитов Илариона и Климента). Но против такого поставления, не согласного с установившимся преданием, восстал Дионисий Суздальский, который притом не хотел явиться к Митяю с поклоном и за благословлением, как то сделали другие, собравшиеся в Москву, епископы. На укор Митяя по сему поводу Дионисий отвечал: «Тебе следовало прийти ко мне за благословением; ибо я епископ, а ты поп». По просьбе Митяя великий князь велел задержать Дионисия, когда тот собрался было ехать в Константинополь. Дионисий дал слово не ездить туда без воли великого князя, в чем представил поручителем за себя Сергия Радонежского. Но, получив свободу, нарушил слово и из Нижнего Новгорода Волгой поехал в Грецию. Раздраженный Митяй обратил свой гнев на преподобного Сергия, грозил разорить его монастырь и разогнать иноков. Он уже давно питал неудовольствие на троицкого игумена, считая его виновником тому, что святитель Алексей не хотел благословить его, Митяя, своим преемником.

Ввиду возникших несогласий Митяй, по желанию великого князя, отправился наконец в Царьград на поставление, в сопровождении большой свиты, в состав которой входили три архимандрита, несколько игуменов, протоиереев и почти весь клир соборной Владимирской церкви. Кроме митрополичьих бояр, при этой свите находился великокняжеский посол, большой московский боярин Василий Кочевии-Олешинский. Сам великий князь с детьми и боярами провожал своего любимца несколько переходов от столицы. Он не только снабдил его денежной казной, но еще дал ему несколько чистых грамот за своей печатью (бланки), чтобы в случае надобности он мог в Царьграде занимать деньги под великокняжескую кабалу (вексель). Митяй отправился через Рязанскую землю и Донские степи; в последних он был задержан татарами Мамаевой Орды, но вскоре с честью отпущен самим Мамаем. В генуэзском городе Кафе (Феодосии) он сел на корабль и поплыл в Константинополь. Но на море Митяй разболелся и умер в виду самого Царьграда. Его погребли в константинопольском предместье Галате.

Сие путешествие разрешилось еще более неожиданным образом, когда спутники Митяя самовольно вздумали, вместо умершего, выбрать нового митрополита из своей среды. При этом голоса разделились: одни желали Ивана, архимандрита московского Петровского монастыря, а другие Пимена, архимандрита Переяславского. После многих споров одержала верх сторона последнего, к которому пристали великокняжеский посол и бояре. Завладев казной Митяя, Пимен воспользовался чистыми грамотами за княжескими печатями и на одной из них написал от имени Димитрия послание к императору Иоанну Палеологу и патриарху Нилу с просьбой поставить его, Пимена, русским митрополитом.

Когда же встретились препятствия и сомнения со стороны Цареградского духовного собора, перед которыми хлопотал о своих правах Киприан, Пимен и его пособники воспользовались другими чистыми грамотами и на имя великого князя заняли большие суммы под высокие проценты у итальянских и других купцов. С помощью богатых даров и посулов их старания увенчались успехом: в июле 1380 года состоялось соборное постановление, в силу которого Киприан поставлен митрополитом Литвы и Малой России, а Пимен рукоположен в митрополита Киева и Великой России. Но когда последний прибыл в Северную Русь и приближался к Москве, великий князь Димитрий велел его схватить, снять с него белый клобук и послать на заточение в Пухлому. В Москве приняли на митрополию Киприана²⁹.

Прежде нежели решился этот спор между Киприаном и Пименом, в Северо-Восточной Руси совершились великие политические события: началась освободительная борьба Москвы с Золотой Ордой.

Неурядицы, продолжавшиеся в Орде, и ее раздробление между несколькими ханами-соперниками служили очевидным поощрением в попытках русских князей к свержению ненавистного ига. Мы видим, что северо-восточные князья в это время начинают довольно сильно действовать против татар в явном союзе друг с другом. Душой этого естественным путем слагавшегося союза, конечно, является Москва, то есть великий князь Димитрий Иванович и его умные бояре. К московскому князю непосредственно примыкают его ближайшие подручники или младшие удельные князья Суздальской земли, каковы ростовские, ярославские, белозерские и прочие. Затем в тесном союзе с Москвой мы видим старшего суздальско-нижегородского князя и тестя великого Димитрия Константиновича с братом Борисом Городецким. Только тверской князь Михаил Александрович выделялся из союза суздальских и великорусских владетелей и продолжал упорствовать в своей вражде с Москвой. Но зато великий князь умел привлечь в союз против татар старую соперницу Москвы с юго-восточной стороны, то есть Рязань, в лице ее главного князя Олега Ивановича, не говоря уже о послушных Москве князьях Муромских и Пронских. Союз с Рязанью был особенно важен, потому что она загораживала собой Московское княжение от татарских нашествий, а в противном случае открывала татарам путь в самое сердце Великой Руси. Наконец, к Москве, как мы знаем, тянули удельные князья земли вятичей (потомки св. Михаила Черниговского), каковы карачевские, козельские, новосильские, тарусские и другие, теснимые с одной стороны Литвой, с другой – разоряемые татарами. При Димитрии Ивановиче они являются усердными его союзниками. Огражденная от непосредственного соседства с татарами широким полукругом союзных земель Нижегородской, Муромо-Рязанской и Северской, Москва могла постепенно и своевременно развивать и подготовлять свои силы для решительной борьбы с Ордой. Из своего средоточия она могла направлять помощь в ту или другую сторону для отпора кочевым варварам. К сожалению, помощь эта не всегда поспевала вовремя, чтобы предупредить разрушительный набег степных наездников на союзную область, и это обстоятельство значительно ослабляло крепость самого союза. Так, в 1373 году, по свидетельству летописи, татары из Мамаевой Орды напали на рязанского князя Олега Ивановича, разорили и пожгли его города и увели в плен много народу. Великий князь Димитрий с братом Владимиром Андреевичем пришел на помощь слишком поздно; он ограничился тем, что стал на берегу Оки и не пустил татар перейти на северную сторону. Почти в то же время видим смелое действие против татар в Нижнем Новгороде. Граждане подняли мятеж против Мамаевых послов и их грабительной дружины; причем избили до тысячи татар, а остальную их дружину, вместе с главным послом Сарайкой, заперли под стражу. В следующем, 1375 году, когда князь Димитрий Константинович велел развести пленную татарскую дружину по разным городам, Сарайко убежал на владычен двор, поджег его и стал там защищаться. Одна татарская стрела при этом едва не попала в епископа Дионисия и коснулась его мантии. Рассвирепевший народ избил всех татар вместе с Сарайкой. И это избиение, подобное тверскому 1327 года, на первое время осталось безнаказанным для жителей Нижнего. Присланное Мамаем вслед войско ограничилось опустошением Запьянья, то есть области за рекой Пьяной или восточного пограничья Нижегородского княжения.

В это-то время закончилась упорная борьба Димитрия Московского с Михаилом Тверским. Мирный договор 1375 года развязал руки Димитрию для более решительных действий на юго-востоке. И уже в следующем году мы видим зимний поход соединенного московско-суздальского войска в Камскую Болгарию на местных татарских владетелей. Князья, конечно, пользовались тем, что эти владетели, как и некоторые другие, старались отделиться от Золотой Орды и основать независимое ханство. В этом походе суздальской ратью начальствовали сыновья Димитрия Константиновича Василий и Иван, а московской – служилый князь Димитрий Михайлович Волынский-Боброк. 16 марта, в понедельник, на шестой неделе Великого поста соединенная рать подступила к городу Казани (впервые тут упоминающейся), где основал свою резиденцию болгаро-татарский хан Асан. Туземцы вышли навстречу русским и начали осыпать их стрелами из луков и самострелов; в то же время с городских стен на них «пускали» какой-то гром, чтобы напугать воинов; а некоторые выехали на верблюдах, стараясь всполошить их коней. Но Русь бодро ударила на неприятеля и вогнала их обратно в город. Затем она принялась опустошать окрестную сторону, забирала пленников, пожгла их суда на Оке, сёла и зимовники. Казанский хан Асан и царевич (салтан) Махмет ударили челом о мире и получили его, заплатив окупу три тысячи рублей на воевод и войско да по тысяче рублей великому князю и его тестю Димитрию Константиновичу. Кроме того, Русь посадила в Казани своего дорогу (представителя владетеля) с таможенными сборщиками. Следовательно, туземные владетели признали себя в зависимости от русского великого князя. Ободряемые подобными успехами, русские князья и в других областях начинают отважно выступать на борьбу с татарами. Так, на Северской украйне в это время отличился своими воинскими подвигами один из карачевских князей Федор Андреянович Звенигородский, по словам летописи, богатырь ростом и силой.

Неустройства Золотой Орды, жестокий мор и другие соседи отвлекли внимание татар от Руси. Однако темник Мамай, распоряжавшийся в Орде именем послушных ему ханов, замыслил рядом решительных ударов одного за другим смирить непокорных русских князей. В то время к нему перешел из Заяицкой или Синей Орды царевич Арапша (Араб-шах), малый телом, но искусный и свирепый воитель. Мамай дал ему войско и послал на Суздальско-Нижегородское княжество весной 1377 года. Извещенный о том своим тестем, Димитрий Московский сам пришел к нему на помощь с сильной ратью. Побыв некоторое время в Нижнем и не получая вестей об Арапше, великий князь воротился в Москву, оставив своему тестю значительную часть рати. Соединясь с суздальским ополчением, эта рать пошла отыскивать татар и перешла за реку Пьяну (приток Суры) в Мордовский край. Главное начальство было вручено сыну Димитрия Константиновича Ивану. Тут получилась ложная весть, что Арапша остановился где-то далеко на Волчьих водах и что он страшится встречи с русью.

Полагаясь на подобные вести, воеводы предались беспечности. Стояла жаркая июльская погода. Воины сложили на телеги свои брони, щиты и шлемы и расхаживали в охабнях и сарафанах; всадники, расстегнув петли, ездили нараспашку и даже спускали с плеч кафтаны. Рогатины, сулицы и копья сложены были в кучи, а иные даже не были еще насажены. Захватив где-нибудь у жителей пиво и мед, напивались допьяна и в таком виде предавались безмерному хвастовству; каждый хвалился один выйти на сто татаринов; «Кто может против нас стати?» – восклицали ратники. Бояре и воеводы сами подавали пример распущенности и, забыв о мерах воинской предосторожности, потешались охотой на зверей, как будто находились у себя дома посреди глубокого мира. Очевидно, несколько успешных действий против татар до такой степени ободрили русских, что они быстро перешли к пренебрежению относительно своих поработителей. Наказание за такое легкомыслие не замедлило. Арапша был недалеко и знал, что делается в русском стане. Мстительные мордовские старшины подвели его скрытыми дорогами. Царевич разделил свое войско на пять полков, которые 2 августа внезапно, с разных сторон, ударили на русскую рать. Застигнутая ими рать, бросившаяся бежать обратно за Пьяну, потонула в этой реке. Много бояр и воевод погибло в тот день; в числе погибших был и главный начальник ополчения, молодой князь Иван Димитриевич, который вслед за другими хотел на коне переплыть реку, но утонул. Арапша после этой победы поспешил к Нижнему Новгороду. При его приближении князь Димитрий Константинович, лишившись своего войска, не думал более о сопротивлении и ускакал в Суздаль; а часть граждан бросилась на суда и спаслась Волгой в Городец. Татары ворвались в беззащитный Нижний Новгород, захватили оставшихся людей, разграбили город, церкви, монастыри и, зажегши их, ушли с огромным полоном и всякого рода добычей. Примеру татар последовала и мордва; она собралась, внезапно ударила на область Нижегородскую и разграбила то, что осталось от погрома Арапши. Когда Димитрий Константинович успел восстановить некоторый порядок в своем княжении и собрал новую рать, то первым делом русских князей была месть коварной мордве. Суздальская рать, под начальством Бориса Константиновича Городецкого и Семена, одного из сыновей Димитрия Константиновича, соединилась с московским воеводой Федором Андреевичем Свиблом и следующей зимой жестоко повоевала мордовские волости; причем ограбила и пожгла их села и зимницы и увела в плен большое количество женщин и детей. Многие мордвины, приведенные живыми в Нижний, были подвергнуты разным казням; между прочим их влачили по льду на Волге и травили псами. (Утонувший в Пьяне княжич Иван был вынут из воды и погребен в нижегородском Спасском соборе еще в августе, т. е. вскоре по уходе Арапши.)

Мамай спешил воспользоваться ударом, нанесенным главному союзнику московского князя, и готовил такой же удар как ему самому, так и другому его союзнику Олегу Рязанскому. Уже Арапша после похода в Суздальскую землю, той же осенью, изгоном (набегом) ходил на Рязанскую землю и часть ее попленил и пограбил. Захваченный врасплох, Олег Иванович попался было в плен, но вырвался и убежал, весь израненный татарскими стрелами. Летом следующего, 1378 года Мамай отправил на Рязань и Москву большое войско под начальством мурзы Бегича. Димитрий Иванович понял грозившую опасность и на этот раз не опоздал своею помощью; он лично приспел со своей ратью на южную сторону Оки и встретил татар на берегах ее правого притока Вожи, верстах в пятнадцати от Переяславля-Рязанского. Несколько дней оба войска стояли друг против друга на разных берегах. 11 августа татары первые перешли речку и вступили в бой. Но Димитрий уже изготовил свою рать. Одним ее крылом начальствовал Даниил Пронский, другим – московский окольничий Тимофей Вельяминов. Сам великий князь ударил на врагов с главным полком. Татары недолго выдерживали бой и побежали обратно за Вожу. При этом много их было побито и перетонуло в реке. В числе павших находились сам Бегич и некоторые знатнейшие мурзы, как то: Хазибей, Коверга, Карулук, Кастрок. Наступившая ночь помешала преследованию со стороны русских. На следующее утро был густой туман. Только когда он рассеялся, Димитрий перешел через реку и погнался за татарами. Нагнать их было уже невозможно; но зато русь собрала большую добычу, потому что враги в поспешном бегстве побросали свои шатры и телеги, наполненные разным добром. (Памятником Вожинской битвы служат высокие курганы, под которыми погребены павшие воины.)

Доселе Димитрий сохранял еще даннические отношения к Орде, хотя платил дани гораздо уменьшенные в сравнении со своими предшественниками. На Воже была одержана первая большая победа Руси над своими поработителями. Это уже было открытое и решительное восстание великого московского князя против Золотой Орды. Можно представить себе ярость Мамая и золотоордынских мурз, когда беглецы принесли им весть о своем поражении. Прежде всего, он спешил выместить свою досаду на Рязанской области. Собрав остатки разбитой рати, он бросился на Рязань. Не ожидая такого скорого возвращения татар после их поражения, Олег Рязанский оказался не готовым к обороне и удалился на левую лесную сторону Оки. Татары пожгли его стольный Переяславль и некоторые другие города, разорили множество сел и увели большое количество пленников. Это внезапное нападение должно было послужить предвестием более страшной бури, то есть опустошения самого Московского княжения. Но, испытав его могущество, Мамай решил приготовить прежде большие силы, чтобы напомнить Руси Батыево нашествие. Приготовления его совершались тем успешнее, что Мамаю удалось восстановить единовластие в Золотой Орде. Он велел убить молодого хана Могамеда и самому себе присвоил ханский титул, хотя и не принадлежал к царскому роду Джучидов.

Во время описанных событий в Орде проживал помянутый выше московский крамольник, сын тысяцкого Иван Васильевич Вельяминов. На Воже после поражения татар русские захватили в их стане одного попа с мешком каких-то трав и зелий. В нем заподозрили лазутчика или злоумышленника, подосланного Вельяминовым; подвергли его пытке, а потом сослали на озеро Лаче («идеже бе Данило Заточенник», – прибавляет летопись).

А в следующем, 1379 году сам Иван Вельяминов, отважившийся явиться на Руси, с помощью какой-то хитрости был схвачен в Серпухове и привезен в Москву. Семья Вельяминовых была тогда еще в силе. Тимофей Васильевич, дядя Ивана, состоял окольничим и большим боярином; а Николай Васильевич, брат Ивана, находился в свойстве с великим князем (имея женой его свояченицу). Однако не помогли Ивану ни известная боярская вольность, ни знатная родня: Димитрий изрек над ним смертный приговор. Утром, 20 августа, за стенами столицы, на Кучкове поле, в присутствии многочисленной толпы, Вельяминову мечом отрубили голову. Эта публичная казнь знатного боярина, судя по словам летописи, у многих вызывала слезы и вообще произвела на народ сильное впечатление. Очевидно, молодой Димитрий Московский, мужественно справляясь с внешними врагами, и дома у себя держал власть твердой рукой. Сообщник Ивана Вельяминова, сурожанин Некомат, спустя несколько лет, также был казнен в Москве³⁰.

Не успел великий князь Димитрий Иванович со своими боярами и дружиной отдохнуть от недавних походов против татар и Литвы, как летом 1380 года в Москву пришла грозная весть: Мамай поднялся со всей своей ордой и идет на Русь. Не довольствуясь тем, что собрал всю свою силу татарскую и половецкую, старый хан нанял еще в свою службу отряды бесермен (закаспийских мусульман), алан, черкес и крымских фрягов (генуэзцев). Мало того, он заключил союз с недругом Москвы великим литовским князем Ягеллом Ольгердовичем, который обещал соединиться с ним, чтобы вместе разгромить Московскую землю. Вести добавляли, что Мамай исполнился великой ярости против русских князей за поражение татарского войска на реке Воже, что он хочет их совершенно истребить, а вместо них посадить на Руси своих баскаков; грозит даже искоренить саму православную веру и взамен ее ввести свою бусурманскую (т. е. мусульманскую). В подтверждение этих вестей прискакал гонец от великого князя Рязанского Олега Ивановича. Этот последний, бывший перед тем временем в единении и приязни с московским князем, извещал, что Мамай уже перешел на правую сторону Дона и прикочевал к устью реки Воронежа или к пределам Рязанской земли.

Опечалился Димитрий Иванович при виде такой черной тучи, надвигавшейся на Русь, и прежде всего, по обычаю благочестивых русских князей, прибег к молитве и покаянию. А затем, ободрясь духом и не теряя времени, послал гонцов во все концы своей земли с повелением, чтобы наместники его и воеводы спешили с ратными людьми в Москву. Разослал также грамоты к подручным себе и соседним князьям русским, убедительно просил их как можно скорее идти к нему на помощь со своими дружинами; прежде же всего послал за своим двоюродным братом и другом Владимиром Андреевичем Серпуховским. Последний не замедлил явиться на этот призыв. Вскоре со всех сторон стали собираться в Москву ратные люди. Начали прибывать и подручные князья.

Между тем приехали послы от самого Мамая и потребовали у великого князя того же выхода (дани), который Русь платила Орде при хане Узбеке, и той же покорности, какая была при старых ханах. Димитрий собрал своих бояр и подручных князей. На совете присутствовали и духовные лица. Духовенство говорило, что подобает утолить ярость Мамаеву великой данью и дарами, чтобы не пролилась кровь христианская и не были разрушены святые храмы от неверных. Эти советы уважены. Великий князь одарил татарское посольство и отпустил его назад; а вместе с тем отправил к хану со многими дарами и с мирными предложениями собственного посла Захария Тютчева, которому даны были два толмача, умеющие говорить по-татарски. Плохая, однако, была надежда умилостивить дарами злого татарина, и военные приготовления деятельно продолжались. По мере того как увеличивалось собиравшееся в Москву русское ополчение, росло в русских людях воинственное воодушевление, росла охота помериться силами с татарской Ордою в открытом поле и уничтожить вконец ненавистное иго. Недавняя победа на Воже была у всех в свежей памяти. Воспрянула древняя отвага в русском сердце, воскресал дух русской удали и молодечества, на время придавленный тяжелой судьбой. Вновь росло сознание русского народного единства и русской силы.

Бодрость духа сказывалась также в обычных пирах и попойках, которыми сопровождались сборы на войну. Великий князь и его бояре усердно угощали областных князей и воевод, прибывающих со своими дружинами.

Был пир у боярина Николая Васильевича Вельяминова, который держал Коломенскую тысячу (был коломенским воеводой). На пиру в числе других князей присутствовал и Димитрий Иванович с братом своим Владимиром Андреевичем. Вдруг прискакал гонец от Захария Тютчева с новыми недобрыми вестями. Тютчев, достигнув рязанских пределов, узнал, что Мамай неотложно идет на Московскую землю и что к нему пристал не только Ягелло Литовский, но и Олег Рязанский. Последний изменил Димитрию и теперь сносится грамотами с ханом и с Ягайлом. Олег приглашает Ягайла поделить между собой московские волости; он уже уверяет Мамая, что Димитрий не отважится выйти против татар и убежит на север в самые дальние места. Хан условился с Ягайлом и Олегом сойтись на берегах Оки на Семенов день, то есть 1 сентября, чтобы отсюда всем вступить в Московскую землю.

Весть об измене Олега Рязанского наполнила еще большей скорбью сердце великого князя. Однако она нисколько не поколебала его решимости и бодрости. На общем совете положили ускорить приготовления к войне, идти навстречу Мамаю в самые степи, не дожидаясь его прихода в Московскую землю, и, если можно, предупредить его соединение с Ягайлом и Олегом. Тем князьям и воеводам, которые не успели еще прийти в Москву или которым не по дороге было заходить в нее, Димитрий послал гонцов с грамотами, чтобы шли прямо к Коломне: этот город назначен сборным местом всех русских ополчений. А между тем великий князь снарядил крепкую сторожу, то есть конный разведочный отряд, под начальством трех надежных дружинников: Родиона Ржевского, Андрея Волосатого и Василия Тупика. Они должны были ехать в придонскую степь на Быструю Сосну под самую Орду Мамаеву, чтобы добыть языка, то есть захватить пленников, от которых можно было бы в точности узнать о положении дел и намерении неприятеля.

С нетерпением ожидал князь вестей от этих разведчиков. Не дождавшись их, он снарядил вторую сторожу под начальством Климента Поленина, Ивана Свяслова и Григория Судока и приказал им возвращаться как можно скорее. Дорогой эта вторая сторожа повстречала Василия Тупика, который отряжен был от первой сторожи наперед, с добытым языком или с вестями. Разведчики приехали в Москву и донесли князю, что Мамай, несомненно, идет на Русь со всей Ордой, что великие князья Литовский и Рязанский действительно с ним в союзе, но что хан не спешит: с одной стороны, он поджидает на помощь Ягайло с Литвой, а с другой – ждет осени, когда на Руси поля будут убраны и Орда может воспользоваться готовыми запасами. Молва прибавляла, что, уже собираясь на Русь, хан разослал по своим улусам такой наказ: «Не пашите землю и не заботьтесь о хлебе; будьте готовы на русские хлебы».

Димитрий Иванович повелел областным полкам спешить под Коломну к 15 августа, то есть к Успеньеву дню. Но прежде, нежели выступить в дальний поход, благочестивый вождь поехал взять благословение у святого мужа в обитель Живоначальной Троицы. Она в те времена еще не отличалась ни каменными величественными строениями, ни позлащенными главами богатых храмов, ни многочисленной братией; но уже была знаменита подвигами своего основателя и игумена Сергия Радонежского. Слава его суровой аскетической жизни и духовной прозорливости была уже так велика, что князья и бояре нередко просили его молитв и благословения; сами епископы и митрополиты (например, Алексей и Киприан) обращались к нему за советами и помощью.

В эту достославную обитель 15 августа, в День свв. Фрола и Лавра, приехал Димитрий Иванович Московский, в сопровождении некоторых князей, бояр и многих своих отроков или дворян, дабы, по выражению летописи, «Живоначальной Троице помолиться и у игумена Сергия благословиться». Надеялся он, конечно, услышать от святого мужа и какое-либо пророческое слово. Отстояв обедню в Троицком храме и приняв игуменское благословение, великий князь хотел ехать в обратный путь, ибо время было дорого. Но преподобный упросил его остаться еще немного и вместе со своими спутниками разделить скромную монастырскую трапезу.

После трапезы игумен сказал великому князю: «Почти дарами и воздай честь нечестивому Мамаю; да видев твое смирение, Господь Бог вознесет тебя, а его неукротимую ярость и гордость низложит».

«Я уже сие сотворил, отче, – отвечал Димитрий. – Но он наипаче с великою гордостию возносится».

«Если так, – молвил преподобный, – то его ждет, конечно, погубление и запустение; а тебе от Господа Бога и Пречистыя Богородицы и святых его будет помощь, и милость, и слава».

Из числа монастырской братии выдавались два инока своим высоким ростом, крепким сложением и мужественным лицом. Их звали Пересвет и Ослябя; до поступления в монастырь они слыли богатырями, умели строить полки к битве и отличались ратными подвигами. Пересвет, в миру носивший имя Александра, был знатного рода: он происходил из брянских бояр.

«Дай мне сих двух воинов от твоего полку чернеченского», – сказал великий князь Сергию.

Преподобный ничего не возразил и велел обоим братьям, не медля, изготовиться к ратному делу. Послушные иноки с охотой исполнили повеление игумена и тотчас облеклись в оружие. Сергий дал еще каждому из них схиму с нашитым на нее крестом для того, чтобы возлагать поверх шлемов.

«Мир вам, братия моя, возлюбленная о Христе, Пересвете и Ослябя, постраждите яко доблии воины Христовы; понеже пришло ваше время. – И, обратясь к Димитрию, прибавил: – Вот тебе, княже, мои оружники, а твои извольники».

Отпуская гостей, игумен осенил крестом великого князя и его спутников, окропил освященной водою и вновь сказал пророческим голосом: «Господь Бог будет тебе помощник и заступник; Он победит и низложит твоих супостатов и прославит тебя».

Преподобный Сергий, хотя и строгий, отрекшийся от мира подвижник, был, однако, пламенный русский патриот. Он горячо любил родину и никому не уступал в ревности к ее освобождению от постыдного ига. Вещие слова преподобного наполнили радостью и надеждой сердце великого князя. Возвратись в Москву, он не медлил долее своим выступлением.

Если мы вернемся с небольшим за полтораста лет назад и припомним сборы южнорусских князей в поход против татар, тогда еще неведомых врагов, только что появившихся на пределах Руси, то увидим великую разницу. В то время наши князья, Мстислав Удалой Галицкий, Мстислав Киевский и другие, гордые своими славными предками и своими храбрыми дружинами, привыкшие к победам руси над степными варварами, отправлялись в степи шумно и весело; соперничали друг с другом и спорили о том, кто старше; а некоторые думали, как бы напасть на врага прежде других, чтобы не разделять с ними победы и добычи. Гордость и строптивость их была наказана жестоким поражением на берегах речки Калки. Теперь не то. Наученные горьким опытом и смиренные тяжким игом, севернорусские князья, собравшиеся вокруг Димитрия Московского, покорно и единодушно идут за своим вождем; они понимают, что в их единении заключается главная сила Русской земли. Сам великий князь приготовляется к делу обдуманно и осторожно; призывает часто на совет князей и бояр, неоднократно посылает разведывать о силах и намерениях неприятеля; а главное, предпринимает все не иначе как с молитвой и с благословением церкви.

20 августа, ясным утром московская рать выступала в поход. Димитрий Иванович с князьями и воеводами сначала горячо молился в соборном Успенском храме; припадал здесь ко гробу св. Петра митрополита и просил его о помощи против врагов. Заступавший митрополита епископ служил напутственный молебен; осенил крестом великого князя и его спутников и окропил их освященной водой. Из Успенского собора Димитрий перешел в ближний храм Архангела Михаила и там поклонился гробам своего отца и деда. Затем он простился с супругой и детьми (Василием и Юрием), сел на своего любимого коня и выехал из Кремля к войску. Оно запрудило все улицы и площади, прилегавшие к Кремлю. Отборная часть его выстроилась на главной (Красной) площади тылом к Большому посаду (ныне Китай-город), а лицом к трем кремлевским воротам, именно: Никольским, Фроловским (ныне Спасским) и Константино-Еленским (ближние к Москве-реке). Посланные из Кремля священники и диаконы с хоругвями, иноками и освященной водой обходили площадь, осеняли крестами и кропили ратников.

Полки представляли величественное зрелище. Воины и кони их имели бодрый вид; доспехи и оружие ярко блистало на утреннем солнце. Кольчатые железные брони или стальные калантыри (панцирь из блях), шлемы с остроконечными верхушками (яловицами), продолговатые щиты, окрашенные в любимый красный цвет, тугие луки и колчаны со стрелами, острые копья, частью кривые булатные сабли, частью прямые мечи – вот в чем состояли доспехи и оружие русских воинов того времени. Над войском во множестве развевались знамена на высоких древках или так называемые стяги; а поднятые вверх копья имели подобие целого леса. Наиболее нарядными, большей частью позолоченными доспехами и также яркими, сверху наброшенными плащами или приволоками отличались предводители русской рати, то есть князья и воеводы. Из среды их особенно выдавался сам Димитрий Иванович как своим великокняжеским облачением, так и мужественной, сановитой наружностью. Это был высокий, плотный мужчина, темноволосый, с окладистой бородой и большими, умными глазами. Он находился еще в полном цвете сил и здоровья; ему было не более тридцати лет от роду. Рядом с ним выехал из Кремля его любимый двоюродный брат Владимир Андреевич, который был еще моложе Димитрия. Вокруг них ехала свита из собравшихся в Москву подручных князей, каковы: Белозерские Федор Романович и Семен Михайлович, Андрей Кемский, Глеб Каргопольский и Кубенский, удельные князья Ростовские, Ярославские, Устюжские, Андрей и Роман Прозоровские, Лев Курбский, Андрей Муромский, Юрий Мещерский, Федор Елецкий и другие.

Все московское население высыпало на проводы ополчения. Женщины голосили, расставаясь со своими мужьями, братьями и родственниками. Великая княгиня Евдокия Дмитриевна с супругой Владимира Андреевича Еленой Ольгердовной и другими княгинями и с боярынями московскими у кремлевских ворот делали последние проводы отъезжающим. В слезах Евдокия не могла и слова вымолвить. Великий князь, смотря на нее, сам едва не заплакал; однако удержался, чтобы не подать пример слабости для воинов, и только кроткими словами утешал супругу.

Остановись перед ратью, он сказал громко окружающим его: «Братия моя милая, не пощадим живота своего за веру христианскую, за святые церкви и за землю Русскую!»

«Готовы сложить свои головы за веру Христову и за тебя, государь великий князь!» – отвечали голоса из толпы.

Затем ударили в бубны, затрубили в трубы, и войско двинулось в поход. Во избежание тесноты, рать разделилась и пошла на Коломну тремя дорогами: одну ее часть с Владимиром Андреевичем великий князь отпустил на Брашево (Бронницы), другую с белозерскими князьями послал Болванской дорогой, а третью сам повел на Котел. Евдокия, княгини и боярыни взошли на высокий великокняжеский терем и, сидя в «набережных сенях», долго еще сквозь слезы смотрели в южные окна через Москву-реку и Замоскворечье на удаляющееся ополчение, которое бесконечной змеей растянулось по дорогам. За войском следовал длинный обоз со съестными запасами и всякой походной рухлядью. Кроме того, воины, по обычаю русских походов, сложили на телеги более тяжелые части своего вооружения, то есть брони, щиты и тому подобное. А князья и бояре имели при себе особые обозы и многочисленных слуг.

Семейство свое и город Москву великий князь на время отсутствия поручил воеводе Федору Андреевичу Кобылину (сын упомянутого выше Андрея Кобылы). Он взял с собой в поход из Москвы десять гостей – сурожан, то есть русских купцов, ездивших по торговым делам в Кафу, Сурож (Судак) и другие крымские города, а также посещавших и саму Золотую Орду. Эти бывалые люди хорошо знали южные пути, пограничные города и селения, степные зимовники и кочевья татар; они могли служить войску как надежными проводниками, так и опытными людьми для закупки и отыскания продовольствия и всяких других потребных вещей (род провиантской артели). Надобно полагать, что эти русские люди оправдали доверие великого князя и хорошо служили войску, так как летописи сохранили нам все их имена: Василий Капица, Сидор Ельферьев, Константин Волков, Козьма Коверя, Семен Кортонос, Михайло Самарев, Тимофей Весяков, Димитрий Черный, Дементий Сараев, Иван Ших.

24 августа великий князь достиг города Коломны. Не доезжая нескольких верст до города, на речке Сиверке, при ее впадении в Москву-реку, встретили великого князя воеводы уже собравшихся здесь полков. В городских воротах Димитрия ожидали коломенский епископ Герасим и священники с крестами и иконами. На другой день после заутрени происходил великокняжеский смотр всему войску под Коломной на широком лугу или так называемом Девичьем поле, причем собственно московская дружина с великокняжеским знаменем стояла в каком-то саду Памфилове. При звуке воинских труб и бубнов Димитрий с Владимиром Храбрым объезжал ряды войск, и сердце его радовалось, смотря на эту многочисленную, бодрую рать. Тут он разделил все ополчение на обычные четыре походных полка и каждому назначил предводителей. Главный или великий полк он оставил под личным своим начальством; в свой полк поместил и удалых князей Белозерских. Кроме собственной московской дружины, в этом главном полку находились местные воеводы, начальствовавшие следующими дружинами: Коломенской – тысяцкий Николай Васильевич Вельяминов, Владимирской – князь Роман Прозоровский, Юрьевской – боярин Тимофей Валуевич, Костромской – Иван Родионович Квашня, Переяславской – Андрей Серкизович. Полк правой руки великий князь поручил двоюродному брату Владимиру Андреевичу Серпуховскому и придал ему князей Ярославских; под Владимиром воеводами были: бояре Данило Белоус и Константин Кононович, князь Федор Елецкий, Юрий Мещерский и Андрей Муромский. Левая рука вверена князю Глебу Брянскому, а передовой полк двум князьям, Димитрию и Владимиру Всеволодовичам (Друцким?).

Надобно полагать, что здесь великий князь окончательно убедился в измене Олега Рязанского, который до этой минуты хитрил и продолжал дружески сноситься с Димитрием. Вероятно, это обстоятельство и побудило этого последнего, вместо того чтобы перейти Оку под Коломной и вступить во внутренние пределы Рязанской земли, уклониться несколько к западу, чтобы их миновать. Может быть, принимая это направление, он также давал время присоединиться к нему тем московским отрядам, которые еще не успели собраться.

На следующее утро упомянутого смотра князья и бояре отстояли обедню в соборном коломенском храме, благословились у владыки Герасима и выступили в дальнейший поход левым прибрежьем Оки. Достигнув устьев реки Лопасни, войско остановилось. Тут присоединился к нему воевода Тимофей Васильевич Вельяминов; он привел тех ратников, которые собрались в Москве уже после выступления великого князя. Димитрий выслушал новые вести о положении своих неприятелей и повелел войску в этом месте перевозиться за Оку. Когда окончилась переправа, он вновь сделал смотр всему ополчению и вновь велел его сосчитать. Летописцы наши, очевидно, преувеличивают число русского войска, говоря, что насчитали более 200 000 ратников. Мы будем ближе к истине, если по некоторым соображениям предположим, что их было с лишком сто тысяч. Во всяком случае, летописцы совершенно верно замечают, что такой великой рати еще никогда не выставляла Русская земля. А между тем эта рать собрана была далеко не со всей Русской земли, но только во владениях московского великого князя и подручных ему мелких удельных князей Северо-Восточной Руси.

Ни один из областных князей того времени не принял участия в столь славном предприятии, хотя Димитрий всюду посылал гонцов с грамотами. Князья эти или боялись татар, или завидовали Москве и не желали помогать усилению своего соперника. Не говоря уже об Олеге Рязанском, великий князь Тверской Михаил Александрович также не пришел на помощь москвитянам. Даже собственный тесть московского князя Димитрий Константинович Нижегородский не только сам не явился, но и совсем не прислал своих дружин зятю. Не явились также смоляне и новгородцы. А черниговцы, киевляне и волынцы в то время находились под властью литовской. Димитрий Иванович, однако, не смущался безучастием других областей. Он только жалел, что у него мало пешей рати, которая при скором походе не могла всегда поспевать за конницей. Поэтому он оставил у Лопасни помянутого воеводу Тимофея Васильевича Вельяминова, чтобы тот собрал все отставшие или рассыпавшиеся отряды и в порядке привел бы их в главную рать. По всем признакам, воевода успешно исполнил это поручение.

От Лопасни войско двинулось прямо к верхнему Дону, направляясь вдоль западных рязанских пределов или собственно по древней земле вятичей. Великий князь строго наказал, чтобы ратники на походе не обижали жителей, не грабили и не убивали их. Он, очевидно, избегал всякого повода раздражать против себя рязанцев, чтобы они не вздумали враждебно действовать у него в тылу. И действительно, благодаря разумным распоряжениям вождей, весь этот переход совершился довольно скоро и благополучно. Притом и сама погода благоприятствовала походу: хотя осень уже начиналась, но стояли ясные, теплые дни, и почва была сухая.

Во время этого похода Димитрий Иванович получил еще помощь. К нему приспели со своими дружинами два Ольгердовича, Андрей Полоцкий, княживший тогда во Пскове, и Димитрий Корибут Брянский. Этот последний (особый от упомянутого выше Димитрия Трубчевского) подобно брату Андрею, поссорившись с Ягеллом, временно вступил в число подручников великого князя Московского. Димитрий Иванович обрадовался приходу двух Ольгердовичей в особенности потому, что они славились своей воинской опытностью, а также могли быть полезными на случай войны с их братом Ягеллом.

Следуя на всем этом походе правилам осторожности и предусмотрительности, великий князь постоянно собирал вести о положении, силах и намерениях своих неприятелей. Между прочим, он отрядил вперед расторопного боярина Семена Мелика с отборной конницей; в ее числе находились московские дворяне Кренин, Тынин, Горский, Чириков, Карп Александрович и другие, известные своим удальством и смелостью. Им дано поручение ехать под самую татарскую сторожу, наблюдать за неприятелем и сообщать о нем верные сведения. Очевидно, разведочная часть (то, что мы называем рекогносцировкой) – это необходимое условие успеха на войне – составляла особую заботу главного предводителя русской рати и его умных советников.

Приблизясь к Дону, Димитрий Иванович остановил полки и расположился на месте, называвшемся Березой, где и подождал отставшую пешую рать. Тут явились к нему дворяне Петр Горский и Карп Александрович, присланные боярином Меликом с добытым языком, то есть с захваченным в плен татарином, который оказался из свиты самого Мамая. Под угрозой жестокой пытки начали допрашивать его и узнали следующее: Мамай стоит уже на Кузьминской гати; подвигается вперед медленно, ибо все ожидает Олега Рязанского и Ягелла Литовского; о близости Димитрия Московского он пока не ведает, полагаясь на грамоты Олега, который уверял его, что московский князь не отважится выйти навстречу. Однако можно было думать, что дня через три Мамай перейдет на левую сторону Дона. В то же время пришли вести и с другой стороны: Ягелло, выступивший на соединение с Мамаем, стоял уже на берегах Уны у Одоева.

Димитрий Иванович начал совещаться с князьями и воеводами.

«Где давать битву? – спрашивал он. – Дожидаться ли татар на этой стороне или перевозиться на ту сторону?» Мнения разделились. Некоторые голоса склонялись к тому, чтобы не переходить реку и не оставлять у себя в тылу Литву и рязанцев; в случае неудачи легче будет отступить и уйти в свою землю. Но другие были противного мнения, в том числе и братья Ольгердовичи, которые с особой убедительностью настаивали на немедленной переправе за Дон.

«Если останемся здесь, – рассуждали они, – то дадим место малодушию. А если перевеземся на ту сторону Дона, то крепкий дух будет в воинстве твоем. Зная, что отступить и бежать некуда, что остается только победить или лечь костьми, воины будут сражаться мужественно. А что языки (вести) страшат нас несметной татарской силой, то не в силе Бог, но в правде». Приводили также Димитрию известные по летописям примеры его славных предков: так, Ярослав, переправясь за Днепр, победил окаянного Святополка; Александр Невский, перейдя реку, поразил шведов. Напоминали и необходимость предупредить соединение Ягайла с Мамаем.

Великий князь решительно принял мнение Ольгердовичей и поощрял более осторожных воевод такими словами: «Любезные друзья и братья! Ведайте, что я пришел сюда не затем, чтобы на Олега смотреть или реку Дон стеречь, но дабы Русскую землю от пленения и разорения избавить или голову свою за всех положить; честная смерть лучше плохого живота. Лучше было бы мне нейти против безбожных татар, нежели, пришед и ничтоже сотворив, воротиться вспять. Ныне же пойдем за Дон и там или победим и все от гибели сохраним, или сложим свои головы за святые церкви, за православную веру и за братью наших христиан».

На решимость Димитрия немало подействовала и полученная перед тем грамота от игумена Сергия. Посылаемые от великого князя на Москву гонцы извещали его супругу, духовенство и оставшихся бояр о походе русской рати. Преподобный игумен справлялся о ней с горячим участием и прислал великому князю грамоту, в которой вновь благословил его на подвиг, побуждал биться с татарами и обещал победу. «Чтобы еси, господине, таки пошел, – писал он. – А поможетти Боги Пречистая Богородица». С грамотой Сергий прислал Димитрию и освященный хлебец или просфору.

7 сентября, в пятницу, накануне праздника Рождества Богородицы, русское войско придвинулось к самому Дону. Великий князь велел нарубить деревьев и хворосту в соседних дубравах и наводить мосты для пехоты, а для конницы искать бродов; что не представляло больших трудностей, так как Дон в тех местах еще близок к своим верховьям и не отличается ни шириной, ни глубиной своего течения.

Распоряжения эти оказались вполне благоразумны, и более нельзя было терять ни одной минуты. К великому князю прискакал со своей сторожей Семен Мелик и доложил, что он уже бился с передовыми татарскими наездниками и что гнались за ним до большой русской рати; что сам Мамай уже на Гусином броду; он теперь знает о приходе Димитрия и спешит к Дону, чтобы загородить русским переправу до прибытия Ягайла. О последнем также получилось известие, что он уже двинулся от Одоева навстречу Мамаю.

К ночи русская рать успела переправиться за Дон и расположилась на лесистых холмах при впадении в него реки Непрядвы. За этими холмами лежало широкое десятиверстное поле, называвшееся Куликовым; посреди его протекала речка Смолка, к верховьям которой с обеих сторон шли отлогие спуски. За этой-то речкой, на противоположных возвышениях разбила свой стан орда Мамая, который пришел сюда в то же время, но уж к ночи, и таким образом не успел помешать русской переправе. На самом возвышенном месте поля, на так называемом Красном холме, поставлен был шатер самого хана, а около него располагались ставки его ближних воевод или темников. Окрестности Куликова поля представляли пересеченную овражистую местность, были покрыты кустарником и рощами, а отчасти дебрями, то есть лесными зарослями на влажных местах.

В числе главных воевод у Димитрия Ивановича находился Димитрий Михайлович Боброк, волынский боярин. В те времена Москва, как мы знаем, привлекала к себе большое количество выходцев из других русских земель. Особенно приходили многие бояре и дворяне из Северной и Черниговской земли, а также из земли Волынской. Это были люди большей частью предприимчивые, опытные и усердные. К таким-то выходцам принадлежал и один из безудельных князей Волынских, Димитрий Михайлович, прозванный Боброк. Он вступил в службу московского князя и далее породнился с ним, получив руку его сестры Анны. Боброк уже успел отличиться несколькими победами, предводительствуя полками великого князя Московского в его войнах с соседями. Вообще он слыл человеком очень искусным в ратном деле, даже знахарем. Он умел гадать по разным знамениям и вызвался показать великому князю приметы, по которым можно узнать судьбу предстоявшего сражения.

Летописное сказание передает таким образом это гадание. Ночь была теплая и тихая. Великий князь и Димитрий Боброк сели на коней, выехали на Куликово поле, стали между обеих ратей и, обратясь лицом к татарам, начали прислушиваться. До них доносились великий клич и стук, как будто происходило шумное торжище или город строили и в трубы звучали. Позади татарского стана слышались завывания волков; на левой стороне, носясь в воздухе, клектали орлы и граяли вороны; а на правой стороне, над рекой Непрядвой, вились стаи гусей, лебедей и уток и трепетно плескали крыльями, как бы перед страшной бурей.

«Что слышал еси, господине княже?» – спросил Волынец, «Слышал, брате, страх и грозу велию», – отвечал Димитрий. «Обратись, княже, на полки русские».

Димитрий повернул коня. На русской стороне была тишина великая.

«Что, господине, слышишь?» – переспросил Боброк.

«Ничего не слышу, – заметил великий князь, – только видел я будто зарево, исходящее от многих огней».

«Господине княже, благодари Бога, Пречистую Богородицу, великого чудотворца Петра и всех святых, – молвил Боброк, – огни суть доброе знамение. Призывай Господа Бога на помощь и не оскудевай верою. Есть у меня еще примета», – сказал он, сошел с коня и припал к земле правым ухом. Долго прислушивался, потом встал и понурил голову.

«Что же, брате, поведай мне, какова примета?» – спросил Димитрий.

Воевода не отвечал ни слова и был печален, даже заплакал. Слезы эти смутили великого князя, и он усиленно просил рассказать примету. Боброк наконец заговорил: «Господине княже, скажу тебе единому; ты же никому не поведай. То две приметы: одна тебе на велию радость, а другая на велию скорбь. Слышал я землю горько и страшно плачущую надвое: на одной стороне будто женщина кричит татарским голосом о чадах своих и бьется, проливая токи слез; а на другой стороне будто девица плачет и вопит свирепым голосом в великой скорби и печали. Много я тех примет испытал и во многих битвах бывал. Уповай на милость Божию: ты одолеешь поганых татар; но воинства твоего христианского падет многое множество».

Димитрий, в свою очередь, прослезился при этих словах и сказал: «Да будет воля Господня». Он обещал никому не говорить о знамениях, чтобы не смутить сердца воинов.

Действительно, в эту ночь, если верить сказанию, волки страшно выли, и было их такое множество, как будто сбежались со всей вселенной. Всю ночь также слышались граяния воронов и клектанье орлов. Хищные звери и птицы как бы чуяли близкое кровопролитие и запах многочисленных трупов.

Утро 8 сентября было очень туманно: густая мгла мешала видеть движение полков; только на обеих сторонах поля раздавались звуки воинских труб. Но часу в девятом туман начал рассеиваться, и солнце осветило русские полки, строившиеся в боевой порядок. Полки эти уже выдвинулись вперед и заняли такое положение, что правым боком они упирались в овраги и дебри речки Нижнего Дубика, впадающей в Непрядву, а левым в крутоярье Смолки, там, где она делает северный заворот. На правом крыле Димитрий поставил братьев Ольгердовичей, а князей Белозерских поместил на левом. Пехота большей частью была выставлена в передовой полк. Этим полком по-прежнему начальствовали братья Всеволодовичи; к нему же присоединились боярин Николай Васильевич Вельяминов с коломенцами и Семен Мелик со своим сторожевым отрядом. В большом или среднем полку под самим великим князем воеводствовали Глеб Брянский и великий московский боярин Тимофей Васильевич Вельяминов. Кроме того, Димитрий отрядил еще запасный или засадный полк (что теперь называется «главный резерв»), который поручил брату Владимиру Андреевичу и упомянутому Волынскому боярину Димитрию Михайловичу Боброку. Этот конный полк стал в засаду за левым крылом в густой дубраве над рекой Смолкой, так что он был совершенно скрыт от взоров неприятеля. Выбор этого места обнаруживал весьма проницательный воинский взгляд. Полк был помещен таким образом, что мог легко подкрепить сражающихся, а кроме того, прикрывал обозы и сообщение с мостами, наведенными на Дону, то есть единственный путь отступления в случае неудачи.

Устроив полки, великий князь на своем борзом коне объезжал ряды воинов и говорил им: «Возлюбленные отцы и братия, Господа ради и Пречистой Богородицы и своего ради спасения подвизайтеся за православную веру и за братию нашу». Бодрость и мужество светились на лицах русских ратников; воинственные клики слышались в ответ на этот призыв.

На челе великого или главного полку стояла собственная дружина великого князя и развевалось его большое черное знамя с вышитым на нем ликом Спасителя. Димитрий сошел с богато убранного коня, снял с себя златотканый плащ или великокняжью приволоку; возложил ее на любимца своего боярина Михаила Андреевича Бренка, посадил его на своего коня и велел носить перед ним большое черное знамя. А сам покрылся сверх брони простым плащом и пересел на другого коня. Он вынул из-за пазухи крест с заключенной в нем частицей животворящего древа, приложился к нему, вкусил освященную просфору игумена Сергия и, творя молитву, поехал в сторожевом полке, чтобы впереди его собственноручно ударить на врагов.

Тщетно князья и воеводы удерживали его. «Тебе подобает стоять особо от битвы, – говорили они, – и смотреть на сражающихся, а потом честить и жаловать оставшихся в живых и творить память по убиенным. Если же тебя, государя, лишимся, то уподобимся стаду овец без пастыря; придут волки и распугают нас».

«Братия моя милая, – отвечал Димитрий, – добрые ваши речи и похвалы достойные. Но если я вам глава, то впереди вас хочу и битву начать. Умру или жив буду – вместе с вами».

Часов в одиннадцать утра с противоположных холмов двинулась татарская рать, откуда брала свое начало речка Смолка, то есть к середине Куликова поля. Страшно было смотреть на эти две грозные силы, шедшие друг на друга. Вид их был неодинаков. Русское воинство отличалось червлеными щитами и светлыми доспехами, сиявшими на солнце; а татарское от своих темных щитов и серых кафтанов издали походило на черную тучу. Передний татарский полк в средней своей части, так же как и русский, состоял из пехоты (может быть, наемные генуэзские кондотьеры). Она двигалась густой колонной, причем задние ряды клали свои копья на плечи передних; у последних они были короче, а у задних длиннее. В некотором расстоянии друг от друга рати вдруг остановились. Тут с татарской стороны выехал воин огромного роста, подобный древнему Голиафу, чтобы, по обычаю тех времен, начать битву единоборством и своим примером поощрить войско. Он был из знатных людей и назывался Чели-бей (по другим [источникам] Темир-мурза).

Увидел его инок Пересвет, вместе с Ослябем шедший также в передовом полку, и сказал воеводам: «Сей человек себе подобного ищет; я хочу с ним видеться. Отцы и братия, – воскликнул он, – простите меня грешного; брате Ослябе, моли за меня Бога!

Преподобный отец игумен Сергий, помоги мне молитвою своею». И затем с копьем в руке поскакал на врага, имея на шлеме Сергиеву схиму с крестом. Завидев его, татарин понесся ему навстречу. Противники ударили друг на друга с такой силой, что кони их упали на колени, а сами они мертвыми поверглись на землю.

Тогда обе рати двинулись в битве: русские, призывая на помощь Господа и Богородицу, а татары – Аллаха и Магомета. Димитрий показал пример мужества и воинской отваги. Он переменил несколько коней, сражаясь в передовом полку; когда же обе передовые рати смешались, отъехал к великому полку. Но дошел черед до этого последнего, и он опять принял личное участие в битве. А противник его хан Мамай со своими ближними темниками и телохранителями наблюдал сражение с вершины Красного холма.

Скоро место, где сошлись обе рати, сделалось до того тесным, что ратники задыхались в густой свалке. Расступиться в сторону было некуда; с обоих боков препятствовало тому свойство местности. Такой страшной битвы никто из русских и не помнил. По выражению наших летописей, «копья ломались, как солома, стрелы падали дождем, пыль закрывала солнечные лучи, мечи сверкали молниями, а люди падали, как трава под косой, кровь лилась, как вода, и текла ручьями». Битва была по преимуществу рукопашная, следовательно, самая кровопролитная. В тесноте воины схватывали противника левой рукой, а правой рубили его или кололи. Многие умирали под конскими копытами. Но и кони едва могли двигаться от множества трупов, которым в самое короткое время покрылось поле битвы. Полки смешались друг с другом: в одном месте одолевали татары, в другом русские. Ржание и топот коней, клики сражавшихся, треск оружия и стоны раненых производили такой шум, что воеводы передней рати тщетно пытались водворить порядок; никто их не слышал; да и сами они большей частью скоро пали геройской смертью.

Пешая русская рать уже полегла костьми. Пользуясь своим превосходством в числе и смертью многих русских вождей, татары расстроили наши передние полки и стали теперь напирать на главную рать, то есть на полки Московский, Владимирский и Суздальский. Тут некоторые молодые, неопытные москвичи подались назад и произвели замешательство, так что толпа татар прорвалась к большому знамени, подрубила у него древко и убила боярина Бренка, приняв его за великого князя. Но Глеб Брянский, Тимофей Васильевич и другие воеводы успели восстановить порядок и опять сомкнуть большой полк. Между тем на правой руке Андрей Ольгердович одолевал татар; но он не дерзал гнаться за неприятелем, чтобы не отдаляться от большого полку, который не подвигался вперед. На последний навалило сильное татарское полчище и пыталось его прорвать, но тщетно; хотя и тут многие воеводы, старавшиеся служить примером для воинов, уже были убиты.

Мы видели, что Димитрий и его опытные помощники, знакомые с татарской тактикой и очевидно хорошо осведомленные о местности, поставили полки таким образом, что татары не могли их охватить ни с какой стороны. Следовательно, им оставалось только одно: где-либо прорвать русский строй и тогда уже ударить ему в тыл. Видя неудачу в центре, они с особой яростью устремились на левое наше крыло, куда их начальники и направили свои подкрепления. Здесь некоторое время кипел самый ожесточенный бой. Наконец, когда начальствовавшие левым полком князья Белозерские все пали смертью героев, этот полк замешался и стал все более и более подаваться назад под напором врагов. Теперь большому полку угрожала опасность быть обойденным с боку и с тыла; все русское войско, таким образом, было бы отрезано от донского пути, приперто к Непрядве и подверглось бы истреблению. Недаром татары устремили главные свои усилия на левое наше крыло, а не на правое. Их воеводы, конечно, знали, в какой стороне находилось самое чувствительное место русского войска. Уже раздавались неистовое гиканье и победные клики татар. Но тут-то и сказалась замечательная предусмотрительность в приготовлении и расположении нашего засадного полка.

Уже давно князь Владимир Андреевич и воевода Димитрий Волынец из своей засады с напряженным вниманием следили за битвой (с помощью нескольких воинов, взобравшихся на деревья). Сердце горело у молодого князя, и он рвался в бой, особенно когда видел, что татары в каком-то месте начинали одолевать русских. Нетерпение его разделяли и многие другие пылкие юноши. Но опытный воевода сдерживал их пылкость.

«Какая польза от нашего стояния? Кому мы будем помогать после, когда уже будет поздно?» – наконец стали ворчать более нетерпеливые, особенно при известии, что татары начали теснить наше левое крыло.

«Подождите еще немного, несносные вы русские дети, – бранил их Боброк. – Будет еще вам кем тешиться, пить и веселиться».

Жестокая битва длилась уже часа два, и действительно требовалось большое терпение смотреть на нее и оставаться в бездействии, не лететь на помощь своим. Доселе татарам помогало еще то обстоятельство, что солнечный свет ударял русским прямо в очи и ветер дул им в лицо. Но вот мало-помалу солнце зашло сбоку, а ветер вдруг потянул в другую сторону. В то же время уходившее в беспорядке левое крыло и гнавшая его татарская рать поравнялись с той самой дубравой, где стоял засадный полк.

«Теперь и наш час приспел! – воскликнул Волынец Боброк. – Дерзайте, братия и други. Во имя Отца и Сына и Святого Духа!»

«Как соколы на журавлиное стадо», так устремилась русская засадная дружина на татар и ударила им в бок и в тыл. Это неожиданное нападение свежего войска сильно смутило врагов, утомленных долгой битвой и потерявших свой воинский строй. Они скоро были совершенно разбиты и рассеяны.

Между тем Димитрий Ольгердович, предусмотрительно помещенный со своим отрядом за большим полком (т. е. в резерве), поспешил закрыть его бок, открывшийся с отступлением левого крыла, и таким образом главная татарская сила, продолжавшая напирать на большой русский полк, не успела его расстроить. Теперь же, когда значительная часть неприятельского войска была рассеяна и засадная дружина подоспела на помощь главной рати, последняя двинулась вперед. Русская стойкость и здесь взяла верх. Татары, горячо нападавшие в начале боя, успели уже утомиться; а поражение их правого крыла и появление свежего русского полка окончательно лишили их бодрости. Главная их рать дрогнула и стала отходить назад. На спуске Красного холма, подкрепленные последними ханскими силами, татары около своих таборов приостановились и вновь вступили в бой. Но не надолго. Русские неудержимо ломили вперед и охватывали врагов со всех сторон. Все татарское полчище обратилось наконец в дикое бегство. Сам Мамай и его ближние мурзы на свежих, быстрых конях поскакали в степь, оставив свой стан со множеством всякого добра в добычу победителям. Русские конные отряды, посланные в погоню за татарами, гнали их и били до самой реки Мечи, следовательно, на расстоянии приблизительно сорока верст; причем захватили множество верблюдов, навьюченных разным имуществом, а также целые стада рогатого и мелкого скота; в этих стадах, как известно, заключалось главное богатство кочевого татарского народа.

«Но где же великий князь? Где первоначальник нашей славы?» – спрашивали друг друга оставшиеся в живых князья и воеводы.

Особенно беспокоился брат и друг Димитрия Владимир Андреевич. Он «стал на костях», то есть на поле битвы, под большим черным знаменем, и велел трубить сбор. Когда воинство сошлось около него, Владимир начал расспрашивать, кто последний видел великого князя. Некоторые говорили, что видели его сильно раненного и что, вероятно, он лежит где-нибудь между трупами; кто-то сообщил, что встретил его крепко оборонявшегося от четырех татар и уходившего от них. Князь Стефан Новосильский рассказывал, как видел Димитрия пешего и от ран его едва идущего с побоища, но не мог помочь ему, потому что сам в это время отбивался от трех татар. Все эти рассказы не объясняли главного: куда же девался великий князь? Тогда Владимир Андреевич во все стороны разослал дружинников искать его и обещал большую награду тому, кто найдет его живым.

Воины рассыпались по Куликову полю и начали прилежно осматривать лежавшие повсюду кучи трупов. Некоторые увидали на убитом великокняжескую приволоку и думали, что нашли Димитрия; но это оказался боярин Бренк; другие за великого князя приняли было Федора Семеновича Белозерского, который был похож на него; третьи нашли павшего коня и несколько слуг Димитрия; но самого его не было видно. Наконец, два костромича, по имени Федор Сабур и Григорий Хлопищев, уклонясь несколько на правую сторону поля, в какой-то дубраве усмотрели великого князя, лежащего под ветвями вновь срубленного дерева; они соскочили с коней, подошли к нему и убедились, что он жив. Хлопищев остался при нем, а Сабуров поскакал с радостной вестью к Владимиру Андреевичу. Все князья и бояре поспешили на указанное место, сошли с коней и поклонились до земли великому князю.

«Брат мой милый, великий княже Димитрий Иванович, слава господу Богу нашему Иисусу Христу и Пречистой Его Матери! Молитвами и помощью угодников Божиих мы победили своих супостатов!»

«Кто глаголет сия?» – проговорил Димитрий, открывая глаза.

«Это я, брат твой Владимир; возвещаю тебе, что Бог явил тебе милость, даровав победу над врагами».

Обрадованный Димитрий с трудом встал на ноги, и то при помощи других. Шлем и латы его были иссечены; когда их сняли, то не нашли у великого князя никакой смертельной раны, ибо крепкие доспехи защитили его от острия мечей и копий. Но тело его было покрыто язвами и ушибами. Имея в виду значительную тучность Димитрия, мы поймем, до какой степени он был утружден продолжительной битвой и как был оглушен ударами, большая часть которых пришлась по голове, плечам и животу, особенно когда он лишился коня и пеший отбивался от врагов. Надобно еще удивляться тому, что он, будучи отрезан от своих, имел довольно силы добраться до срубленного дерева, прежде нежели упал без чувств под его ветвями. Отвага Димитрия Ивановича и желание его лично начать битву с врагами, подобно удалым древнерусским князьям, которые обыкновенно бились на челе своих дружин, – эта отвага едва не стоила ему жизни и едва не обратила радость от победы в скорбь и печаль. А если отсутствие великого князя в последние критические минуты боя не помешало нашей победе, то этим русь была обязана, во-первых, тому же Димитрию Ивановичу, который своими умными мерами и распоряжениями, особенно устройством засадного полка, приготовил торжество русского оружия. Во-вторых, победа досталась нам потому, что большая часть русских воинов, от князей и бояр до простых ратников, свято исполнила свой долг и не только поддержала древнюю славу русского имени, но и грядущим поколениям оставила высокий пример доблести и любви к родине.

Наступала уже ночь. Димитрия Ивановича посадили на коня и отвезли в его шатер. Владимир Андреевич приказал весело трубить в трубы, чтобы все воинство узнало и возрадовалось о сохранении великого князя.

Следующий день был воскресный. Димитрий прежде всего помолился Богу и возблагодарил Его за победу; потом выехал к воинству, хвалил его подвиги и обещал каждого наградить по заслугам. Затем с князьями и боярами он начал объезжать Куликово поле и осматривать побоище. Печально и ужасно было зрелище поля, покрытого кучами трупов и лужами запекшейся крови. Христиане и татары лежали, смешавшись друг с другом, Димитрий без слез не мог смотреть на павших своих воинов. Особенно плакал он, когда наезжал на трупы княжеские и боярские. Князья Белозерские Федор Романович, сын его Иван и племянник Семен Михайлович лежали вкупе с некоторыми своими родичами и многими дружинниками; видно было, как крепко стояли они друг за друга и как все пали героями. Считая с Белозерскими, вообще пало до пятнадцати русских князей и княжат, в том числе два брата Тарусские и Димитрий Монастырев.

Проливал слезы великий князь над трупами своего любимца Михаила Андреевича Бренка и большого боярина Николая Васильевича Вельяминова. В числе убитых находились также: Семен Мелик, Валуй Окатьевич, Иван и Михаил Акинфовичи, Андрей Серкизов, Андрей Шуба, Иван Александрович, Лев Морозов, Тарас Шатнев, Димитрий Минин и многие другие бояре и дворяне великого князя.

Проезжая мимо тела Пересвета и его противника, татарского богатыря, великий князь сказал окружающим: «Видите, братие, начальника битвы; он победил подобного себе, от которого многим пришлось бы пить чашу смертную».

Инок Ослябя также был в числе павших.

Смотря на великое множество убитых христиан и еще большее количество татар, Димитрий Иванович обратился к Волынцу Боброку со словами: «Брате Димитрий, воистину разумлив еси, и не ложна примета твоя! Подобает тебе всегда быть воеводою».

Великий князь велел воинам отделять по возможности христианские тела от татарских и первых предавать земле священникам с обычными молитвами. Восемь дней оставался он еще близ места битвы, давая время войску погребсти своих братии, отдохнуть и прийти в порядок. Между прочим, он приказал сосчитать число оставшейся рати. Сосчитали и нашли налицо только сорок тысяч человек; следовательно, гораздо более половины выступившей в поход рати пришлось на долю убитых, раненых, пропавших без вести и малодушных, покинувших свои знамена.

Меж тем Ягайло Литовский 8 сентября только на один день пути находился от места битвы. Когда же до него достигла весть о победе Димитрия Ивановича Московского, то он пошел назад так поспешно, как будто за ним кто-нибудь гнался, хотя Димитрий и не думал его преследовать. Тут только Ягайло догадался, что позволил себя обмануть своему мнимому другу Олегу Рязанскому, который сообщал ему неверные сведения о Димитрии Московском. «Никогда Литва не была учима от Рязани, – говорил Ягайло, – зачем же я ныне впал в такое безумие?»

Наконец войско изготовилось к походу. Над великими братскими могилами православных воинов священники отслужили панихиду и провозгласили им вечную память. Русская рать переправилась на левый берег Дона и выступила в обратный поход. Обоз ее увеличился множеством захваченных у татар кибиток, нагруженных одеждами, оружием и всяким добром; за войском гнали отбитые табуны и стада коней, верблюдов, буйволов, баранов. Кроме того, русские везли на родину многих тяжко раненных воинов в колодах, которые состояли из распиленного вдоль отрубка с выдолбленной серединой. В числе этих воинов находились иноки Пересвет и Ослябя. Проходя опять вдоль западных рязанских пределов, великий князь вновь запретил войску обижать и грабить жителей. Но кажется, на этот раз дело не обошлось без некоторых враждебных столкновений с рязанцами со стороны отдельных московских отрядов. Когда Димитрий, оставив позади главное войско, с легкой конницей прибыл в Коломну (21 сентября), то у городских ворот его встретил тот же епископ Герасим, в сопровождении духовенства с крестами и иконами; проводил в соборную церковь и совершил литургию с благодарственным молебном. Побыв в Коломне дня четыре и не успев еще отдохнуть от сильного утомления, великий князь поспешил в свой стольный город.

Гонцы, отправленные тотчас после Куликовой битвы в главные города Московского княжения, уже давно известили жителей о славной победе, и настало народное ликование. 28 сентября Димитрий с братом Владимиром торжественно вступил в Москву. Его встречали радостная супруга с детьми, множество народа, духовенство с крестами и со всем освященным собором. Литургия и благодарственный молебен были совершены в соборном Успенском храме. Такие же молебны пели по всему городу; молились о здравии великого князя, всех князей и всего христолюбивого воинства. Затем Димитрий раздавал многие милости по церквам и монастырям, оделял убогих и нищих, а в особенности вдов и сирот, оставшихся после убиенных воинов. Ратники, собранные из областей и уцелевшие от побоища, не доходя до Москвы, уже были распущены по своим домам.

Из Москвы великий князь с боярами вскоре отправился в монастырь Троицы, чтобы и там возблагодарить Бога и принять благословение у игумена Сергия.

«Отче, твоими святыми молитвами я победил неверных, – говорил Димитрий, – твой послушник инок Пересвет убил богатыря татарского. Но Божьим попущением, за многие грехи наши, избито великое множество воинства христианского; отслужи, отче, обедню и пой панихиду по всем избиенным».

После панихиды великий князь щедро одарил монастырь и братию. Он переночевал у Троицы и на другой день воротился в Москву.

Тела иноков Пересвета и Осляби были погребены под Москвой в Рождественской церкви Симонова монастыря, основателем и первым игуменом которого, как известно, был родной племянник и пострижник Сергия Радонежского, Федор, в то время духовник великого князя Димитрия. Тогда же были основаны многие храмы в честь Рождества Богородицы, так как победа совершилась в день этого праздника. Кроме того, Русская церковь установила ежегодно праздновать память по убиенным на Куликовом поле в так называемую субботу Дмитровскую, ибо 8 сентября 1380 года пришлось в субботу.

Московский народ радовался великой победе и прославлял Димитрия с братом его Владимиром, дав первому прозвание Донского, а второму Храброго. Русские надеялись, что Орда повержена в правах и ярмо татарское сброшено навсегда. Но этой надежде не было суждено сбыться так скоро.

При известной набожности Димитрия Ивановича Московского и горячем участии в его предприятии против Мамая со стороны таких пастырей Русской церкви, как Сергий Радонежский, естественно, сказания о куликовской победе тогда же были украшены разными благочестивыми легендами о видениях и чудесах. Вообще это было в обычае древнего русского благочестия: знаменитые победы своего оружия приписывать явной небесной помощи. Но ни одна русская победа не украсилась столькими знамениями и видениями, как куликовская.

Чем ближе знакомимся мы с описанным подвигом, тем более убеждаемся в его величии и в том, что он действительно должен составлять нашу национальную гордость во всех отношениях. Главный виновник его, великий князь Московский Димитрий, является перед нами и замечательным политиком, и превосходным стратегом, и, наконец, доблестным воином. В настоящее время, при нашем могуществе и неизмеримой территории, нам нелегко представить себе, каких трудов и усилий стоило пятьсот лет назад московскому великому князю (которого владения обнимали какие-нибудь три-четыре настоящие губернии) собрать, вооружить и вывести в поле полтораста тысяч человек! И не только собрать их, но и сплотить довольно разнообразные части этого ополчения в одно целое воинство, воодушевленное одним духом, одной идеей. Слава куликовской победы ярко озарила московских собирателей Руси и усилила народное к ним сочувствие, а следовательно, в свою очередь, немало способствовала делу государственного объединения³¹.

Мы видели, что союз самых крупных восточнорусских княжений, с Москвой во главе, оказался непрочен и распался в тот самый момент, когда он более всего был нужен. Татарские погромы, предшествовавшие Куликовской битве, сделали свое дело, то есть разъединили союзников, и Димитрию пришлось принять решительную борьбу только с силами собственного княжения и ближайших или мелких своих подручников. Не говоря уже о новгородцах и тверичах, которые не желали помогать усилению Москвы, собственный тесть московского князя Димитрий Константинович Суздальский не пришел к нему на помощь: он еще не опомнился после поражения на Пьяне и погрома, произведенного в его области царевичем Арапшей. Другой союзник Димитрия Ивановича Московского, Олег Рязанский, также не соединился с ним в решительную минуту и по тем же причинам. Севернорусские летописи, умалчивая о поведении нижегородского князя, с особой силой нападали на князя Рязанского и беспощадно очернили его как гнусного изменника. А между тем поведение Олега если не вполне оправдывается, то объясняется его трудным положением между татарской грозой, с одной стороны, и усиливающимся Московским княжением – с другой. Подобно Твери, Рязань, как отдельное самостоятельное княжение, не могла сочувствовать возраставшему усилению Москвы, которое явно грозило их самостоятельности. В то же время близкое соседство со степью подвергало рязанцев неминуемому разорению в случае ханского гнева. Восемь лет Олег был верным союзником Димитрия, и в это время его земля испытала четыре татарских нашествия. Собственными силами рязанцы не могли защитить себя от подобных нашествий, всегда более или менее неожиданных; а москвитяне подавали помощь слишком поздно. Борьба Москвы с Ордой, во всяком случае, была невыгодна для рязанцев, потому что на их полях происходили кровавые встречи соперников; сама победа союзника влекла за собой только новые бедствия, как, например, Вожинская битва, за которую поплатилась все та же Рязанская земля; между тем как жители московских волостей спокойно предавались своим мирным занятиям, защищенные Окой, которую обыкновенно в подобных случаях спешили прикрыть московские сторожевые отряды.

Устрашенный слухами о великих вооружениях Мамая и его союзе с Литвой, Олег, в сущности, хотел остаться нейтральным и по возможности удалить театр войны от внутренних областей своего княжества. Для этого он вступил в сношения с Мамаем и Ягайлом и обещал соединиться с ними против Димитрия. Переговоры эти производились посредством одного из рязанских бояр, Епифана Караева, довольно скрытно от москвитян; по наружности рязанский князь продолжал дружить с Димитрием и послал предостеречь его об опасности. В действительности Олег не только не соединился с татарами и литвой, а, напротив, как надо полагать, ложными вестями о москвитянах и хитрыми переговорами задержал движение союзников в свою землю. Иначе с какой же стати Мамай так долго медлил в Придонских степях, а Ягайло потерял время у Одоева? Почему они не спешили к берегам Оки, где по условию должны были соединиться с Олегом 1 сентября? Следовательно, в данном случае коварная политика рязанского князя была направлена исключительно в интересах его княжения, и эта политика, по-видимому, удалась: грозные силы Мамая уничтожены. Рязанская область спаслась от нашествия трех больших ратей, собственная дружина осталась цела; а между тем могущественный сосед, несмотря на победу, был настолько ослаблен, что сделался менее опасен, чем прежде.

Как бы то ни было, Димитрий Иванович обнаружил сильное неудовольствие на Олега за его отступление от союза и двусмысленное поведение в эпоху Куликовской битвы. Однако на этот раз до войны не дошло; новым договором с Москвой (1381) Олег уступил ей некоторые пограничные места и обязался иметь с Димитрием общих врагов и друзей; следовательно, принужден был признавать себя в некоторой от него зависимости. Но подобные условия в те времена редко исполнялись добросовестно³².

Меж тем в Орде совершались события и перемены, имевшие важные следствия для Руси. Несмотря на страшное поражение, Мамай успел собрать новые силы и, злобствуя на великого князя Московского, намерен был отомстить ему внезапным набегом на его землю. Но соперником ему явился хан Заяицкой, или Синей, Орды, по имени Тохтамыш. Этот последний в юности, спасаясь от преследования своего родственника (Урус-хана), нашел убежище у властителя джагатайских татар, знаменитого Тамерлана, и впоследствии с его помощью сел на престол Синей Орды! Так же как и ханы Кипчакской или Золотой Орды, Тохтамыш происходил из рода Джучидов, именно от старшего Батыева брата. Естественно, он не хотел признавать саранским ханом Мамая, завладевшего престолом не по праву, и воспользовался его поражением на Дону, чтобы самому сесть в Сарае. Собранные против Дмитрия силы Мамай должен был обратить на Тохтамыша. Счастье и тут ему изменило: у Азовского моря на берегах Калки, когда-то видевшей первое поражение русских от татар, Мамай был разбит соперником. Царевичи и темники золотоордынские покинули побежденного хана и передались Тохтамышу. Спасаясь от погони, Мамай с немногими людьми укрылся в таврический город Кафу, или Феодосию, к своим прежним союзникам, генуэзцам; но жители Кафы вероломно его убили, чтобы воспользоваться оставшимися у него сокровищами.

Восстановив единство и могущество Джучиева улуса, соединив под своей властью обе Орды, Золотую и Синюю, или Волжскую и Заяицкую, энергичный Тохтамыш, естественно, хотел получать дани со всех тех земель, которые повиновались Батыю и Узбеку, и немедленно известил русских князей о своем воцарении в Сарае. Князья с честью приняли и проводили его послов, а вслед за ними отправили своих бояр с подарками к хану, его женам и вельможам. Тохтамыш, конечно, понял, что великий князь Московский после куликовской победы считает себя как бы независимым от татар и намерен ограничиться одними посольскими отношениями и подарками. Хан попробовал по прежнему обычаю отправить на Русь большого посла, по имени Акхозю, с отрядом татар. Он дошел до Нижнего, но в Москву ехать не решился; послал туда несколько человек из своей свиты, и те не осмелились войти в самый город. Очевидно, после Куликовской битвы русские, особенно москвичи, враждебно и самоуверенно стали относиться к самим золотоордынским татарам; а последние, наоборот, сделались боязливы. Тогда Тохтамыш задумал нанести внезапный и сильный удар, чтобы восстановить прежние отношения. Но и сам он, вероятно, находился под общим впечатлением Куликова поля и потому употребил все меры, чтобы не дать Димитрию времени собрать полки, а захватить русских гостей, особенно в болгарах, и товары их пограбить; гостей захватили главным образом с той целью, чтобы они не дали знать в Москву о приготовлениях хана к походу. Потом Тохтамыш переправил свою рать на правую сторону Волги и быстро пошел на Русь. В Нижнем, однако, узнали о походе; тесть Димитрия Донского, Димитрий Константинович, на этот раз так же изменил зятю и общерусскому делу, как и во время Куликовской битвы. Он отправил двух сыновей своих, Василия и Семена, с изъявлением покорности. Хан шел так скоро, что суздальские князья едва нагнали его уже близ рязанских пределов. Подобно Димитрию Суздальскому, Олег Рязанский, несмотря на недавний договор с Москвой, думал только о спасении собственной области от нового разорения; встретил с дарами Тохтамыша, упросил его не воевать Рязанской земли и, обведя около ее пределов, указал ему броды на Оке и дал проводников. А в Москву на этот раз он не послал и вестей о татарском нашествии.

Однако у московского великого князя в ордынских пределах были устроены «доброхоты», как выражается летопись, то есть между самими татарами находились люди, получавшие от князя подарки и за это извещавшие его о том, что делалось в Орде. От них, а также из Нижнего Новгорода Димитрий успел получить вести; он начал собирать войско и вместе с братом Владимиром уже двинулся было к Коломне навстречу татарам, разослав гонцов к подручным князьям, чтобы спешили к нему на помощь. Но тут сказались последствия того страшного напряжения, которое Северная Русь сделала в эпоху Куликовской битвы. После испытанных в ней огромных потерь Русь, по выражению летописи, «оскудела» ратными людьми. Требовался довольно продолжительный отдых для восстановления сил и для нового возбуждения воинственных инстинктов в народе. Удельные князья, также истощенные потерями и, может быть, не совсем довольные усилившейся московской зависимостью, на этот раз не обнаружили ревности к борьбе с татарами. Никто не спешил на помощь Димитрию.

В среде его собственных воевод, по-видимому, возникло разномыслие. Напрасно кто-то из тысяцких предлагал идти к Оке, стать на переправах и оттуда послать к хану посольство с дарами и с мольбой укротить свою ярость; если же просьбы и дары не подействуют, то, отступая, всеми средствами задерживать татар на их пути и тем дать время для сбора рати. Донской герой не принял этого совета и не решился ждать татар с теми малыми силами, какие у него были под рукой. Он отступил к Переяславлю, а оттуда мимо Ростова прошел в Кострому; брата Владимира Андреевича отрядил к Волоку (Дамскому), чтобы там он ожидал помощи от новгородцев и от тверского князя, к которым отправлены были гонцы. В Москву Димитрий послал приказ готовиться к обороне; княгине же своей велел с детьми спешить к себе в Кострому.

Тохтамыш беспрепятственно перешел Оку; взял и сжег Серпухов и затем двинулся прямо на Москву, пленя и разоряя все на своем пути.

В покинутой великим князем столице весть о приближении татар произвела большое смятение. По выражению летописца, народ в эту минуту походил на овец без пастыря. С одной стороны из окрестностей многие жители со своей рухлядью спешили укрыться в Москву; с другой – богатые граждане спешили с имуществом и семьями выехать из города, чтобы бежать в дальние места; но чернь подняла мятеж и если отпускала их, то предварительно ограбивши. Мятежники звонили в колокола и собирались на шумные веча; решено было занять все ворота стражей и не выпускать никого из города. Бояр перестали слушаться. Высшим лицом в городе оставался митрополит Киприан, которого в предыдущем году великий князь призвал в Москву и торжественно принял в митрополию. Но он первый потерял голову; думал только о своей личной безопасности и решил уехать вместе с великой княгиней Евдокией и ее детьми. Чернь едва согласилась выпустить их из города. В это время в Москву прибыл, вероятно назначенный от великого князя воеводой, один из православных литовских княжичей, внук Ольгерда, прозванием Остей (может быть, сын Андрея Ольгердовича Полоцкого). Он принял начальство, восстановил некоторый порядок в городе и приготовил его к осаде. Выстроенные Димитрием каменные стены представляли надежную защиту; жители вооружились, в том числе сурожане, суконники и другие купцы, и вместе с множеством граждан и крестьян, сбежавшихся из ближних городов и волостей, составили значительную рать. Скоро от страха и смятений они перешли к противоположной крайности, то есть к излишней самоуверенности и пренебрежению неприятелем.

23 августа 1381 года передовые татарские отряды появились под Москвой. Стража с городских ворот, увидав их, затрубила в трубы. Татары остановились за два или за три перестрела от города. Толпа неприятелей подъехала к стенам и спрашивала о великом князе. Им отвечали, что он отсутствует. Татары начали ездить вокруг города, осматривая его рвы, забрала, ворота, башни. Кругом все было чисто: так как граждане пожгли все посады и даже загородные монастыри; не оставили ни одного тына или бревна, из опасения примета к городу. Между тем как добрые люди молились, постились и причащались в ожидании горькой смерти, буйная часть граждан предавалась пьянству и грабежу тех домов, хозяева которых бежали из города; особенно опустошались запасы меда и вина, находимые в их погребах; причем много было пограблено кубков серебряных и стеклянных. Разгулявшиеся буяны, шатаясь, ходили по городу и хвастались своей будущей победой над врагами; некоторые влезали на стены, оттуда сквернословили, плевали на татар и вообще делали против них разные бесстыдные выходки. В ответ на это татары грозили обнаженными саблями и знаками показывали, как они будут рубить головы. Граждане ошиблись, думая, что перед ними вся татарская рать; на следующее утро пришел сам Тохтамыш с главными силами, и темные тучи варваров облегли город со всех сторон. Осажденные первые начали бросать стрелы в неприятеля; в ответ на это татары открыли частую и меткую стрельбу; стрелы их сыпались, как сильный дождь, и омрачали воздух; многие граждане падали мертвыми на забралах. Были у татар и такие искусные люди, которые стреляли без промаха с коней на всем скаку, направо и налево, вперед и назад. Во время этой перестрелки часть варваров приставила лестницы и полезла на стены. Москвичи обливали их кипящей в котлах водой и отразили приступ. Он возобновлялся три дня сряду, но безуспешно: башни и забрала были снабжены самострелами и камнеметательными орудиями, каковы: пороки, тюфяки и даже пушки, тут впервые упоминаемые. Были и в числе москвичей искусные стрелки; так, некий суконник, по имени Адам, с башни над Фроловскими воротами поразил из самострела прямо в сердце одного из первых ордынских князей, чем причинил большую печаль самому хану.

Видя, что город нельзя взять открытой силой, и опасаясь пришествия великокняжеской рати, варвар употребил коварство.

На четвертый день к стенам по оласу (парламентерами) подъехали знатные татарские вельможи с такими речами: «Царь вас своих людей и своего улуса хочет жаловать; вы не виноваты; не на вас он гневается, а на великого князя Димитрия. От вас же он ничего другого не требует, а только то, чтобы вышли к нему с честью и дарами купно с вашим воеводою; царь хочет только видеть ваш город и побывать в нем». Такое предложение, конечно, было сделано слишком неискусно и подозрительно, чтобы ввести в заблуждение сколько-нибудь осторожных людей. Но в числе ханских посланцев находились два суздальских князя, помянутые Василий и Семен Дмитриевич. Застращенные Тохтамышем или сами поверившие его лживой клятве, они на кресте присягнули, что хан говорит искренно и что он не сделает никакого зла гражданам, если те послушаются его. Их присяга показалась многим москвичам достаточным основанием для того, чтобы поверить хану и смириться перед ним. Напрасно князь Остей и некоторые воеводы пытались убеждать граждан, чтобы они повременили еще немного, пока Димитрий и Владимир Андреевич соберутся с силами и придут на помощь. Толпа зашумела и настояла на своем. Отворились кремлевские ворота, и Остей в сопровождении бояр вынес дары хану; за ним следовали архимандриты, игумены и священники с крестами; потом шли черные люди. Тут, по данному знаку, одни татары бросились на эту процессию и произвели избиение; другие устремились в отворенные ворота и ворвались в город; третьи влезли на стены по приставленным лестницам. Начались страшные сцены убийств и грабежа; граждане, застигнутые врасплох, метались во все стороны и более не думали о сопротивлении. Избиение прекратилось тогда, когда руки татар утомились и сабли их притупились. Многие искали спасения в каменных церквах; но татары разбивали их двери, и, посекши христиан, расхищали церковную утварь или обдирали дорогие украшения с икон и книг. Кроме храмов, варвары разграбили богатства, десятилетиями накопленные в боярских дворах, и склады товаров в домах сурожан, суконников и других купцов. Насытившись грабежом, убийством и захватив огромный полон, состоявший преимущественно из здоровых мужчин, молодых женщин и девиц, варвары зажгли город и тем произвели его окончательное разорение. «Дотоле, – говорит летописец, – город Москва был велик и люден; он кипел многолюдством; славою и честию превзошел все грады Русской земли; в нем обитали князья и святители. А в сие время отошла слава его, и вся честь в единый час изменилась, когда он был взят и пожжен». Это бедствие случилось 26 августа 1381 года. В особенности невозратима была потеря сгоревшего в соборных храмах великого множества книг; кроме собственных рукописей, в них снесены были на хранение книги из всех окрестных монастырей и посадских церквей. Нет сомнения, что в этом пожаре погибли и многие памятники отечественного бытописания. Не одна Москва пострадала в это нашествие. Когда была взята столица, Тохтамыш разослал отряды опустошать волости и другие города Московского княжения. Татары разграбили тогда и пожгли Владимир, Звенигород, Можайск, Юрьев, Дмитров, Боровск, Рузу и Переяславль-Залесский. В этом последнем многие граждане спасались тем, что сели на суда и отплыли на середину озера.

Во время этого разорения один татарский загон, подошедши к Волоку, наткнулся на стоящего там Владимира Андреевича; последний ударил на татар и поразил их. Беглецы принесли о том весть Тохтамышу. Этой небольшой победы было достаточно, чтобы напугать хана: таково было впечатление Куликовской битвы. Опасаясь прибытия великокняжеской рати, боясь потерять добычу и бесчисленный полон, хан стянул свои загоны и стал поспешно уходить. На обратном пути, однако, татары успели взять Коломну, а потом пограбить и попленить землю Рязанскую. Таким образом, и Олег Иванович был достойно наказан за свое малодушие и близорукую, эгоистичную политику. По некоторым известиям, и в этом случае поведение двух суздальских князей, сопровождавших хана, было позорное: по своим личным расчетам и неприязни к Олегу, они не удерживали, а еще натравливали татар на разорение Рязанской земли. В награду за то хан послал в Нижний к Димитрию Константиновичу своего шурина Шихомата и князя Семена Димитриевича с ярлыком на великое княжение Владимирское; а другого Димитриева сына, Василия, взял с собой в Орду в качестве заложника.

Когда Димитрий Иванович с братом Владимиром и боярами воротился в столицу, то проливал горькие слезы, смотря на московское пепелище. Везде лежали кучи трупов и стояли обгорелые развалины. Он немедленно принялся созывать из лесов разбежавшихся жителей, возобновлять город и очищать его от трупов; причем велел давать по рублю за восемьдесят тел людям, занимавшимся погребением их. Роздано было 300 рублей; следовательно, число погребенных простиралось до 24 тысяч; да, кроме того, много народу сгорело во время пожара или потонуло в реке, куда бросались от страха перед варварами. А если определим число уведенных в неволю москвитян хотя бы в 20 или 25 тысяч, то город Москва и ее окрестности лишились в это нашествие по меньшей мере от 50 до 60 тысяч своего населения.

Конечно, нам легко было бы теперь обвинять Димитрия в том бедствии, осуждать его за нерешительность и оставление Москвы на жертву варварам. Но мы не должны забывать о том, каких усилий и сколько времени требовалось тогда, чтобы собрать и вооружить ополчение в несколько десятков тысяч человек; особенно после куликовских потерь. Нет сомнения, что в народе уверенность в освобождении от ига сменилась на время горьким разочарованием, когда он увидал свежие полчища варваров, разорявших его землю, и это разочарование отразилось в нерешительном образе действия самих вождей. Затем, если мы у самого Димитрия не находим той бодрости, предусмотрительности и воинского пыла, которые он обнаружил в эпоху Вожи и Куликова поля, то имеем основание предполагать, что его здоровье и энергия были надломлены чрезмерным напряжением сил в достопамятный день 8 сентября 1380 года. Принимая в расчет все эти обстоятельства, не можем, однако, освободить его от упрека в недостатке распорядительности и заботливости о своей столице в эпоху Тохтамышева нашествия. Если бы она была вовремя поручена надежным воеводам и не была так предоставлена на волю случая и мятежной толпы, то могла бы продержаться столько времени, сколько было нужно для помощи. Может быть, великий князь слишком понадеялся на присутствие митрополита Киприана для поддержания порядка в столице. Этот ученый серб не мог заменить такого патриотичного пастыря, как св. Алексей, и в минуту бедствия думал только о своей личной безопасности. По крайней мере, известно, что Димитрий гневался на Киприана за то, что он покинул Москву и удалился именно к старому сопернику московского князя, Михаилу Тверскому, который отправил к Тохтамышу посла с дарами и с мольбой не воевать Тверского княжения и получил от хана милостивый ярлык. Вскоре по возвращении Киприана в столицу Димитрий изгнал его из Москвы, и тот снова воротился в Киев. А на Владимирскую или Восточнорусскую митрополию великий князь вызвал из заточения опального Пимена.

После Тохтамышева нашествия московскому князю волею-неволею приходилось снова признавать себя данником Золотой Орды. С одной стороны, надобно было предупредить дальнейшие нашествия, а с другой – к тому же побуждала измена общерусскому делу и соперничество с Москвой больших соседних княжений, то есть Рязанского, Суздальско-Нижегородского и Тверского. Тотчас после нашествия в Орду на поклон к Тохтамышу отправились сын Димитрия Константиновича Семен, брат Борис Городецкий и Михаил Александрович Тверской с сыном. Тверской князь не замедлил воспользоваться бедствием Москвы и возобновил свои домогательства о ярлыке на великое княжение Владимирское. Надобно было помешать его домогательствам. Димитрий, однако, сам не поехал, а отправил в Орду своего старшего сына Василия (1383). Хан остался доволен изъявлением покорности со стороны сильного московского князя и оставил за ним великий владимирский стол; однако молодого Василия удержал при себе, требуя за него 8000 рублей окупа. Если тесть великого князя Димитрий Константинович Нижегородский не спешил лично явиться перед ханом, тому препятствовало его болезненное состояние; в том же 1383 году он скончался. Этот князь омрачил конец своей жизни изменой собственному зятю и раболепием перед татарами. Но судя по местным свидетельствам и преданиям, он пользовался уважением своих нижегородцев. Димитрий Константинович памятен еще в русской истории тем, что при нем монах одного нижегородского монастыря Лаврентий переписал летопись или составил летописный свод (так называемый Лаврентьевский). Сыновья и брат Димитрия Константиновича, бывшие в Орде, немедленно подняли распрю о нижегородском столе, как старшем в их семье. Хан решил спор в пользу дяди, то есть Бориса Константиновича.

Первое время после Тохтамышева нашествия было очень трудно для Московского княжения: пришлось заплатить большую дань, потому что хан, вероятно, потребовал платежа и за предыдущие годы. На это собирались деньги со всякой деревни по полтине (а деревней назывались тогда небольшие поселки в несколько дворов); «тогда же и золотом давали в Орду», прибавляет летописец. А во Владимире, по его словам, пребывал в то время лютый или хищный ханский посол, по имени Адаш. Но это тяжелое время продолжалось недолго. Спустя два года молодому князю Василию Димитриевичу удалось убежать из Орды в Подолию, откуда он ушел в землю Волошскую к воеводе Петру, а потом пробрался в Германию. Во владениях Прусского ордена он встретился с Витовтом Литовским. Витовт, по возвращении на родину, помолвил за него свою дочь Софью и с честью отпустил его в Москву в сопровождении польских и литовских бояр. В этих странствиях Василий провел около двух лет, пока наконец воротился к отцу. Не видно, чтобы его бегство из Орды навлекло на Москву какое-либо наказание от хана. Вообще в последние годы своего княжения Димитрий Иванович снова перестал унижаться перед татарами и, кажется, ограничивался только легкой данью. Куликовская победа все-таки оказала свое действие на отношения Руси к Орде. А такие внезапные, и потому удачные, набеги на Москву, как Тохтамышев 1381 года, не всегда могли повторяться³³.

В эти последние годы удалось Димитрию покончить возникшую из-за татар вражду с Олегом Рязанским.

В первое время после Тохтамышева нашествия великий князь, очевидно, был сильно возмущен тем пособничеством, которое вероломный Олег оказал хану против Москвы, несмотря на их недавний договор. Пользуясь силами, собранными против татар, Димитрий посылал на Рязанскую землю свои полки, которые и наделали ей зла более Тохтамыша. Олег затаил желание мести и три года не обнаруживал никаких признаков вражды, собираясь с силами и дожидаясь удобного случая. В 1385 году он вдруг появился под Коломной; 25 марта, в день Благовещения, город был взят и разграблен; а коломенский наместник Александр Андреевич Остей вместе со многими боярами и лучшими людьми отведен в плен. Возникшая отсюда новая война не была удачна для Москвы, хотя Димитрий послал на Рязань многочисленную рать под начальством Владимира Храброго. В решительной битве москвитяне потеряли многих бояр, в том числе Ольгердова внука Михаила Андреевича, и должны были отступить. Димитрий предложил мир; Олег потребовал слишком больших уступок. Несколько раз посылал к нему своих бояр великий князь, но Олег оставался непреклонен.

В сентябре 1386 года Димитрий Иванович вновь посетил Троицкий монастырь и его знаменитого основателя. Набожный князь велел отслужить молебен, накормил братию, роздал милостыню, а потом обратился к Сергию с просьбой, чтобы он принял на себя посольство в Рязани и уговорил бы Олега к вечному миру. Лучшего посредника невозможно было выбрать. Роль миротворца в те времена княжеских междоусобий была одной из главных заслуг духовенства. И кто же мог сильнее всех подействовать на упрямого рязанца своими увещаниями, как не Сергий, о святости которого уже давно разглашала народная молва? Той же осенью он отправился в путь, сопровождаемый несколькими старшими боярами великого князя. Прибыв в Переяславль-Рязанский и вступив в княжий терем, по словам летописи, чудный старец долго беседовал с князем о пользе душевной, о мире и о любви. Его тихие и кроткие речи произвели такое впечатление на суровое сердце Олега, что он умилился душой, забыл свою вражду и заключил с Димитрием вечный мир и любовь в род и род. С великой честью и славой после того воротился в Москву преподобный Сергий. В следующем году политический союз был скреплен родственными отношениями: сын Олега Федор женился на Софье, дочери Донского. Мир 1386 года в действительности оправдал свое название «вечного»; с того времени не было ни одной войны не только между Олегом и Димитрием, но и между их потомками.

В то же самое время удалось московскому князю смирить строптивых новгородцев.

Причиной ссоры с ними были разбои новгородской вольницы, которая на своих ушкуях ходила по Волге и Каме и грабила их прибрежные волости, а иногда нападала на значительные города, как русские, так и болгарские, например Ярославль, Кострому, Нижний, Жукотин, Великие Болгары и прочие. Разграбление последних городов, принадлежащих тогда татарам, навлекало гнев золотоордынских ханов. Димитрий не раз грозил новгородцам и требовал, чтобы они уняли свою вольницу; но тщетно. Постоянно отвлекаемый более важными делами с Тверью, Литвой, Рязанью и татарами, он принужден был долгое время оставлять Новгородские разбои безнаказанными. Между тем дерзость их возрастала: в 1375 году, во время последней войны Димитрия с Михаилом Тверским, новгородские ушкуйники, в числе 1500 человек, явились под Костромой. Местный воевода Плещеев (как говорят, брат Алексея митрополита) вышел против них с пятитысячной ратью. Одна часть новгородцев встретила Плещеева, а другая спряталась в лесу, в засаде, и, выждав минуту, ударила в тыл костромичам. Последние были разбиты; после того разбойники взяли город и грабили его целую неделю. Забрав с собой более ценное имущество и множество плененных жителей, они поплыли далее; разграбили и сожгли Нижний. Потом разбойничали на Каме; в Болгарах продали пленных жен и девиц мусульманам, а сами отправились вниз по Волге, грабя гостей христианских и бесерменских. Таким образом, разбойники достигли Астрахани; но здесь получили себе достойное возмездие: князь Астраханский захватил их обманом и велел избить всех до единого; награбленная ими добыча вся досталась бесерменам.

Такой погром Костромы и Нижнего сильно разгневал великого князя; но он все еще не находил удобного времени наказать новгородцев. Наконец, к разбоям присоединилась еще распря Новгорода с Москвой в 1385 году, по поводу так называемого «черного сбора», то есть подати, которую собирали бояре великого князя с новгородских волостей. Эта распря ускорила разрыв. В следующем году, помирившись с Олегом Рязанским, Димитрий Иванович лично отправился против Новгорода с братом Владимиром Андреевичем и со всеми подручными князьями. Новгородские послы встретили его на пути с челобитьем о мире. Димитрий не дал мира и продолжал поход. Он остановился в 15 верстах от Новгорода. Сюда явился послом сам новгородский владыка Алексей с той же мольбой о мире и с предложением внести князю 8000 рублей за виновных граждан. Но Димитрий был так разгневан на Новгород, что владыку отпустил без мира. Ввиду близкой опасности новгородцы проявили решительность и энергию: они вооружились, укрепили город новым острогом, пожгли и все строения вне городского рва и решили обороняться до последней крайности. Эта решимость, вероятно, подействовала на великого князя, который не желал довести дело до большого кровопролития, и, когда к нему явилось третье посольство, состоявшее из одного архимандрита, семи священников и пяти житьих людей, от каждого конца по человеку, Димитрий смягчился и согласился на мир. Новгородцы взяли 3000 рублей у Св. Софьи с полатей, то есть из своей общественной казны, и внесли немедленно великому князю; остальные 5000 рублей решено было доправить с Заволочья, так как и заволочане участвовали в волжских разбоях. Великий князь воротился в Москву, послав в Новгород своих наместников и черноборцев.

Любопытно, что как ни велики были дружба и согласие Димитрия Ивановича с его двоюродным братом Владимиром Андреевичем, однако и между ними под конец княжения не обошлось дело без маленькой ссоры. Виновниками ее, по-видимому, были бояре младшего брата, чем-то недовольные. Не знаем, из-за чего, собственно, возникло неудовольствие; вероятно, из-за каких-либо сел и деревень; известно только, что в 1388 году великий князь велел взять под стражу некоторых бояр Владимира и заточить их по разным городам. Владимир, со своей стороны, захватил несколько деревень великого князя. Однако ссора быстро кончилась, и примирение было скреплено новой договорной грамотой, которая определяла взаимные отношения братьев. Эта грамота ясно свидетельствует о постепенном возрастании великокняжеской власти в отношении к младшим родственникам. Димитрий здесь уже называет себя «отцом» Владимира; а сын Димитрия Василий именуется «старшим братом» своего дяди. Владимир обязывается держать «честно и грозно» великое княжение под Димитрием и его сыном Василием и служить великому князю «без ослушанья». Димитрий только подтверждает за Владимиром его наследственный третной удел и треть московских доходов. Любопытно следующее выражение грамоты: «А оже ны Бог избавит, ослабонит от Орды, ино мне два жеребья, а тебе треть». В этих словах ясно видно сознание Димитрия, что окончательное свержение ига есть только дело времени, что, может быть, оно очень близко. Тут же определена приблизительно и сама ордынская дань в 5000 рублей, из которых на долю Владимира приходилось 320 рублей. В этой грамоте видно вообще старание великого князя определить и обеспечить присягой подчиненные отношения своего двоюродного брата к своему сыну и преемнику Василию. Димитрий как бы предчувствует собственную близкую кончину³⁴.

От природы своей Димитрий Иванович, по всем данным, отличался крепким телосложением и цветущим здоровьем. Летописцы особенно хвалят его умеренность в образе жизни, его целомудрие до брака и после брака. Казалось бы, его ожидала долгая жизнь и глубокая старость. Но судьба решила наоборот. Мы имеем полное право предположить, что чрезвычайное напряжение и сильные ушибы, понесенные им в походе 1380 года и в самой Куликовской битве, надломили его здоровье. Дотоле деятельный и всегда готовый сесть на коня, чтобы лично встретить неприятеля, после того он как бы уклоняется от личного участия в войне, и мы видим его только один раз во главе ополчения, именно в походе 1386 года на Новгород – в походе, окончившемся без битвы.

Весной 1389 года великий князь опасно занемог. Первой его заботой было составить новое духовное завещание; ибо после составления первого (в 1370-х гг.) некоторые обстоятельства уже изменились и прибавилось число сыновей: теперь их было пятеро, да его супруга Евдокия находилась в последнем периоде беременности. В завещании своем Димитрий разделил города Московского княжения между четырьмя сыновьями: Василию дал Коломну, Юрию Звенигород, Андрею Можайск, Петру Дмитров (пятому, хилому Ивану, вскоре потом умершему, назначил несколько сел). Свои две трети города Москвы он разделил таким образом: половину дал старшему сыну Василию, а другую половину трем остальным сыновьям. Но главное, чем он обеспечил решительное преобладание старшего над его братьями, это – передача ему великого княжения Владимирского: «А се благословляю сына своего князя Василия своею отчиною великим княжением». Димитрий это княжение называет уже своей отчиной и не допускает мысли о переходе его в какой-либо другой княжеский род. Он не только не рассчитывает в этом отношении на будущие ханские ярлыки, но вновь выражает надежду на полное избавление от ига; очевидно, сознание, что Куликовская победа не пропала даром, не покидало великого князя и на смертном одре. «А переменит Бог Орду, дети мои не имут давати выхода, и который сын мой возьмет дань на своем уделе, то тому и есть», – говорится в духовной по поводу распределения между братьями 1000 рублей дани, назначавшейся с волостей собственно Московского княжения. Василий получил также удел Переяславский и Кострому, которые причислялись к великому княжению Владимирскому. А «куплю» своего деда Ивана Калиты, города Галич, Белоозеро и Углече-Поле, Димитрий разделил между тремя другими сыновьями. Он наделил также свою супругу многими селами и доходами; поручил сыновьям во всем слушать свою мать, и особенно подчиняться ее решению при разделе волостей (в случае смерти кого-либо из братьев). Свидетелями при составлении духовной записаны два игумена, Севастьян и знаменитый Сергий, десять знатнейших бояр.

Pulsuz fraqment bitdi.