Kitabı oxu: «Суси-нуар 2. Зомби нашего века. Занимательное муракамиЕдение от «Подземки» до «1Q84»»

© ООО Издательство «Питер», 2020

© Коваленин Д. В., 2020

* * *

От автора

Первая книга этого спонтанного пока-ещё-двухтомника, «СУСИ-НУАР I: Занимательное муракамиЕдение», написанная в Токио в 2003–2004 годах, стала путеводителем по тем «мирам Мураками», какие были к тому времени переведены у нас в России. А именно – по творчеству писателя с 1979 по 1995 годы, от «Слушай песню ветра» до «Хроник Заводной Птицы». Случайно или нет, но именно на «Хрониках», по мнению японской критики, и завершился первый период творчества писателя.

С тех пор прошло 15 лет, за которые мы вошли в новое тысячелетие. И примерно такой же объём его новых романов, повестей, рассказов разошёлся по белу свету с еще бо́льшим успехом.

В январе этого, 2019, года Харуки Мураками исполнилось 70 лет. И, судя по его последним работам и многочисленным интервью, он по-прежнему полон энергии и новых идей.

Дай вам Будда здоровья, Сэнсэй! Бегите и дальше свой марафон. А мы, ваши переводчики, читатели и почитатели, попробуем отследить ваши очередные путешествия «в иные миры и (возможно) обратно». На сей раз – с 1995 по 2010 год. Поскольку именно этот период серьёзная японская критика уже официально объявила Вторым завершённым этапом вашего многотомного творчества.

Светлой памяти главного «муракамиведа» Японии профессора Норихиро Като (1948–2019)

Часть первая. Энергия нового типа

1. Ранее в сериале. Для тех, кто не читал «Нуар I»

Послевоенная Япония. В обычной семье буддийских проповедников рождаешься самый обычный ты. Ещё совсем малышом, когда мама развешивает на берегу речки постиранное бельё, ты случайно падаешь в эту речку, и течение утаскивает тебя в тоннель под мостом. Где ужас расщепляет тебя надвое. «Одного» тебя спасает-таки в последний момент мама, и ты продолжаешь жить своей самой обычной жизнью. А «Другого» затягивает-таки в чёрную бездну тоннеля, и для этого мира Ты Другой исчезаешь.

Вроде бы.

И вот ты Один растёшь себе дальше, но твоя странная связь с Другим продолжается. Тот, исчезнувший, то навещает тебя самолично, то командирует к тебе своих посланников. Они общаются с тобой, точно старые друзья, так или иначе влияя на твои решения и поступки. И уже очень скоро ты привыкаешь к мысли: в любых мелочах и событиях вокруг тебя можно отслеживать проявления Того мира, если Этот вывернуть наизнанку.

Ты ведёшь себя вроде как все – но всё-таки немного не так. Сын учителя родной речи, вдруг ударяешься в английский язык, в американскую поп-культуру и джаз, а в университете зачем-то активно штудируешь голливудские киносценарии и древнегреческую драму. В разгар студенческих бунтов, пока однокурсники воюют с полицией на баррикадах, ты просиживаешь в университетском музее кино, читая сценарии фильмов со всего света. А по окончании вуза, когда все «нормальные люди» служат днём в конторах и фирмах, открываешь джаз-бар. Где, наслушавшись потусторонних монологов от одиноких и странных ночных посетителей, ещё через семь лет превращаешься в писателя, которого со временем начинают переводить на полсотни языков мира.

А «двойники» из Того Мира всё посещают тебя, и ты пишешь о них историю за историей. О том, как твой закадычный друг юности Крыса, покончив с собой, является тебе «по ту сторону гор» и спасает тебя (а заодно и весь белый свет) от Чёрного Секретаря. Как антипод в странном Городе-За-Стеной вычитывает в черепах единорогов чужие сны, помогая тебе спастись от «цифровой бомбы», тикающей у тебя в голове. Как твой же собственный двойник, возможно, становится убийцей той, с кем ты случайно переспал «просто так». Как призрак той, кого ты любил двадцать лет назад, является к тебе, преуспевающему и довольному жизнью, и рушит всю твою «упакованную» жизнь в одночасье. И так далее в том же духе. Любые переходы между мирами сопровождаются кошмарными одинокими путешествиями – в подземных тоннелях, в бездонных колодцах, на обесточенных гостиничных этажах, «чёрных, как битумный лак»… Но лишь благодаря этим жутким тоннелям и переходам тебе и удаётся так или иначе выбраться… к свету? Или – перебраться «на тот свет»? Или – вынырнуть в ещё какое-то, не ведомое до сих пор измерение? Финалы твоих книг по-прежнему могут читаться как минимум двояко и оставляют у всех вокруг долгое послевкусие – то с лёгким запахом серы, то с зудом в мозжечке от, казалось бы, давно забытых воспоминаний.

2. Не читай книжек, дурачком станешь. Ясукэн разбушевался

Лично мне кажется очень удачным, что погружение в «НУАР II» мы начинаем с 1995 года. Как уже отмечалось, именно этот год сами японцы считают переломным в своей новейшей истории, и как раз за этот период – с 1995 по 1999 гг. – в жизни и мировоззрении Харуки Мураками случились поистине тектонические сдвиги, определившие идеи, структуру и язык всей его дальнейшей прозы.

Итак, отслеживаем. В июне 1995-го Мураками выпустил третий том «Хроник Заводной Птицы» – вдогонку к уже опубликованным двум. И тут все заметили, что с ним творятся некие весьма принципиальные метаморфозы.

С одной стороны, именно за «Хроники» он в том же году получил престижнейшую премию Ёмиури¹. Причём – из рук самого Кэндзабуро Оэ, который до тех пор очень жёстко его критиковал. С другой стороны – о необходимости (или даже «оправданности») именно третьего тома уже среди японских критиков закипела яростная дискуссия. Особенно любопытно, что самым жёстким обвинителем «Хроник» выступил бывший редактор Мураками, скандально известный литкритик Кэн Ясухара, также известный под скромным псевдонимом «Гениальный Ясукэн». В своей книге «Не читай книжек, дурачком станешь»², вышедшей в июле 1994 г. он больше всех издевался над невнятностью первых двух томов «Хроник», окрестив их, ни много ни мало, «экстремальным трэшем» (кю: кёку-но гусаку, букв. «в высшей степени мусорное произведение»).

«Будь я редактором этой книги, я бы спорил с автором, пока не помер, но ни за что не вывалил бы подобный трэш на головы бедных читателей!» – неистовствовал Ясухара. Как мы ещё отследим, эта его фраза оказалась почти пророческой.

Но вот проходит ещё год – и Мураками выпускает уже третий, финальный том «экстремального трэша». И в итоге «Хроники» получают премию «Ёмиури», что окончательно сбивает с толку и критиков, и читающую публику. Да, поклонники «долгоиграющего» Пруста были рады и дальше с восторгом слоняться за растерянным героем по нескончаемым колодцам и лабиринтам запутанной фабулы в поисках исчезнувших жён и пропавших кошек, рассуждая на ходу о бессмысленных войнах, бесконтактном сексе и виниловом джазе (см. «разбор полётов» романа в «Нуаре-1»). А вот сторонники лёгкости Сэлинджера или сюжетной напряжённости Карвера к концу «Хроник» откровенно заскучали. И хотя в академическом смысле Мураками завершил свой длиннейший (на тот момент) марафонский забег весьма успешно, – вслед за «Гениальным Ясукэном» приходилось признать: далеко не все читатели добежали за автором даже до середины маршрута.

Наглядевшись на эти «самурайские страсти», прагматичные Штаты, недолго думая, в англоязычной версии просто урезали третий том чуть ли не вполовину. От греха подальше: дабы не отпугнуть массового читателя – ну и чтобы всё-таки втиснуть весь трёхтомник в один, хотя и пухлый, но привычно-удобный для всех покетбук.

В России «Хроники» вышли полностью в 2004 году – и точно так же всех запутали. Отзывы разделились аккурат «пятьдесят на пятьдесят»: от дифирамбов («эпическое полотно», «буддийский приговор постмодерну», «тончайшее исследование потайных уголков человеческих душ») до прямолинейного стёба («бессюжетная нудятина», «афтар сдулся», «многабукв»). И – почти ничего посередине. Но как ни поляризовались все эти оценки, подавляющее большинство фанатов «Охоты», «Дэнса», «Страны Чудес» и «Норвежского леса» сошлись в одном: да, Харуки Мураками, каким мы знали его до сих пор, разительно изменился.

В чём же?

3. От бумаги к экрану. Треснувший Монблан

Помни: с каждым «апгрейдом» твоей машинки у тебя всё меньше свободы манёвра. Пиши пером!

Твой Паркер

Итак, март 1995-го. Вот уже второй год Мураками живёт и работает в Кембридже, читая в университете лекции о современной литературе. На эти лекции съезжается молодёжь из разных городов и даже штатов, и специально приглашённая университетом полиция сдерживает у входа толпы охотников за автографами.

А параллельно он заканчивает третий том «Хроник Заводной Птицы». При этом лекции он, понятно, читает на английском, а писать продолжает по-японски…

И вот тут наведём-ка зум объектива поближе.

Вряд ли я сейчас открою вам какую-то особую тайну. Но даже очень эрудированные мои друзья то и дело поражаются, когда я упоминаю о том, что и Мисима, и Абэ, и Танидзаки, и даже монументальнейший Оэ все свои самые знаменитые произведения писали исключительно от руки.

«Как? Разве в Японии не было пишмашинок?» – удивлённо спрашивают меня.

Отчего же? Конечно, были. Но!

* * *

Первая японская пишущая машинка (яп. вабу́н-тай-пура́йта:) была запатентована изобретателем Кёта Сугимото в 1929 году.

Это устройство состояло из банка иероглифов – 2400 оттисков-литер, размещённых на чернильной подушке в порядке возрастания количества черт. Над литерами нависал механизм из рукоятки, свободно перемещающейся в горизонтальной плоскости, «лапки» для захвата иероглифов и бобины с листом бумаги. Этот механизм вместе с бобиной перемещался по специальным полозьям влево-вправо и вперёд-назад, следуя за рукой человека. Специально обученный оператор фиксировал всю эту махину над каждым очередным иероглифом, нажимал на «лапку», та выхватывала нужную литеру, разворачивала её – и отпечатывала на бумаге. Затем бобина автоматически проворачивалась, предоставляя место для следующего символа.

Илл. 1. Первая японская пишущая машинка 1929 г.

То есть фактически эта «пишмашинка» являла собой миниатюрный печатный станок для кропотливого набора, как правило, уже готовых текстов. Ни о какой литературной импровизации, черновиках, перестановке абзацев, зачёркивании неудачной фразы, корректуре или «замены» слов на ходу и помечтать было нельзя. Печатай всё сразу и без ошибок – или, проклиная всё на свете, перенабирай всю страницу заново…

В дальнейшем появились и более компактные версии этого агрегата, но «принцип 2400 знаков» сохранялся неизменным. Все остальные иероглифы, не входившие в этот минимум, печатались фонетической азбукой – каной.

Вот почему, пока западные писатели XX века уже вовсю стрекотали своими 30-ю-с-лишним кнопочками на постоянно совершенствующихся ундервудах, эти японские «печатные годзиллы» так отпугивали японских литераторов, что тексты практически всех рассказов, повестей и романов издательства принимали в рукописном, а не в машинописном виде. И продолжалось это до начала-середины 80-х годов – вплоть до появления спасительного «вапро́».

Первый японский словопроцессор (или «ва-про», от англ. word processor) был изобретён в 1978 году фирмой «Тосиба». Эта электронная пишмашинка с экраном, встроенной памятью (позже – съёмной дискетой) и портативным принтером поначалу имела форму письменного стола, включая клавиатуру-столешницу и боковой ящик, внешне напоминала небольшую ЭВМ и стоила в розницу, как новенький «мерседес».

Илл. 2. Первый японский словопроцессор «Toshiba JW-10», выпущенный в продажу в феврале 1979 г. по цене 6 300 000 иен (на то время – около 30 тыс. долларов США)

На Западе 70-х также наблюдался словопроцессорный бум; однако в европах с америками эти аппараты стоили всё-таки дороже обычных пишмашинок, и подавляющее большинство пользователей так и не отказалось от любимых механических стрекоталок. Люди просто переходили на более лёгкие, удобные, а если нужно было «ещё быстрее» – то и на электрические, но всё же привычные пальцам и глазу «тайп-райтеры».

Другое дело – Япония. Революционность «вапро» для японцев заключалась даже не столько в электронном редакторе, функции памяти или упрощённом способе печатания на чернильной ленте. Но прежде всего – в том, что теперь любые иероглифы (которых на самом деле гораздо больше, чем «лимитных» 2400!) можно было сгенерировать на экране за какие-то пару секунд просто из их фонетического звучания. И благодаря этому скорость создания печатного текста наконец-то превысила скорость письма рукой.

И всё завертелось. Уже к концу 80-х вапро стал не только настольным аппаратом, но появились и его «портфелеобразные» версии. А стоимость этих агрегатов упала так, что теперь творить любые тексты и обмениваться данными на дискетках мог позволить себе даже простой студент.

Да, были сложности с совместимостями систем: текст, написанный на машинке «Оазис», не хотел читаться на словопроцессорах «Шарп», дискеты «Тосибы» не вставлялись в разъёмы «Санъё», печатные ленты настольных вапро не походили к их лэптоповым версиям, и так далее. Но люди как-то договаривались, подстраивались, справлялись – и в целом полувековой «печатный застой» превратился в стремительный прогресс: резво обращаться с электронными клавиатурами, цифровой памятью и экранными текстами японцы научились лет на 15 раньше всего остального мира. Ибо задолго до появления персональных компьютеров были разработаны софты для извлечения иероглифов из их произношения – со скоростью, равной письму рукой, а то и превосходящей его.

Илл. 3. Раскладка клавиш японского словопроцессора, послужившая основой для современной компьютерной клавиатуры. На большинстве сегодняшних версий знаков фонетической азбуки «хираганы» уже нет – их полностью заменяет латиница. При наборе любой фонетической комбинации во всплывающем окошечке на экране предлагается несколько вариантов иероглифов на выбор, и пишущему остаётся только подтвердить нужный знак клавишей Enter

Первым японским писателем, который стал сочинять свои произведения на текстовом процессоре, был Кобо Абэ. Именно так он создал свой роман «Вошедшие в ковчег», изданный в 1984 году.

Мураками же перешёл с «рукописания» на «вапропечать» при сочинении романа «Дэнс, дэнс, дэнс», то есть в 1987 году.

До этого первые повести «Песня ветра» и «Пинбол» были писаны японскими перьевыми ручками «Sailor». За это время он перебрал несколько разных авторучек, пока не нашёл «идеал» – немецкое перо «Montblanc 149», которым и написал «Охоту на овец».

– «Монблан» среди ручек – всё равно что «мерседес» или «БМВ» среди прочих автомобилей, – признавался он в интервью всё тому же Кэну Ясухаре. – Обычные перья не выдерживают масштабов романа: стираются и ломаются то и дело. «Монбланом» же я исписал несколько тысяч страниц, прежде чем пришлось поменять перо. И когда пришёл в магазин авторучек, чтобы заменить его, там очень удивились: что же за странную работу вы им выполняли, чтобы довести «монблан» до такого состояния? – спросили меня.

Итак, с «Охоты на овец» он начал пользоваться «монбланом», причём «где-то в середине романа, чтобы сменить настроение», сменил чёрные чернила «Пеликан» на «королевские синие». Писал он в стандартных студенческих тетрадях, разлинованных по общепринятому стандарту: 400 знаков на странице. Исписывал по 4–5 страниц в день. И через каждые 13 страниц заряжал в ручку новые чернила³.

И только «Норвежский лес», который сочинялся в «походных» условиях – во время долгого путешествия по Европе, – был написан самыми обычными, «расходными» шариковыми ручками «BIC» на дешёвой бумаге, случайно купленной в лавочке канцтоваров на окраине Рима.

Но так или иначе, как в Японии, так и за границей все эти бумажные рукописи он сдавал издателям в редактуру – отсылал бумажные рукописи с курьером или почтой. Их правили синими или красными чернилами, а затем присылали ему обратно – всё теми же курьером или почтой, – и отдельные места он переписывал заново с учётом правки. Так постепенно, после нескольких пересылок туда-сюда, возникало окончательное «тело текста».

Лишних копий от руки, понятно, в то время никто не создавал, и отследить, куда деваются промежуточные версии рукописей, можно было далеко не всегда. И уже в начале 2000-х годов, на волне растущей популярности романов Мураками, на интернет-аукционах «Яху» и в лавках частных коллекционеров стали появляться рукописные версии его эссе и переводов. Так, 73-страничный отрывок перевода «Ледяного дворца» Скотта Фицджеральда в рукописной версии Мураками выставлялись на торгах по цене свыше миллиона иен (ок. 10 тыс. долл. США). Схожая участь постигла и черновик его программного эссе «Сиквел “Пинбола”»⁴, и отрывки из некоторых других рукописей. Хотя разрозненные «заготовки» будущих произведений выставлялись на продажу людьми, никак не связанными друг с другом, – эти документы объединяло одно: все они появились на свет в 1980-е годы, когда Мураками сотрудничал с издательством «Бунгэй» и передавал рукописи на правку своему «закадычному редактору» Кэну Ясухаре…

Но, как ни странно, бомба не взорвалась.

Почему же Мураками не подаёт на Ясухару в суд? – негодовали поклонники Мураками вплоть до 2006 года. Почему никак не реагирует на его ядовитые выпады? Почему не разбомбит в пух и прах это «исчадие ада»? Неужели он вообще никак не обиделся на змею, которую пригрел на своей груди?

Ответы на эти вопросы пришли через три года после смерти Кэна Ясухары. А именно – в марте 2006 г., когда в японской «Википедии» впервые появилась небольшая статья о жизненном пути «Гениального Ясукэна». И по странному совпадению (?) – почти сразу, уже в апреле, журнал «Бунгэй Сюндзю» выпустил статью Мураками «Рождение и смерть одного редактора»⁵. Статья эта больше никогда и нигде не публиковалась – ни на бумаге, ни целиком в Сети, – но она активно цитируется, сканируется и обсуждается в японских окололитературных кругах до сих пор. И, вкупе с краткой биографией Ясухары, восстанавливает перед нами следующую картину событий.

4. Приговор отменяется. Что убило «Гениального Ясукэна»?

Литературный критик и редактор Кэн (А́кира) Ясуха́ра родился в 1939 году. В 5 лет потерял отца, воспитывался в доме деда на положении «нелюбимого внука». Часто убегал из дома и вырос на улицах послевоенной Японии; в ранней юности не раз попадал в полицию за мелкие кражи – в основном еды. Хотя в старших классах увлекся джазом и даже играл в школьном джаз-бэнде.

Неутомимый и очень смышлёный, учился неплохо. Поступил в высший колледж Васэда, где запоем читал мировую литературу, а также книги по философии и искусству. С конца 1970-х гг. стал завсегдатаем джаз-бара «Питер Кэт», которым заведовал тогда-ещё-не-писатель Мураками. А в издательском мире – критиком и редактором солидного издательского дома «Тюо Корон».

В своих язвительных критических статьях он подписывался «Гениальный Ясукэн» или «Супер-Эдитор». Гордился тем, что «открывал» для мира молодые дарования, а в числе ярчайших своих «открытий» не раз упоминал Харуки Мураками и Банану Ёсимото. Что само по себе весьма сомнительно: в 1979 году Мураками уже получил премии Гундзо и Акутагавы за повесть «Слушай песню ветра», и лишь год спустя, в 1980-м, Ясухара начал редактировать его рассказ «Медленной шлюпкой в Китай» для журнала «Уми». Та же история прослеживается и с Ёсимото: её дебютная «Кухня» получила премию «Кайэн» в 1987-м; Ясухара же редактировал её следующую повесть, «Цугуми», для журнала «Мари Клэр» только в 1988–89 гг.

Этот заводной, суперэкстравертный холерик постоянно менял места работы, нигде не задерживаясь надолго, начинал какие-то новые смелые проекты, учреждал премии и придумывал книжные серии; открывал на чужие деньги издательства-однодневки, которые лопались, не просуществовав и полгода, и повергали его в бездонные долги. Однако «сильные мира сего» предпочитали обходиться без судов, и «гениальный Ясукэн» удивительным образом оставался на плаву, завоевывая себе славу «борца с динозаврами японского книгоиздания».

Но что особенно важно в нашей истории – на протяжении 80-х он расхваливал творчество Мураками на все лады. Пел дифирамбы «Песне ветра», «Пинболу» и «Овцам», активно продвигал каждый новый рассказ любимого автора…

Однако уже в начале 90-х тон его рецензий сменился на прямо противоположный. Именно рецензии Кэна Ясухары до сих пор считаются самой беспощадной, если не оголтелой, критикой творчества Мураками за весь писательский путь Харуки до сих пор. При этом, уходя от собственно литературного анализа, «Гениальный Ясукэн» всё чаще прибегал к откровенным издевательствам, совершенно не стесняясь в эпитетах. Так, «Дэнс, дэнс, дэнс» в понимании «гениального Ясукэна» оказался «бесформенной тряпкой, расползающейся на куски», «К югу от границы…» – не более чем «романсом цирковых арлекинов», а «Хроники Заводной Птицы» – «экстремальным литературным трешем».

Что же заставило «суперредактора» развернуться на 180 градусов от того, что он так восторженно хвалил десять лет подряд? Видимо, нечто из цепочки странных событий, о которых все их участники предпочитают молчать до сих пор.

Начиная с конца 80-х Ясухара принимал активное участие в составлении последних томов амбициозной 35-томной «Антологии японской литературы эпохи Сёва» (1926–1989), которая начиналась с Танидзаки и Акутагавы, ну а завершаться должна была…

Особое место в последних томах этой серии Ясухара прочил «Пинболу-1973», о котором уже насочинял целый ворох хвалебных рецензий. А потому предложил «дружищу Харуки» включить эту повесть в сей грандиозный, пафосный многотомник.

И вот тут он чего-то не просчитал. Потому что Харуки-кун вдруг возьми да и откажись.

Почему – неизвестно. Может, что-то сломалось в их личных отношениях, кто знает. Клоунски-самодовольный, а то и оскорбительный тон, которым Ясухара критиковал вокруг всё и вся, превознося собственную «эксклюзивность» (то есть буквально повторяя: «Ну, не гений ли я?» чуть не в каждом абзаце), вызывал всё больше отторжения у окружающих; многие из знакомых давно уже не подавали ему руки. Но, скорее всего, тут «сработало» крайне осторожное отношение Мураками к двум первым своим повестям. Как известно, «Слушай песню ветра» и «Пинбол 1973» сам же автор считал «сыроватыми», называл их всего лишь «робкой пробой пера», из-за чего очень долго не давал согласия на их переводы и публикацию за пределами Японии⁶. Что уж говорить об издании «пробы пера» под вывеской «Антология целой эпохи»! Возможно, он согласился бы на «Охоту на овец», с которой и начал своё путешествие в «большой мир»; но полновесная «Охота» никак не влезала в формат небольших повестей, из которых, в основном, и составлялась антология…

Вряд ли, конечно, отказ Мураками как-то повлиял на судьбу самого проекта. Разумеется, «Антология» продолжила выходить – и её 31-й том, изданный в 1988-м, всё-таки завершился произведениями Мураками. Только не Харуки, а Рю («Все оттенки голубого» и пара рассказов). Что там случилось за кулисами 31-го тома, знали только посвящённые. Многие из которых уже никогда ничего не скажут. Ни «Гениальный Ясукэн», скончавшийся в 2003-м от рака лёгких. Ни, тем более, безымянный молодой редактор этого злосчастного тома, который вскоре после отказа Мураками почему-то покончил с собой – при очень странных и невыясненных обстоятельствах. «Сильные мира сего» обошлись без суда – но с тех пор даже имя самоубийцы официально не упоминалось нигде и никак.

Так или иначе, 90-е годы у Кэна Ясухары прошли под знаменем войны, которую он объявил всему белу свету – и своему бывшему фавориту Харуки-куну в том числе. Из книжного дома «Тюо Корон» его уволили после очередного скандала: пытаясь создать серию «Лучшие японские покетбуки», столкнул слишком много конкурентов между собой. Проект провалился, и Ясукэн заделался «самым злобным литкритиком Японии», публикуясь в толстых журналах и выпуская книгу за книгой желчных критических эссе. В своём блоге «Записки редактора» он выдавал по десятку статей ежемесячно. И там же в конце 2002 года объявил, что болен раком лёгких. Что диагноз ему поставили ещё пару лет назад и предложили операцию. От которой он отказался – потому что «за оставшееся время хотел бы написать как можно больше», и поставил у себя дома дыхательный аппарат с кислородными баллонами. И когда уже не хватало сил печатать, установил себе на компьютер программу преобразования голоса в текст. Умер Кэн Ясухара в 63 года в январе 2003-го.

А через месяц в лавках токийских букинистов и на аукционах «Яху» стали выставляться на продажу оригинальные рукописи произведений известных писателей и переводчиков, чьим редактором когда-то выступал «Гениальный Ясукэн».

Семья Ясухары опубликовала в прессе опровержение: дескать, после его смерти они просто передали весь его домашний скарб старьёвщикам, чтобы очистить жилплощадь, и даже не заглядывали в содержимое тех ящиков. А вскоре помер и владелец книжной лавки, продавшей 73 страницы «Ледяного дворца» Фицджеральда в переводе Мураками.

Так что всё опять обошлось без суда. Кто и как теперь будет разбираться, что там случилось на самом деле? Да и кому это нужно?

«Прецедент Ясухары с утечкой черновиков» вошёл в классику юридических казусов по вопросам авторского права в Японии. Кому принадлежит копирайт на манускрипт произведения, вышедшего по договору с издательством? «Разумеется, самому автору», – писал впоследствии Мураками. И это же подтвердила Ассоциация писателей Японии. «Продавать оригинальные рукописи без ведома и согласия их автора – дело, несомненно, подсудное. И мы должны сделать всё, чтобы обеспечить защиту наших литераторов от подобных случаев», – прокомментировал скандальную ситуацию сам председатель Ассоциации Сэ́ндзи Куро́и.

Поздно, Курои-сан. Дигитальная революция, о которой так долго говорили бумажные писатели-фантасты, свершилась. Больше никто не создаёт рукописей на бумаге. Никакие способы сохранения файлов уже не гарантируют их уникальности, а за любую их копию люди будут платить миллион, только если она поможет им реально обогатиться. Или же если там будет скрыта некая скандальная тайна. Например, ответ на вопрос, почему покончил с собой молодой редактор 31-го тома «Антологии Сёва». Или – как именно рукописи крупных писателей из архива Кэна Ясухары оказались в руках токийского букиниста…

Илл. 4. Фрагмент «Ледяного дворца» Ф.-С. Фицджеральда в рукописном переводе Мураками, проданный в лавке токийского букиниста за 1 миллион йен (ок. 10 тыс. долл. США)

Да, никакого следствия никто проводить не стал. Хотя реакция у почтенной публики просто зашкаливала, и догадки о том, что случилось, блуждают по японскому обществу до сих пор.

«Хоть негодяй и умер, прощать такие вещи нельзя!» – негодовал видный критик и эссеист Юдзо́ Цубоу́ти в литературном журнале «En-Taxi», и многие соглашались с ним, отводя глаза.

Сам же Мураками, как мы уже заметили, молчал о произошедшем целых три года. И когда что-то (или кто-то?) всё же его «допекло», опубликовал в 2006-м ту самую статью – «Рождение и смерть одного редактора». В которой, что характерно, не было ни обиды, ни гнева. А были только печаль и глубокое сожаление о случившемся.

«Я не знаю, зачем он так поступил, – писал Харуки. – Но, наверное, у него были на то свои причины… Знаю лишь, что этот человек всю жизнь хотел писать собственную прозу, но этого у него не получилось».

Действительно, в разрозненных обрывках биографии Кэна Ясухары можно раскопать и тот факт, что в молодости он подавал свою повесть на конкурс премии в литературном журнале, но не вошёл с нею даже в шорт-лист. «Вот! – до сих пор восклицают японские фанаты Мураками в сетевых блогах. – Разве не ясно, сколько ненависти должно было скопиться у несостоявшегося графомана к именитым писателям, чтобы перед собственной смертью он сдал их рукописи в лавку старьёвщика?»

«Но ему ведь так нужны были деньги! – спорят с ними другие. – На лечение, на все эти операции, на то, чтобы написать ещё немного! И если бы Муракамисан хотя бы допустил такую возможность – покойного можно было бы и понять, и пожалеть! Но фраза «я не знаю» – тем более из уст того, кто знал его очень близко, – звучит чересчур жестоким приговором…»

Однако суда, как мы помним, не было. Как не было и приговора. Кто и в чём виноват, что случилось в реальности – так никто и не понял. И лишь Мураками закончил свою статью о Ясухаре единственным реальным воспоминанием:

«Когда я смотрел на манускрипты Нацумэ Сосэки в литературном музее Камакуры, меня вдруг охватило странное, трудно выразимое чувство.

Мне подумалось, что в каждой рукописи, над которой писатель работает долго, кропотливо, без малейшей возможности копи-пейста, нагромождая зачёркивания с исправленьями слово за словом, строку за строкой, – в любой такой рукописи поселяется нечто вроде отдельной “души”.

Может, это звучит слишком сентиментально, но даже если содержание текста, набранного на “вапро”, идентично его же рукописному варианту, – думаю, эти тексты всё же отличаются друг от друга чем-то изнутри.

Впрочем, я не просто так думаю – я реально хочу, чтобы оно так и было».

Затем пройдёт еще 4 года. И на первых же страницах романа «1Q84», когда главный герой за столиком кофейни вдруг вынырнет из странного дежавю, перед ним появится очень колоритный персонаж – прожжённый и циничный критик-редактор. Лет на 10 старше него, предлагающий герою перевернуть литературный мир с помощью… Впрочем, это уже совсем другая история. До неё мы ещё доберёмся.

А пока, напоминаю, мы всё ещё в 1995-м.

5. На стыке тысячелетий. Главные метаморфозы

Да, роковой 1995-й год перевернул новейшую Японию вверх дном.

Во-первых, в январе происходит Великое землетрясение Ханси́н-Ава́дзи, которое обрывает тысячи жизней и на несколько недель парализует жизнь и экономику страны. В шоке от этого бедствия Мураками выдаёт один за другим несколько рассказов, позже вошедших в сборник «Все божьи дети могут танцевать».

Сколько он танцевал, Ёсия не помнил. Видимо, долго. Танцевал, пока не взмок с головы до пят. А потом вдруг ощутил себя где-то в самых недрах Земли, по которой до сих пор ступал уверенным шагом. Там рокотала непроглядная мгла, струились невидимые потоки людских страстей, копошились скользкие насекомые. То было чрево катаклизма, превратившего город в руины. Всего лишь одним из случайных движений земной коры. Прекратив свой танец, Ёсия перевёл дух и посмотрел себе под ноги – так, словно заглянул в бездонную расщелину⁷.

И параллельно продолжает писать третий том «Хроник».

Во-вторых, в марте секта Аум Синрикё совершает «зариновый теракт» в токийском метро. В крайнем шоке Мураками начинает внимательно отслеживать все новости о причинах и последствиях этого «варварства, которое не укладывается в голове». И ещё в Штатах готовит почву для дотошного журналистского расследования.

А параллельно заканчивает третий том «Хроник». В мае он возвращается в Японию – и приступает к сбору материалов о последствиях и жертвах зариновой атаки.

А уже в июне сдаёт в редактуру издательству третий том «Хроник».

Иначе говоря, за последние полгода написания 3-го тома «Хроник Заводной Птицы» автор занимался очень многим – помимо «Хроник» как таковых.

А заодно ещё и привыкал к новому писательскому инструменту. Вот нам и пресловутое «в-третьих». Поскольку именно в 1994–1995 годах автор осваивал свой первый персональный компьютер, на который его успешно «подсадили» в американских университетах. Впрочем, термин «подсадили» не совсем корректен.

«Без софта «ЭгВорд» я не могу нормально писать», – признаётся в 2007 году этот бывший любитель писчих перьев «Монблан» и синих чернил «Пеликан». А ведь софты «EgWord» для японских «вапро» разрабатывались компанией «Макинтош» еще с конца 80-х! И если нам, людям Запада, с появлением ПК пришлось переползать с пишмашинок на «эти мудрёные эвээмки» довольно радикально и мучительно, – японцы с уже привычной логикой работы «клавиши – экран – память – печать» куда быстрей и естественней пересели на более продвинутое железо.

Но даже для японских «вапроманов» новые горизонты доступной информации оказались просто шокирующими. А уж для писателей – и подавно. Как если бы скульптор, всю жизнь добывавший глину для своих шедевров обычной лопатой, вдруг получил в подарок целый экскаватор с огромным ковшом. Да не успел на него пересесть, как тут же – бабах! – в жизнь профессионального сочиняльщика ворвался ещё и интернет. Карьер для добывания драгоценной глины вдруг распахнулся до горизонта – и разверзся чуть не до центра Земли.

Так, может, не очень-то и ошибался обиженный на весь белый свет «Гениальный Ясукэн» – и «Хроники» действительно можно расценивать как «перегруженный, плохо отредактированный гипертекст», родившийся в шоке как от новых возможностей ПК (а именно персоналка становится основным орудием расследования главного героя и чуть не самостоятельно действующим лицом в 3-м томе «Хроник»!), – так и от вала информации, хлынувшей на автора из мировой сети? И, возможно, сам Мураками, пусть задним числом и невзирая на премию «Ёмиури», – где-то в душе осознавал, что теперь, с новыми инструментами и пучинами для погружения, пора менять и язык, и сюжетную структуру, и динамику повествования? Не случайно же сразу после выхода «Хроник» он признался в интервью: «За эти долгие четыре с половиной года я немного устал писать собственные истории. Теперь хочу попробовать чьи-нибудь ещё»⁸.

И, может, прав был «гениальный Кэн»? «Модный автор» исписался? Устал? Решил полностью поменять письмо? Или чем ещё объяснить тот «вопиющий» факт, что до следующего масштабного произведения успешный романист замолчал на целых семь лет?

Стоп-стоп, возразят особо заядлые «муракамиманы». Что значит «замолчал»? Какие семь лет? А как же «Спутник»?

И вот тут обратимся к японским хронографам.

* * *

Как уже отмечалось в «Нуаре-1», в Японии самыми серьёзными аналитиками творчества Мураками выступает команда критиков, собранная профессором университета Васэда, философом и литературоведом Норихи́ро Като́ (памяти которого и посвящена эта книга). Согласно их коллективному видению, весь творческий путь Мураками до 2011 года можно представить следующим образом:

Илл. 5. Первые 2 периода творчества Харуки Мураками, включая Переходный

Таким образом, Третий период творчества Мураками открывается «Бесцветным Цкуру», который пока продолжен новоиспечённым «Убийством Командора». Посмотрим, что дальше (дай Будда здоровья сэнсэю).

А пока приглядимся к первым двум. И тут же заметим: так называемый «переходный период» между ними занимает даже не 7, а без малого 11 лет. Чем же он характерен?

Рассуждая о «затянувшемся писательском переломе» (1988–1999), японцы выделяют три важные трансформации, которые постепенно, но неуклонно происходили с повествованием Мураками за это время.

1. От «того света» – к альтернативным реальностям

Во-первых, изменилось его «фирменное» понимание иного мира.

Структуру параллельных миров Мураками разрабатывал с первой же повести – «Слушай песню ветра». И во всех его крупных вещах вплоть до «Дэнса» включительно, как полагают Като со товарищи, «тот мир» был фактически равнозначен «тому свету», то есть символизировал Смерть. Именно туда переселяется Крыса, умерев в «Песне ветра». Именно оттуда голосом покойной Наоко заговаривает с героем игровой автомат в «Пинболе-73». Призрак Крысы является в заснеженной усадьбе «Охоты на овец», а первая любовь героя, Наоко из «Норвежского леса», по собственной воле уходит туда, где он больше не сможет до неё дотянуться. Но явственней всего, считает Като-сэнсэй, «тот мир» как Царство Мёртвых прописан в «Стране Чудес без тормозов», где Смерть выступает в образе Конца Света как «изнанки» внешней реальности.

С последним утверждением, впрочем, можно поспорить: открытый финал «Страны Чудес» даёт нам свободу для самых разных версий о том, что могло случиться с «последним конвертором» за баранкой «тойоты» на причале Харуми, когда Тень в Конце Света сиганула-таки в Омут с головой. Зря, что ли, Профессор рассказывал нам про бесконечную Летопись на Зубочистке?

– Помнишь старый парадокс – «стрела замирает в полёте»? Так вот, смерть тела – летящая стрела. Она нацелена прямо в мозг, от нее не увернуться. Ибо всякое тело когда-нибудь обращается в прах. Время гонит стрелу вперёд, но человеческая мысль дробит её полёт на всё более мелкие отрезки, и так до бесконечности. Парадокс становится реальностью. Стрела не долетает.

– Иначе говоря, бессмертие?

– Именно! Человек, погружённый в мысли, бессмертен. Не абсолютно бессмертен, но близок к этому. Он бесконечно жив…

(«Страна Чудес без тормозов и Конец Света», 1985)

Да, с появлением в массовой культуре таких сюжетов, как «Нейромант» или «Матрица», не говоря уже о байке про кота Шрёдингера, наше отношение к неизбежности смерти сознания уже совершило чуть ли не квантовый скачок.

Но что ни говори, вкусовые пристрастия писательской кухни Мураками подмечены убедительно. И с некоторых пор путешествия его героев «в мир иной и обратно» происходят уже не посредством умирания и превращения в призраки, – а вполне в живом состоянии. Человек уходит «в тот мир», исчезая из «этого мира». Но физически – не умирает. Его тело остаётся в реальном мире, – а умирает, проще говоря, только его душа. И он остаётся бродить среди нас, как зомби. Таким образом, «тот свет» как Царство Мёртвых сменяется «иным миром» – параллельной зомби-реальностью.

Именно эта трансформация произошла с захудалым отелишком «Дельфин» из «Охоты на овец» – миром конца 70-х. В первых же главах «Дэнса» на его месте вырастает целый небоскрёбище – салон оптических иллюзий рафинированного капитализма 80-х. А уже там, в новом отеле «Дельфин», особо почётные гости могут посетить «иной мир» 16-го этажа. Откуда, в свою очередь, можно попасть ещё и в другой отель, на краю Гонолулу, – в «комнату смерти».

Там же, в «Дэнсе», впервые появляется принципиально новый для Мураками персонаж – красавчик Готанда, страдающий чем-то очень похожим на диссоциативное расстройство – или, попросту, раздвоением личности. Все его метания и сомнения – убивал он Кики или не убивал; закопал её в лесу, или это ему привиделось; его алиби (в час убийства его якобы видели на съёмочной площадке), не вяжущееся с его же странным самоубийством, – всё это лишь подтверждает его «зомбическую» сущность. Убийца, постоянно сомневающийся в том, что убил именно он, а не кто-то другой, и продолжающий жить с этим вопросом на совести, – такой человек где-то внутри себя неизбежно умирает и сам. А умением разглядеть как чью-то жизнь с тенью смерти, так и смерть с тенью чьей-то жизни, делится с нами ещё один принципиально новый персонаж – ясновидящая девочка Юки.

«Параллельные миры» порождают всё новых зомби-персонажей. Странные антиподы Идзуми и Симамото загоняют героя в настоящий любовный «ужастик» на страницах «К югу от границы…». А «В Хрониках Заводной Птицы» на сцену выходит и сам Нобору Ватая – ходячее воплощение Зла.

Подобная структура «двойных реальностей» сохраняется на протяжении всего Второго периода творчества Мураками. Вот только отделяет «тот мир» от «этого» уже вовсе не Смерть. Да, по страницам «Спутника», «Кафки на пляже», «Послемрака» и «1Q84» так и бродят живые мертвецы, норовящие не мытьём, так катаньем утянуть за собой главных героев. Но уже не на «тот свет». А в свою, «зомбическую» реальность.

2. Расщепление «этого мира»

Во-вторых, с окончанием первого периода в описания «этого мира» у Мураками вплетается еще и так называемая «обычная» (объективная) реальность – антитеза субьективно-авторской реальности повествования.

Начиная с «Песни ветра» и вплоть до «Норвежского леса», и «тот» и «этот» миры прописывались автором фактически как две разные, но одноколейных железнодорожные ветки (см. Илл. 6). Движение читателя по ним происходило только вперёд или назад, и ни с какими альтернативными повествованиями они не смешивались (вариант А).

Илл. 6. Трансформации миров повествования: от одноколейности – к многолинейности

Тем не менее, с «Дэнса» и далее – на страницах «К югу от границы» и «Хроник», до самого конца 1-го периода, – полотно муракамского «сторителлинга» начинает организовываться уже по трём колеям: «тот мир» отчётливо разделяется на Царство Мёртвых, с одной стороны, и вышеупомянутый параллельно-«зомбический» мир – с другой (вариант В).

Однако уже читая «Мой любимый Спутник», мы имеем дело, ни много ни мало, с четырьмя мирами одновременно. В игру на равных теперь вступила так называемая «просто реальность». В ней начинают сновать туда-сюда «простые маленькие японцы» без каких-либо выдающихся способностей; обычные здания, узнаваемые миллионам жителей городские и природные объекты больше не несут в себе никакой намёковой нагрузки. Мир современного японского общества с его конкретными проблемами проступает на порядок выпуклей и отчётливее – и предлагает новые знаки и символы для выражения так называемых «общественных идеалов».

3. От скрытого намёка – к метафоре и метонимии

И, в-третьих, – качественно меняется символизм повествования. Так, в ранних текстах Мураками присутствие «того света» и потусторонних сил выражалось, в основном, скрытыми, не сразу считываемыми намёками. Уже в «Пинболе» бесплодное стремление вернуть умершего друга замещается «охотой» за старым игровым автоматом. А в романе «К югу от границы…» две любви героя, бывшая (умершая) и нынешняя (живая), уподобляются «красному» и «зелёному» (в Японии – голубому) цветам светофора. Хотя многие читатели, даже дочитав то или иное произведение до конца, этих намёков не считывали – и ничего особо потустороннего так и не замечали.

Но так или иначе, в ранних текстах автору для описания реальности этих намёков вполне хватало. Ведь в той, привычной реальности все связи между нашими головой, душой и телом сохранялись и поддерживались естественно. И если что-либо прекращало работу – остальные из этой троицы умирали с ним заодно.

Другое дело – реальность сегодняшнего дня. Общество сверхразвитого капитализма, продвинутых информационных технологий и «рафинированного потребления». Для его описания Мураками разрабатывает целую систему метафор и метонимических приёмов, ясно показывая, что в этой, «новой реальности» голова, тело и душа отдельно взятого человека уже никак не связаны между собой. И когда «этот свет» покидает что-то одно – это вовсе не значит, что вслед за ним исчезают и остальные. Например, душа умирает – а тело и мозг существуют дальше. Или умирает тело, а сознание продолжает жить, и так далее. Именно эти симптомы диссоциативного расстройства, или зомби-личности, впервые демонстрирует на страницах «Дэнса» дружище Готанда.

Личности-зомби в мирах Мураками. Галерея 1988–1995

1. Готанда («Дэнс, дэнс, дэнс»)

2. Симамото

3. Идзуми («К югу от границы, на запад от солнца»)

4. Кумико

5. Нобору Ватая

6. Офицер Ямамото («Хроники Заводной Птицы»)

Собственно, в этом и заключается рецепт странного послевкусия подобных текстов. В мирах, где наши сознание, сердце и тело никак не связаны между собой, любое субъективное описание реальности чревато превращением в «иллюзию рассудка» – а проще говоря, в предрассудок, мираж между верой и неверием, никак не подтверждаемым внутри нас ни телом, ни сердцем. В метонимическом реализме Мураками мы то и дело пробуксовываем и зависаем, силясь понять, что из описанных событий правда, что нет, и пытаясь уверить самих себя в том, что всё происходит именно так, а не как-либо иначе.

4. Detachment VS Commitment: «отстранённая сопричастность»?

И в-четвёртых.

В ноябре всё того же 1995-го Мураками провёл публичную беседу с ведущим японским психологом, профессором-эмеритом Токийского университета Хаяо Каваи⁹. В этой беседе, похожей на затянувшийся визит к элитному мозгоправу, писатель употребил два странных для японского уха, а точнее – откровенно ино-странных термина. Попробуем перевести его мысль как можно буквальнее:

«…В последнее время я много думаю о понятии commitment. Мой commitment стал очень важен для меня, когда я пишу роман. Хотя раньше, наоборот, мне было не менее важно сохранять свой detachment»¹⁰.

Мысль, высказанную до этих пор, тут же радостно подхватили СМИ, а литературоведы бодро вписали во все краткие биографии Мураками, включая японскую Википедию, выдавая это чуть ли не за программный лозунг долгожданного «писателя нового типа». Ну а как же. До сих пор такой независимый индивидуалист, оторванный от реальности фанат джаза и битничества, не желавший ничему принадлежать, наконец-то «повзрослел», «посерьёзнел» – и обратился от метафизических метаний к реальным проблемам общества! Вот, теперь наконец и можно поставить этого «прохладного сумасшедшего» на полку современной японской классики…

Да только мало кто приводил эту цитату полностью – включая и то, что Мураками произнёс дальше. А дальше он сказал так:

«Хроники Заводной Птицы» – для меня уже третья ступень. Вначале были афоризмы и «детачмент», затем – сочинение хорошей истории; но постепенно я начал понимать, что всё равно чего-то не хватает. Может, теперь я и должен прийти к «коммитменту»? Хотя насчёт этого я пока не разобрался в себе как следует».

Эти метания между «отстранённостью» от социума и «сопричастию» к общественным проблемам терзали марафонца-сочиняльщика долгие 15 лет. За которые он выпустил в мир несколько крупных произведений, сюжетно никак не связанных ни с «Аумом», ни с зарино-вым терактом как таковым. И лишь к концу «нулевых» выковал из той, конкретной трагедии крепкий сюжетный стержень, на который и «нашампурил» свой opus magnum – трёхтомник «1Q84».

Но об этом позже.

Затянувшаяся метафора

Летом 1996-го я работал в японском порту Ниигата на севере Хонсю. Днём бегал по порту с заботами и проблемами иностранных судов, заходящих в порт, а вечерами, абзац за абзацем, переводил уже «открытую» для себя «Охоту на овец». На самом обычном, кстати, «ва-про» – японском словопроцессоре «Тосиба». Со вставленной в него отдельно дискетой – русскими шрифтами. Первый компьютер появился у меня позже, к концу года. Конвертированию в русскоязычную «винду» текст не подлежал – и потому ещё полгода спустя, уже в программе «Ворд», пришлось перебивать весь перевод романа вручную.

Вот как он выглядел, мой японский росинант:

Илл. 7. Стандартный переносной словопроцессор «Toshiba» начала 1990-х с дискетой памяти и встроенным печатным устройством (принцип – сменная чернильная лента) на задней панели

А в том же июле на другую сторону Хонсю, в Токио, приехал со своим новым шоу «Цирк дю Солей». Ради чего я и решил провести очередной уикенд в столице. Сел на «Синкансэн», донёсся за пару часов через весь остров до Токийского вокзала, там пересел на метро – и поехал в парк Уэно, где канадские развлекальщики разбили свой знаменитый шатёр на три тысячи мест, до самого купола нашпигованный электроникой. Как сейчас помню, то была «Alegria». Феерическая ода к радости с привкусом неизбежной трагедии.

И вот я еду в этот парк на метро, в вагоне токийской «надземки». А по всему поезду развешаны новостные баннеры – вся эта мишура жёлтой прессы, которая в те годы свисала в вагонах прямо с потолка, обновляемая каждое божье утро. Чтобы, как и всегда, жутко занятые господа токийцы могли спокойно ехать в битком набитом вагоне плечом к плечу – и за полчаса узнавать все основные сплетни и слухи столицы, даже не разворачивая газет. Колючие разноцветные иероглифы покачиваются над головой, впиваются в глаза самыми острыми скандалами дня. Взгляд за взглядом, волна за волной. Перестук за перестуком колёс.

Тыдых-тыдых… «На реконструкцию порта Кобэ, парализованного жутким землетрясением, выделяет средства самый влиятельный клан якудзы – Ямагутигуми»… Тыдых-тыдых… Ясен пень, а куда они денутся, если все портовые перевозки страны под их контролем и поборами еще с послевоенных времён?

Тыдых-тыдых… «Дебош с рукоприкладством устроил в полицейском участке Такэси Китано, задержанный в ночных кварталах Кабуки-тё за игру в маджонг»… Тыдых-тыдых… Ну просто вылитый наш Никитушка Михалков. Что наш «рашен-деревяшн», что их «япошен-облапошен» – по сути, одна сатана…

Тыдых-тыдых… «Модный писатель Мураками Харуки пиарится на человеческих трагедиях, общественность возмущена».

Чего-чего?!?

– Станция Уэно! Осторожно, двери откры ваются!

Выпрыгиваю из вагона, подлетаю к ближайшему киоску и покупаю, проклиная себя, продукт «сортирной прессы» уже в пухлом бумажном формате. С единственной мыслью: что, чёрт возьми, происходит?

А вокруг бегают по перронам, едут в вагонах, водят локомотивы и крутят прочие баранки своих и чужих жизней люди, нервы которых очень и очень напряжены. Прошедший, 1995-й шарахнул по новейшей истории Японии пулемётной очередью катаклизмов, кризисов и не мыслимых ранее трагедий. Жуткое землетрясение в Кобэ унесло жизни шести с половиной тысяч человек и разворотило всю инфраструктуру страны. Затем прошло всего два месяца – и «всенародное сборище сумасшедших», секта «Аум Синрикё», распылила зарин в токийском метро, что на тот момент стало самым жутким терактом, случившимся в мирное время. И всё это – на фоне схлопывания «фондового пузыря» и кризиса затяжных «лохотронных» игрищ с недвижимостью, который разорил целые отрасли жизни, лишив миллионы людей стабильной работы и уверенности в завтрашнем дне. Общество накалено, раздражено и растеряно. «Маленькие люди» по всей Японии не представляют, чего ждать, кому верить и куда двигаться дальше. Жизнь стала слишком не такой, как показывают по телевизору. В семьях, на перекурах между коллегами по работе, на дружеских посиделках в пивнушках-идзака́я – сплошь угрюмые разговоры об одном и том же: какого чёрта мы работали как проклятые все эти пятьдесят лет после войны, если в результате экономика не гарантирует даже самого необходимого, а государство не справляется ни с катаклизмами, ни с внутренним террором?

И тут появляется «модный писатель», который говорит: «Приглашаю всех жертв зариновой атаки поделиться пережитым в интервью для новой книги»… Он издевается?!

Конечно же, выпад жёлтой прессы был рассчитан по-снайперски точно. Ещё только «модные писаки» не наживались на народной беде!

«В частности нас поразили недоверие и антипатия к средствам массовой информации – они превосходили все наши предположения. Нередко телефонную трубку бросали, едва услышав название издательства. В конечном итоге, дать интервью согласилось лишь около 40 % от этих 140 с лишним человек».

(Из предисловия к «Подземке»)

И Мураками пришлось оправдываться. Много и часто. Ведь это Япония, детка. Если общественное мнение сочтёт, что ты используешь людей в корыстных целях и наживаешься на чужом горе, ты станешь парией – и люди просто начнут проходить мимо тебя, затыкая уши, как бы ты ни пытался до них докричаться. Народный бойкот. Что может быть страшней для писателя?

Что ж, красивая получилась ловушка для сочиняльщика, который решил заняться журналистикой. Прямо хрестоматийный пример!

В итоге-то, конечно, мир получил двойную галерею народных портретов – жертв зариновой атаки («Подземка», 1996) и их палачей («Край обетованный», 1997). Для создания первой книги он опросил десятки выживших после «зариновой трагедии», в том числе и на больничных койках. А для второй – уже благодаря вышедшей первой – добился получения, ни много ни мало, доступа к тюремным камерам. С самим Асахарой, впрочем, ему встретиться не удалось. Этот персонаж как раз и подвергся такому всенародному бойкоту, что никакого права на слово ему уже не давалось.

И тем не менее, на скандальность «Андерграунд» был обречён уже просто потому, что не являлся ни художественным сочинением – ни документалистикой в чистом виде. Сооружать эту странную, внежанровую дилогию приходилось практически у всех на глазах. И выпускать сначала первый том, а ещё через год – второй, иначе никак. Да невольно наблюдать за реакцией публики в процессе. А ведь весь этот затяжной пазл, которым так озаботился автор, должен был полностью сложиться в голове у читателя лишь к финалу «Края обетованного»!

«Не спешите с выводами, – только и повторял Мураками все эти два года как в интервью, так и в обширных предисловиях к обоим томам. – Сперва дочитайте всё до конца…»

Проще говоря, как «рассказчик» я вытянул на свет живые истории из опыта реальных людей. И куда больше, нежели выяснять, что там правда, что нет, я хотел подчеркнуть то, что в этих историях казалось правдой для них самих.

Вот с этих акцентов и начинается моя роль как рассказчика. Без сомнения, такая работа гораздо художественней, чем обычная «документалка».

Одна из главных тем, которые мне хотелось поднять в «Подземке», – это вопрос «Что такое японцы?» Я начал задавать его себе, когда собирал, деталь за деталью, воспоминания тех, кому случилось оказаться в токийском метро утром 20 марта 1995 года. Этот вопрос интригует меня очень сильно, потому что я понял, как трудно в этом гигантском капиталистическом обществе сохранять свою индивидуальность¹¹.

Так что же это за пазл?

Ответ оказался и простым, и сложным одновременно. Ответ Мураками, фактически, и объявлял войну этим самым СМИ, которые терзали его все эти два года.

Точнее даже, не самим медиа – а той штампованной парадигме, с которой они освещали всё произошедшее.

Вот есть упыри-палачи, – твердили на все лады журналы, газеты, телевидение, – а вот их невинные жертвы. Заклеймим, возненавидим, объявим войну всем миром, приговорим, а там и казним. Добьёмся, чтобы населению было всё ясно: вот зло, вот добро, негодяи должны быть пойманы и наказаны. Работаем дальше!

«Но откуда они, эти палачи, взялись, – и с чего вы взяли, что они не появятся снова?» – задаётся Мураками очень неудобным для «приличного общества» вопросом. Ответа на который эти СМИ не давали, хоть тресни. И никак не объясняли тот странный парадокс, который особенно выпукло проступил уже к середине «Края обетованного»: а ведь все эти люди, по сути, не отличаются друг от друга. Сложись ситуация по-иному – они могли бы легко поменяться местами. Жертвы оказались бы палачами и наоборот. По сути своей, по воспитанию, приоритетам, да и просто по манере речи – они все одинаковы…

Просто одним вовремя рассказали хорошую историю, а другим – не рассказали никакой. И когда пришел Асахара с плохой историей, те пошли за ним¹².

Часть вторая. Дело «Аум». Подземка / Край обетованный

1. Рождение аферы. Хроники слепого поводыря

В 1955 году в крошечном японском городке Яцусиро в бедной семье Мацумото родился мальчик, которого назвали Ти́дзуо. Отец его весьма безуспешно торговал татами, семья жила впроголодь. А мальчик, самый болезненный из семи братьев и сестёр, рос почти слепым (врождённая глаукома) и учился в школе для детей с ослабленным зрением. Самые ранние упоминания о его активности гласят, что в старших классах предприимчивый мальчуган сколотил свой первый капиталец – порядка трёх тысяч долларов, подрабатывая поводырём у полностью слепых однокашников.

А Япония вокруг него с огромным трудом восстанавливалась после поражения в войне и двух атомных бомбардировок. Вокруг бушевали эпидемии, в любой области жизни катастрофически не хватало специалистов, да и просто крепких здоровых мужчин. По улицам городов бродили тысячи и тысячи облучённых и инвалидов.

Кое-как закончив школу для детей со слабым зрением, Тидзуо провалил экзамены в медицинский вуз. И, чтобы чем-то кормить себя и семью, обучился иглоукалыванию, а также организовал частную лавочку китайской медицины. Но вскоре был арестован за продажу поддельных лекарств и отсутствие лицензии. Чудом избежав тюрьмы, начинающий мошенник отделался крупным штрафом, а бизнес его обанкротился.

И тогда горе-знахарь решил «пойти другим путём» – путём «Токийского Христа», как он сам себя называл. Сменив имя на Сёко Асахара¹³, он изучил практически все восточные религиозные и философские течения. И сварил из них самое крутое за всю свою аптекарскую практику зелье: дикую смесь буддизма ваджраяны со Всадниками Апокалипсиса в белых венчиках из роз. Псевдорелигию, от последствий которой уже через несколько лет содрогнулась не только Япония, но и вся планета Земля.

За прихожанами в Японии 80-х дело не стало. Всего за 6 лет (с 1984 по 1990) он сколотил себе мощнейшую паству из людей самых разных профессий, включая докторов самых разных наук и мастеров всех возможных ремёсел. Эту секту он назвал «Аум Синрикё» – «Учение Истины Аум»¹⁴. И личным примером доказал: растерянным и напуганным людям, каким бы интеллектом те ни блистали, очень легко впарить сказки про грядущую ядерную катастрофу – и про то, что спасти человечество может только он, «Агнец Божий» и «Святейший Папа».

Что конкретно он говорил? Что мир неизбежно катится к катастрофе. Что близится «ядерный Армагеддон», который положит конец всепланетному заговору евреев, масонов, голландцев, британской королевской семьи и «неправедных» религий Японии. Что Америка в 1997 году развяжет войну с Японией, основная часть человечества погибнет, но спасутся некоторые избранные. При этом крайне важно, чтобы эти избранные были приобщены к замечательной Истине, которую он и будет транслировать своим адептам. И лишь тогда мир (или то, что от него останется) будет спасён.

Для начала этого «спасения» Асахара открывает в 1984 году в Токио зал для занятий йогой и медитацией «Аум-но-кай» («клуб Аум»). И регистрирует фирму по продаже «энергетически заряженных» культовых предметов.

В 1986-м «Великий Поводырь» достигает «окончательного освобождения и просветления» в Гималаях. Уже к концу 80-х его секта содержит десятки отделений по всей Японии, а также центры в Нью-Йорке, Бонне и на Шри-Ланке. И умудряется с огромной помпой передать, ни много ни мало, миллион двести тысяч долларов в фонд поддержки самого Далай-ламы¹⁵.

Что удивляться? Ведь каждый вступавший в секту «спасителей» должен был отдать «Ауму» всё своё имущество, отречься от мирской жизни и поселиться в общине. Только после этого начинался процесс «духовного совершенствования». Чтобы достичь просветления, всем ученикам полагалось пройти 20 ступеней. Для перехода на каждую новую ступень нужно было внести очередное пожертвование – деньгами или поступком. А для женщин, особенно молодых, существовал ритуал «садо тантра», предполагавший вступление в интимную связь с учителем.

Так начали пропадать без вести люди. Разоряться семьи. А огромные территории земли всеми правдами и неправдами переходили в собственность секты и превращались в «закрытые зоны», недоступные для постороннего глаза. Что творилось в построенных там «фабриках» и «заводах» – годами не знал никто.

Напряжение в обществе росло. Назревающие скандалы привели к тому, что в 1989 году видный токийский юрист Сакамото начал готовить против «Аума» массовый судебный иск. Увы! К концу того же года он был убит в собственном доме вместе с женой и маленьким сыном. Но поскольку останков семьи Сакамото не могли найти целых шесть лет, а на «Аум» уже работали сильнейшие адвокаты страны, – следствие по делу о жутком, потрясшем всю Японию убийстве долгие годы пробуксовывало «за недостаточностью улик».

В 1990 году Асахара и 24 других члена секты баллотировались в Палату представителей Парламента под вывеской «Синри-то» («Партия Высшей Истины»). Да, они всерьёз рассчитывали захватить власть в стране. Вот только из-за скандалов вокруг недораскрытого «дела Сакамото» политическая репутация «Аума» прохудилась настолько, что в японское правительство они, слава богам, проползти уже не смогли.

А вот обиделись сильно.

В 1992 году «Министр толкования Истины Аум» Хаякава (тот самый, что лично руководил группой убийц семьи Сакамото) зачитал по телевизору официальное «объявление войны» Японской Конституции и гражданским институтам. Как к этому относиться, и что из этого следует – никто на тот момент не понимал… Страшный ответ был настолько огромен, что выплывал не сразу.

Это теперь, несмотря на стыдливые, сверхосторожные и размытые формулировки как японской, так и российской прессы, картина всеобщего японо-российского позорища более-менее ясна. Но и то – лишь для тех, кто озаботился тщательно во всём этом покопаться, разгребая завалы двусмысленностей и недомолвок по обе стороны языковых и дипломатических границ.

Хотя сам-то ответ, несмотря на свою масштабность, был до предела прост. Провалившись по курсу полит-пропаганды, секта «Аум» решила заняться терроризмом. И для этого активизироваться за пределами Японии. А конкретно – в «идеально» подходившей для этого России 90-х, которая только что похоронила советский строй.

Ведь именно там, в постсоветской России, за японские деньги решалось всё! С кем, как не с русскими вояками, оказалось возможным договориться о поставке японским террористам образцов оружия – автоматов Калашникова, военного вертолета Ми-8 и даже танка, а в перспективе, чем чёрт не шутит, и компонентов для ядерной бомбы. Для чего всё тот же «министр» Хаякава более 20 раз приезжал в Москву. С кем именно он там договаривался – неизвестно: российские данные об этом до сих пор засекречены. Однако и японской стороне, и всему миру отлично известно, что эти смертоносные железяки достигли адресата. В Японию их доставляли в разобранном виде в трюмах российских судов, обходя любые таможни. И хотя до танка дело дойти не успело, боевой Ми-8 из наших деталей и по нашим чертежам «аумовцы» собрали исправно…

* * *

Московский офис «Аум Синрикё» появился в 1992 году, а возглавил его Фумихи́ро Дзёю́ – выпускник университета Васэда (alma mater Харуки Мураками), получивший степень магистра в области «искусственного интеллекта». К 1995 году, помимо семи московских филиалов, отделения секты были открыты в Санкт-Петербурге, Казани, Перми, Воркуте, Тюмени, Самаре, Владикавказе, Челябинске, Миассе, Элисте и Владивостоке. А общее число её российских членов разрослось, по разным оценкам, до 50 тысяч человек. И это при том, что японских «аумовцев» на тот момент насчитывалось в пять раз меньше!

В Москве Асахару встречали с огромными почестями. Нанося в столицу России визит за визитом, бородатый пророк беседовал со спикером российского парламента Хасбулатовым, вице-президентом Руцким, и даже планировал встречу с Ельциным – которая могла бы случиться, не окажись Президент так занят. Читал лекции в МГУ, МИФИ, МГТУ им. Баумана, МГИМО. Выступал в телерекламе, на стадионе «Олимпийский» и даже в Кремлёвском дворце съездов, своими сверхэкзотичными лекциями и проповедями затыкая за пояс всех кашпировских и мавроди вместе взятых. На всероссийской радиостанции «Маяк» обеспечил себе ежевечернее время, которое обходилось «Ауму» в 800 тыс. долларов в год, причём контракт был оплачен сразу на три года вперёд. Его секта печатала на русском памфлеты, брошюры, листовки и распространяла их по всей России.

Илл. 8. Рекламное чтиво секты «Аум Синрикё», доступное в киосках и книжных лавках всея Руси в первой половине 1990-х

Постсоветское общество, изголодавшееся по вере во что бы то ни было, с радостью отзывалось на клич новоявленного Мессии. Те же россияне, что играли в «пирамиды МММ» и заряжали телевизорами воду от Чумака, искренне уверовали в слово японского гуру о том, что конец света уже на носу. И что в грядущей битве добра со злом победят лишь те, кто признает Спасительную Истину Асахары…

2. Апофеоз «Аума»: зариновый теракт и российский след

20 марта 1995 года десять членов секты «Аум» спустились в токийское метро на трёх станциях одновременно. По двое: один исполняет, другой увозит исполнителя с места преступления. Пятеро из них держали в руках пластиковые пакеты с нервно-паралитическим газом (зарином), обёрнутые в газеты японской компартии. Зайдя в вагоны с пассажирами, они проткнули пакеты заточенными кончиками зонтов – и тем самым претворили в жизнь замысел Асахары. По официальным японским данным 13 жертв погибло, а число пострадавших вскоре достигло 6,5 тысяч человек.

Примерно с месяц после этого Асахара всячески отрицал причастность «Аума» к теракту. И даже пытался «перевести стрелки» на буддийскую секту «Сока-гаккай» (столь же одиозную в глазах общественности, да ещё и официально представленную в японском парламенте), чем вызвал бурю негодования у его религиозных «конкурентов».

Но не прошло и месяца, как многие «аумовцы», не выдержав психических перегрузок, начали один за другим признаваться в причастности и к самому теракту, и к совершённым ранее преступлениям.

И понеслось… В ходе следствия полиция провела массированные рейды на офисы «Аума» в Токио. А также на их лабораторию и штаб-квартиру в префектуре Яманаси, где обнаружились обширные запасы токсичных веществ для производства зарина. Асахара пустился в бега, но уже в мае 1995 года в ходе общенациональной облавы был найден прячущимся в потайной нише дома – с крупной суммой денег и спальным мешком под мышкой. Тогда же арестовали и большинство прочих лидеров секты.

* * *

Сам же я в те годы, как писалось выше, работал судовым агентом в Ниигате, куда сухогрузы из Находки, Ванино и Владивостока заходили едва ли не чаще всех остальных японских портов. Однажды летом всё того же 1988 года шеф нашего судового агентства вызвал меня в кабинет. И, глядя куда-то в сторону, познакомил меня с «профессором местного университета – большим любителем русской культуры». Чтобы я, дескать, пообщался с ним, побольше рассказал ему о сегодняшней России и вообще «оказывал этому уважаемому человеку всяческое содействие». Я, конечно, слегка обалдел. От неожиданности. На пару секунд. Но тут же велел себе взять себя в руки. Ты, мол, спецпропагандист запаса или кто?

И вот в ближайшую пятницу этот «профессор» с военной выправкой пригласил меня вечерком в ресторанчик-идзакаю. Где, подливая мне то и дело горячего сакэ, начал расспрашивать. Как, по-моему: реально ли тайком от японской таможни провести в трюме русского судна, например, автомат?

– Конечно, реально, – невозмутимо ответил я.

– Серьёзно? – воскликнул он, с азартом задирая брови. – А, скажем, э-э… лопасть от вертолётного винта?

– Вполне, – кивнул я.

– Да что вы? – картинно удивился «профессор». – Так, может, вы и сами о таких случаях слышали?

– Лично я – не слышал, – сказал я честно, пожимая плечами. – Но знаю одно: никто на свете не разбирается в том, где, что и как можно спрятать на русском судне за границей, лучше, чем его же моряки.

Он посверлил меня взглядом, обдумывая мои слова, а потом как-то сник. К счастью или наоборот – но, похоже, для его «научной» статистики мой портовый опыт не пригодился. И больше я этого «любителя России», слава богу, ни разу не видел.

* * *

А летом 1998-го с японских экранов и газет хлынула сенсационная новость: арестованный врач «Аума» Икуо Хаяси заявил на суде, что документация для производства зарина была куплена в 1993 году за 10 млн иен ($79 тыс.) у президента Российско-японского университета Олега Лобова¹⁶. А параллельно и «шеф разведки» секты, Ёсихиро Иноуэ, подтвердил, что изготовить зарин им бы не удалось, если бы не помощь Лобова.

Впрочем, токийская прокуратура не смогла доказать участие Лобова в деятельности секты, а российская ФСБ выразила сомнение в достоверности этих сведений. Сам Лобов отвечать на подобные обвинения отказался. А уполномоченные им люди долго пытались «затрол-лить» саму постановку вопроса, утверждая, что технология зарина не является секретной и изготовить этот нервно-паралитический газ, в принципе, способен любой второкурсник химфака и у нас, и в той же Японии…

Что из этого правда – мы не узнаем, наверное, никогда. Материалы об этом у нас засекречены, и надолго.

Несомненно одно: именно там, на временно обезумевшем постсоветском пространстве, Асахара сумел в течение нескольких лет вершить свой бал Сатаны, не боясь никаких наказаний.

Да при этом – не просто оставаться с Россией друзьями, но и всячески преумножать российское стадо своих «баранов».

Силы же и деньги, на которые террористы «Аума» раздобыли зарин, а также детали и чертежи для сборки оружия, поступали в том числе и от её прихожан из России. И этот прискорбный и постыдный исторический факт уже не засекретить и не умолчать.

3. Спасатели спасителя. Аум-Сигачёв и его товарищи

Российские члены «Аума» готовились к освобождению Великого Учителя полтора года. Москвич Дмитрий Сигачёв вступил в секту в 1993-м, ещё подростком – после того как бросил школу и посвятил себя духовному самосовершенствованию. В 23, за особую преданность Истине Аум он был возведён в сан монаха (саманы) лично Асахарой и взял себе имя Хика́ру Па́ла.

Известие об аресте Преподобного он воспринял как глубоко личную трагедию – и, сколотив по интернету группу единомышленников, задумал освободить Асахару – ни много ни мало, путём шантажа японского правительства. Для чего, по его разумению, требовалось три вещи: деньги, оружие и тайные покровители.

Плацдармом для подготовки предстоящей операции он выбрал Владивосток. Именно там, по его же словам, «была лучшая энергия из-за того, что близко Япония и Учитель». Но прежде чем переехать туда из столицы, он купил компьютер и создал свой сайт, через который к нему и примкнули двое старых друзей: Александр Шевченко, электронщик от бога, и Борис Тупейко, исполнительный и физически крепкий любитель единоборств.

Для начала Сигачёв занял у знакомых аумовцев 12 тысяч долларов и поручил Тупейко приобрести оружие. Тот исполнил поручение с блеском: в разгар акции «Вихрь-Антитеррор» прямо на Лубянской площади купил два пистолета ТТ, потом ещё два на рынке в Мытищах, и там же – автомат Калашникова, взрывчатку и другие боеприпасы. Шевченко в это время собрал хитроумное устройство: сотовый телефон, который позволял откуда угодно привести в действие бомбу в любой точке мира.

Но для вызволения Гуру из токийских застенков двенадцати тысяч долларов, конечно же, было недостаточно. И «спасатели» озаботились добычей сумм посерьёзнее.

Рано утром 9 июня 1999 года в Москве к дому 18 на улице Хабаровской подъехала машина. В ней сидели три человека: Сигачёв и его сообщники, Бородин и Тупейко. Первый остался в машине, а двое вошли в подъезд, переоделись там в милицейскую форму и поднялись на второй этаж. Они позвонили в квартиру Елены Бочаровой – ведущего специалиста одной из крупнейших в мире аудиторских компаний Pricewaterhouse Coopers. Когда женщина открыла дверь, они оглушили её ударом по голове, а затем стали требовать выдачи драгоценностей и денег. Но выдать им она ничего не смогла, ибо только что купила автомобиль, и наличных денег у неё на руках не осталось.

Из показаний Бориса Тупейко в 2000 году:

Вечером Бородин приехал ко мне, привез форму и пистолет. Он сказал, что эту женщину застрелил. Потому что она видела наши лица – и, если на нас выйдут, сможет нас опознать.

* * *

После этого отступать стало некуда.

Знакомый аумовец подсказал Сигачёву электронный адрес одного из лидеров движения в Японии, приближённого Асахары. «Подайте на открытие духовных центров в России. Искренне ваш ученик», – в отчаянии написал Сигачёв сакральному авторитету. И вскоре получил ответ: «Всё о’кей. Встретимся в Вене».

Из Австрии Дмитрий вернулся окрылённый: незаметно от таможни провез 30 тысяч долларов «на духовные практики», причём японец не потребовал от него ни расписки, ни дальнейшей отчётности.

Деньги разлетались, как птицы. Но «добрый японский друг» не отказался помочь и второй раз. Пригласил Дмитрия в Индонезию, на остров Бали…

«Инвестиции в Россию» удались на славу: за обе поездки Сигачёв получил от «Аума» без малого сто тысяч долларов.

Впрочем, не всё шло, как задумано. Перед самым вылетом из Москвы во Владивосток «сломался» Александр Шевченко. Не выдержав то ли моральной перегрузки, то ли просто безумия происходящего, незадачливый пиротехник откололся от «группы освобождения» и исчез в неизвестном направлении.

* * *

Когда японским руководителям секты доложили, что «русские монахи» готовятся к терактам, оно здорово переполошились. И на ближайшей международной сходке бывших «аумовцев» в Праге попытались отговорить чересчур ретивых российских «спасателей» от задуманного. Шутка ли! Уже запрещённая секта «Аум Синрикё»¹⁷ была обезглавлена десятками арестов их лидеров. Потому и «сменила кожу», зарегистрировавшись заново под названием «Алеф». Не хватало ещё новыми выходками провоцировать полицию на очередные облавы!

К тому же очень важный момент: большинство оставшихся членов «Аума» вовсе не были сторонниками подобных крайностей – и даже через несколько лет после этих арестов просто отказывались верить, что приказ о зариновой атаке исходил от самого Асахары.

«Вдумайся: сам учитель не желает себе освобождения! Ведь он своими устами заявил на суде, что тюрьма – лучшее место для медитаций!» – уговаривали Сигачёва на все лады японские братья-монахи. И даже прокрутили ему специально привезённую в Прагу видеокассету, на которой дочь Асахары, пресвятая Целительница Айтяри (в миру – Рика Мацумото) настойчиво советовала Дмитрию отказаться от его «опасного и безнадёжного плана».

Но всё было тщетно: «наш монах» оказался куда крепче духом, чем на то рассчитывали его слабоверные японские братья.

«Лично я поверю в это только тогда, – твердил российский Фома, – когда услышу эти слова от самого Преподобного!»

Любопытно, конечно, как он представлял себе такой (вполне вероятный, почему нет) поворот событий. Вот к нему выводят Асахару. Скорей всего, ночью. В каком-то условленном месте – где-нибудь на морском берегу. Вот на волнах у самого берега покачивается катер, купленный за 250 тысяч долларов, дабы увезти Учителя в безопасную мглу. А вокруг – автоматчики в шлемах, готовые пальнуть в любую секунду. И потому спускать палец с кнопки мобильника – смерти подобно… Ведь окружающие так и ждут от «русского сумасшедшего» какого-нибудь подвоха. Но всё-таки медленно и осторожно снимают с Асахары наручники. А Великий Учитель в белоснежной тюремной робе смотрит ласково на своего верного монаха Дмитрия Сигачёва – и молвит на чистом русском, а то и вообще на «астральном» языке, дабы тот впитал в себя каждое слово:

– Благодарю тебя, сын мой! Но Чаша Сия не должна миновать меня. Я возвращаюсь в свою темницу. Ибо нет выбора лучше, чем тот, которого пожелал мне Господь. Плыви без меня обратно. И передай всем благоверным в России, что принял я крест свой по воле Всевышнего – и страдаю за вас не напрасно…

Но, как бы там ни было, возвращать японцам 100 тысяч долларов никто не собирался, а затеянная на эти деньги работа уже кипела вовсю.

Закупленный и проверенный боезапас «сигачёвцы» упаковали в две боксёрские груши – и отвезли на Ярославский вокзал, где «уговорили» проводника почтового вагона доставить груз на Дальний Восток. А сами помчались туда самолётом.

В Приморье Сигачёв начал вербовать свою команду из местных «аумовцев». Всего к их группе примкнуло около 20 человек. Самыми активными из которых оказались Дмитрий Воронов и Алексей Юрчук.

Для выполнения плана группа сняла сразу несколько квартир во Владивостоке – для штаба и конспирации, а также купила жильё в посёлке Славянка, где собиралась укрывать спасённых Асахару и его ближайшего сподвижника Томоми́цу Нии́ми до тех пор, пока не подоспеет помощь из Центра.

«Автомобильный авторитет» Воронов сумел арендовать у гаражного кооператива склад для хранения оружия и взрывчатки. Тупейко, используя запчасти китайских будильников, смастерил аж семь детонаторов, но по ошибке активировал один из них во время сборки, подорвался и был отправлен в больницу. Там его «взяли на карандаш» оперативники, но он сумел запудрить им мозги небылицами, и те на какое-то время отстали. Однако сразу же после этого заговорщики развезли оружие и бомбы по разным местам.

В марте 2000 г. Сигачёв выехал по турпутёвке на две недели в Японию, чтобы наметить места проведения терактов. И выбрал несколько оживлённых мест – станции метро, парки отдыха, торговые центры – в трёх городах: Токио, Саппоро и Аомори.

Вернувшись во Владивосток, Сигачёв окончательно утвердил дальнейший план действий:

1. Добраться до Японии нелегально, на катере (ради чего оба прошли мореходные курсы и получили удостоверения водителей маломерных судов).

2. Заложить взрывчатку в намеченных местах. Воронову поручалось нелегально доставить в Японию на катере взрывчатку, оружие и боеприпасы.

3. Обратиться к японскому правительству с требованием: освободить Великого Учителя – и выплатить его освободителям 10 млн долларов наличными. Для чего Тупейко должен был доставить в Японию не зарегистрированный нигде в Японии ноутбук.

4. Вывезти Преподобного и его помощника в Россию. Алексей Юрчук должен был встретить их на берегу, доставить со всей секретностью до Славянки и спрятать на заранее приобретённой конспиративной квартире.

22 июня Сигачёв ещё раз вылетел в Ниигату, чтобы уточнить все детали предстоящей операции. Однако вернулся уже через три дня. И вот почему.

Лидер «Алеф» Фумихиро Дзёю (всё тот же, что в 1993–1995 гг. возглавлял филиал «Аума» в Москве), получив информацию о готовящихся терактах от других российских «аумовцев», связался с Токийским иммиграционным бюро и попросил запретить Сигачёву въезд в Японию. Однако въезд тому всё-таки разрешили. Тогда Дзёю связался с Бюро общественной безопасности токийской полиции, чтобы та провела проверку. А также вновь попросил дочь Асахары Рику Мацумото, чтобы та ещё раз попыталась уговорить Сигачёва отказаться от терактов. Но опоздал: Сигачёв уже успел перебраться в Фукуоку, откуда намеревался направиться на Окинаву. Ведь именно там очень скоро открывался 26-й саммит Большой Восьмёрки, на который съезжались Клинтон, Блэр, Шрёдер, Путин и Си Цзиньпин, – и в преддверии которого взрывы оказались бы особенно «кстати». Ведь именно тогда, по замыслу Сигачёва, японское правительство стало бы сговорчивей, побоявшись накалять обстановку перед крупной международной встречей.

Прямым исполнителем взрывов должен был стать всё тот же Тупейко, ещё с прошлого года «повязанный» с Сигачёвым кровью убитой Елены Бочаровой.

Но до Окинавы Сигачёв добраться не успел. Ибо тут перед ним возникли спецагенты японской полиции. И провели с ним аж две неофициальных беседы. В ходе которых с высоковольтной японской вежливостью дали «освободителю» понять, что он давно уже у них «под колпаком». И что для осуществления этих планов ни ему, ни его сообщникам не дадут даже пальцем пошевелить.

Осознав, что и российские «аумовцы», и японский «Алеф» просто-напросто сдали его международным спецслужбам, раздавленный Сигачёв вернулся домой. А ещё через неделю явился с повинной в Приморское управление ФСБ.

В начале июля 2000 года Сигачёва, Тупейко и Воронова арестовали. Алексею Юрчуку удалось скрыться, и его «взяли» только год спустя благодаря агентам ФСБ, внедрённым в криминальный мир Приморья.

* * *

В ходе обысков у «сигачёвцев» изъяли оружие с бое припасами, а также компьютер, в котором и обнаружилось то самое письмо – ультиматум, так и не отправленный японскому правительству:

Премьер-министру Японии г-ну Ёсихиро Мори

Господин премьер-министр!

Мы выражаем Вам решительный протест в связи с арестом и продолжающимся содержанием под стражей основателя «Аум Синрикё», Его Святейшества преподобного учителя Сёко Асахары, и его ближайшего соратника господина Томомицу Ниими.

У нас не остаётся иного выбора, кроме как потребовать у вас их немедленного освобождения и передачи их нам без всяких условий с вашей стороны. В противном случае наша боевая группа, дислоцирующаяся на территории Японии, приступит к планомерному и жестокому уничтожению японских и иностранных граждан, всех без разбора – мужчин, женщин, стариков и детей.

Вы должны доставить господ Асахару и Ниими в указанное место даже в случае их отказа. Если здоровью, а тем более жизни учителя будет причинен ущерб во время поездки, мы утопим Японию в крови.

Это будет акт возмездия, рядом с которым зариновая атака в марте 1995-го в токийском метро покажется пустяком.

Мы не ведём никаких переговоров. Наши требования не подлежат изменению. Их нужно только выполнять.

Станут ли взрывы в Токио и Саппоро первыми и последними – отныне зависит только от вас.

Лидер международной организации «За победу буддизма во всем мире»

доктор Хирука Пала

Уже на допросах все четверо признались, что, если бы им не удалось попасть в Японию, в действие вступил бы запасной план. А именно – захват заложников во Владивостоке накануне встречи глав Японии и России. С выдвижением тех же требований – но уже с территории Приморья.

* * *

Информация о задержании Сигачёва с Тупейко понеслась в ФСБ Москвы. И во Владивосток тут же вылетела бригада из МУРа, которая расследовала дело об убийстве Бочаровой так долго и безуспешно, что уже начала считать его «висяком». Пистолет, из которого застрелили бедную женщину, был изъят уже во Владивостоке.

Выступая на судебном заседании с последним словом, Дмитрий Сигачёв взял всю вину на себя. Призвал суд проявить как можно больше снисхождения к его подельникам. А также заявил, что не изменил отношения к «Преподобному Сёко Асахаре», хотя и раскаивается в своих преступных замыслах.

В январе 2001 г. Приморский окружной суд приговорил Сигачёва к 8 годам колонии строгого режима. Тупейко получил 6 с половиной лет, Воронов – 4 с половиной, Шевченко – три года условно с отсрочкой. Юрчука отправили на принудительное лечение в психушку.

«Приговор суда никак нельзя назвать жёстким», – отметил постфактум даже адвокат Сигачёва. Что и говорить, после закрытия этого дела у всех, кто за ним следил, осталось много вопросов, оставшихся без ответа…

Согласно официальным отчётам, все подсудимые «полностью признали свою вину и раскаялись».

Но, простите, – какую вину? Ведь, как ни странно, судебному следствию так и не удалось доказать вины сектантов «в создании преступного сообщества». А сами взрывы и шантажи лишь замышлялись, но не случились. И поэтому всё, за что их осудили официально, – это «за незаконное приобретение, хранение, транспортировку оружия, боеприпасов и взрывчатых веществ с целью подготовки теракта».

Так в чём же именно они раскаивались? И насколько искренне?

Увы! Из-за особой секретности, из политической щепетильности и нежелания международного скандала, из боязни, наконец, задеть за живое десятки тысяч фанатиков «Аума» в России, – дело это велось в закрытом режиме. Ни заявлений, ни интервью обвиняемых каким-либо СМИ даже после вынесения приговора почти не допускалось.

Сегодня, начиная с 2012 года, весь их «квартет» на свободе. Но о дальнейших судьбах «безумной четвёрки» ни в официальных СМИ, ни в «жёлтой» скандальной хронике, ни даже в интернете больше не слышно ни слова.

Неужто о них просто забыли? Не всё так просто. Даже публикуя то единственное коротенькое интервью с Сигачёвым в 2005 году, «Известия» поспешили оговориться:

На территории России деятельность групп «Аум синрикё» не отмечена. Где находятся и чем занимаются бывшие члены секты, в ФСБ не знают, так как наблюдения за ними не ведут, поскольку это было бы нарушением их конституционных прав. Принять к сектантам меры можно будет только в том случае, если появятся конкретные факты их противоправной деятельности…

Что удивляться? Будь тот приговор пожёстче – кто знает, каким «ультиматумом» отреагировали бы на него десятки тысяч российских «аумовцев» из подполья – «андерграунда» религиозных фанатиков по всей стране?¹⁸

Услышав о зариновом теракте, я сразу же волей-неволей подумал о жаббервогах. Неожиданно в голове всплыла темная тень жаббервога, которого, как мне показалось, я увидел в тот миг за окном вагона. Этот страх (или кошмарный мираж) пережил лично я, когда мне почудилось, будто чёрная тень от зариновой атаки в метро как-то связана – здесь, во мраке токийского подземелья – с жаббервогами, которых придумал я сам. Именно эта, очень важная для меня связь и послужила личной мотивацией для написания этой книги.

(Из предисловия к «Подземке»)