Kitabı oxu: «Каждый в своей темнице»

Даядхвам: Я слышал однажды,

Как в замке повернулся ключ, лишь однажды,

Мы думаем лишь о ключе, каждый в своей темнице

Думает лишь о ключе, смиряясь с тюрьмой

Только в полночь, и шепот эфира

На миг возрождает поверженного Кориолана

Т.С. Элиот «Бесплодная земля»

Глава I

Аггеев всегда вынимал из двери ключ, чтобы соседям не пришлось ломать дверь, если он умрёт и начнёт смердеть на весь подъезд. Так хотя бы квартирная хозяйка могла бы открыть своим ключом снаружи. Но утром вторника эта предосторожность была лишней, потому что дверь осталась на месте, а вот внешнюю стену спальни срезало очередным падающим домом. Позже, когда Аггеев хотел показать свою невозмутимость, он любил приврать, что проснулся от холода, потому что одеяло утянуло в дыру на месте стены.

Но на самом деле разбудил его рёв разрываемого бетона, вопли лопающейся арматуры, звон стекла и мгновение тишины, которая должна была вот-вот смениться криком и стонами. В это мгновение Аггеев и проснулся. В ту долю секунды, что он садился на кровати, буквально в тот миг, что он открывал глаза, адреналин уже выбросился в кровь, поэтому Аггеев сразу был готов бить или бежать.

Позже он будет рассказывать, что оказался у двери одним тигриным прыжком. На деле же он потратил несколько секунд на то, чтобы выпутаться из одеяла, которое никуда не делось. Потом он рванул в прихожую, ударился мизинцем правой ноги о косяк, подвывая от боли добрался до двери, наступил левой ногой на крупные бетонные крошки, нащупал на тумбочке связку ключей, со второго раза смог вставить нужный, распахнул дверь и оказался на лестнице. И вот только сейчас он наконец почувствовал холод, и вот только сейчас он впервые после пробуждения вдохнул и закашлялся от цементной пыли, заполнившей лестничный колодец.

Соседи с нижних этажей уже собрались во дворе у тополя, кора которого была изрезана до того уровня, до которого мог бы дотянуться ученик седьмого класса, вставший на цыпочки. Аггеев жил всего лишь на четвёртом этаже, поэтому собравшуюся группу запылённых, кашляющих, местами измазанных кровью людей назвать толпой можно было только в полицейском отчёте, написанном ради получения премии за сохранение общественного и гражданского порядка на вверенной территории. Но выше живущие соседи Аггеева пополняли эту группу, они появлялись, толкаясь плечами, из распахнутой двери подъезда, доводчик которой сломался ещё после выхода, а вернее артиллерийского вылета Николая Матвеевича со второго.

Сейчас он, предусмотрительно тепло одетый в тёмно-синюю пижаму с золотистыми лампасами, делавшую его похожим на штаб-офицера двухспальных войск, обходил соседей, вкрадчиво выясняя, что случилось. Все, и уж тем более Николай Матвеевич, на самом деле в первую секунду поняли, что случилось, но никто не хотел говорить об этом. Чаще всего, те, к кому Николай Матвеевич обращался, пожимали плечами, разнообразя этим движением дрожь, которая била их от сочетания холода, страха и адреналина. Иногда кто-то говорил “инцидент”, “происшествие”, “деформация”.

— Нарушение целостности! Вы что, Николай Матвеевич, не видите, что ли? Нарушение целостности! — крикнула ему в лицо недавно переехавшая, имени которой никто не знал.

— А что это вы, милая моя, в пледике? Какие-то, может, ещё вещички с собой прихватили при аварийной эвакуации? — как будто себе под нос, но так, чтобы всем было слышно, спросил Николай Матвеевич.

Получив хоть какой-то материал, он угомонился и сел на ещё свободную диагональную жёрдочку карусели, подняв босые ноги над покрытым инеем песком. На сон в носках не хватило даже его предусмотрительности.

Когда жители последнего, девятого этажа вышли из дома, звуки из холма бетонных обломков, с той стороны, на которую выходили окна спальни Аггеева, уже стихли. С проспекта слышалась нарастающая громкость перелива сирен. “Пять тридцать одна” — заметил Аггеев, скосившись на фитнес-браслет, но не доставая левую руку из тёплой подмышки.

Три оранжевых автобуса въехали во двор. Разговор в толпе стих одновременно с сиренами. Аггеев знал, что это все эвакуационные машины, какие есть в городе. Обычно их приезжало меньше, а в лучшем или худшем случае их не требовалось совсем. Фургоны-теловозы приедут позже и уж точно без сирен.

«Двадцать минут на сборы. Постарайтесь, пожалуйста, не опаздывать», — женский голос из громкоговорителя прозвучал неожиданно тепло и сочувственно. Аггеев одобрительно покачал головой, занимая место в очереди. Тонированные стёкла автобусов не давали увидеть сидящих внутри, но одним своим видом настраивали на соблюдение общественного и гражданского порядка.

Тому, кто живёт один, двадцать минут на сборы даже слишком много, достаточно пятнадцати. Десяти, если каждый месяц он ездит в командировки. И ещё немного, чтобы тепло одеться, зашнуровать тяжёлые ботинки и переложить всю разбросанную по стульям одежду в закрывающиеся на ключ ящики комода, который был нужен как раз на этот случай.

Через семнадцать минут Аггеев уже сидел в тёплом автобусе и получал животное удовольствие от мелких шипов, сменивших онемение в пальцах ног. Он снял шапку, протёр рукавом запотевшее стекло, прижал к окну скобки ладоней, чтобы свет в салоне не мешал видеть в утренних сумерках, и поместил лицо в этот интервал. По куче обломков уже ходили люди в тёмно-серой форме, которая с рассветом не поменяет цвет.

— Чё там, Вить? Убирают уже? — дублёный бок Светланы Петровны потеснил Аггеева.

— Да вроде нет, размечают только. Сейчас поставят маяки, пригонят дегрейдеры и к вечеру растащат.

— Дегрейдеры? Это с когтями такими? Хваталки?

— Ага, они.

— Так и говорил бы по-нормальному. Чё ты как сверху? — Светлана Петровна понизила голос.

— Да на работе привык. Легче правильно называть, чем переучиваться.

— А, да, ты же это самое. Может ты тогда знаешь — чё они всё падают, падают, никак не нападаются? Ни себе жизни не дают, ни нам.

— Нападаются? Да они не нападают вроде, — последние слова Аггеев прошептал в стекло.

— Нападает? Кто у вас нападает, молодой человек? — Николай Матвеевич сунул в проём между передними сиденьями своё лицо, похожее на начавший терять воздух и пошедший от этого морщинами воздушный шарик.

— Да никто, Коль. Никто ни на кого не нападет. Витя мне про работу рассказывает.

Шарик ещё подсдулся и втянулся обратно. Светлана Петровна посмотрела на Аггеева, слегка помотала головой, вздохнула и стала молча смотреть вперёд.

— Ну поехали уже, что ли? — молчания хватило ненадолго.

И они поехали.

Дорогу до лагеря Аггеев провёл с закрытыми глазами, он старался поймать хотя бы несколько минут того мягкого утреннего сна, из которого его выдернуло обрушение. Но засунутая между виском и окном, сложенная пополам шапка, не всегда спасала и он просыпался от удара о стекло, смотрел на дома, голые деревья, пустые тротуары с жёлто-зелёными бордюрами, проговаривал про себя название улицы и проваливался обратно. Он всё хотел вернуться в тот самый сон, который видел раньше, до того, как всё случилось, но срывался на мысли о том, что именно случилось и запрещал себе думать об этом. Вторым слоем сознания он понимал, что если начнёт думать, то не сможет заснуть, а работу сегодня никто не отменял.

Так, повиснув между сном и явью, он въехал в палаточный лагерь. Здесь жили те, кому не повезло лишиться дома, но повезло при этом уцелеть.

Окончательно рассвело. От холма ближней свалки с разрывающими воздух криками отделилась и взлетела стая чаек. С той высоты, на которую они поднялись, лагерь выглядел как круг, разбитый на три разноцветных сектора, каждый из которых рассыпался на отдельные прямоугольники палаток. Из самолёта можно было бы заметить, что к лагерю ведут дороги не только от большого города, но и от маленьких посёлков, каждый из которых был отделён полосами лесопосадок. Только с самолёта можно было бы увидеть на полях и среди сломанных как спички деревьев несколько неправильной формы пятен цементного и кирпичного цветов, но самолёты здесь не летали.

Пользуясь подсказками приложения, которое он скачал, использовав гигантский QR-код на воротах лагеря, Аггеев нашёл нужную палатку василькового цвета, а в ней свободный отсек с кроватью, рабочим столом, креслом и шкафом. Несмотря на относительную чистоту, воздух в палатке пах углём, прелыми носками, высохшим потом и, почему-то, сосновыми опилками.

Аггеев уже начал думать, переживать и пережёвывать случившееся и поэтому понимал, что больше не сможет заснуть. Распаковав новое полотенце того же государственного василькового оттенка, он сходил в душ и позавтракал в кухонной зоне пережжённым кофе, который не могли спасти даже сливки, и бутербродами с полутвёрдым, полумягким, полувосковым сыром. После этого он сменил свитер на привезённый из разрушенного дома, прошёл по дорожке, мокрой от уже начавшего таять инея, и снова оказался в автобусе, но уже обычном, когда-то белом, а теперь цвета осенней грязи.

В офисе он, ожидаемо, оказался первым. Аггеев и в обычные дни любил приходить пораньше, открывать окна, даже если зима и, наоборот, включать свет, когда зима закончилась и было достаточно света из окон. Всё это он сделал и сейчас.

«Привет. Упал дом, снесло стену. Я в порядке», — написал он в мессенджере маме и переслал это сообщение отцу. Они жили вместе в двухкомнатной квартире, но умело не замечали друг друга по несколько дней. Аггеев не мог находиться в этом парадоксально душном вакууме больше нескольких часов. Он не стал писать родителям раньше, чтобы не разбудить, но теперь уже надо было это сделать, пока они не прочитали новости.

Вторая галочка на сообщении маме появилась почти сразу. «Хорошо. Пиши, если что надо, вечером позвоню». На секунду Аггееву показалось, что это «Хорошо» в начале значило даже не «Хорошо, что с тобой всё в порядке» или «Я тебя поняла», а «Хорошо, что у тебя наконец появился повод написать». Аггеев, конечно, любил своих родителей, но постоянно откладывал общение с ними, говоря себе, что позвонит попозже, а потом ещё попозже, пока наконец не становилось неприлично поздно и звонок переносился на следующий день. На следующий день всё повторялось снова.

Сообщение отцу, как знал Аггеев, может висеть непрочитанным хоть до завтра, оно же наверняка полностью поместилось в уведомление. Да и отцу просто было достаточно послать хоть точку. Если сын пишет, понятно, что он жив и, насколько это возможно, в порядке. Отца в стратегии общения Аггеева устраивало, как казалось, вообще всё.

— Привет-привет! — Миша открыл дверь в комнату локтем, а захлопнул ногой. Он старался не касаться поверхностей, которые могли трогать другие люди и каждые полчаса выходил в туалет мыть руки своим куском детского мыла. Руки его от этого были всё время красными и покрылись белыми трещинами. Пахло от Миши ничем, в компаниях его сторонились.

— Угу. — Аггеев не отрывался от проекта, открытого на мониторе, заслонившем его от комнаты.

На полдороге к своему столу Миша замер и демонстративно с шумом принюхался.

— Ты в лагере, что ли?

— Допустим.

— С чего вдруг?

— Угадай с трёх раз, — Аггеев с подавленным внутренним стоном вынырнул из экрана. — У меня у дома стена рухнула.

— Сама, что ли? — Миша с утра понимал туговато.

Аггеев сначала посмотрел на Мишу так, будто тот попросил у него совет по таблице умножения, а потом, с особым значением, на маленькую стеклянную полусферу в углу на потолке. Все почти были уверены, что микрофона в камере наблюдения нет и дальше охранников в подвале запись не уходит, но уверены были именно что почти.

— А. Лан. Потом расскажешь. Устроился хоть норм?

— Норм. На месяц меня хватит, а там, может, что придумаю.

— К родителям не хочешь потом?

Таблица умножения во взгляде Аггеева сменилась таблицей сложения.

— Сегодня не твой день вопросов. Иди уже кофе возьми.

Когда дверь за Мишей закрылась, Аггеев попробовал вернуться в проект, но понял, что сейчас придёт ещё Олег, Лена, а потом Миша расскажет кому-то у кофемашины, одна половина которой вечно недоливает, а вторая переливает воду. Потом узнают все и начнут ходить расспрашивать про лагерь. Никакой работы до обеда уже точно не будет, но и ладно, и полчаса продуктивности для первой половины дня тоже нормально. Он открыл очередной шестидесятистраничный приказ, с которым надо было ознакомиться, но уже на третьей странице начал листать городской канал новостей в телефоне.

Фотографию своего дома он увидел в первом же сообщении. Текст дальше заголовка можно было не читать, как он делал почти со всеми новостями. Понятно, что будет «дефект» или «нарушение целостности», понятно, что «жертв нет», а «работы ведутся». Из других новостей про «завалы», «строительный мусор» и «перекрытие движения» он понял, что за ночь сверху обрушилось шесть домов и все остальные попали на пустыри или дороги. Только его дому не повезло.

Рабочий день ехал в гору, приближался к обеду. Всё случилось так, как и предвидел Аггеев. Первым пришёл Олег, сочувственно покивал, спросил, как дела с редуктором, дедлайн по расчёту которого не сдвинулся от падения дома, погрузился в свой проект, писал письма, выходил звонить в коридор. Пришла Лена, ей, как показалось Аггееву, интереснее было устройство лагеря, в котором Аггеев сам ещё не разобрался, чем сам Аггеев и его хоть и не смертельная, но всё-таки немножко трагедия. Приходили ещё коллеги из соседних отделов, некоторых из которых Аггеев вроде знал в лицо, но они оставались для него безымянными. Новость про разрушение аггеевского дома разошлась по всему офису, затухая, как круги от камня, брошенного в очень вязкое машинное масло.

Аггеев привык к этому. Всё происходившее в городе обычно оставалось за порогом офиса. Здесь они занимались полезным делом. Аггев видел спроектированные им механизмы на машинах, которые разбирали завалы и восстанавливали повреждённые дома. Он знал, что любая его минута на работе, пусть даже не занятая проектированием или расчётами, в итоге будет потрачена не зря, а превратится в сталь, которая не разрушает, а помогает людям жить и справляться с хаосом, который может обрушиться на любого. Нравилась Аггееву и невозмутимость коллег, он считал, что люди, которые работают с техникой и должны быть такими. Только сегодня эта невозмутимость задевала его. Он как будто показывал им занозу в пальце, но никто даже не предложил иголки, чтобы достать её, пусть даже это могло причинить боль.

Он ещё сам не вполне понимал, что стало этой занозой — его относительная бездомность или стоны, которые он слышал сегодня из дыры на месте стены своей спальни.

***

Иногда утром остатки сна продолжали крутиться в её голове между зудящими сигналами будильника, иногда они просто становились песчинками в уголках глаз за несколько часов до рассвета, и тогда Наташа просто лежала, пряталась за веками от неизбежного начала нового дня. Иногда, как сегодня, сон продолжался на заднем плане сознания даже после того, как Наташа умывалась, и позволял досматривать себя, растворяясь только после первой утренней дозы кофеина. Свою первую чашку кофе Наташа готовила долго, пользуясь тем, что мама с каждым днём просыпалась всё позднее, привыкая ко сну, обживаясь в нём как в новой квартире.

Позже сегодня Наташа будет делать всё быстро, она будет перемещаться от кассы к кофемашине и потом обратно к кассе, используя минимально необходимое количество шагов и оптимальное количество усилий. Сейчас же она внимательно осмотрела жернова ручной кофемолки, почистила их кисточкой, засыпала девятнадцать граммов зёрен и начала ходить по кухне, вращая ручку кофемолки под шум чайника с термостатом, который нагревался до нужных 95 градусов. Потом Наташа вложила в воронку фильтр из пористой бумаги, промыла его горячей водой, открыла кофемолку, понюхала смолотый кофе, осталась довольна, засыпала кофе в фильтр и начала проливать его водой из чайника с длинным носиком. При этом она покачивалась, совершая круговые движения всем корпусом и держа руки неподвижно. Когда она ждала положенное время между доливом новых порций воды, она смотрела внутрь себя и улыбалась, убедившись, что сегодняшний сон ещё на месте. Чашку с готовым кофе Наташа поставила на две минуты у полуоткрытой створки окна, чтобы он остыл до нужной температуры. Сама же она пока выбросила фильтр, помыла воронку и почистила ещё раз кофемолку кисточкой.

Наташа не стала закрывать окно и теперь стояла, согревая нос в поднимавшемся от кофе тепле. Она смотрела на серый двор с чёрными кустами и белым налётом ночного инея. Наташа сделала первый глоток и сон закончился.

Елена Георгиевна, мама Наташи, проснулась от звука закрывающегося окна. Она могла спать всю ночь с включенным светом и под звуки шагов дочери, но утром её мог разбудить любой шум. Сознание её то зажигалось с дребезжанием, то снова гасло, как близкая к концу срока службы люминесцентная лампа. И точно так же, разогревшись, с почти слышимым щелчком, её мозг включился сразу в дневном режиме, без перехода через сумерки полусна, как у дочери. Елена Георгиевна сразу во всей полноте и цельности осознала своё положение в пространстве (спальня на третьем этаже дома, жёлтые обои в тонкую белую полоску, голубые шторы, односпальная кровать, в меру жёсткий матрас, тёплая и влажная после сна подушка, тело, напротив, высохшее, промытое болезнью до белизны как дерево на песчаном берегу моря) и времени (шестьдесят три года, зима или осень, это уже без разницы, когда не выходишь на улицу). Она попробовала перевернуть подушку на прохладную сторону, но не смогла достаточно подняться.

— Наташа!

— Да, мам, иду! — вслух и «Ох, бля, началось» — беззвучно губами в пустую чашку.

Наташа переворачивает подушку, снимает тяжёлый, наполненный ночной мочой подгузник, старается не морщиться. Наташа вытирает влажными салфетками, стараясь не называть даже про себя словами то, что вытирает. Наташа надевает маме новый подгузник, моет руки, варит овсянку, заваривает чай цвета той же ночной мочи. Наташа кормит маму с ложки, пять раз переливает чай из чашки в чашку, чтобы он остыл. Наташа подносит чай, наклоняет чашку, вытирает маме подбородок. Наташа говорит: «Да, мам», и Наташа говорит: «Нормально, мам», и Наташа говорит: «Куплю», и Наташа говорит: «Я как следует отвечаю», и Наташа говорит: «Вечером постригу, опаздываю уже». Наташа моет посуду, ставит её в сушку над раковиной, закрывает дверцу сушки, бьёт её головой. «Стрихнин, — снова беззвучно, не отрывая лба от дверцы. — Подушка». Две слезы окончательно смывают песок сна.

— Мам, я убежала, всё.

Наташа захлопнула за собой дверь, подумала секунду и закрыла на два оборота нижний замок. Вообще до кофейни можно было дойти за двадцать минут, но сегодня она решила дождаться автобуса, спрятавшись от бесчеловечно холодного ветра за прозрачным экраном остановки. В салоне автобуса было всего семь человек, поэтому получилось занять место прямо над печкой. Сухой горячий воздух попадал в промежуток между краем джинсов и кроссовками и поднимался, приятно шевеля волоски на холодной покрасневшей коже. Наташа достала телефон и открыла мессенджер.

«Здравствуй, Никита! Не хочешь ли ты зайти к твоей маме?»

Серая галочка сменилась двумя голубыми почти мгновенно.

«Может, ты хочешь поговорить с твоей мамой?»

«Позвонить там, например? Ещё что?»

Автобус отъехал от предпоследней остановки.

«Ок, поняла».

Рольставни, как всегда в холодный день, замерли на половине пути. И, как всегда в холодный день, Наташе пришлось подталкивать их левой рукой, не отрывая при этом правой от ключа, который был вставлен в механизм открытия у самого порога. Как всегда в этот момент она произнесла про себя слово «сажень» и улыбнулась его неуместности. И снова как всегда рольставни поддались и продолжили сматываться, иногда потрескивая, как угольки в камине в холодный день.

Наташа вошла в светло-серый куб кофейни, щёлкнула выключателем и сделала его белым. Она повесила в шкаф одежду, выровняла стулья, проверила кофемашину, протёрла микрофиброй все её никелированные поверхности, достала из холодильника все виды молока, довольно осмотрелась, села на стул за стойкой. Через пять минут прокручивания ленты у дверей кофейни остановился матово-чёрный «Ситроен», похожий цветом и формой на шарик из тапиоки. Наташа придержала дверь, пока доставщик из пекарни заносил внутрь накрытые бумажными полотенцами подносы. Она сжалась от проникшего холода, повернула по часовой стрелке на полтора деления термостат на батарее и надела одноразовые перчатки.

Сначала она сняла полотенца с круассанов, которые уже заполнили запахом тёплого сливочного масла не только кофейню, но и тротуар около неё. Наташа брала каждый круассан двумя руками, оценивала его округлую изогнутость, шоколадный глянец, многостраничные пергаментные слои по краям, перекладывала на витрину с подноса. Когда треть витрины превратилась в лежбище маленьких, упитанных огненно-коричневых тюленей, довольно изогнувшихся на солнце, Наташа перешла к улиткам с корицей. Она старалась разложить их так, чтобы спираль одной продолжалась в водовороте другой, образуя на витрине волнистый меандр. Третий и последний поднос был заполнен терракотовыми черепицами пан-о-шоколя. С ними Наташа справилась быстрее всего, их прямоугольная форма сама задавала порядок, каждая из них уже содержала в себе будущее строение целиком.

Наташа убрала подносы и перчатки, пошла открыть ставни на окне во всю стену и отпереть дверь. Вдруг на половине пути от прилавка ей захотелось зажмуриться и прокрутиться на одной ноге. Она взглянула на дверь, подняла руки и два раза провернулась на носке левого кроссовка.

***

— Аггеев, ты с нами жрать или опять сычевать будешь? — Олег встал и потянулся.

— Не-не. Мне доделать надо, а то потом не вспомню уже.

— Хозяин — барин.

Аггеев остался один в комнате, подвигал ещё немного мышку и подкатился на кресле к окну. Он несколько минут переключался между приложениями в телефоне, иногда выглядывая на улицу. После этого встал, покрутил в руках шапку и оставил её в шкафу.

К полудню на улице потеплело и Аггеев сразу же расстегнул куртку. Он оценивающе посмотрел направо, куда ушли все, и повернул налево. В ближайшее кафе он даже не заглядывал, оно надоело ему ещё в первые полгода и все попытки, которые он делал после этого примерно раза четыре, с периодом от месяца до двух, приводили только к изжоге или просто сожалению. Можно было что-то купить в супермаркете и съесть на работе, но возвращаться с улицы пока не хотелось. Аггеев прошёл мимо пары мест, оценивая количество народу внутри и процент знакомых лиц среди них. Дальше начинался ряд многоэтажек, на первых этажах которых были только пивные разливайки (рано), парикмахерские, салоны красоты и магазины зоотоваров (жесткошёрстная такса Аггеева, Франц Фердинанд по документам, Эфэф для всех, умерла три года назад, к концу жизни поседев усами и бородой, но не утратив громкости. С тех пор Аггеев старался даже не смотреть в сторону зоомагазинов).

Аггеев взглянул в сторону перекрёстка, увидел трёхзначное красное число на светофоре и свернул в переулки. Ему помнилось, что возле пруда было проклятое место, в котором суши сменяли тако, лапша — суши, но большую часть времени окна были просто закрашены или заклеены бумагой, чтобы скрыть запустение внутри. Последний раз он был там довольно давно, за это время вполне могло наконец открыться и что-то интересное.

На логотипе кофейни был коричневый киви, погрузивший нос в белую округлую чашку. Птица разделяла собой первый и второй слог названия. Аггеев улыбнулся тому, как чашка похожа формой на киви, и обе они напоминают яйцо.

Аггеев перешагнул через взломавший асфальт корень платана и проскользнул в стеклянную дверь. У витрины он замялся. Пустой круассан был странным выбором для обеда, а третий кофе за день обещал не только несколько приятных минут тахикардии, но и куда менее приятную неспособность заснуть до середины ночи. Но искать что-то другое было уже поздно.

— Двойной эспрессо, круассан, и, и ... всё. — Аггеев сам не понял, что заставило его заказать не привычный для него флэт-уайт, но его обед становился всё более странным.

Бариста в футболке цвета тёмной сирени и с единственной светлой прядью среди розовых волос улыбнулась ему. Такую улыбку никогда бы не увидел посетитель, заказывающий кофе с молоком после 11 утра, и тут Аггеев начал понимать свою склонность к безрассудным и опасным решениям.

Аггеев получил свой заказ, стараясь одновременно не выходить за рамки приемлемой социальной дистанции и определить цвет глаз бариста. Но она отдала ему чашку и круассан, глядя куда-то над его плечом.

«Голубой, кажется. Или это стереотип на светлые волосы. Или светлые волосы так же крашеные, как и розовые».

Из угла, в котором сидел Аггеев, было видно всё небольшое белое пространство. Сначала он пытался одновременно пить кофе и думать о том, что нужно купить для лагеря, но уже на третьем посетителе сдался и начал прислушиваться.

— Здрасьть! А можно капучино? — барная стойка, у которой он оказался ещё до того, как дверь начала закрываться, доходила этому гостю до груди

— Здравствуйте! Вы первый раз у нас? Принесите мне записку от родителей, что вам можно кофе, такие правила кафе, извините. Пока могу вам предложить просто молоко или какао. — Аггеев заметил как бариста опять смотрела немного в сторону на оцарапанное ухо посетителя.

— Тогда какао. С собой, пожалуйста. — восьмилетний посетитель получил свой стакан, расплатился и вышел на улицу.

Аггеев улыбнулся в чашку.

— Наташа, можно мы тебя обнимем? — три следующих посетительницы, которым уже не нужны были записки, взяли свои заказы и не торопились уходить.

Бариста засмеялась, вышла из-за стойки и обняла их.

— Скачите уже!

Но не успела она вернуться, как ей снова пришлось подойти и помочь посетителю с двумя пакетами, который пытался ногой в синем резиновом сапоге с белопарусной яхтой отковырнуть тяжёлую дверь.

— Ай! Не хватает на улитку. Ну только эспрессо дайте.

— Возьмите из банки с чаевыми и садитесь, я принесу.

— Спасибо!

Следующим вошёл худощавый мужчина в сером плаще. Он сутулился и шмыгал носом, как простуженный марабу.

— Чо-т скучно у вас, — проскрипел он, поводя клювом из стороны в сторону. — А начисли-ка мне, красавица, капуч, как обычно, да погорячее.

— Добрый день. Я не помню вас, здесь раньше другое кафе было, возможно, вы там были постоянным...

— Ой-ой-ой. Чо выделываешьси? Капуч мне, грю, большой с корицей заделай. Большой и погорячее!

Наташа пробила чек, отсчитала сдачу и повернулась к кофемашине.

— Во-о-о. И пошевеливай попкой-то! Не час тя ждать. Ай, молодца, — марабу хлюпнул носом. — Ай, от души.

Он обхватил пальцами запястье руки, поставившей картонный стакан на прилавок.

— Оставь номерок, красавица. Отдохнём красиво. Я, знаешь, как отдыхать умею? У-у-у-у!

— Если вы. Ещё хоть раз. Здесь появитесь. — Наташа по одному отлепляла от руки его пальцы. — Я вам вылущу ложкой ваш глаз. И вставлю в жопу. — Она улыбнулась. — У меня батя поросят резал, а я, малая, ему помогала.

— Ёбнутая. Пиздец ебанутая, — мужчина попятился, нащупал ручку двери и чуть не упал с порога.

Наташа вылила капучино в раковину и выбросила стакан.

Аггеев, начавший было приподниматься, снова опустился на стул. Стараясь не морщиться, он проглотил дошедшие до комнатной температуры остатки кофе и двинулся к стойке в тот самый момент, когда Наташа начала отворачиваться. Аггеев замер у стойки, глядя в спину Наташи и оценивая уместность разговора. Он сбросил монеты в банку с чаевыми, она протирала рожки кофемашины и только кивнула в ответ на его предпрощальное “Спасибо”.

В офис Аггеев вернулся последним и отгородился от всех монитором, считая, что сегодня уж точно не обязательно демонстрировать дружелюбие и участвовать в общих разговорах. Он пытался снова включиться в проект, но видел только разрозненные линии и пыль на экране.

— Слушай, Олег, — Аггеев присел на край стола. Послеобеденная лень к четырём часам достигла своего пика. Миша с Леной ушли в переговорку и тишина в комнате почти не прерывалась кликами мышки и глухим звуком нажатия клавиш. — Оторвись от монитора, всё равно ничего не сделаешь больше сегодня.

— А? — Олег как будто проснулся. Он закинул руки за голову, открывая потемневшие подмышки клетчатой рубашки и посмотрел на Аггеева через круглые очки. Аггееву казалось, что Олег специально надевает на себя образ советского инженера из фильмов, которые никто из них не видел.

— Ты думал когда-нибудь — зачем наши эти дома роняют? Да не косись ты на камеры, знаешь, что они без микрофона, нужны мы кому нас слушать.

— Йо-о-об. Дядь Вить, ты что, дурак? Тебе повторить школьную программу или новую инфу из каналов? Что выберешь?

— Ой, иди ты. Я серьёзно. Не канализируй меня. Какой с этого выхлоп?

— Ну чё? С целью предотвращения ухудшения положения ситуации. — Олег закрыл глаза. — Превентивная ликвидация инфраструктурных объектов противника...

— Олег, ну правда. Какого противника? Ты видел, что ли, этого противника?

— А ты, что ли, видел? Ты? Никто не видел. Ну кроме тех, кто в чёрных машинах работает. Да и то остатки, такое.