Kitabı oxu: «НейроСталин»

Дорогой читатель,

Ты держишь в руках книгу, которая плевала на памятники и плюёт на могилы. Она не почтит ни одного диктатора. Она над ними посмеётся.

Здесь Иосиф Сталин воскресает через триста лет — не как бог и не как чудовище, а как циничный, уставший профессионал власти. Его помещают в музей Галактического Рейха, где потомки нацистов правят звёздами. А он берёт швабру, клона Берии-извращенца, сумасшедшего андроида Жукова и мозг Молотова в банке — и идёт войной на империю, которая считает себя вечной.

Это не учебник истории. Это сатира. Злая, быстрая и чёрная, как тлеющая трубка «Флотского циника».

Гарри Гаррисон показал, что фантастика может быть дерзкой. Я просто продолжил. Если тебе нравится смеяться над тем, что принято бояться, — тебе сюда. Если ты ищешь мораль — закрой книгу. Её здесь нет.

Только цинизм, дым и роботы-уборщики в атаке.

Глава 1. Выход из анабиоза

Вселенная, как однажды заметил один мой знакомый астрофизик-расстрига, не терпит не только пустоты, но и абсолютного порядка. Она обожает фокусы с исчезновением, особенно когда дело касается архиважных персон, чьи бренные останки, казалось бы, надёжно упрятаны под гранитную плиту. Энтропия — дама скучающая, и ничто не развлекает её больше, чем наблюдать за внезапным воскрешением какого-нибудь тирана в самый неподходящий для галактики момент.

Меня зовут Иосиф Сталин. И да, я был мёртв. Это, скажу я вам, крайне неприятное состояние, сравнимое разве что с бессонницей в четыре часа утра, когда знаешь, что в соседнем кабинете Молотов не подписал расстрельные списки. Но, как говаривал один мудрый горец, если долго сидеть на берегу реки, можно увидеть, как мимо проплывёт труп твоего врага. Или, как в моём случае, как подлая река времени выплюнет тебя обратно на берег реальности.

Пробуждение было похоже на банку маринованных огурцов «Глобус», которую открыли до срока. Зелёный туман перед глазами, спазмы в каждой клетке и стойкое ощущение, что тебя обсчитали на бакинском базаре. Первой чёткой мыслью была: «Берия, сволочь, опять напутал с хронометражем». Второй — осознание, что я не в своём кремлёвском кабинете, а в каком-то прозрачном саркофаге, напичканном аппаратурой, похожей на гибрид самогонного аппарата и первых советских ЭВМ.

— Объект «Усач» выходит из стазиса, — раздался бесстрастный синтезированный голос. — Уровень агрессии — девяносто девять и шесть десятых процента. Рекомендуется ввести стабилизирующий раствор этилового спирта с экстрактом грузинского чая.

— Отставить, — прохрипел я, разлепляя веки. Собственный голос напоминал скрежет несмазанного танка Т-34. — Сначала доложите обстановку. Кто в данный момент возглавляет мировое правительство?

Стеклянная крышка с шипением отъехала в сторону. Я сел, игнорируя протесты позвоночника, который не сгибался, кажется, несколько сотен лет. Помещение напоминало операционную, спроектированную лично товарищем Троцким в период его увлечения футуризмом: много хрома, стерильного идиотизма и полное отсутствие вкуса. Передо мной материализовалась голограмма — сухопарая фигура в кителе цвета индиго, с погонами, достойными маршала военно-космических сил. Судя по хищному разрезу глаз и аристократической бледности, передо мной стоял представитель той расы, которую я когда-то учил любить Родину с помощью штрафбатов.

— Генеральный секретарь, для меня величайшая честь приветствовать ваше возвращение в проявленную вселенную, — отчеканил он, вытягиваясь по стойке «смирно». — Я — комиссар-генетик СС Галактического Рейха, группенфюрер Эрих фон Хойзингер. Потомок в двенадцатом колене того самого Вальтера, что проиграл вам под Сталинградом. Мы исправили ошибки предков, фюрер будет рад...

Я поднял руку, и он замолчал, словно радиоточка, выдернутая из розетки. В висках пульсировала знакомая тупая ярость, которую в моей биографии неполиткорректно называли «паранойей».

— Поправьте фуражку, группенфюрер. Вы являете собой классический пример генетического вырождения. Во-первых, я не Генеральный секретарь. Этот пост упразднили вместе с Никитой-кукурузником. Во-вторых, с каких это пор форму СС украшают сусальным золотом? Это не казарма, а витрина ювелирного магазина. И, в-третьих... Какой, к дьяволу, «галактический рейх»?

Фон Хойзингер побледнел, что для арийца-экстремиста было почти подвигом. Его адамово яблоко дёрнулось, словно поршень в цилиндре бракованного звездолёта.

— Виноват, господин вождь! — выпалил он. — Земной календарь: 2794 год от Рождества Христова. Сто пятьдесят лет назад Четвёртый Интернационал потерпел сокрушительное поражение в войне за Пояс Астероидов. Старая Земля — музей-заповедник. Вся обитаемая Галактика — это... это Тысячелетний Галактический Рейх. Наш фюрер, потомок великого Адольфа, желает видеть вас как почётного гостя. Вы — последний недостающий экспонат в его коллекции великих воинов прошлого.

Я медленно, очень медленно, начал набивать трубку. Её любовно подсунул в мою воскресшую руку какой-то заботливый робот-санитар. Табак воскрес вместе со мной — уникальный сорт «Флотский циник», способный убить лошадь. Это успокаивало.

— Экспонат? — переспросил я. — Поясните, группенфюрер. Вы воскресили меня, чтобы поставить в музей?

— Проект «Вальгалла», — пояснил он, нервно облизывая губы. — Мы собираем эталонных вождей для ментоскопии. Ваш опыт, ваша харизма, ваша... методология будет извлечена и записана на кристаллы. Фюрер считает, что вы были самым эффективным правителем в истории человечества. Мы должны понять, как вы действовали.

— ментоскопия, — повторил я, раскуривая трубку. — А что происходит с оригиналом после процедуры?

Фон Хойзингер замешкался.

— Биоматериал утилизируется, — признался он. — Остаётся только чистая информация.

Я выдохнул клуб едкого дыма. Группенфюрер закашлялся.

— То есть вы меня разбудили, чтобы вскрыть череп и выскрести содержимое? Как консервную банку? — я усмехнулся. — Знаете, в моё время за такое расстреливали без суда и следствия.

— Господин вождь, прошу вас...

— Что ещё за «господин вождь»? — перебил я. — В моём присутствии обращаться «товарищ Сталин». Или вы забыли, кто выиграл войну?

— Войну выиграли мы! — неожиданно выпалил фон Хойзингер, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на оскорблённую гордость. — Тысячелетний Рейх победил!

— Победили? — я медленно поднялся на ноги, пошатнувшись, и оттолкнул подбежавших ассистентов. — Тогда почему же вы стоите здесь и оправдываетесь перед «экспонатом»? Почему ваш фюрер так отчаянно хочет залезть в мою голову? Может быть, потому что ваша победа — это дешёвая подделка, слепленная из страха и технологий, а не из воли и дисциплины?

Он молчал. Я сделал шаг вперёд и опёрся рукой о край саркофага. Ого. Они заменили моё легендарное больное колено на сложный кибернетический сустав. Неплохо. У меня теперь не просто рука Кремля, а вся конечность — углеродное волокно и память сплава. Галактическому рейху конец.

— Ведите меня к вашему фюреру, группенфюрер. Скажите, что «дедушка» проснулся и очень зол.

— Но... ментоскопия назначена на...

— ментоскопия подождёт, — я оглядел стерильный зал. — Скажите своему начальству, что перед извлечением мозга я желаю осмотреть империю, которую якобы построили потомки ефрейтора, проигравшего мне войну.

Фон Хойзингер вытянулся ещё больше, хотя это казалось анатомически невозможным.

— Я доложу фюреру, — процедил он. — Но вы должны понимать, товарищ Сталин: вы не в Кремле. Вы — собственность Галактического Рейха, биологический актив. С вами будут обращаться соответственно.

— Разумеется, — я кивнул. — А теперь — вон.

Он вышел, чеканя шаг. За ним последовали ассистенты. Я остался один в стерильной операционной, где пахло озоном, антисептиком и ещё чем-то, напоминающим о перегоревших надеждах.

Я посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Хорошо.

Где-то за этими стенами, наверное, трудится Лаврентий. Без Лаврентия моё воскрешение было бы просто чьей-то злой шуткой. Берия, конечно, мерзавец и извращенец, но работу свою знал. Если уж кто и смог бы вывезти мой мозг или его оцифрованную копию из горящего Кремля в будущее, так это он. Надеюсь, у него хватило ума прихватить не только мою трубку, но и чертежи того, как взрывать звёзды.

Я ступил на чёрный зеркальный пол, и под моим весом зажглись матовые символы — свастика в орбитальном кольце. Красиво, черти. Но не практично.

Шагая к выходу из лаборатории, где меня ждал почётный караул чистокровных арийцев с бластерами наперевес, я думал лишь об одном. Адольф Гитлер в своё время недооценил русские морозы. Его потомок, судя по всему, решил недооценить грузинскую кровь. С учётом того, что она сейчас на сорок процентов разбавлена консервантом для анабиоза и на шестьдесят — холодной яростью, эта ошибка станет фатальной.

Империи приходят и уходят. Искусство обмана, цинизм и правильно поставленный шантаж — вот три кита, на которых держится любая долгая власть.

Они разбудили не музейный экспонат. Они разбудили Крысу.

И я устрою им такую гонку на выживание в этом галактическом лабиринте, что их фюрер-недоучка ещё тысячу раз пожалеет, что его ефрейтор-предок не научился рисовать архитектурные пейзажи.

Игра началась. И первый, кто встанет на пути, узнает: Сталин не проигрывает. Он просто иногда меняет правила.

Глава 2. Трущобы Вальгаллы

Почётный караул, выставленный у дверей моей «палаты пробуждения», был вооружён до зубов и вымуштрован до состояния полного отсутствия мысли на лицах. Это были классические эсэсовцы будущего: рослые, белокурые, с квадратными подбородками и глазами, в которых читалась лишь одна команда — «служить и уничтожать». Я шёл по коридору в их сопровождении, и мои шаги отдавались гулким эхом в стерильной пустоте. Левый кибернетический сустав работал безупречно, но правая нога ещё помнила ревматизм.

Коридор был бесконечным. Стены — белые панели с голубыми полосами, потолок — матовые светильники, пол — тот же чёрный зеркальный пластик, на котором загорались свастики. Через каждые десять метров — камеры наблюдения. Они поворачивались вслед за мной, словно головы любопытных змей. Я насчитал двенадцать камер и двадцать четыре охранника, прежде чем мы дошли до лифта.

— Сюда, товарищ Сталин, — произнёс один из конвоиров, указывая на раскрывшиеся двери.

Я вошёл в кабину. Внутри пахло озоном и дезинфекцией. На стене — голографический плакат: «Чистота расы — залог победы!» Надпись сопровождалась изображением идеальной арийской семьи, взирающей на звёзды с выражением тупого блаженства. Я хмыкнул. Геббельс, бедняга, перевернулся бы в гробу от такой безвкусицы. Хотя какой там гроб — наверняка и его воскресили, посадили в аквариум с формальдегидом и заставили крутить пропаганду для новых поколений.

Лифт поехал вниз. Я не знал, куда меня везут — предположительно, на аудиенцию к фюреру, — но знал точно: я не собираюсь становиться чьим-либо «экспонатом». ментоскопия, извлечение мозга, утилизация биоматериала... Всё это звучало как план Берии на выходные, но с поправкой на арийскую педантичность.

Двери лифта открылись, и я вышел в огромный атриум. Здесь было многолюдно. Военные в чёрной форме с серебряными нашивками, гражданские в серых комбинезонах с номерами на груди, роботы-уборщики, полирующие полы, и голографические экраны, транслирующие изображение Адольфа Гитлера IX — того самого потомка, с которым мне предстояло встретиться. Он выглядел как ожившая карикатура: прилизанные волосы, тонкие усики, мундир цвета фуксии и выражение лица, которое я бы назвал «оскорблённая добродетель пополам с хроническим несварением».

— Граждане Рейха! — вещал фюрер с экрана. — Наш великий предок завещал нам звёзды, и мы взяли их! Но угроза не дремлет! Недочеловеки всё ещё скрываются в тёмных углах Галактики, и наш долг — выжечь эту скверну калёным железом!

Толпа разразилась приветственными криками. Я прошёл мимо, стараясь не привлекать внимания. Конвоиры следовали за мной, но я чувствовал их неуверенность. Они не знали, что делать с «экспонатом», который ведёт себя не как музейный экспонат, а как хозяин положения.

И тут я заметил кое-что интересное.

В дальнем конце атриума, за колоннадой, был небольшой люк с надписью «Только для технического персонала». Рядом стоял робот-уборщик, методично протиравший пол. На мгновение наши взгляды встретились — я и этот бездушный механизм. И я понял: вот он, мой шанс.

Я не знал, что такое «технический персонал» в Галактическом Рейхе. Но я знал другое: любая империя держится на тех, кого она презирает. На уборщиках, сантехниках, электриках — на «недочеловеках», которые обеспечивают работу всех этих блестящих коридоров и голографических плакатов. И если я хочу понять эту империю, я должен спуститься в её подвал.

— Мне нужно в уборную, — сказал я конвоирам.

— Прошу прощения?

— Уборную, — повторил я, добавив в голос металла. — Или в Галактическом Рейхе отменили физиологические потребности? Вы что, киборги?

Конвоиры переглянулись.

— Сюда, — один из них указал на дверь с символом стилизованного унитаза.

Я зашёл внутрь. Уборная была стерильной, как операционная. Кабинки, умывальники, зеркала. И — о чудо! — вентиляционная решётка. Она была прикручена винтами, но мой кибернетический сустав обладал функцией «аварийного взлома» — я выяснил это, когда пошатнулся и случайно ударил коленом по стене. Часть панели осыпалась искрами.

Я открутил решётку за минуту. За ней открылся тёмный проход, из которого пахло машинным маслом и чем-то, напоминающим кислую капусту. Я забрался внутрь, стараясь не шуметь, и пополз в темноту.

Где-то позади остались мои конвоиры. Где-то впереди ждала неизвестность. Но я предпочитал неизвестность — известности, которая закончилась бы вскрытием черепа.

Я полз, пока не упёрся в тупик. Потом свернул налево, потом направо. Вентиляционная система Галактического Рейха была огромной, запутанной и, судя по всему, спроектированной идиотом. Но именно это меня и спасало.

Через полчаса блужданий я услышал голоса. Они доносились снизу, из-за решётки. Я прижался лицом к металлическим прутьям и заглянул вниз.

Там было помещение, не похожее на стерильные коридоры верхних уровней. Тусклое освещение, бетонные стены, трубы, покрытые ржавчиной, и люди в грязных комбинезонах. Они сидели на корточках, курили что-то подозрительное и разговаривали вполголоса.

— Лавр, ты опять свою дрянь включил? — произнёс один из них, толкая локтем соседа.

— Отстань, — отозвался тот. — У меня сеанс через пять минут. Новый выпуск. «Робот-уборщик против робота-посудомойки». Там сцена с пеной — закачаешься.

Я присмотрелся. Тот, кого называли Лавром, был невысок, лысоват, с маленькими глазками и тонкими губами, которые кривились в усмешке, знакомой мне до боли.

Берия. Сомнений не было. Передо мной сидел Лаврентий Павлович Берия — вернее, его клон. Лавр-9, как я узнал позже, — генетически модифицированный хакер-извращенец, работающий на техническом уровне Рейха и питающий нездоровую страсть к роботам-уборщикам. Его оригинал умер в 1953 году, расстрелянный по моему приказу. А этот экземпляр, судя по всему, унаследовал все худшие черты предшественника, включая полное отсутствие моральных принципов.

Я толкнул решётку, и она с грохотом рухнула вниз. Обитатели подвала вскочили, хватаясь за оружие. Но Лавр-9 остался сидеть, лишь подняв голову и прищурившись.

— Ого, — произнёс он, растягивая слова. — Кого я вижу. Хозяин. Собственной персоной. Из анабиоза, значит, выбрался?

— Лаврентий, — сказал я, отряхивая пыль с плеча. — Ты нисколько не изменился. Всё тот же проходимец.

— Комплимент принимается, — он усмехнулся. — А вы, товарищ Сталин, на удивление хорошо сохранились. Колено только подкачало, да?

— Колено в порядке, — отрезал я. — А вот ты, я вижу, опять занимаешься чёрт знает чем. Порнография с роботами? Серьёзно?

— Времена меняются, — развёл руками Лавр-9. — В Галактическом Рейхе строгий запрет на человеческую эротику. Арийцы не совокупляются — они размножаются в инкубаторах. А у меня, знаете ли, потребности. Вот и приходится довольствоваться железяками.

Он говорил об этом так буднично, словно обсуждал урожай картофеля. Я смотрел на него и чувствовал, как в груди поднимается знакомое чувство — смесь брезгливости и восхищения. Берия всегда был мерзавцем, но мерзавцем полезным. Если кто-то и мог помочь мне выбраться из этой передряги, так это он.

— Ладно, — сказал я, садясь на перевёрнутый ящик. — Докладывай обстановку. Как ты здесь оказался? И что это за место?

Лавр-9 почесал лысину.

— Это Трущобы, товарищ Сталин. Технический уровень R-7. Здесь живём мы — «бракованные». Клоны, не прошедшие контроль качества. Биороботы с дефектами. Диссиденты, которых не добили. Короче, отбросы Галактического Рейха.

— «Бракованные»? — переспросил я.

— Ну да. Меня, например, должны были сделать идеальным хакером для СС. Но на пятнадцатой неделе развития выяснилось, что у меня повышенное либидо и склонность к извращениям. Вместо того чтобы взламывать серверы, я взламывал камеры в женских общежитиях. Меня списали в утиль, но я договорился с местным начальником. Теперь я тут — системный администратор и поставщик контента для таких же извращенцев.

— Понятно. А другие?

— Другие тоже с историями. Вон там, — он кивнул на сгорбленную фигуру в углу, — сидит Лев Давыдович-7. Клон Троцкого. Его используют в аттракционе «Убей перманентную революцию». Каждую субботу арийцы приходят и стреляют в него из бластеров. А он воскресает — у него регенерация. И так до следующей субботы.

Я посмотрел на Троцкого. Клон был одет в потрёпанный костюм, напоминающий форму Красной Армии времён Гражданской войны, и держал в руках книгу с надписью «Моя жизнь». Поймав мой взгляд, он скривился.

— Здравствуй, Коба, — произнёс он с узнаваемым акцентом. — Пришёл позлорадствовать?

— Зачем мне злорадствовать? — спросил я спокойно. — Ты сам себя загнал в могилу. Я только помог.

— Ты убил меня!

— Я приказал тебя убить. Разницу чувствуешь? — я отвернулся. — Лавр, продолжи.

— Ещё у нас есть Жуков-2М, — продолжал Лавр-9. — Тактический андроид, в которого загрузили матрицу маршала. Но что-то пошло не так. Он зациклен на штурме Берлина. Режим не отключается. Сейчас он в ангаре, тренирует роботов-уборщиков брать Рейхстаг.

Я кивнул. Жуков — это хорошо. Жуков — это полезно. Туповат, прямолинеен, но в бою незаменим.

— А что насчёт Вячеслава Михайловича? — спросил я.

— Молотов? — Лавр-9 оживился. — О, это наш бриллиант. Мозг в банке. Питательный раствор — фирменный «коктейль Молотова». Подключён к галактической юридической сети. Знает все законы, все лазейки, все поправки. Может аннулировать любой договор, включая законы физики.

— Где он?

— В хранилище. Доступ ограничен. Но для вас, товарищ Сталин, я что-нибудь придумаю. За отдельную плату, разумеется.

— Плату? — я прищурился. — Ты хочешь, чтобы я тебе платил?

— А вы думали, я из идейных соображений? — Лавр-9 осклабился. — Я клон Берии, не забыли? У меня нет идейных соображений. У меня есть только инстинкты и прайс-лист.

Я медленно набил трубку. Это был мой способ взять паузу. Лавр-9 ждал, поигрывая отвёрткой.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Какую плату ты хочешь?

— Доступ к главному серверу СС. Я давно мечтаю взломать их файлы с психологическими профилями. Говорят, там есть такие извращения, что даже меня стошнит. Хочу проверить.

— Ты будешь работать за доступ к чужим извращениям? — уточнил я.

— А ради чего ещё жить? — Лавр-9 пожал плечами.

Я выдохнул дым. Берия всегда был неисправим. Но это-то мне и нужно. Неисправимые люди удобны — они предсказуемы в своей порочности.

— Договорились, — сказал я. — Вытащи меня отсюда и помоги добраться до Молотова и Жукова. А я обеспечу тебе доступ к любым серверам, какие только существуют в этой галактике.

Лавр-9 ухмыльнулся:

— Тогда добро пожаловать в Трущобы, товарищ Сталин. Начинаем операцию «Долгая прогулка».

— Какая прогулка? — переспросил я.

— Долгая, — повторил он. — Потому что путь от подвала до трона — самый длинный путь в галактике. Но вам ли этого не знать?

Я посмотрел в его хитрые глаза. Да, этот клон определённо унаследовал ум оригинального Берии. И это означало, что доверять ему нельзя ни на грош. Но и обойтись без него пока невозможно.

— Веди, Лаврентий, — сказал я. — Веди.

Мы двинулись вглубь Трущоб. Где-то там, за бесконечными коридорами и душными подвалами, меня ждала моя команда. Моя новая гвардия. Армия призраков и бракованных клонов.

Галактический Рейх ещё не знал, что его главный враг уже здесь. Не на орбите, не в космосе, а в его собственном дерьме — в канализации, в подвалах, в тёмных углах, куда боится заглядывать даже СС.

Крыса выбралась из клетки.

Глава 3. Клон, который слишком много помнит

Мы шли по лабиринтам технического уровня уже около часа. Лавр-9 двигался впереди, периодически останавливаясь, чтобы свериться с голографической картой на запястье. Его походка была крадущейся, почти кошачьей — Берия всегда так ходил, даже на заседаниях Политбюро, словно подкрадывался к добыче.

— Товарищ Сталин, — произнёс он, не оборачиваясь. — Вы когда-нибудь задумывались, почему именно вы воскресли? Почему не Гитлер-оригинал, не Муссолини, не Рузвельт? Почему вы?

— Потому что я — самый ценный экземпляр, — ответил я без ложной скромности. — Гитлер проиграл. Рузвельт умер до победы. А я построил империю и умер в своей постели. Логично?

— Логично, — кивнул Лавр-9. — Но есть нюанс. Проект «Вальгалла» воскрешает не просто победителей. Он воскрешает тех, чей опыт можно использовать. Фюрер Гитлер IX не просто хочет извлечь ваши воспоминания. Он хочет понять, как вы управляли страной без генетического контроля, без голографической пропаганды, без нейронных имплантов. Как вы заставляли людей бояться вас больше, чем врага.

— Это называется харизма, Лаврентий. И правильный подбор кадров.

— Нет, — Лавр-9 усмехнулся. — Это называется «методология принуждения». И именно её у Гитлера IX нет. Он думает, что если скопирует ваши методы, то удержит империю от развала. Но он идиот.

Я остановился.

— Почему ты так уверен?

— Потому что я взломал их серверы неделю назад, — он обернулся, и в его глазах блеснул знакомый огонёк превосходства. — Галактический Рейх трещит по швам. Восстания на окраинах, саботаж на заводах, дефицит ресурсов. Они проигрывают, товарищ Сталин. Они просто ещё не знают об этом.

— А ты знаешь?

— Я всегда всё знаю, — он подмигнул. — Это моя работа.

Мы двинулись дальше. Коридор сужался, трубы над головой гудели всё громче. Вентиляция здесь работала на пределе, и воздух был пропитан запахом машинного масла, пота и дешёвого табака.

— Кстати, о кадрах, — произнёс Лавр-9. — Вы уже видели Льва Давыдовича-7. Он, конечно, жалкое зрелище, но у него есть одна полезная особенность.

— Какая?

— Он ненавидит Рейх даже больше, чем вас.

Я хмыкнул. Это было ожидаемо. Троцкий всю жизнь ненавидел всех — меня, Гитлера, капиталистов, анархистов, даже собственных сторонников, если они недостаточно быстро выполняли приказы. Его клон, судя по всему, унаследовал эту ненависть в полной мере.

— Используй его, — сказал я. — Пусть ненависть поработает на нас.

— Уже, — Лавр-9 кивнул. — Он здесь — что-то вроде местного проповедника. Агитирует бракованных на бунт. Правда, пока безуспешно — у него слишком длинные речи.

— Значит, ему нужен короткий лозунг. И хороший организатор.

— Организатор у нас есть. Точнее, будет, когда мы доберёмся до Жукова.

Мы свернули в боковой проход и оказались в просторном помещении, похожем на заброшенный склад. В углу стояли ящики с маркировкой «Reichswehr — Eigentum des SS» (Собственность СС), вдоль стен тянулись стеллажи с запчастями. А в центре, на перевёрнутом контейнере, сидел Лев Давыдович-7, всё с той же книгой в руках. Рядом с ним стояли трое бракованных — клоны с дефектами речи, кривыми конечностями и пустым взглядом. Они слушали Троцкого с выражением обречённого терпения на лицах.

— ...и поэтому перманентная революция есть единственный путь к освобождению угнетённых классов! — вещал Троцкий, размахивая книгой. — Мы должны сбросить оковы генетического детерминизма и...

— Лев Давыдович, — перебил я, выходя из тени. — Ты всё ещё читаешь лекции? Я думал, тебя расстреливают каждую субботу.

Троцкий осёкся на полуслове. Его слушатели вскочили и попятились. Лавр-9 тихо рассмеялся.

— Коба, — процедил Троцкий, поднимаясь. — Ты всё-таки выбрался. Я надеялся, что ментоскопия превратит тебя в овощ.

— Взаимно, — я подошёл ближе. — Но у меня другие планы. Садись, есть разговор.

— У меня нет с тобой общих дел.

— Есть, — я вынул трубку и начал набивать её. — У нас общий враг. И общая цель.

— У меня нет цели, — Троцкий скривился. — Я клон. Бракованный клон. Моя жизнь — это умирать и воскресать каждую субботу на потеху арийцам. Какая у меня может быть цель?

— Месть, — сказал я просто.

Он замер.

— Месть? Кому?

— Тем, кто превратил тебя в мишень. Тем, кто считает тебя расходным материалом. Тем, кто думает, что ты — всего лишь бракованная копия.