Kitabı oxu: «Фантастика. Сборник рассказов»

ОКСАНА

Медицина – это любовь, иначе она ничего не стоит.

Поль де Крюи

1.

Голод уже притупился, и я с горькой усмешкой смотрела на свои истончившиеся, посиневшие от холода пальцы. Ветхая одежда не грела и мелкий липкий дождик, росинками льда проникал к телу. Дорога казалась бесконечной. Порыжевшие метелки полыни, редкие, серые от времени, межевые столбики брошенных полей и стена хмурого леса по правую руку. Покрытые ссадинами ноги уже не чувствовали раскисшей глины и колючек осота. Я брела третий день, но никто не подавал мне милостыню и не пускал ночевать. Только лес оставался моим домом и суровым убежищем. Лето – пора бродяг кончилось, а злая молва скора на ногу и слухи обо мне быстро доносились до отдельных деревень.

– Я умру с первым снегом – подумалось мне. Смерть? Смерть не казалась теперь чем – то страшным, раньше или позже это случиться и принесёт лишь избавление от страданий. Я умирала два раза, но это было давно и добрые люди нашли и отогрели меня. Сейчас, если только бездомная собака пробежит по цепочке следов и снова исчезнет, не чуяв в следах пищи, а в облике защиты …

Из жидкой грязи луж на меня смотрела страшно худая шестнадцатилетняя девчонка с запавшими, обведёнными синевой, безумными глазами. Удлинённый овал лица и слегка выпирающие скулы, обтянутые загоревший и грязной до черноты кожей, всё еще напоминали лицо матери. Сейчас воспоминания о которой казались забытой сказкой. Она, когда–то передала мне секреты знахарского искусства и завидную внешность, сводившую с ума окрестных парней. Тогда мы лечили, принимали роды на много вёрст вокруг. Но я и подумать не могла, что доброта материнских глаз, их чудотворная сила, могла передаться и мне, но в ином качестве …

Однажды в Романихе тяжело рожала Беспалая Фроська. Ночная дорога была уже привычным делом. И мы успели как раз к схваткам. Мальчик шёл ножками вперёд. Я следила за руками матери не переставая удивляться их ловкости и мягкости движений. И мальчик, чудесный белобрысый ребёнок наконец заголосил, повинуясь безотчётному призыву жить, разбуженный чувствительным шлепком знахарки. Роженица тяжело дыша откинулась на подушку. А я с нежностью смотрела на это маленькое, ещё мокрое существо, уже таращившее глазёнки. И мне казалось, что мой сын будет таким же славным, пухленьким, в перетяжках крошечных рук и ног – голышом. Сердце защемило от такого сравнения, и тёплая волна любви заполонила мою душу. Мать пеленала младенца?! Вдруг пока бессмысленно блуждающий взгляд его маленьких влажных глаз остановился на мне. Невольная улыбка растянула мои губы. Мальчик сморщил личико, ни на миг не закрывая век. Глаза его как от удушья стали выпирать из орбит. Он напрягся, набирая больше воздуха, лицо его приняло почти взрослое выражение ужаса, он надул губы и странно, словно делая движение навстречу мне, изогнувшись в руках матери страшно закричал. Я не могла отвести взор с болезненной тягой, остановившейся на младенце, а он под моим взглядом бился и корчился в немых судорогах. На краях ротика появилась розовая пена. Мать застыла, глядя на меня, роженица, очнувшись от второго крика и вжавшись в подушку с ужасом наблюдала безмолвную сцену. Я словно парализованная не могла даже повернуть головы, и лишь медленно наклонялась, приближая лицо к искажённому мукой личику младенца. Мать, прикоснувшись к моей руке вздрогнула и неуловимо быстрым движением закрыла глаза мальчика своей ладонью. Судороги сразу же прекратились. Я дотронулась до окаменевшего лица с застывшей, словно приклеившейся кривой усмешкой. И постепенно, осознавая происшедшее, закрылась ладонями, всхлипнула раз, два и зашлась в рыданиях, упав на скамью, закрыв голову, стукаясь лбом о шершавые доски…

Ребёнок умер на следующий день.

Обойдя коровье прясло, я вышла на просеку. Метёлки некошеной травы хлестали по голым лодыжкам. Поваленные деревья по сторонам и рыжая грязь дороги с белыми проплешинами известняка уходила за Керкину гору. Лес стоял тёмный, притихший, будто в неисходной скорби роняющий с колючих лап слёзы дождевой воды. Я взбиралась всё выше и выше обходя длинные, покрытые ржой, щелистые выходы горной породы. Тропинка становилась уже, ели уступили место лиственницам, горные папоротники хватали за ноги. Ни птиц, ни зверей не было слышно. Дождь разогнал детей леса по теплым квартирам. И даже неугомонные птички – клесты не нарушали равномерного шороха падающих капель. Больно было видеть эти с рождения знакомые места. Где поворот тропинки или прихотливый узор камня заставлял вспомнить счастливые годы детства, и тот восторг высоты, который неизменно охватывал меня на лысой вершине Голого Камня. И сейчас, ступив на каменные плиты, я ощутила причастность к этому миру бескрайней лесной дали с редкими пятнами деревень и таёжных речушек. Надежда ещё теплилась в моём тщедушном теле, но разум устал искать и сердце разрывалось, переживая безысходность страданий.

– Я слишком сильно люблю людей, но моя любовь, мой взгляд приносят мучения и смерть. Я стала воплощением злого рока, живым трупом, человеком без рода и племени, обречённого на изгнание и гибель вдалеке от родных мест. Едва ли кто–нибудь понимает, как чудовищно отобрать у человека возможность любить, под страхом смерти любимого существа. Я никогда не увижу свою мать и крошечную, на 6 дворов Усть–Утку … Стоит кинуться головой вниз в туманную бездну дождя, на серо-свинцовые глыбы, заорать в коротком падении, и рухнуть подстреленной кедровкой, расплывшись кровавым пятном на мокрых скалах.

Девчонка стояла на краю обрыва, судорожно ухватившись за шершавый камень побелевшими руками. Сердечко стучало. Её покачивало то ли от слабости, то ли от страха перед задуманным. Русые волосы прилипли к плечам, тонкая фигурка – чистые молодые линии которой не могло скрыть никакое тряпьё.

– Колдунья – бросали ей в лицо селянки, плюя в след и загораживаясь ладонями от сглаза. А она, понимая неокрепшей душой ужас своего положения, хранила в сердце любовь и безотчётную тягу к людям. Она бежала, скиталась по дорогам, спала в брошенных пастушьих шалашах. И ни где ей не было приюта и прощения. – Сгинь проклятая – открещивались от неё дородные мамаши. Отцы семейств отворачивались и втихомолку крестились, не желая пачкать руки кровью колдуньи.

Осень кончилась. И Ксана чувствовала верное приближение своей смерти.

2.

На подводах, вдоль забора, на завалинках шумел пёстрый многоголосый люд. Больше народа, широкий двор уже не мог вместить.

Старая Орулиха притащилась вместе со своим дедом. Изрядно наслушавшись о чудесах здешней знахарки, она свято верила, что та мгновением ока распрямит её лет 5 назад согнувшуюся спину. А иссохший её дедок, не первый месяц харкавший кровью, поглядывал по сторонам впитывая вселяющие надежду разговоры и росказни.

– Ты что Панкрат, очумел! Куда со своими зеньками перед меня прешь? Говорят она сама слепая, как же она тебя вылечит?! – прыгал на одной ноге хитроватый чернявый мужичок, доказывая своему товарищу с физиономией простой и растерянной, что его ободранная нога важнее обожжённых глаз.

– Верно говоришь, я на Купалу сюда приезжала, да точно не судьба была – мой первенец у меня на руках и помер, не дождалась я лекаршу. Но то, что она чёрной повязки с глаз никогда не снимает, то верно – вступила в разговор широкая баба в цветном вышитом платке. Подошёл её муж – А знахарка то баба молодая, краса говорят писанная, даром что слепа… – Ух кобель, чтоб тебя … – шутливо оттолкнула его жена. – Вот зачем за мной увязался! Глаза то по выцарапаю, будешь на сторону шастать. – В народе поговаривают, будто смахивает она на колдунью, что прошлой осенью сгинула? – влез в разговор чернявый мужик. – Тьфу, окстись нечистый! – почём зря хаешь, та худа была, что слега на болоте, а эта … – мужик огладил бороду и прищёлкнул языком.

Мужичок по-бабьи тоненько вскрикивал, каждый раз, как я сильнее щупала его раздробленную кисть. Рану надо было промыть, а на сломанные кости фаланг пальцев наложить шины. Но мужичок принимался визгливо скулить, только я касалась оголённой кости. – Валентин, дай ему сонного отвару. Старик у стены поднялся и слегка касаясь бревенчатой стены рукой, прошёл к столу с варевами и настоями. Запрокинув лицо ощупью нашёл нужную кружку и протянул мне. Я привстала, поймав в воздухе протянутую руку старика быстро пробежала по ней пальцами и приняла кружку. Вскоре мужичок перестал орать. Я слышала его ещё неуспокоившееся дыхание, но могла беспрепятственно продолжать дело. Руки работали быстро и безошибочно, несмотря на то что глаза закрывала чёрная матерчатая повязка.

Валентин подошёл сзади и положил ладони мне на плечи. На сегодня приём заканчивался. Ещё один день из десятков похожих как близнецы, дней этого года. Я поднялась и вышла на крыльцо. Шум во дворе мгновенно смолк. Вновь надо было произнести тяжелые слова – Больше не принимаю. Но произнести их было необходимо. День угасал.

Я вошла в горницу и упала на кровать. Перина поглотила меня. И на миг показалось, что взметнулась не простыня, а фата подвенечного платья. Я тихо засмеялась своим мыслям и сняла чёрную повязку. Большое зеркало, стоящее в углу соседнем с иконками, отражало скромную комнату, полную розового света заходящего солнца. Я встала разделась и подошла к зеркалу. Тёплые лучи обнимали меня, подчеркивая красоту фигуры и нежность линий. Замечтавшись я сравнила себя с утренней зарёй и представила воздушность белого платья, взлёт фаты. Какой парень откажется стать моим мужем? Но тут солнышко коснулось горизонта, тучка поползла по его светлому лику и синие пятна теней заскользили по комнате. Вдруг из темноты потускневшего зеркала на меня глянула шестнадцатилетняя Ксанка худая и чёрная – Колдунья! Рассыпался ореол подвенечного платья. – Я слепая, для всех слепая! Проклятая судьба… Я ткнулась головой в перину и заглушая всхлипы, заплакала. Не первое утро я просыпалась на мокрой от слёз подушке, завязывала воспалённые глаза чёрной лентой и выходила к людям. – Утро доброе, проходите, кто первый будет …

Ночь только начиналась, заря гасла за ситцевыми занавесками, а я вспоминала дождливый вечер на 3 четверг листопада. Чёрный ожог костра предворял вход в покосившийся, хлипкий, пастуший шалашик. Я осторожно ступая по хрупким головёшкам вползла во внутрь. Ещё била нервная дрожь, минуты над серым лбом Голого Камня не отпускали меня. Сейчас хотелось одного – нырнуть головой в старую солому, уснуть, забыться тяжёлым неуютным сном.

В узкой темноте куреня вдруг блеснули на меня белки человеческих глаз – Ай! – я отпрянула. Кто здесь? – услышала я скрипучий старческий голос. Я, закрыв глаза, медленно пятилась к выходу. – Не убегай, добрый человек, не бойся старого слепого Валентина – шамкал старик. Я присела на корточки и сквозь щель между пальцами смотрела в глубину шалаша. Глаза привыкли к сумраку: на гниющей соломе лежал высокий жилистый старик. Их холщёвых штанов высовывались большие мозолистые ступни в струпьях отваливающейся грязи. Узловатые колени буграми выпирали под тканью. Он хрипло дышал, приподнявшись на одном локте и словно ища незрячими бельмастыми глазами. Лицо, измождённое морщинами, клочковатая нестриженная борода и мохнатые брови выдавали в нём коренного крестьянина, так же как и натруженные, в чёрных трещинах руки, земля из которых не отмоется уже до могилы. Он шарил в вечной для него темноте с замиранием сердца надеясь услышать голос живого человека, быть может предвещающего поддержку и спасение. – Не бойся меня, я стар и болен, и не сделаю тебе ничего худого – старик насторожился, по птичьи повернув голову и прислушиваясь. – Он думает, что я ушла? – Мальчик помоги мне – вдруг заговорил Валентин – Твоё дыхание чисто, но ты, верно такой же несчастный как я, раз скитаешься в эту пору. Я колебалась. Он не видит меня, можно убежать, окунуться в серую мглу дождя и опять бесцельно брести по раскисшей дороге до следующего ненадёжного приюта. Но он болен, и мои глаза не убьют его! И я сделала шаг на встречу.

Валентин был ужасно тяжёлым, и хотя я отпаивала его настойками из корней девясила и синюхи, но моё истощение и его слабость давали о себе знать. Он едва передвигал ноги, всей тяжестью большого тела наваливаясь на моё плечо. Но дорога не производила теперь такого гнетущего впечатления как несколько дней назад. Появилась цель, и человек, которому я была нужна.

– Так говоришь колдунья? Ты со своими глазами поосторожней. Виданое ли дело. Прямь и верно – колдовство. Ты дочка завязала бы глаза на людях то. Неровен час узнают тебя. Ох беда … – задыхаясь от ходьбы наущал меня Валентин – До хаты бы добраться. А там … – он мечтательно закрыл веки – Ксюша, знаешь щё у меня за хата? Старуха жива была всё хозяйство держала, а теперь … – он безнадёжно махнул рукой – Давеча шёл от сестрицы домой, тут болесть меня и прихватила. Я ведь ослеп то недавно. Года три от силы будет, как бельма зрачки затянули. Он задохнулся в кашле, согнулся чуть не пополам, и я смотрела как сотрясается его ширококостное жилистое тело. Лёгкие свистели, сипели, булькали на все лады. А он ухватившись за воротник домотканой рубахи хрипел, словно стараясь отхаркнуть забравшуюся в него хворь. Я непроизвольно отмечала, что мои настойки все же произвели действие и кашель из сухого и лающего стал мягче и если бы не холод дальней дороги не прошло бы и недели, как я поставила его на ноги.

Издалека можно было разглядеть две маленькие чёрные фигурки, бредущие по лесной просеке к Долгой Горе. Одна, маленькая и хрупкая поддерживала другую. Они падали, поднимались и снова шли, становясь всё меньше и меньше, уже издалека появляясь у поворотов дороги и как бы растворяясь, становясь частью сурового беспокойного леса.

3.

Орулиха с мужем жили своим хутором у слияния Лебы и Чёрной речки. Места глухие, но зверья много, грибов, ягод – прорва. Сын Прохор редко приходил домой без добычи. И Орулиха любила небрежно кинуть на стол скупщика увесистую связку блестящих мехом шкурок, будь то куница, лиса или бобёр.

Семья жила неплохо. И невесту думали взять богатую. Сама Орулиха хлопотала по хозяйству готовясь встретить должного уж возвратиться сына. Отдыхал под влажной холстинкой пирог с налимом, дымилась тушённая утка, салаты аппетитно поблёскивали гранями рубленных грибов.

– Степан, где ты? Не слыхал, куды Прохор накануне собиралси?

– Кажись на Канавку, хотя можа и за Павловское ушёл, тоды его щас не жди.

– Ах ты ж старый пёс, почем ране молчал?! – ругалась Пелагея Орулиха, поминая стынущую на столе снедь.

– А ты ране не спрашивала – Степан хитро поглядывал с плеча на заставленный блюдами стол и мысленно облизывался. – Прохор верно за Николо–Павловское ушёл, а может и к Марфуше на Ключики – подумал он. Отец был более посвящен в секреты сына нежели прижимистая и властная мать. Месяц назад, излечившись советами молодой знахарки Степан чувствовал необычайный прилив сил и постоянный голод, полностью удовлетворить который, ему удавалось нечасто.

Тучи к вечеру рассеялись, и лишь багровая полоска лёгких узорных облаков, освещённая уже упавшим за горизонт солнцем, напоминала о прошедшей непогоде. Пожилая чета всё же решилась отужинать в одиночестве, не дожидаясь загулявшего Прохора.

Тёплый осенний вечер ни единым дуновением не нарушал сонной тишины, царившей на хуторе и лишь изредка, сорвавшись из-под застрехи в чумном полёте мелькала тень проснувшегося нетопыря. Да в гаснущем небе, там, высоко, где ещё доставало солнце кувыркались золотые стрижи …

Пелагея ела молча, искоса поглядывая на обедающего супруга. Её не оставляла смутная тревога за Прохора. Не впервой, он уходил на охоту на несколько суток, но сегодня мать чувствовала, как будто под сердцем сжалось что – то и не отпускает, ноет, зовёт … Как, где сын проводит ночь? Добрые ли люди оказались на его пути?

* * *

Схрон был взломан. Фёдор не верил своим глазам. Его тайник, его скромные запасы золотого песка и самоцветы пропали? Старательская яма, крытая сверху гнилыми досками и мхом была грубо проломлена. На дне виднелись следы сапогов и какие – то тряпки. На краю ямы бурели пятна запёкшейся крови.

– О хорьки, жирные барсуки, вы ещё и подрались из – за моих денег!? – думал он, рассматривая странный след, уходивший в глубь леса.

– Что ни говори, а верно братья Чернухины схрон выследили. Он схватил корягу, поувесистее и бросился по следу.

Маленький черноглазый паучок быстро перебирая полупрозрачными ножками бегал по мокрой паутине. Капли росы, а может быть дождя, повисли в её сети круглыми зеркальцами, вбирающими искорки солнца и сумрачный мир лесных чертогов. Паутина качалась от дыхания Прохора и паучок беспокоился. Вдруг человек застонал и приоткрыл один глаз. Паучок порскнул в укрытие, Прохор очнувшись от недолгого забытья попытался продолжить путь. Он перевернулся на живот и подтягиваясь на руках тяжело и неровно пополз. Пополз туда, где, по его мнению, находилась ближайшая деревня.

По лесу тянулся след вырванного мха и смятой травы. В гудящей голове проносились проклятия и периодические впадая в забытье. Прохор вновь и вновь чувствовал под ногами проламывающиеся доски и тупой удар хребтом о деревянный ящик на дне ямы. Ноги почти не слушались и лишь вгрызаясь в землю согнутыми пальцами он продвигал тело еще на метр вперёд.

Человек лежал на спине неестественно закинув руки. Фёдор приподнял дубину, как вдруг тот зашевелился и опустив локоть открыл лицо. Это был не Иван Чернухин, которого Фёдор предполагал увидеть, а парень уже не раз наведывавшийся под окна сестры Марфушки.

– Неужто он меня обокрал? – мелькнула шальная мысль – А где ящик? – у парня ящика не было. Движимый подозрением и догадками, Фёдор вновь кинулся к схрону и с замиранием сердца обыскал его. Кривой от удара ящик отбросило к земляной стенке. Кровь по следу и распластанное на моховой подстилке тело сразу же приобрели иной смысл – Чёртово золото, чуть парня не убил. И вернувшись, он взвалил Прохора на плечи, направляя шаги в деревню Ключики.

4.

Кто–то тряс меня за плечо – Отстань Валентин, что такое? – промычала я сквозь сон, снова зарываясь в перину. – Человека, грят, привезли, в яму пал – наконец я услышала его скрипучий голос – Подымайся Ксана, мабуть быть поможем чем.

Я опустила ноги с кровати и легонько шлёпая по скобленному полу подошла к окну. У подводы хлопотали трое. Высокий черноволосый мужик в сером зипуне, кряжистый и слегка неуклюжий. Его темные глаза и смуглая кожа говорила о примеси цыганской крови. Вторым был смутно знакомый старичок, которого, если не ошибаюсь, я лечила от нугреца и холодянки с месяц назад. И его дородная супруга, согнутая годами, но крепкая и широкая. Румяное лицо её иссекали мелкие красные жилки, а в полных руках чувствовалась живость и сила. Они осторожно укладывали на рогожу, постеленную прямо на земле тело молодого человека. Меня заинтересовало его лицо, но нужно было одеваться и выходить к ним на встречу. Я нехотя оторвалась от окна. Стояло раннее, еще холодное и росистое утро. Они протиснулись сквозь дверь, принеся его свежесть, запах влаги и свежесмазанных сапог.

Повязка снова закрыла мои глаза, я не могла видеть бледного лица Прохора, дрожащих рук Фёдора и затаённого страдания во взгляде престарелой четы, лишь мои пальцы говорили о многом. Я обнажила грудь больного, попросила Валентина раздевать Прохора, а сама, слегка касаясь подушечками пальцев его кожи, трогала лицо, грудь, ключицы, плечи и каждое прикосновение приносило мне больше понимания состояния больного чем иному пристальное рассматривание. По словам Валентина человек упал в яму, я могла предполагать компрессионный перелом позвоночника, закрытые переломы ног, может быть рук и рёбер. Его дыхание было затруднено и поверхностно. Биение сонной артерии говорило о хорошем наполнении и здоровом сердце, но не видя лица и зрачков я не могла судить о развитии гипоксии. Больной в сознание не приходил. По сохранившемуся тонусу верхних конечностей я судила о ненарушенных функциях центральной нервной системы и вегетативной, по крайней мере до 7 позвонка. Я сама испугалась количеству, таинственно нашедшихся странных слов, слов и образов, значение которых я скорее угадывала, чем знала.

– У него была рвота? – я почувствовала, что Орулиха с мужем переглянулись. Степан заикаясь, толи от страха передо мной, то ли от неожиданности, сказал – Да. Ещё и сотрясение мозга – пронеслось в голове – это следовало предполагать. Валентин наконец освободил тело Прохора от одежды. И я поспешила всех выгнать из комнаты. Теперь я смогла снять повязку.

Передо мной лежал молодой человек с тонкими чертами правильного лица. Уже определившаяся русая бородка и усы придавали лицу милое, доброе выражение. И если бы не смертельная бледность и судорожное дыхание можно было бы подумать, что он спит.

Я обнаружила возможный перелом 9 позвонка с выходом хрящевого диска. Степень повреждения спинного мозга определялась по потере чувствительности нижних конечностей и отсутствия их тонуса. Одновременно наблюдался лёгкий тремор мышц живота и открытый перелом левой голени. Я остановила кровь, сложила кости голени и наложила шину. Помимо всего прочего я постаралась придать его телу максимальное удобство и неподвижность.

В комнате никого не было, рядом умирал молодой парень, а я мучительно вспоминала уроки покойной теперь матушки. Мне предстояло практически без опыта, руководствуясь лишь зрительной памятью, проведённой, когда–то матерью подобной операции, провести иссечение тканей и вправление жгута спинного мозга. Я позвала Валентина, и после коротких сборов мы начали операцию. Мне не хватало инструментов и лёд, которым мы обложили место разреза всё же оказал недостаточное анестезирующее действие. Валентин держал руку на пульсе и как только сердце начинало перебоить я прекращала разрезы. Иссеча мягкие ткани я добралась до сухожилий и полураздавленного хрящевого диска, мозг был защемлён и надорван. Кровь заливавшая операционное поле мешала работе, тряпок не хватало, зажимов не было. Приложив всю возможную осторожность, я развела позвонки и водворила белесую ткань мозга на место. Я не могла понять, почему травма 9 позвонка так сказалась на ритме дыхания? Что же я ещё не учла или не заметила? Операция была закончена, рана зашита. Дыхание лишь несколько стабилизировалось, но общее положение дел оставалось тяжёлым.

Полностью захваченная мыслями о Прохоре я забыла об окружающем мире. Только симпатичный парень, ещё не видавший жизнь, умирал у меня на глазах. Я приложив ухо к его груди слушала как бьётся его ещё живое сердце, но кроме массажа активных точек и целительных растираний я более не располагала средствами спасения.

Родственники ждали на улице. Подозвав к себе Пелагею я сказала ей всю правду. Она схватившись за рот рукой медленно пошла к подводе. И уже вернувшись в избу я услышала во дворе плач и причитания.

Заканчивались сутки пребывания Прохора в моём доме. За ночь я не сомкнула глаз, просидев у его постели.

– Он – нормальный человек, для которого открыта любовь. Он мог бы жить как все. Родить детей. Быть своим среди своих. Я чужая! Я могу убить не желая того. Я могу убить любимого! Я чужая для всех. Моя притворная слепота – жалкая попытка спрятать свои глаза как уродство. Но муки одиночества, темнота в которую я добровольно себя заточила – сильнее. Так долго продолжаться не может. Я бы могла любить его… Но, я тогда украду чьё-то счастье! У него наверно уже есть невеста…

Тем больнее было моё лекарское бессилие, тем страшнее стало потерять уже не просто больного …

Слёз не было и губы сжатые в холодную полоску не выдали меня. Плакала на груди сына Орулиха, сцепив запястья молча стоял Степан. Только Фёдор, куда – то умчавшийся ночью ещё не вернулся. Лицо Прохора еще более пожелтело, черты обострилось. Мне стало плохо. Я, чтобы не упасть прислонилась к гладким брёвнам стены, пальцы нащупали между стволов тошнотворную щётку мха. Я тяжело дышала приоткрыв рот, чувствуя, что случай снова чугунным катком готов прокатиться по моей судьбе.

Внезапно лёгкие шаги возникли на пороге. Кто – то проскользнул в комнату и рыдания Орулихи затихли. Не в силах более сдерживать своих чувств я покачнулась и сделала шаг вперёд, рука сорвала повязку. Став на колени и целуя его лицо над Прохором склонилась девушка, которую привёз Фёдор, чёрные смоляные волосы, тонкий стан… Я закусила костяшки пальцев, но сдавленный стон всё же прорвался из моих губ: – Вот оно, простое человеческое счастье – недоступное мне!

– Марфуша, Марфуша – вдруг услышала я слабый голос. Прохор очнулся. И она не стесняясь окружающих долго поцеловала его в губы. Блаженная улыбка жила на его измождённом лице, слабый взор светился. – Даже пред смертью он любит её! – хотелось закричать, разбиться о сияющий мир чужого счастья, умереть самой. Без повязки, как проклятая, как нищая колдунья упав в грязь, замёрзнув на просёлочной дороге …

Прохор смотрел на меня, смотрел пустыми от изумленья глазами, и я тонула в этих зрачках, с ужасом ощущая, как энергия жизни оставляет моё тело, наполняя эти уже холодные, предсмертные зрачки. И уже в чужом, далёком, нереальном мире я видела, как Прохор поднялся с кровати и едва не падая сам успел обнять и поддержать моё сползающее по стене тело.

ЭПИЛОГ

– Вы привели её в сознание?

– Нет глубокий шок.

– … остановка дыхания …

– … остановка сердца …

– электроды, искусственное дыхание, да скорее же…

– разряд, ещё разряд …

– есть пульс… наконец-то!

– Вы могли бы кратко раскрыть суть эксперимента?

– Да. Хотя, впрочем, это нельзя назвать экспериментом как таковым.

Мы применили экспериментальное оборудование для попытки восстановления памяти выпускницы первого медицинского института Елены Славиной. После длительной болезни у неё наблюдалась стойкая амнезия.

– Но почему ей нельзя было имплантировать её естественную историю? Современность, так сказать?

– Все попытки вернуть её в наш мир заканчивались неудачей. Поэтому нам не оставалось ничего другого как обратиться к её наследственной памяти, если таковая сохранилась. Жестко не ограничивая, мы лишь подтолкнули мозг к активной деятельности. И я думаю, что клиническая смерть, явилась прямым следствием событий сне.

– Но не велика ли цена?

– Я считаю – нет. Мы успешно вывели Лену из состояния шока. И судя по энцефалограмме, она действительно жила во сне.

***

Память вернулась не сразу. Постепенно я привыкла к новому для себя имени Лена, и как хорошо, что никто на скорой помощи 3 городской больницы (где я работаю), не догадывается об истоках моих странных, для окружающих привычек: постановки диагноза «на ощупь» и щокающего древнеуральского говора.

Дитя зеленого солнца.

«Ничего нельзя приобрести, не утратив, – мы бесконечно сильнее в нашем царстве добра и бесконечно слабее в царстве зла…»

Аркадий и Борис Стругацкие «Трудно быть богом».

Александру Теаро, старому другу и соратнику.

Как падает за горизонт, утомленный за день, диск Солнца, напоивший землю благодатным светом, как зверь исполнивший долг перед родом, улыбалась, глядя выцветшими глазами в высокий, стрельчатый потолок замка статная старуха-герцогиня Линда фон Альбрехт. Увядшая, но не сломленная, она не страдала, данные богом года кончались, и она лежала на бархатной оттоманке тихо радуясь, каким–то своим, потаённым мыслям: – Рассветные дали зелёного Кувейлоо. Иглы небоскрёбов. Витые спиральки подвесных автострад – всё виделось как наяву. Кейси мечтательно прикрыла веки. Тогда она была девчонкой и наивно полагала, что Нортт любит её и жизнь, окружившая девочку своими законами, казалась неповторимой и единственно верной. Как давно это было? Много-много лет назад по земному календарю. Всё это осталось где–то там, в мерцании звёзд, где полвека назад чертила небосвод зелёная искорка станции. Старуха уже не могла подняться без посторонней помощи и небо так, часто дававшее отдых сердцу и мыслям скрывалось для неё за дубовыми панелями темного потолка. Тяжёлые или светлые воспоминания клали отблеск на лицо старухи, редкие белесые брови то сдвигались, собирая строгие складки лба, то искорки веселых морщинок бежали от глаз, рассказывая о чудесных превращениях и ярких страницах прошлого.

Серые глаза Нортта всегда пугали Кейси своей холодностью. Светлячки страсти быстро таяли в ледяной смеси из аналитического ума и сарказма. И губы, жарко целуя, дарили лживую ласку, не согревая замерших глаз. Сидя у него на коленях, Кейси испытывала это же двойственное чувство. Но она не знала Нортта другим, и инстинктивно старалась забыться, прогнать тревожные мысли и обрести в искусстве любви ту самую ненадёжную уверенность, свойственную всем влюблённым людям. – Мне удался «синфазный пучёк» – вновь завёл разговор о физике Нортт – Поток протонов и антипротонов можно посылать не разделяя, но стоит направленно разрушить гармонию биения начинается управляемая аннигиляция. Он как обычно, чрезмерно увлекался своими изобретениями, где случайная удача начинала чудиться ему грандиозным открытием. А Кейси не понимала прелестей физики плазмы, она обиженно взмахивала пушистыми ресницами и отворачивалась – ведь за полусферами окон в голубовато – зелёной пене облаков падает за горизонт салатово–хризолитовый диск Орайоо и в тускнеющей дымке планетарного города, за пиками высотных домов, там, где начинаются парки, бордовые великаны сирейсы вскидывают навстречу ночной прохладе пальчатые подушечки листьев и взъерошенные, сумрачные лемуры-карио с сонными глазами томно взбираются по ветвям полакомиться светящимся нектаром из открывающихся голубых бутонов.

Нортт не заботится о доме, и даже платья Кейси всегда выбирает одна. Но Кейси любила Норта с зыбкой верой молодости, когда близость принимается синонимом любви и надежда на лучшее будущее ещё сильна. Стерильные лаборатории с приглушенным грохотом разрывов и стрекотанием счётчика радиации она наполняла присутствием Нортта. Холодный белый пластик, которого касались его пальцы казался теплее и терпимее была безлюдность коридоров, если по ним когда-то проходил он.

Днём Кейси забиралась в библиотеку информфонда и считывая новые данные дальней разведки, просматривая карты, видеоролики и фотографии забывала о Нортте, Кувейлоо и становилась на несколько часов чутким приёмником людских эмоций, анализатором и судией когда – то живших, существующих или только возникших цивилизаций со всем сонмом этики, эстетики, этнографии и истории, той мешаниной порой непредсказуемых, но механически записанных в файлы событий, что и составляет основу галактической социологии. Создаваемая диссертация меньше тревожила Кейси, чем нечто другое, ещё не вполне осознанное, но близкое и насущное, маячившее в самом бытие, окружающей жизни и настоятельно требовавшее своего осмысления. Почему меркнут отношения любви и дружбы? Чувства мельчают и тёплая привязанность превращается в исполнение долга? И люди живущие всё дольше и дольше не хотят иметь детей? А процесс называемый развитием ведёт к развенчанию, теперь уже не кажущихся вечными, истин добра и совести.

Дитя зелёного солнца – Орайоо, Кейси не знала другой жизни и наблюдая восторженными глазами «пыльных жителей» Альдемана или живые смечи Рудзу-Хоу, она оценивала не более, чем движущиеся картинки, отрывочные фразы и детали, достаточно вольные переводы, образцы далеко не человеческой морали и логики. И близкие, приземлённые вопросы тушевались, уходили на второй план, оставляя в душе неприятный осадок.

Нортт не хотел детей. – Ты какая – то старомодная – целовал он в лоб Кейси и убегал в лабораторию, а молодая женщина кусала губы от сознания собственной неполноценности. Подругам хватает иметь в генетическом банке замороженные гаметы – свою и мужа, чтобы под старость лет тешиться обладанием не рождённого ими ребёнка. Кейси не хотела так, а Нортт упрямо доказывал опасность родов, попрекая мать Кейси, приучившую девочку к естественной истории. А теперь девушка изучала галактические архивы пытаясь провести параллель между судьбами цивилизаций, объять слабыми руками парсеки многоликого космоса и найти там ответы на свои вопросы.

***

Правнук на цыпочках подобрался к лежащей бабуле и запрокинув головёнку упёрся взглядом в темные балки потолка – Что же она видит там? И улыбается… Он поднялся на цыпочки и заглянул в ее лицо. Маленький Юри от изумления открыл рот, это очень походило на сказку, на прекрасную зелёную сказку полную красных деревьев и волшебных яснооких фей. Бабушка рассказывала, но … увидеть здесь! Бабушка как будто исчезла – на оттоманке лежала молодая женщина. Зеленовато–чёрные волосы стекали по плечам и падали на пол, огромные, полные печали глаза смотрели в незамутненную преградами даль, а красивые полные губы улыбались. Юри застыл – не спугнуть видение, продлить миг счастья. – Юри, Юри! – плакала пятилетняя сестрёнка. Она подошла сзади и стала дёргать его за рубаху. – Отстань Айта – прошептал мальчик, боясь отвести взор. Правнучка пискнула и замолкла, заметив на лице брата необычайно счастливое выражение. Она вскарабкалась на низкую банкетку, упёршись острыми коленками в ее край, обняла Юри и чмокнув пухлыми губками так и засветилась радостью. – Бааааа – только и смогла произнести она и порывисто наклонившись, поцеловала волшебную фею в которую превратилась ее строгая бабушка.

1.

Ревущий океан хромосферы Орайоо изумрудными смерчами протуберанцев уже лизал обшивку корабля. В центре управления полетом сидели трое: Кастт Тоо – капитан, пилот и начальник экспедиции. Изящный блондин с щёточкой непослушных усов над нервными губами. Ему ситуация не нравилась и в том, как он всматривался в бушующие экраны сощурив глаза и слегка оскалив зубы чувствовалось напряжение момента. Встречные выбросы солнечного ветра задерживали падение «Риико». Звездолёт шёл неровно, вздрагивая и тормозясь потоками извергаемой плазмы. Самый старший из троих – Хорлтт Моо – напротив, поглощённый работой на ротопульте, не выдавал своего волнения. Скачущие колонии цифр и символов значили для него больше, нежели пылающие экраны. Скупые движения коротких пальцев, сосредоточенный взгляд тёмных глаз и мягкие, крупные черты лица, говорили о непоколебимом спокойствии. Кейси Лаар – третья участница экспедиции, наиболее непосредственно воспринимала окружающее. По её раскрасневшемуся лицу можно было прочитать всю гамму чувств новичка сверхдальнего флота. И первое в жизни падение в звезду одновременно окрыляло и пугало её. В зелёных глазах стоял страх, а слегка приоткрытые дрожащие губы словно ждали поцелуя. Этнограф, биолог и социолог – она наивно верила в ощутимость мгновения нуль–перехода. И мысленно, не ограниченная конкретной профессиональной задачей, она легко вернулась к старту из Планетарного города Кувейлоо и представляла «Риико», как бы со стороны.

Изумрудная плазма Орайоо руками протуберанцев ловило инородное тельце звездолёта. Матово – чёрный шар падал сквозь фотосферу. Ослепительное излучение дрожало призрачным ореолом над его силуэтом. Огненная дымка уже скрывала очертания «Риико». Как внезапно, полуутонувшая мушка корабля вспыхнула в недрах звезды фантастическим цветком. Зеркальный шар лежал на венчике червлёных лепестков. И раскалённая добела, как лист металла, бурлящая поверхность звезды, отдавая энергию кораблю стала темнеть, остывая красновато–зелёным пятном на лучезарном диске Орайоо.

– Норматив по шестнадцати звёздным набран. Заглубление 5, скорость 73 – считывал с экрана Кастт, закусив нижнюю губу. Исследовательский корабль свободного поиска. Дальность и направление нуль-скачка зависит сейчас только от него – командира и той расчетной секунды, когда «Риико» сложит теплоприемники и минимальным объёмом войдёт в созданный им же нуль – коридор, который и определит его прыжок и дрейф в подпространстве.

Кастт выжидал, зеленая клавиша медленно тонула под тяжестью пальцев. Он на мгновение задержал дыхание, чувствуя пристальный взгляд двух пар глаз, и резким движением утопил «стартер».

* * *

Одиннадцатый нуль скачок пришёл успешно. «Риико» всплыл около мирного жёлтого карлика созвездия Гирайоо. За полгода, это была уже седьмая планетная система, посещенная кораблём. Счетчик искажения пространства подбирался к красной черте. Кастт почесал затылок: – Да, едва ли хватит на еще один нуль-переход? – Дадим минимальный импульс – возразил Хорлтт. – Хочешь, чтобы нас опять затянуло к сверхгиганту? Нет уж лучше я выдам норматив по звездной массе. И если отбросит на исходную позицию – считай экспедиция закончена!

Кейси никак не могла привыкнуть к быстроте перемещения и вообще эта экспедиция слишком напоминала ей затянувшуюся экскурсию в планетарий. И хотя огромный «четырнадцатиглазый» фасеточный экран, показывающий работу телепризраков был еще пуст, но она знала, что зонд – автоискатель уже передает информацию о планетах системы, и стоит ему закончить анализ, как две стандартные кассеты телепризраков уйдут к избранной планете. Всё это уже происходило много раз, и изрядно наскучило. Кейси сидела за полууснувшим ротопультом, без интереса наблюдая за работой Хорлтта, готовившего бустеры кассет.

«Цивилизации не обнаружено» – передал один из роботов-призраков. Шестой экран, вспыхнул голубым логотипом, который трансформировался в полосу бегущих цифр и изображение наконец, стабилизировалось. – Одиннадцатый раз «не обнаружено…» про себя повторила Кейси. Ей стало тяжело и обидно. Нортт, ее жених, оказался прав, он показал ей правду о галактике, его математические мозги чётко вычислили крайне низкую вероятность контакта с гуманоидной цивилизацией. Девушка злилась: – Полгода бессмысленно потерянного времени. И бесконечные прыжки, скачки, падение в плазму разноцветных солнц – дешёвый и скучный ролик. Седьмой, десятый – вспыхивали на экране цифры сухих докладов, тринадцатый …и вдруг! – На экране горела деревня! Кейси знала жилища гуманоидов такого типа. Это люди? – надоевший фильм обрёл краски, а Кейси смотрела расширенными от ужаса глазами, удивляясь и не веря в свою удачу ученого. Между факелами домов метались люди. Они … они так похожи на нас! – с трудом произнесла Кейси. – Подобная жизнь, подобная жизнь – ликовал Кастт. – 765114 сектор, звезда АШ – типа, третья планета, кислородная жизнь, цивилизация подобна – уже подытоживал в записях бортового журнала невозмутимый Хорлтт.

***

– О святые магистры! – Курт схватился за голову – Вы убили её родителей! И ты опять нажрался! Прусская скотина … Ты специально настраиваешь крестьян против Ордена? – Курт замахнулся чтобы ударить своего адъютанта, пытавшегося стоять прямо, но неумолимо раскачивающегося от количества выпитого спиртного. Но рука зависла в воздухе, тупое, оплывшее лицо адъютанта с бульдожьими брыльками и палёными кустиками щетины на рябом лице вызывало брезгливость и неприязнь. Герцог сплюнул и отошёл. Вальдур, словно лишившийся поддержки бушующего голоса герцога, медленно осел на пол и заплакал.

– Утащите эту свинью. Пусть проспится. Два дюжих молодца словно тени вышли из–за портьер и унесли в казарму содрогающееся в рыданиях тело беспутного адъютанта.

– Он снова не смог поймать Линду – Курт фон Альбрехт, герцог, наместник Тевтонского ордена в Кенигсберге, уже два месяца мечтал о деревенской девчонке. И не в силах заставить её сердце любить он пытался загнать, затравить её словно зверя, поймать, выдрессировать и заставить служить своей похоти. Но Линда не первый раз ускользала от тупых вояк герцога и Курт опять бесился, поминая недобрым словом загульного адъютанта, не только не способного поймать деревенскую простушку, но и по пьяни пустившего по городу слухи о пришествии Эрме – небесного духа в обличие призрачной женщины. Среди горожан существовала древняя легенда о добром духе города – девушке по имени Эрме, живущей между шпилей и башен Кенигсберга и приходящей на помощь людям в трудные времена. Вальдур, шатаясь по кабакам, витийствовал, что Эрме пришла с неба и заглянула в его душу, а грехи герцога приведут нас всех в ад. – Колесовать бы его за это … – но к сожалению, никто не мог выполнить его скользкие поручения более изобретательно. А Линда стояла перед глазами такой желанной, тоненькой и нежной, какой увидел её герцог ранней осенью на городской ярмарке. Курт мучился от бессилия что–либо еще предпринять. Идея приручить Линду стала для него больше, чем самоцелью. Он уже не отдавал себе отчёт, что волнительные мечты о ней стали необходимостью ежедневного бытия. Курт мысленно, словно перед зеркалом оценивал себя: завидный и богатый жених, красивый мужчина – высокий лоб, чёрные, редко встречающиеся на Балтике, волосы и густые усы над аристократическим, чувственным ртом.

Курт устало сел в кресло, склонил голову на грудь и скрестив руки, задремал. Он вспоминал легенду об Эрме – девушке – призраке. Реальность уже ускользала от его сознания, как внезапно, тонкий высокий звук похожий на далекую песню или аккорды клавесина насторожил его. Он приоткрыл один глаз и увидел, что пыльный сумрак зала, залитый цветными квадратами света от причудливых витражей, задрожал, распадаясь зыбким сиянием: – от дверей и нему шел призрак!

– Это происки дьявола! Откуда тут привидение? – вскрикнул от неожиданности Курт, опрокидывая кресло. Неземным ужасом пронзило его члены: – Неужели я все же сошел с ума? Но прозрачная женская фигура – ожившее пророчество Вальдура, не касаясь мозаичных плит все также плыло ему на встречу. В полупрозрачных линиях фигуры, угадываемых чертах лица, скользила жизнь, а настороженные глаза, да, глаза! Курт зажмурился, чтобы не видеть их света … Толи Эрме, толи Линда. В дрожащем светящемся воздухе черты лица менялись, но оставались дьявольски привлекательными! Пусть говорят – Эрме, но для него она – Линда, деревенская девчонка, вдруг ставшая призраком в облике летящей, светящейся, дьявольски-красивой женской фигуры с распущенными, искрящимися, зелено – чёрными волосами не отрываясь смотрела на него.

Герцог, собрав в кулак всю свою смелость, поднялся, чтобы осенить себя крестным знаменем, но рука дрогнула, не дойдя до груди. Словно сама богиня тьмы стояла перед ним. – Ты сама пришла ко мне! Так останься и освети мой путь! – с трудом разжав губы восторженно прошептал фон Альбрехт. – С тобой я пойду и в ад и в рай! Но Эрме, отвернулась с улыбкой, сверкнув изумленными глазами на благородном лице.

В груди затаилась боль. Сердце старалось выскочить из груди и тошнотворная истома холодным потом просочилась сквозь сорочку. Герцог, вне себя от потрясения, никак не мог отдышаться. Приведение исчезло, но его волнующий образ, как клеймо, выжженое на сердце, и так похожий на неуловимую и тем более желанную Линду, будоражил душу. – Если бы она была живая – судорожно вздохнул Курт, – Я бы ее никому не отдал!

***

Это была травля. На экране монитора люди убивали себе подобных. Между домов метались женщины, дети, старики, около занимающейся огнём мельницы шла нешуточная драка. Двадцать человек в одинаковой кожаной одежде с металлическими нашивками теснили восьмерых крестьян, отбивавшихся кто чем мог. – Это уже по твоей части – с выражением отвращения на лице, повернулся к девушке капитан Кастт и торопливо вышел из каюты. В империи Кувейлоо уже несколько столетий не было войн и полно воспринять жестокость нового мира с трудом удавалось даже Кейси – обученному этнографу-социологу. Рафинированность жизни, пропаганда расчета и эгоистичной любви, пустота чувств наложили свой отпечаток на жителей зелёного мира Орайоо. Зависть и интриги невидимой сетью жили в обществе и безнаказанное зло равнодушия сносилось просто, став одной из сторон общественной жизни. Девушке трудно было смотреть на звериную сущность этого мира, но уже первые минуты знакомства подсказали ей что–то настоящее и естественное в мужестве сражающихся тел и звоне клинков.

Хорлтт стеснялся показать свою слабость, и молча терпел, искоса поглядывая на экран – Это не по мне, прости Кейси, но на такое зверство могут смотреть только космические социологи с железными нервами. Я лучше подготовлю два буровых робота. Кейси даже не шелохнулась – вот крепкая девка подумал Хорлтт, которому многое довелось видеть на своём веку, но такого… И он почти выбежал, подавляя тошноту. Кейси пыталась проникнуть в суть происходящей на экране кровавой сцены, но мечущиеся люди, смерть и разбой, только бередили душу, не давая пищи уму.

Дрожащими пальцами, сознавая необходимость, но страшась войти в земной мир она надвинула прибор биосвязи на лоб. Каюта свернулась в клубочек, словно отражение лица на поверхности зеркальной ложки и исчезла, а возникли горящий лес, деревня, мёртвые и ещё живые люди. Она трогала тёплую обшивку кресла и одновременно могла ощутить шершавую древесину брёвен горящей избы. Компьютер уже анализировал речь и письменность древнего народа пруссов. И Кейси всё более полно удавалось понять смысл каждой фразы и движения.

2.

Линда дыханием грела замершие кулачки. Подмораживало. Осеннее утро пахло опавшей листвой и мокрой древесиной. Ломкая от инея трава похрустывала под сапожками. Девушка ждала парня. А Юхан опаздывал. – Или я пришла слишком рано – спрашивала себя Линда. Она так боялась за Юхана. Он полгода как ушёл в лес с друзьями, и с тех пор не стало покоя окрестным помещикам и ростовщикам. Сгоревшее имение Тенкитен – его работа. Она топталась на месте пытаясь согреться в плохонькой своей одежде. – Юхан, Юхан! – по дороге бежал рослый белоголовый парень. Соломенные волосы были зачёсаны назад, а голубые, как Балтийское море глаза блестели радостью.

Линда смеялась, пряча лицо в ладони и лукаво поглядывая на парня. Он ловил её руки и прижимал замершие пальчики к своим щекам. Она отворачивалась, а он целовал её в шею, лицо, губы, счастливый мимолётным счастьем ещё не разрушенной первой любви. Они ещё долго бы миловались, две весенние птицы среди предснежного леса, если бы не Юхан. – Линда, слышишь, я ненадолго, Линда? – Да, слышу милый … – Ну? – Нет, я не отпущу тебя! Парень отодвигался, внутренне не желая уходить, но чувствуя необходимость скорее исчезнуть, боясь поддаться очарованию мига и тем самым подвести товарищей. Линда же не думала ни о чём. Её девичье сердечко тревожно билось. – Вот – он милый, ненаглядный, такой близкий, понятный, мой … В этом жестоком мире Линда хваталась за любовь, или за спасительное единение душ, дающее реальную основу жизни и защищающее её в кутерьме событий. Она прижималась к Юхану и тот обнимая, знал, как нелегко приходиться ей сейчас – выдерживать тяжёлые взгляды старух – быть невестой и вдовой одновременно.

Лес молчал. Чёрные стволы казалось растворялись в небе кружевом веток. Даже облака то и дело закрывали народившееся солнце. И боязливо теплые лучи погасали, умерщвлённые серым туманом. Небеса никак не могли разрешиться ни снегом, ни дождём. И природа стояла нагая, суровая и безутешная, повторяя вечный круговорот времен года. Тогда, сейчас и потом, через много, много столетий.

Кейси смотрела на себя и не могла узнать, как сильно она переменилась, грусть и скука бесследно исчезли, а жажда жить стала стократ больше. Любимая работа, подстёгиваемая польщённым самолюбием случившегося первый за триста лет замечательного события звала к деятельности. И она с затаённым дыханием вступила в пока чужой для неё жестокий мир земного Средневковья. Вторглась в события, магическое притяжение которых она уже испытала, и не подозревая о роковой развязке пока непонятного для нее спектакля.

Деревня догорала. Обугленные остовы печей и обгоревшие трупы. Шагая по сожженой улице Кейси вглядывалась в жизнь глазами исследователя, для которого, убитые люди значатся лишь заметками на бумаге … Но все более и более в ней просыпалась другая Кейси – женщина, тонко чувствующая и содрогающаяся при виде бессмысленных жертв. И подвластная этому новому чувству Кейси смотрела на жертвы с искренним сочувствием, сопереживая трагедии, предотвратить которую, она не могла.

В кустах послышался треск и на дорогу вывалился грязный, обросший человек в кожаной куртке с металлическими нашивками. Кейси пошла к нему. Он, заметив приближающийся силуэт девушки-призрака, испугался и попытался скрыться в кустах. Кейси остановила его взглядом и загипнотизировав, исследовала сознание: «31 год, имя Вальдур. Из бессвязного сплетения образов – наиболее яркие Юхан, Курт и Линда. Именно с этими людьми и связана трагические события в деревне. Надо их найти!».

***

Комнаты, залы и коридоры орденского замка очень напоминали Кейси музей. Единственный сохранившийся на ее родине, в Планетарном Городе. Такие же высокие потолки, стрельчатые окна, правда колорит стен и фресок художники выбрали по-разному, но там, как и здесь стены подавляли своей толщиной и ни единый звук города не доносился до внутренних покоев. Но несколько комнат музея не могли сравниться с роскошью этого реального огромного дворца. Кейси купалась в струях света, столбами видимых в пыльном воздухе, узорные решётки и витражи радовали взор. Как красиво и витиевато – подумала она, а распутывать загадки местной культуры, записывать, изучать, докапываться до исторических корней и есть главная задача ученого.

Курт спал. Кудрявая черная голова поникла, тяжёлые руки лежали на груди. Кейси затаилась в углу. Она с искренним интересом осматривала кабинет, где каждая вещь несла отпечаток личности хозяина. Курт хмурился во сне, глубокие складки рта ещё более посуровели, брови сошлись. Девушка попыталась проникнуть в его сон, но герцог неожиданно пробудился и … Кейси шагнула на встречу. Он увидел её в потоке мерцающих лучей и глаза их встретились. «Линда» – показалось прошептал он. И вдруг наместник вскочил, опрокинув кресло. И тогда Кейси поспешно ретировалась.

Пусть лучше спит. И она, гипнозом усадив в поставленное кресло, усыпила герцога фон Альбрехта. Видимо зрение землян более острое или воздух позволяет людям увидеть силуэт телебота. Придётся учитывать и это. Кейси рассуждала, раскладывала по полочкам впечатления и обстоятельства и между тем не могла оторвать взгляда лица Курта. Каким человеком или загадочным зверем тогда казался он ей? Что зародилась в его душе, и что за потайная дверца нашлась в сознании Кейси. Если два человека разных цивилизаций ощутили мучительный интерес друг другу.

* * *

Адъютант третий день лежал в кустах у сожжённой мызы. Припасы кончались, а Линда словно знала о засаде и не хотела появляться в родной деревне. – Герцог с меня голову снимет – это уж точно – чесал за ухом Вальдур. И чего я про призрака насочинял? Сам не помню, а такие страсти рассказывают! Теперь вот мёрзни здесь сутками. А не привезёшь беглянку, закопают в канаве – Вальдура передёрнуло, толи от утренней промозглой сырости, толи от предчувствия. По дороге, спотыкаясь от об обгоревшие брёвна шла девушка. Вальдур пристально, до слёз всматривался в её облик, припоминая описание Линды. Это была она! У адъютанта заколотилось сердце. Не упустить. Вот оно прощение герцога, – само идёт в руки. Вальдур затаился. Она непременно подойдёт к своей бывшей избе!

Линда ступала по мёртвым головёшкам. В груди что–то застыло и тугим комком подступило к горлу. Это Курт, он опять преследует меня. – Но зачем же так жестоко. Пусть он убьёт меня, меня, а не всю деревню? – Шептала девушка обветренными губами. Она встала на колени и поцеловала пепел.

– Иди–ка сюда! – кто–то захрипел у неё за спиной. Девушка даже не успела оглянуться, как грубые руки зажали ей рот и верёвка обвилась вокруг стиснутых ладоней. Вальдур испытывал ни с чем не сравнимое чувство. В наскоро поставленные сети попалась такая птичка! Он прижал её тёплое тело к себе, ощутив жёсткими пальцами, давно не знавшими женской ласки, ее упругое молодое тело.

– А–а–а – от радости хотелось заорать Вальдуру – лошадь шла рысью, охристые перед зимой шапки бронзовых сосен мелькали на сереющем небе. А Вальдуру уже чудилась благодарность герцога и солидное вознаграждение. Из–за поворота дороги, за редеющими стволами кривых сосен показались черепичные крыши Кенигсберга.

3.

Юхан размашисто шагал по мелкому грязному песку лесной дороги. Сосновые иглы беззлобными колючками тянулись к свету. Он только что простился с Линдой и теперь невольно ускорял шаги стремясь скрыться за поворотом, – не обернуться, не смалодушничать. Юхан сжимал зубы, но в носу досадно першило. – Эх, дубина стоеросовая, раскис за бабьей юбкой. – невесело подумал он. – Обещаем любимым золотые горы, мечтами и ласками заманиваем в семейный капкан. И потом бросаем, погибая за убеждения. А их красота растворяется в годах и детях. Он замотал головой, отгоняя грустные мысли и ускорил шаг.

* * *

Кейси пришлось заново создавать маскировочный образ телебота. Его призрачный силуэт пугал горожан, вызывая у людей тревогу и страхи. После перепрограммирования она, управляя телеботом выглядела крестьянкой средней руки и могла беспрепятственно появляться в людных местах.

Едва ли Кейси осознавала прошедшую в ней перемену, но неизменно чувствовала свежесть и душевную приподнятость. Она читала лица. Она видела радость и горе, страдание и восторг. Но это были живые эмоции, а не просто пластмассовые улыбки Планетарного Города. Люди не прятались друг от друга, они искали поддержки, клялись, дрались, любили наяву. Кейси с удовольсвием, топталась на базарах, проникала в дома, подглядывала за влюблёнными и всё глубже тонула в этой жизни. Капкан готов был захлопнуться. Мир звериных законов взял в полон жительницу цивилизованного Кувейлоо. С высоты звездной цивилизации она упала до примитивных человеческих отношений. Попалась на приманку искренности и темперамента.

Кастт и Нортт видели перемены происходящие с Кейси, но не вмешивались. Постигать мелкие интриги, снимать на видео драки и рыцарские турниры они считали ниже своего достоинства. А восторженность с которой она принималась рассказывать о своих приключениях вызывало у них отвращение. Это только усилило раскол в экипаже. И Кейси пыталась всё дольше забываться в телекресле с прибором биосвязи на голове. Пилот и штурман с недоверием всматривались в кадры земной хроники. А Кейси уже жила там, внизу, возвращаясь лишь поспать на «Риико», – маленький осколок далёкой, затерянной в галактических просторах холодной Родины.

Теперь она часто наведывалась к фон Альбрехту, телепризрак легко проходил сквозь монолит стен и она подолгу с любовью наблюдала за герцогом, затаившись среди ниш и гобеленов. Теперь Кейси знала почти все окружение Курта, его образ жизни, привычки, была в курсе интриг и желаний. И в детском изумлении она не думала о судьбе тех кто находился «за кадром», живя минутой, очарованная театром лиц, мимики и жестов.

* * *

– Нет я сделаю это, сделаю, сделаю! – словно заклинание шептал Юхан. Поздние прохожие шарахались от него. А широченная фигура в крестьянской рубахе и новых белых обмотках мелькала по улице всё ближе к Пороховой башне. – Этому развратнику мало городских девок – думал взбешенный Юхан. Посадить Линду в пороховую башню, означало на языке горожан – сделать её своей наложницей. Башню охранял десяток головорезов, но Юхан надеялся на свою силу, внезапность похода и наглость похищения. Большой моток веревочной лестницы висел на его правом плече. Я сделаю это – шептал он на бегу.

Герцог доверил охрану башни отличившемуся адъютанту, и тот внезапно взявшийся за ум, бросил пить и вечерами пропадал в торговых рядах и ремесленных мастерских. Если бы он знал, что его счастье и благополучие находяться под непосредственной угрозой молодого прусса, он не болтал бы с мастером о секретах ремесла и условиях вступления в гильдию торговцев.

Стальное предрассветное небо смутно очерчивало громоздкий профиль городской стены. Мерно расхаживали часовые. На карнизе Пороховой башни, прижимаясь к стене сидела едва угадываемая в темноте человеческая фигура. Решётка окна казалось так близко, Юхан вплотную подобрался к обрыву, страхующая верёвка натянулась, и Юхан нагнувшись перемахнул на покатый каменный подоконник, здесь в глубокой нише окна, он мог отдохнуть. Ножовка была приготовлена заранее. Юхан даже не мог позвать Линду, чтобы не возбудить подозрение часовых и обвязав решётку ветошью он медленно и сильно начал пилить. Линда, измученная ожиданием и неизвестностью, прикорнула на койке. Ей снился Юхан, она бежала к нему, но дорогу преградил грозный Курт фон Альбрехт, который схватил и поднял ее на руки, как тогда, во время последней встречи у него в кабинете. Он казался одержимым и влюбленным одновременно: – Ты будешь моей! По её щекам текли две слезинки, она металась и всхлипывала во сне. А за окном коридора, примыкающего к спальне, на фоне всполохов молодой зари, привязав себя к решётке, пилил решетку Юхан.

* * *

Вальдур, заложив руки за спину, расхаживал по тюремной камере. – Герцог меня утомил своими капризами и издевками. Не пей, не говори, сделай так, сделай не так! У меня своя голова на плечах. Я решил жениться и вступить в Торговую гильдию, для этого мне нужны деньги. Герцог щедро заплатит мне за Линду, а за твою поимку герцог мне заплатит вдвойне. Ты ведь чуть не увел у него из под носа только что пойманную девчонку! Линда родилась в Кенигсберге, а значит она может быть даже женой дворянина, как свободная по рождению! – продолжал адъютант. Когда я получу деньги, и если ты – Юхан, настоящий бандит и будущий каторжанин его убъешь, то я сделаю так, что вы с Линдой получите свободу. Вальдур посмотрел в потолок и раскатисто захохотал. Избитый и привязанный Юхан смотрел в пол, только катающиеся желваки выдавали его гнев. А если откажешься, я скажу Линде, что ты продал её фон Альбрехту. Да еще торговался, как за молодую и крепкую лошадку! Юхан вскинул голову, на разбитых губах скользнула презрительная усмешка. – Она красивая, послушная и нежная в постели? Не правда ли?! – с издевкой обернулся к нему Вальдур. Юхан молчал. Он корил себя за провал, и ему был противен этот самодовольный тупой рубака, рассуждающий как приказчик, готовый купить и продать саму душу, лишь бы дали настоящую цену. – Ты не улыбайся, а лучше подумай, как ты перережешь его благородное горло. Как после этого тебя будут ценить твои друзья-бандиты! Как мы договоримся, тогда и герцогу останется недолго жить! Внезапно дверь громыхнула от удара руки, Вальдур испуганно умолк на полуслове и на ослабевших ногах подбежал к двери и отодвинул засов. За порогом стоял белый как полотно герцог. – Шваль, с чего бы это мне осталось недолго жить? – коротко выдохнул он и отшвырнув Вальдура с дороги, шагнул в камеру. Курт фон Альбрехт с минуту постоял перед Юханом осматривая его, как добытую на охоте дичь, лишь раз обронив: – На волка и волчий капкан – и резко обернулся к Вальдуру. Тот был вне себя от гнева. Рушились всё его честолюбивые замыслы и обидчик опять он! Самодовольный фон Альбрехт. Адъютант с ненавистью смотрел на герцога. – Как ты смеешь плести интриги за моей спиной! – герцог не успел договорить, как Вальдур, испустив глухое рычание кинулся на Курта. В его руке сверкнула сталь. Но герцог отточенным движением поднырнул под руку адъютанта и выбитый нож зазвенел о плиты пола. Вальдур упал, из-под его груди, на камнях, расползлось кровавое пятно. – Шваль – снова сказал герцог, вытирая свой окровавленный кинжал о камзол умирающего адьютанта. Фон Альбрехт вышел в коридор и до плененного Юхана донёсся обрывок фразы: – Он не простой бандит, он еретик и чернокнижник… на площади перед башней … да … как вам будет угодно.

Кейси стояла за спиной Курта фон Альбрехта. Грёзы рассеялись. Она видела не спектакль, где играют смерть … Это было убийство. Хладнокровное убийство сильным более слабого. – И рядом с сильным и благородным мужчиной должна быть я, а не эта хорошенькая простушка! Он сейчас пойдёт к Линде – подумала она. – К дикой, напуганной девчонке, которая никогда не вознесет его к вершинам любви и страсти. Не станет его подругой и герцогиней! Но я не могу вмешиваться. Нельзя! Кодекс законов контакта … Родной Кувейлоо, ты так далеко, что никогда не поймёшь меня.

На площади, перед Пороховой башней, к столбу посреди рухляди и вязанок дров прикручивали Юхана.

4.

У Курта перехватило дыхание, неприятное, сосущее ощущение под ложечкой возвращало к событиям в тюрьме. – Каков помошничек! Готовить заговор и убийство патрона! Но нет … Всё! Всё кончено! – успокаивал он себя – Вальдур мёртв, а Юхан этот деревенский бунтарь… – последняя преграда между Линдой и мной будет сожжена. Костёр занимался. Слабые ещё огоньки пробегали по поленьям, густой дым стлался по земле, полз по стенам, окутывал громаду башни. Герцог с нетерпением смотрел на пламя: – Пусть святой огонь отправит его душу к праотцам. Пусть умрёт соперник, а девушка достаётся сильнейшему – усмехнулся вон Альбрехт. Дрожащие языки сомкнулись в единый гудящий столб. Но Курт даже не взглянул на умирающего Юхана. Ему так хотелось уединиться с Линдой, что даже в пламени он видел ее образ. Но дымные струи вдруг решили его обмануть и в их переплетении на него укоризненно посмотрела Эрме – добрый дух Кенигсберга. – Неужели это знак свыше? Герцог не боялся живых, но призраков не убьешь мечом и нельзя посадишь в тюрьму! Мучительное притяжение черноволосой Эрме, костёр, объятая дымом площадь, разбудили в нем страх высшей кары. Мести божественной и неизбежной. Ее он боялся всегда и убивал в основном чужими руками, но если участвовал сам, то спешил избавиться от свидетелей. И вздыхал спокойно, лишь со смертью последнего из них. А сейчас на костре горел соперник, не человек, нет, низшее существо, посягнувшее на «законное имущество» ордена. Но Свена смущало уже знакомое ощущение, пристальный взгляд – который он постоянно чувствовал на себе в комнатах замка. Кто следил за ним? Свен догадывался и даже приглашал священника – обрызгать стены святой водой, но Эрме почему-то не уходила.

Горожане, кое–где смотревшие из окон, и столпившиеся у огня внезапно вздрогнули. Словно вздох ужаса пронёсся над толпой. От одной из групп притихших горожан отделилась молодая крестьянка и вошла в костёр. Она, не касаясь углей, взбежала к столбу и там в гудящем пламени окружающие увидели призрак. Словно растворяясь в огне, крестьянка исчезала и ее до боли яркий силуэт, всё сильнее проступал на фоне исчезающего в огне крестьянского платья. – Эрме – шумом морского прибоя выдохнула толпа. На пылающих жаром углях стояла неземной, просто дьявольской красоты, обнаженная девушка. Полупрозрачная кожа дрожала искрами, огромные зелёные глаза, смотрели прямо на фон Альбрехта. – Иди ко мне, моя дъяволица – крикнул ей, распахнув объятия, уже не боясь ни бога, ни черта, ни осуждения толпы – Курт. Люди шарахнулись от него. Наместник Тевтонского ордена, богохульник и дьяволопоклонник! Так оскорбить добрый дух … до сих пор ещё не решался никто! Призрак, на которого были устремлены десятки глаз, отделился от костра и медленно, как будто издеваясь над зрителями, полетел к окну Пороховой башни. Курт, воздел руки к небу: – Боги, не дайте дьявольской Эрме освободить Линду? Огнем и мечом я буду защищать имущество Ордена и свою законную добычу! Он что-то еще прошептал и готовясь к схватке, покачнулся на полусогнутых ногах и резко вынул меч из расшитых золотом ножен. Два телохранителя подскочили по бокам. Он недовольно повел плечами, освободившись от их опеки повернулся и побежал к башне. Кованная дверь хлопнула, изнутри звякнул засов. На площади началась паника. Какой–то старик, стиснутый разбегающимися людьми, пробормотал: – Отмучилось, безвинное сердечко, Юхан мой сыночек! – старый Ханс похоронит твой пепел в прибрежном лесу.

– Ах этот Курт! Какой мужчина! Сильный, искренний и порочный! Кейси мучительно тянуло к нему. И ей стало казаться, что не телебот парит над костром, а она сама наконец-то сделала шаг с небес и готова отдаться безумной земной любви, вступить в реальный мир. Но телебот, которым она пользовалась, был не материален. Сделать его материальным, могла только энергия звездного корабля. – Герцог, Линда! Клубок страстей, который не разрубить? – Мечтая стать частью этого мира, Кейси преступала законы свой родины. Кодекс невмешательства гласит, что любой изменивший естественное течение истории на гуманоидной планете, тем самым совершал тягчайшее преступление перед этой цивилизацией, внося в умы смуту, а в летописи неразрешимые загадки и порой затрудняя будущий официальный контакт своей родной цивилизации с этими же аборигенами.

И Кейси, сидя за ротопультом «Риико», вошла в костёр на Земле, а затем направилась к окну Пороховой башни. Форсированный робот становился опасен для людей. Но только так можно было что-нибудь изменить. Она прошла сквозь решётку окна и робот, объятый маревом горящего воздуха, застал за стеной стоящего на коленях скорбящего герцога. Он целовал Линду в губы. В остывающие губы. Её тело безвольно лежало у него на руках, и герцог плакал. Скупые, мужские слёзы текли по его холёным щекам. Что он думал в эти минуты? О невозможности пленить солнечный луч? Или о потере свой любимой игрушки? Какие еще мысли растрогали его большое сердце? Линда, свив верёвку из разорванного белья повесилась на потолочной балке.

– Она умерла, она умерла! А я снова как беспомощный и от того, взбешенный зритель. Что стоит этот железный «ящик», Риико, что стоит наша высокоразвитая цивилизация, если я ничего не могу сделать!? – Девушка сдвинула со лба прибор связи, поставленная в тупик трагической ситуацией, в которой она была уже реальным действующим лицом, и стала метаться в мучительных поисках быстрого решения. Вдруг, ее лицо осветилось надеждой. – Она будет жить, а я …. Кейси встала с кресла и заперла дверь изнутри, затем подойдя к пульту, расчётливо вынула один из блоков управления телеботами и быстро переключила его. Энергия корабля, по созданному каналу пошла к Земле. Кейси вернулась к креслу и снова надела прибор биосвязи. И, нажав клавишу, перевела аппаратуру в режим перезаписи.

Курт фон Альбрехт поражённый смертью Линды ничего не видел и не слышал. А за его спиной голубой призрак превратился в раскалённый столб плазмы. Звенящая вибрация наполнила комнату, дрожала в ушах. Люди на площади увидели, как из крыши башни поднялся к небесам звенящий зеленый луч. И вдруг, земная, прусская девушка, словно пробуждаясь от долгого сна вздрогнула и медленно открыла глаза… Слезинки, застывшие на щеках Курта, затряслись. Герцог смотрел на ожившую Линду и засмеялся от счастья, его губы прыгали, безвольные руки отпустили девушку на пол. Но Линда стала меняться. Ее облик задрожжал и черты изменились. Две женщины – небесная и земная слились воедино. В тело Линды вошла душа Кейси.

Капитан и штурман ломились в запертый центр управления полетами. Замкнутый блок дымился. Сознание Кейси медленно гасло, последним движением разума, она заключила тела герцога и земной девушки и в силовой защитный кокон и на полувздохе поникла, став навсегда иной.

ЭПИЛОГ

Ревущий океан хромосферы Солнца агатовыми струями протуберанцев уже лизал обшивку корабля. В центре управления полетом сидели двое и они тоже сделали свой выбор. Огненная дымка уже скрывала очертание «Риико», как внезапно полузатонувшая дробинка корабля вспыхнула в недрах звезды фантастическим цветком. Зеркальный шар лежал на венчике червленых лепестков. И раскалённая добела, как лист металла, бурлящая поверхность звезды, стала темнеть, отдавая энергию кораблю, остывая кроваво-багровым синяком на белой коже светила.

Герцог лежал на пуховой перине первого снега, крепко прижимая к себе земную женщину со звездной душой. Вокруг чернели посеченные осколками здания городской площади, разбросанные взрывом люди открывали глаза и смотрели друг на друга, еще не веря в свое чудесное спасение. Над городом вставало багровое от дыма солнце, пряча в длинных синих тенях прошлое и опалённые звездным огнем уродливые развалины Пороховой башни.

ПОИСКОВАЯ ПАРТИЯ

Дерево, как большая раковина, выброшенная из моря. Прижмись ухом к стволу – и услышишь, как стонет и поёт ветер в вершинах всего леса.

Денис Ледин был зол. Он так взглянул на прижавшегося к беленой стене КПП салагу дежурного, что тот секунду спустя сам догадался позвонить дежурному по части:

– Пришёл какой – то гражданский, просит его пропустить … Куда?

– К старшине 1 – й роты.

Денис мял дипломат, казавшийся в его широких ладонях игрушкой, и посматривал на часы.

– Товарищ … – дежурный осёкся, вспомнив, что перед ним не офицер. Но, справившись с неловкостью, продолжил:

– Вы старшине кем приходитесь?

– Пиши: родственником… Даже близким, – процедил сквозь зубы Денис. Сержант ещё раз оглядел непрошенного гостя и, назначив сопровождающего, пустил в часть.

Таким Ледин и представлял себе батальон. Бараки, крашенные известью, жидкие сосны перед плацем и редкие люди, кажущиеся мусором среди всеобщего лабораторного порядка. Местность отдаленно походила на ту, в которой Денис когда – то служил. Он крутил головой, надеясь угадать, какая из рот первая.

– Показывай, где Щелканов обитает, – приказал Ледин семенящему рядом с ним рядовому.

– Вон там, – сопровождающий показал рукой в сторону самого старого здания.

– Теперь я и сам дойду, – Денис щёлкнул рядового по светлому затылку, стеснительно выглядывающему из – под пилотки. Парень остановился, на его лице отразилась неприязнь и зависть к «свободному человеку». Он, наверное, хотел ответить, поставить гражданского на место, но, оценив дистанцию до своего дембеля и нагловатый взгляд Дениса – недавнего «деда» – повернулся, сплюнув и пошёл за казарму.

Дипломат жёг ладонь, как готовая разорваться бомба. В нём были фотографии Инги. Инги и ребят. Всех пятерых. Денис знал, что такое нельзя снимать на плёнку. Это чудовищно – фотографировать развороченные пулями тела, ползать по кровавой траве и в сумасшедшем исступлении щёлкать затвором, а через час положить весь этот ужас, всю эту боль в дипломат и прийти сюда. Невозможно! Но он сделал именно так.

Солнце светило отвесно, и Ледин шагал, словно спеша втоптать свою тень в плавящийся асфальт. Вдруг чей – то окрик привлёк его внимание:

– Борисыч!

К роте шёл лейтенант. На крыльцо навстречу ему вышел грузный человек, чуть ниже среднего роста. Ледин узнал Щелканова. Он помнил каждую деталь его лица: охватывающую потную лысину щётку тёмных волос, крупный лоснящийся нос с тёмными порами. Помнил, потому что Щелканов был последним, кого он видел перед началом кошмара… «Неужели он так ничего и не понял? Кого они видели в нас? И в кого стреляли?» – думал Ледин. Он поднялся на крыльцо, опередив незнакомого лейтенанта.

– Семён Борисович … – позвал он.

Прапорщик Щелканов не узнал его, но отреагировал на своё имя: остановился и, полуобернувшись, посмотрел на Ледина. Их взгляды встретились. Удивлённый, заинтересованный – Щелканова и тревожный, непонимающий – Дениса. Он – то считал, что Щелканов сразу его узнает и даже оделся как тогда: выцветшая зелёная ветровка, потёртые стройотрядовские штаны. Но прапорщик словно впервые видел гражданского парня и си интересом разглядывал его лицо: серые колючие глаза, чувствительные крылья носа, сжатые губы и перекатывающиеся под щетиной желваки.

– Здравствуйте, – сумел выдавить из себя Денис. Злость поднималась в нём всё выше: «Ещё и признавать не хочет!» Щелканов почувствовал неприязнь гостя и перестал улыбаться. Тем более, что голос напомнил прапорщику что – то неприятное.

Теперь они стояли друг против друга – высокий, сутулый, непроизвольно набычившийся Ледин и мрачный и потерянный от смутных предчувствий Щелканов. Лейтенант, постояв под крыльцом, понял, что у Борисыча свои дела, и ушёл. А Щелканов поспешно перебирал в памяти лица, фамилии старых и новых знакомых вплоть до недавно уволившихся солдат, и не мог вспомнить. Почему этот голос вселяет в него страх?

Они прошли в канцелярию. Щелканов виновато суетился, предлагая гостю стул…

Лес снова жил. Только что приняв июньские дожди, он удивлял чистой, отмытой зеленью. Посвежели даже хрупкие лишайники, превратив теневые стороны стволов в мягкие лохматые коврики.

Они шли по перелеску, на границе просеки. Высокий худой парень и спортивного сложения девушка, почти не уступающая ему в росте. Издали их можно было различить разве что по величине рюкзаков и более усталой походке спутницы. Парень говорил, а она шла, чуть касаясь его плеча и слегка наклонив голову.

– Инга, ведь когда вечером мы сошли с поезда, лес молчал. А сейчас слышишь? Поёт и смеётся!

– Сам ты смеёшься. Опоздали. Теперь ищи, куда Сашка увёл ребят.

Время шло. День начинал темнеть. Солнце, скрывшееся за дымкой, сделало тени неясными, и весь пейзаж сразу обрёл пепельный оттенок. Инга устала и уже не видела ничего хорошего в дальнем походе. С каждой сотней метров метеорит, который искала их группа, казался призрачнее. Денис давно заметил исчезающий интерес спутницы и, помня за собой вину (из – за него они опоздали на поезд), старался больше заботиться об Инге.

– Сейчас выйдем к дюнам. Там далеко видно. Ребята не могли уйти в сторону. Я уверен, мы встретимся у залива. Они ведь тоже идут по азимуту. А представляешь, Инга! Мы случайно находим огромный метеорит. Или хотя бы воронку? Как они нам завидовать будут! А вон там, в осоке, и отдохнуть можно… – он заглянул в глаза девушке.

Инга откровенно скучала, хотя ей нравились внимание и забота Дениса. Но она в душе посмеивалась над ним: он только фотограф и порой так смешно рассуждает о совершенно незнакомых ему вещах…

Деревья кончились. Денис и Инга стояли на холме, полого спускающемся к заливу. Полоса прошлогодней осоки окружала побережье. Кое – где виднелись корявые полузасохшие ивы. Песок казался мелким серым снегом, и даже боязно было переступить через плети ежевики, встать на его неживую поверхность.

– Денис, мне жутко здесь. Пойдём на станцию? – Инга прижалась к парню. – Зачем нам метеорит? Пойдём… – шептала она. Для Дениса в дюнах не было ничего необычного, и он озадаченно смотрел на прильнувшую к нему девушку. Он обнял её за плечи, и они обернулись к лесу.

– Или давай здесь, до песка, отдохнём, а потом выйдем на побережье, только левее…

Инга не верила в предчувствия, но её сердце чуть заметно щемило. И стоило уйти из леса, как желание убежать, спрятаться, стало почти невыносимым.

– Какая ты мнительная, – журил её Денис. – Вон и солнце опять проглядывает. Будет тепло, пойдём купаться, – он был готов потратить сколько угодно времени, лишь бы расшевелить Ингу, прогнать её страхи. Тем более, что купание – занятие приятное.

Залив был мелкий, через цветущую воду проглядывали «рёбрышки» слежавшегося песка. Заросли облепихи вдоль ручья сжимали его зелёными стенами. Место было укрыто от ветра, совсем «слепое», и Денис временами замирал, надеясь услышать разговор или звуки шагов. Сашка, Вадик, Мишка и Маринка наверняка были где – то неподалёку.

Инга пошла купаться, а Денис, постеснявшийся своих широких трусов, лежал на тёплом песке и смотрел ей вслед. Она отошла уже метров на двести, но вода поднялась немногим выше колен. Перед глазами Дениса метались и падали бабочки – поденки. Медленные волны качали у границы песка сотни мёртвых насекомых. Стоял терпкий запах солёной воды.

– Инга! – крикнул Денис. Девушка обернулась, всматриваясь в низкий берег. Он приподнялся и помахал ей рукой. Инга что – то крикнула в ответ и пошла дальше. Под локтём хрустели выбеленные солнцем ракушки. Денис поднял одну и приблизил к глазам. С обратной стороны она напоминала череп, и это кладбище крошечных черепов тянулось полумёртвой полоской вдоль всего берега.

На солнечной дорожке, идущей по заливу, Инги не было. «Наконец – то решила окунуться», – подумал Денис. Секунды шли. Денис сосчитал до тридцати, «Хорошо ныряет», – подумал он. Но голова девушки всё не появлялась. Залив, покрытый мерной рябью, казался пустым. И в тёплом воздухе Дениса пробрал озноб. Не раздеваясь, он прыгнул с берега и побежал, черпая кедами зелёную воду. Маленькие следы на ребристом дне сначала были хорошо видны, но, когда вода поднялась выше колен, в зелёной мути едва ли что можно было разглядеть. Денис бежал грузным шагом.

– Инга – а – а! – закричал он.

Над водой эха не было. Бухали только тяжёлые всплески воды от шагов, и зудели над головой несколько приставших комаров. Берег отсюда казался тёмной линией с горбящимися на ней плоскими дюнами. Денис остановился. Инги нигде не было. В его воображении уже мелькало холодное тело в цветущей мутной воде.

– Инга! – опять закричал он. – Инга! – и в испуге проснулся.

Девушка выходила из воды:

– Ты что? Уснул?

– А, – отмахнулся Денис. Мышцы покалывало, как после бега, но во всём теле чувствовалась непривычная легкость. – Тут точно место какое – то плохое. Чертовщина чудиться.

– Сходил бы искупался, усталости и не будет, – она присела на корточки. На её ресницах дрожали капельки солёной воды. Денис притворно зарычал и попытался обнять её. Инга вскочила и стала подзуживать.

– Увалень! Соня!

Парень погнался за ней и, пробежав несколько метров, повалил девушку на песок. Он поймал в поцелуе её смеющиеся губы и, ловко подхватив на руки, понёс к рюкзакам.

– Дай переодеться, – болтала она ногами. Он ткнулся в её волосы и поцеловал их, впитывая йодистый, морской запах.

– Хочешь, сам переодену? – шепнул он.

– Смотрите! – Маринка показывала на залив. Метрах в трёхстах от берега, на мелководье, среди серовато – жёлтой прогретой воды темнела воронка. Выброшенный песок и ил лежали вокруг неё уже осевшим, но не стёршимся кругом.

– Неужели он! – восторженно выдохнул Сашка.

– Вполне похоже на метеоритную воронку, – Вадик уже шевелил губами, подсчитывая возможный вес «небесного камня».

– Отсюда полпобережья видно, но Дениса и Инги нигде нет. Неужели они так и не поехали? – Мишка из – под ладони всматривался в берег. – Хотя там кустов полно, осока густая. Вот спустимся с дюны, видно будет…

Маринка легкомысленно, разбрасывая босыми ногами песок, побежала по склону. Парни засмотрелись. Саша театрально вздохнул и побрёл вслед. Вадик поправил лямки рюкзака и двинулся за ними. Миша замешкался. Он ещё раз оглядел берег, ища палатку. И неожиданно заметил что- то странное. Мишка сначала не понял, что заставило его насторожиться и ещё, а потом и ещё раз оглядеть заросли облепихи и осоки. Растения, находящиеся как бы в огромном круге, срезанном водой, сияли небывалой зеленью. Трава казалась специально покрашенной. Облепиха, издали обычно серебристо – серая, теперь темнела живым, красно – зелёным цветом. И эпицентром этого круга была метеоритная воронка.

Ребята ушли далеко, и Миша, крича, поспешил вниз.

Маленькая поисковая партия устроила лагерь в пределах Круга. Маринка готовила поздний обед. Мишка, как обычно, ей помогал. Он чистил картошку и бросал ошкурки в траву.

– Миша, – окликнула его Марина, – что ты опять капаешься? Давай быстрее, у меня вода закипает. Тебя только к вечеру дождёшься!

Полкотелка уже было начищено. Мишка обиженно смолчал: «Изображает из себя невесть что, даже сейчас одеться не могла», – он был уверен, что и под купальником загар Маринки так же ровен, как и там, где купальника не было. – «Где она только голая загорать умудряется?..». К картофельной кожуре подбиралась рыжая мышь – аборигенка. Миша так и замер с открытым ртом. Мышь уселась на хвост и принялась грызть ошкурок. Мишка медленно встал и боком, осторожно переступая, подвинулся к костру.

– Ты чего? – изумилась Маринка.

– Вон смотри, мышь. Сейчас замечай, я её спугну, как она побежит, – он поднял недогоревшую ветку и бросил под куст. Полёвка от близкого дыма и треска встрепенулась, подскочила и поплыла по воздуху, быстро – быстро перебирая лапками, как бы идя по самым верхушкам колючей травы.

Ночь упала искрами светлячков. Залив тяжело вздыхал. Ребята, почему – то подавленные, сидели у догорающего костра. Прятаться в палатках не хотелось. Все чувствовали странное движение, происходящее в теле. Возбуждение, начавшееся с первых минут жизни в Круге, сменилось апатией. Ветер шевелил золу, и угольки, казалось, многозначительно подмигивали. Первым нарушил тишину Сашка:

– Нельзя так раскисать, хотя 40 километров за день – это не шутка. Отдохнём, утром посмотрим воронку, всё замеряем. Может, Денис с Ингой появятся. И с мышиным феноменом разберёмся.

– А если мы умрём?! Может, это радиация? – Маринка выкрикнула эти слова на одном дыхании и угадала мысли всех. – Ну, что сидите, как истуканы? Надо бежать, делать что – то!

Парни не пошевелились. Маринка села, скрестив ноги, и заплакала, размазывая кулаками слёзы. Саша толкнул Вадика, и тот увёл Маринку в палатку. Все молчали. Было предельно ясно, что начавшаяся переделка их организмов может иметь любой конец.

– Всем спать, – отчаянно скомандовал Сашка и залез в палатку.

Костёр, оставшись один, продолжал перемигиваться с нависшей над заливом ночью, а возле рюкзаков собирали крошки светящиеся в темноте «летающие» мыши.

Инга ворочалась во сне, стонала, порой заходилась страшноватым, по – детски истерическим плачем. Денис не спал, точнее, не позволял себе спать. Он укрывал Ингу, сдерживал судорожные всплески рук. Утешал, словно она могла всё это слышать, а затем лежал, собирая остатки сил, таращась в невидимый потолок. Он боялся снова провалиться в цветной лабиринт сна, остаться навсегда там, в хитросплетении чужих и неясных мыслей. Темнота стала почти осязаемой – душной и резиново – твёрдой. Тяжесть навалилась на грудь. Язык немел. Под костями черепа ворочал камни какой – то исполин. Всё тело застывало.

Рядом затихла Инга. Денис понял, что и сам не дышит. Сердце билось всё слабей и слабей, ещё мягкое и тёплое в недвижной и холодной грудной клетке. Наконец остановилось и оно. Стало очень тихо и хорошо. Словно сердце, это слабое существо, всегда живущее в людях, мучило, пытало Дениса с Ингой всю ночь.

Ненарушенная тишина заполнялась звуками живой ночи. Кризис миновал. Только через несколько минут Денис вновь услышал свои сердце и дыхание. Инга проснулась:

– Что это было, Даня?

– Не знаю, болезнь какая – то.

Она нашла в темноте его руку и робко пожала. Он перевернулся на живот и положил ей голову на грудь. Инга гладила его волосы, радуясь и уже почти не веря в прошедшую беду.

Солнце ещё не взошло. Клочья тумана плыли над самой водой. Утро начиналось свежо и как – то необычно ново. Денис на четвереньках вылез из палатки. Где – то плеснулась рыба. В осоке «тикала» камышовка.

– Инга, – позвал он.

– Ау, – девушка выглянула из палатки.

– Смотри, воздух холодный, а залив так и парит, – он лёг на песок и дотянулся до воды. – Пошли купаться?!

Денис поднял Ингу, закружил, и, разбежавшись, влетел в залив. Брызг не было. Денис с чувством страха и удивления смотрел на прогибающуюся под ногами жидкость. Он опустил Ингу, но та, взвизгнув и поджав ноги, повисла у него на шее.

– Даня, я боюсь. Пойдём на берег.

За минуту неподвижности ступни достигла дна, но ни песка, ни воды он не ощутил. Осторожно ступая, Денис вышел за границу прибоя. Ноги были словно обуты в гибкую, невидимую обувь. Инга разжала руки и очутилась на земле. Всё вокруг было прежним и всё же чуть – чуть иным. Он подошёл к кусту облепихи, схватился за ствол и … чуть не отдёрнул руку. Между ладонью и корой оставалось узенькое пространство, наполненное резиноподобным воздухом. Денис сжал кисть, как бы сдавливая упругий эспандер. Прослойка исчезла… По листьям пробежало лёгкое движение. Открылись невзрачные цветки, через секунду опали и над ладонью стали наливаться желтизной несколько ягодок облепихи. Инга с чувством жутковатого восторга следила за этими превращениями.

– Ешь, – Денис отнял руку.

Инга манерно повела плечиком, освобождаясь от опеки Дениса, и губами сняла остро пахнущие, в коричневых чешуйках, крупные ягоды.

– Ну как?

– А вода всё такая же густая?

– Догоняй! – Денис мотнул головой в сторону залива. С лица Инги медленно сходила испуганная мина.

– Миша, это навсегда? – Маринка чуть не плача держала на ладони мёртвую мышку, которая не желала падать, зависнув над самой кожей ладони.

– Не знаю, не знаю. Я ничего не знала. Даже где Инга и Денис, не знаю, – он зажал уши руками и отвернулся к заливу. В мозаике солнечных бликов, едва касаясь крупной живой зыби, к лагерю бежали Денис и Инга.

Гудков таращился на мерно поднимающиеся впереди сапоги Баляриса, и от этого тупел ещё больше. Радиостанция за спиной казалась втрое тяжелее положенного. Спину ломило. Ноги он переставлял только из желания не упасть. За Балярисом, маячили три лычки Штырева, а впереди процессии угрюмо вышагивал старшина роты прапорщик Щелканов. Сейчас Гудков уже вспомнил казарму как райское местечко, где неподалёку столовая, и всю часть можно обойти за 20 минут. Забылись и ранние подъёмы – отбои, и ночные тревоги – занятия. Мысли путались, возникали волнами в такт шагам: «У Баляриса здоровая спина. Круглые лопатки, перечёркнутые полосой автомата. Спихнуть бы ему это радио. Пусть тащит». Гудков морщился от капель пота, попадавшего в глаза.

Сосны обрывались в полосе песка. Прапорщик остановился. Солдаты как по команде сели на песок. Гудков освобождался от лямок радиостанции. Он устал и неловко ворочался. Балярис лежал на спине, запрокинув голову. Штырев сидел на корнях сосны, поставив автомат между ног. Щелканов расправлял на коленях карту. Вся их компания представляла живописную картину, как бы выхваченную из времени последней войны: автоматы, выцветшие комбинезоны, запыленные лица.

– Сотня гектаров смешанного леса плюс побережье… Дался комбату этот метеорит, – Щелканов чертыхнулся, снова представив район поиска. Вероятность того, что болид, упавший на полигон, – подарок «с той стороны», невелика, тем более, что взрыва не было. Но траектория, как сказал тот очкастый гражданский, для метеорита мало подходит. Не спускаемый ли это аппарат?.. Гудков совсем выдохся, хлюпик. Надо передать радио Балярису. Да, кстати, связь с батальоном. Если что – то найдём – немедленно вызвать оперативную группу. Пусть интеллигенты копаются, я туда не подойду. Это если «подарок». Если воронка? Ещё 40 километров на обратную дорогу, – Щелканов вытащил из кармана сигареты и с наслаждением закурил. Ствол сосны за спиной чуть заметно дрожал – вершину качал ветер. Щелканов, запрокинув голову, пускал вдоль рыжей слоистой коры колечки дыма.

Гудков тоже смотрел в небо. И ему было приятно, что не он несёт рацию, а она лежит под его головой, полузарывшись в песок.

– Товарищ прапорщик, далеко ещё?

Щелканов перестал дымить и взглянул на Гудкова.

– Что, сдох, студент? Это тебе не ручку держать. Передай радио Балярису. Ещё кеме пять, может, меньше, – прапорщик не хотел, чтобы солдаты знали о его неумении читать карту, и поэтому темнил. До сих пор они шли лесной дорогой, и Щелканов мог пользоваться своей зрительной памятью.

Гудков опять откинулся на коробку радиостанции. Небо стало совсем серым от затянувших его туч. По песку потянуло холодом. «Будет дождь или не будет?» – мысли путались… Он проснулся от того, что кто – то вытащил из – под его головы ящик.

– Балярис?

Оплывшее нездоровое лицо, равнодушные глазки, двойной подбородок. «Пусть тащит», – Гудков вспомнил с брезгливой благодарностью подачку старшины и, с трудом поднявшись, встал. Сердце бухало от слабости. «Залежался», – сам себе прокряхтел он.

Тёмные тучи рассеялись, но солнце едва пробивалось через плотную туманную дымку, и пейзаж от этого становился печальным и неуютным. Щелканов вёл группу к заливу, надеясь хоть там разобраться в границах полигона и попытаться сравнить с картой хорошо просматриваемое побережье. Гудков снова шёл последним, изредка для развлечения наступая Балярису на пятки. Тот вздрагивал и, нагнув голову, ускорял шаг. Вся поисковая группа, оставляя рваный след на приглаженном ветром песке, взобраться на дюну. Крутой голый склон спускался к самой воде. Вправо внизу раскинулось побережье. Щелканов, заслоняясь рукой от падающего к горизонту солнца, всматривался в берег.

– Штырев, – окликнул он. Сержант подбежал, придерживая слетающую лямку автомата. – Смотри, что там, в воде?

Штырев стал смотреть в направлении, указанном старшиной.

– Ничего не вижу.

– Да не на берегу. В воде, в воде. По оси ручья гляди… Дальше… Да, – Щелканов смотрел на прищурившегося солдата и думал: радоваться или огорчаться, что воронка нашлась?

– На воронку вполне похоже. Только далеко, больше километра… – неожиданно сержант замолк. Полускрытая от военных кустами, совсем близко от воронки, стояла маленькая оранжевая палатка. Щелканов почувствовал, как мурашки побежали по его спине. «Кто это? Почему здесь? Неужели точно – подарок?..».

Солдаты, наоборот, оживились: начались разговоры о туристах, а в особенности о туристках. Щелканов цыкнул на них:

– Если туристы, то почему на закрытой территории?

«Дело явно не чисто», – распалял себя Щелканов, с трудом подавляя желание убежать подальше.

– Гудков, настраивал рацию. Отдай автомат. Да… Сиди здесь. Жди. Если что – доложишь в часть. Штырев, Балярис, за мной.

Три неуклюжие фигурки, смешно ковыляя, стали спускаться с дюны.

Они умирали как цветы. Комок сияния взрывался искрами, пульсировал, бился на влажном песке, тянулся к убийце тонкими нитями, и… замирал подле других, уже мёртвых.

– Это же люди! – заорал Штырев. Пробитые пулями радужные сияния стонали, падали, на траву и в песок лилась обычная красная кровь. Штырев опустил автомат и побежал к ним.

– Стой, убью! Не подходи, это провокация! – прапорщик выпустил короткую очередь в воздух. Штырев остановился.

С разгона из кустов вывалилось ещё одно приведение.

– Почему… – совсем по – человечески захрипело оно.

Призрак надвигался на прапорщика. Щелканов зажмурился и отчаянно, не думая, нажал на курок. Автомат изрыгнул оставшиеся в магазине патроны. Привидение упало, неуклюже загребая песок. И только сейчас прапорщик заметил, что изменчивое сплетение световых нитей, напоминающее капроновую астру, словно коконом охватывает смутно проступающее человеческое тело.

– Шесть, – пересчитал Щелканов тускнеющие трупы «астр».

Гудков наблюдал за происходящем в полевой бинокль, рядом сипела настроенная радиостанция.

«Что передавать?!» – случившееся не укладывалось в рамки здравого смысла. Стрельба по приведениям?!

Щелканов возвращался. Гудкову было тошно смотреть на озверевшее лицо старшины. Словно стрельба смахнула с него весь налёт человечности, который прапорщик собирал по крупицам всю жизнь. Черты его лица были взвинчен, и непонятно было, как он ещё сдерживается. Балярис кротко шёл за спиной старшины.

– Ты стрелял? – спросил Гудков у Штырева.

– Нет, это они… – Балярис втянул голову в плечи. Щелканов уже сидел на траве и пока не в состоянии был что – либо воспринять. Его губы шевелились:

– Почему я? Оборотни… Приведения…

Гудков отключил питание и стал сворачивать рацию.

– Ты что, надо же передать.

– Что именно? – Гудков смотрел на стоящего перед ним Штырева. – Даже если они оттуда, – он показал пальцем на небо, – всё равно их уже нет.

– Нет… Нет! Ты знаешь, кого мы убили? Людей!

– Но как? Они же… – Гудков показал руками что – то бесформенное и пушистое.

– Палатка – то человеческая…

Оба замолчали. Прапорщик уже приходил в себя. Балярис отвернулся к лесу.

– Руки чистые, считай, только у тебя остались, – заговорил Штырев, – Никогда себе не прощу. Убить просто так, из – за того, что непохожи! Был приказ! А ему, – Штырев кивнул на старшину, – их пристрелить всё равно, что кошек. Хотя вон до чего испугался, до сих пор отойти не может, так затрясся, когда они мне людьми показались! За человека посадить могут, только «приведения» ни в обном кодексе не записаны.

Гудков в ответ промолчал. Он думал, что стало с хозяевами палатки, когда на них напали эти… оборотни.

– Ведь в палатке люди жили!

– Жили, – поддакнул Штырев.

– А потом пришли приведения, и…

Штырев с удивлением разглядывал Гудкова:

– Ты хочешь сказать, что они их того… – Штырев резанул себя ладонью по горлу.

– Я ничего не хочу сказать, но приведения – то приведениями, а если…

– Мы воронки не нашли, – медленно и веско заговорил Штырев. – Метеорит не долетел, сгорел, рассыпался. И здесь ничего не было. Мы никого не видели и никого, никого, слышишь, Балярис, не убивал! Давайте – ка сюда.

Гудков взгромоздил опостылевшую, так и не пригодившуюся рацию на спину. Щелканов неуклюже поднялся, и поисковая группа скоро скрылась в лесу.

– Что? Кто это?.. – у Щелканова откровенно тряслись руки. Он отвёл глаза от фотографии и посмотрел на гражданского. Тот напряжённо смотрел на снимки, словно видел их впервые: «… живые, ещё недавно живые. Я сквозь кусты пролетел, а сержант как заорёт: «Это люди!» Сердце и упало. Инга в крови лежит. Мишка ещё ворочается. Мне пуля – вскользь по черепу, упал рано. Ещё чуть – чуть, и было бы спокоёнее. С ними и навсегда.»

Прапорщик кашлянул. Ледин вздрогнул и, очнувшись, задал свой первый за встречу вопрос:

– Почему вы убили их?

Прапорщик молча встал. Он вспомнил голос и теперь знал, с кем говорит:

– Оборотень, – чуть слышно выдохнул Щелканов.

Злость наконец захлестнула Дениса. Он вскочил и жесткого стула, распрямился и почувствовал почти с удовольствием прикосновение колючего вихря, бунт спрятанной в мускулах упругой пушистой силы. Прапорщик шарахнулся к окну, но Ледин всё же сдержался, увидев бисеринки пота на побледневшей лысине Щелканова, и ему стало противно. Щелканов был похож на испуганную крысу – пасюка или что – то голое и пресмыкающееся.

– Так почему вы убили их?

– Разве это были люди? Я… Я не знал! – прапорщик хватал ртом воздух. Ледин нависал над столом, опёршись на кулаки: «Размазать его по стене, представив для спокойствия мокрицу, и сказать: «Я тебя не видел».

– Они, они, – торопился Щелканов, – походили на цветы…

– Ты сейчас похож на мокрицу.

– Нет, – отчаянно продолжал прапорщик. – Кто огненные астры, больше человека, светящиеся и страшные. Когда первое вылетело на меня… – Щелканов дрожал и, казалось, стал ещё меньше ростом. – Так неожиданно…

Денис понял, что прапорщик сам выбрал себе участь. Сила, пришедшая на полигоне, точками растекалась по телу Ледина. Он глотнул воздух и шагнул назад.

– Я не знал, я не знал, я не знал, – еле слышно бормотал Щелканов, сползая по стене. По ту сторону стола жидким хрусталём, всплеском светлых лепестков колыхался «цветок»…

Вместе с приступом странной силы к Денису пришли спокойствие и ясность мысли. Он видел себя нормальным человеком, но теперь знал, кем представляется для окружающих. Щелканов, сжавшись, сидел в углу и, кажется, не дышал.

«Это не убийца, – думал Ледин, – то есть не тот убийца, он не способен убить в поединке, открыто, рискуя своей жизнью. Но полоснуть из автомата, закрыв глаза, умирая от страха и благодаря Бога за оружие в руках… Он скорее жертва. Как мы. Только мы погибли, а он жив. Он забудет, умыслит совесть и забудет…»

– Щелканов!

– Я, – прапорщик встал.

– Фотографии я оставлю вам. А около залива… – Денис споткнулся, хотел сказать «люди», но, посмотрев на тусклое лицо Щелканова, сказал: – Органика там разлагается в течении трёх дней. Их будут искать. Но меня, впрочем, как и вас, вряд ли кто теперь тронет.

Ледин наклонился и передал прапорщику пачку фотографий, со злорадством наблюдая, как едва заметное сияние перетекает с его кожи на руку Щелканова.

Рядовой Гудков, сопровождавший Ледина к казарме, видел, как гражданский вышел из роты и зашагал к КПП – о чём они там с прапорщиком говорили? Гудков взглянул на здание роты. За канавой, в окне канцелярии ворочалось то самое, знакомое чудо с полигона – страшное, похожее на капроновую астру, собранную из световых нитей, жидкое и живое…

Это Щелканов в пепельнице на столе дожигал последнюю фотографию.

Слуга Леса

«Главное остаётся на Земле. Как всегда, впрочем.» Аркадий и Борис Стругацкие из книги «Стажеры»

Пролог

– Батюшки святы! Заезжего застрелили! – вскинулась бабка Натаха углядев под корявой берёзой распростёртое тело заезжего мужика в приметном городском плащике. – Что люди творят? Михеич то верно дома? – подумала она про участкового милиционера и подобрав юбку похромала в сторону села.

1.

Вряд ли, кто-нибудь из селян мог заподозрить в этом неприметном человеке врага. Новые резиновые сапоги, защитного цвета плащик, корзина. Хоть и редкий в этих местах гость – грибник – ягодник, однако ж виданный.

Село, вольно раскинулось на косогоре, который словно обрывался, натолкнувшись на стену тёмного, похорошевшего за последние годы леса. Минуя крайний дом, мужчина с содроганием вглядывался в зелёные чертоги огромного лесного массива, каждая травинка которого, каждая птица или зверь были ненавистны ему с самого их рождения и до смерти. Может это чувство и не родилось бы, как не рождается желание убить невинного и беззащитного, если бы обстоятельства не поставили Клокова перед выбором – убить, или быть убитым.

Тропинка затейливо петляла меж шершавых смолистых стволов. Торжественное безмолвие, напоенное терпким запахом лежалой хвои, грибницы и влажной, пронизанной сетью корней, звенело в толпе ветвистых великанов. Клоков не ощущал течения времени, годы, прошедшие с того дня, не затуманили память. И он уверенно правил шаги в неприметное, для чужого глаза равно ничего не значащее место.

Колючие еловые лапы, задетые им качались, словно провожая в последний путь и означая в древесном беспорядке, прихотливую трассу его движения.

Это было то самое место. То самое… Корявая берёза, овражек, залысина полянки в беспробудном море еловых стволов. Клоков огляделся, как всегда, точнее как эти ненавистные три года, пронзая не имеющим преград взглядом и зелёную хмарь веток и серую чешуйчатость стволов, тонущих в мягкой перине мха. Он видел, а точнее знал, где прожорливая куница грабит гнездо сойки. Видел медведицу с пестуном одногодком выгуливающих медвежат, видел земляничные поляны и грибные царства, чувствовал боль обломанной ветки и погибших птенцов. Сотнями незримых нитей он был привязан к этому лесу, распят на кресте его благополучия. И никуда нельзя было скрыться от этого чувства: за тысячи километров от леса, Клоков видел и ощущал каждую ветку и листик, и каждый раз просыпался с криком, почувствовав в теле дерева лезвие топора. Морщась от боли он разжёг костёр и пока тот не съел под собой всю траву сидел сгорбившись, обхватив руками разламывающуюся голову. Трава сгорела и языки пламени, выплясывая дьявольский танец смерти сомкнулись над сухими полешками. Клоков смотрел на огонь и ему казалось, что это бледное сияние рождает в его мозгу сотни мыслей, порой ускользающих, порой реальных. Он вспомнил людей и даты, факты и события, его не столь уж долгой жизни. И прерывистая цепь размышлений привела его к истоку истории, случившейся три года назад на этой поляне. Нервные сияющие грани угольков, рождали один образ за другим и Клоков вольно или невольно перенёсся в зимний лес того самого года.

Пронзительное солнце, звенящие в морозном воздухе трели желтопузых синиц. Сухой, сыпучий, крупитчатый снег под ногами. По лесу шёл человек, он шёл размашистым, осторожным шагом профессионала, равномерно и сильно переставляя широкие полосы охотничьих лыж. Его вёл свежий след лося, глубокие ямки от раздвоенных копыт которого были ярко писаны на взрыхлённом снегу. Ружьё на плече и уверенность с которой он двигался по следу выдавали в нём бывалого охотника.

– Куда, ты, Митрич? – заволновалась бабка Настасья. – Пошто в лес собрался? Холод этакий! Сиди дома.

Но дед Митрич, уже нахлобучил разваленную кроличью шапку, натянув её почти до глаз. Схватил старенькое ружьишко и был таков.

– Ой – запричитала Настасья – знать опять браконьерить кто идёт? Ишь как Митрич спохватился. Знать то сурьезно кто взялся? Уж не на лося ли …

Настасья не осуждала мужа за частые и долгие походы в лес, припоминая о припадках, случавшегося с ним с убийством каждого зверя.

– Ох и беспокойная должность! – любила поговорить она о муже, свысока поглядывая на ссохшихся и скрючившихся в свои 60 – 70 лет старух – односельчанок, словно сравнивая свою видную и ещё статную фигуру, а румяное полное лицо с их старческими мощами. Вряд ли кто посторонний догадался, что она уже переступила 80 летний рубеж. Митрич был ей подстать. Хоть и мал ростом, но живой и хитрый мужичок. Его жидкие усики и бородёнка всегда вовремя появлялись при любом пагубном, по его соображению, либо имеющему большую пользу событии. Дом лесника Митрича всегда был полной чашей. И не столько благодаря его дару провидения, сколь расторопности и рачительности хозяина.

Теперь по лесу шли два человека: один – самозабвенно придавшийся охоте, и другой движимый долгом и другим, ему самому, неведомым чувством. Их пути должны были скреститься.

Митрич спешил. Лес щедро платил, но и дорого брал за жизнь своих обитателей и просчёты и нерасторопность лесника. Он знал куда идти. Он знал в какой точке леса, на каком месте пересекутся дороги его, и того – человека с ружьём – браконьера… Но что не мог постигнуть Лес, и не мог знать Митрич, как скоро человек нагонит лося? Успеет или не успеет выстрелить…

Шестичасовая гонка вымотала лося и он бежал всё медленнее, а человек с ружьём нагонял. Митрич уже чувствовал страшную пустоту в груди предшествующую припадку, когда ты умираешь болью другого существа, и как жизнь уходит из его тела, так кажется жизнь покидает и тебя. – Так, выстрелит или нет…?

Клоков выбежал на небольшую, открытую полянку уже скидывая с плеча ружьё. Лось убегал, высоко вскидывая задними ногами искрящийся снопы снега, всего в нескольких метрах от человека.

Браконьер взял навскидку. В прицеле был виден крупный круп лося. Палец лёг на спусковой крючок. Вдруг … на поляну с другой стороны выкатился маленький старичок в изодранной треухе и чёрном ватнике. Он тоже сдёрнул с плеча ружье, и заслоняя телом просвет в стволах за уходившем лосем истошно заорал – Не стреляй!

Клоков опешил, но … боёк соскакивая с ограничителя уже летел к капсулю, и тот шипеньем известив о выполненной задаче, смялся, зажигая порох гильзы. Картечь выплеснулась из ствола….

И Клоков увидел, как старичок уронив ружьё медленно оседает на снег. Он всё ещё смотрел на мир через рамку прицела, когда внезапно окатившая его тёплая волна убийства не вернула к действительности…

– Убил, ай! Лесника убил! – застучало в голове. Клоков знал, что за этим лесом присматривает какой – то бесноватый старик, но такого он не мог ожидать. Судорожно переставляя лыжи, он подошёл к старику. Из – под ватника по снежной крупе растекалось пятно крови. Митрич ещё жил. Цепляясь узловатыми, морщинистыми пальцами за наст он пытался приподняться. Но земля, которую он так любил, и которой всю жизнь верно служил теперь не отпускала. Куцая бородёнка задралась вверх, треух слетел. Это была агония… Клоков наклонился и только сейчас разглядел лицо лесника… Тело в упорных судорогах цеплявшееся за жизнь, не имело ни чего общего с лицом. Застывшее, как бы уже мертвое выражение контрастировало с бездонными глазами в которых смешались жизнь и смерть, облака и ветви. Клоков отшатнулся, но уйти из этих глаз уже не смог. Лес, огромный, заснеженный лес надвинулся на него, заглянул в душу и обрушился на мозг треском лопающихся на морозе стволов, грохотом упавшей лесины, писком синиц и ночными серенадами волков. Ветви словно ожили и напирая друг на друга стали заслонять небо. Клоков закрылся руками от падающих на него деревьев и сделав на подгибающихся ногах пару шагов упал лицом в снег.

2.

Клоков исчез. Не умер, не убежал и не уехал, он исчез, растворился, став частичкой зелёного братства, наравне с деревьями, зверями, птицами, травой и мхом. Он ощущал себя лесом, а Лес войдя в него подчинил себе его существо. Отдав в жертву своей охране и благополучию.

Маленькая полянка – островок света в еловом лесу. Солнце с трудом пробравшееся через февральские тучи бросило тусклый отблеск на два распростёртые тела. Прошли сутки с того момента, как Клоков потерял сознание. Но Лес зорко следил за своим новым слугой, переохлаждение не коснулось его организма. И утро нового дня Клоков встретил живым и здоровым. Свет, которого он не видел, словно подтолкнув его. Клоков очнулся. Он помнил всё. И даже больше чем всё. Старик умирая, умирал в Клокове. Выйдя из оцепенения он помнил как дикая боль рассекла его тело от левого бедра до рёбер, как он хрепел, надрывая, заливаемые кровью лёгкие, как жизнь алым пятном уходило в снег. И это было не всё. Ужас и усталость загнанного лося тоже передались ему.

– Куда бежать? Что делать? В трёх шагах убитый старик. Ясные следы его лыж к поляне. Сомнении в том, кто убил, не остаётся.

Пошатываясь, Клоков подошёл к леснику, подобрал своё ружьё и преодолевая отвращение поднял замёрзшее тело на плечо, встал на лыжи и зашагал к недалёкому оврагу.

– Теперь прочь из леса! Прочь!!! Чем дальше, тем лучше. Чтобы не видеть этого яда зелени. Бросить, уйти, убежать.

Стыки рельс выбивали вечный мотив дорог. Клоков стоял у окна и курил. Мысли о совершённом не отпускали и словно оправдываясь перед самим собой, он стал разговаривать с мертвецом. Это был странный диалог. И хотя его никто не слышал, странность заключалась не в этом.

– Кто ты старик? – Не отвечаешь? Ну ладно … Ты пожил на свете, а мне как прикажешь? С лесом в голове по жизни шагать? Листики и зверушки мне просто противны. И бегать за каждым лесорубом я не собираюсь. Ты говоришь, Лес нужно охранять? Беречь? Что ж может и так, но это не для меня!

– Старик, а как лес стал Лесом? А ты его лесником? Как эти листики и травинки, пичуги, мыши, звери: вся эта нечисть, взятая на купе, может управлять мной. Только ли инстинкт самосохранения толкает их на это? Можно ли уйти, убежать от Леса? На сколько, эта сложная живая машина умнее меня? Не отвечаешь?! И не надо, – фанатик!.. Ты прожил в лесу как монах, отдавая себя целиком. Зачем? Видел ли ты жизнь в её разноцветии, и заменял ли ночной вой волков тебе круг друзей и тепло домашнего очага?.. Раб Леса!

С гримасой боли Клоков отвернулся от окна – там километров за пятьсот отсюда рубили его Лес.

Лесника нашли весной в овраге. Был убит или погиб упав в овраг никто не знал. Лишь только Настасья что – то шептала про себя. С нешуточной злобой и недоверием поглядывая на бывших друзей и соседей, что про неё стали поговаривать – Свихнулась старуха – шептались одни – переживает – такое горе – говорили другие.

Участковый милиционер Михей, поставленный здесь больше для порядка, чем в должность, приходил утешать её и выведавать, что да как. Ходили слухи, что Настасья наследовала от мужа дар провидения, но не все верили в это. Но Настасья замкнулась, и они вечерком так и просидели по разные стороны остывающего самовара. Настасья, сгорбившаяся, вдруг посеревшая лицом и Михей, смущённый крякающий от крепкого мятного чая и останавливающийся на полуслове

– Ты, э…, Настасьюшка, то … как всё было то …? Э, зимой верно? Пропал то он в феврале ещё? – и поймав протестующе – умоляющий взгляд Настасьи замолчал, ещё раз крякнув не то от смущения, не то для большей важности.

Тик, тик, тик – словно часы вгрызался в щелистую древесину брёвен жук – точильщик. Настасья опять не спала. Всё тот же тяжелый сон преследовал её. И ни один сонник, или наставления покойной матушки не смогли бы раскрыть его суть. Настасья не видела смерти Митрича, не знала как всё произошло, сцены насилия не терзали её сознания. Это был сон – монолог, страшный в своей убедительности. Она догадывалась, что не случайно он повторяется почти каждую ночь уже в течении трёх лет. И автора его знала, но даже себе боялась признаться в этом.

Сон начинался за полночь. Начинался с оклика. Кто-то голосом Митрича звал её. Голос был молодой, звонкий, просящий, как в далёкие времена Настасьиной молодости. Но в голосе этом чувствовалась грусть и неприсущая молодости мудрость. Он звал, Настасья не откликалась. Она боялась его – самозванца, объявившего себя Митричем. Она сжималась, стараясь укрыться в спасительной темноте забытья, но голос извлекал её от туда, опутывал члены и мозг невидимыми нитями и проникновенно, словно заглядывая в глаза начинал свою проповедь. Он обвинял, советовал, превозносил. Мудрость слов завораживала. Настасья видела насквозь своих соседей и бывших друзей со всеми мелочными заботами и грехами. Знала себя со стороны. И ненавидела себя. Но всё принесённое добро или зло взвешивалось на весах счастья Леса. И от этого голос становился ещё несчастнее, приближаясь по интонации к детскому плачу. Настасье было бесконечно жаль это плачущее существо, обредшее голос Митрича, но и страх давил старуху приобретая черты безграничного Нечто, мудрого и коварного. И она металась, раскидав седые волосы по подушке, не в силах проснуться и не в силах помочь.

Вот и сегодня она после разговора с Михеем в жертвенной обречённости ждала этот сон. Единственный человек, близкий ей после Митрича в деревне – Михей разбудил в ней образ Митрича, его походку, взгляд, суетливые движения привыкших к беспрестанной работе узловатых пальцев. И Настасья решила отозваться голосу с чисто женской любовью и надёжной на невозможное…

А сон не наступал. Жук точильщик тикал в стене, добывая упорным трудом право на существование. А Настасья словно помолодев жарко разлеглась на подушках… И сон пришёл и вместе с ним и тот, что назывался Митричем.

Настасья словно подалась всем телом на встречу зову: «Я здесь, милый!» И он возник, призрачно – туманный и до боли знакомый.

– Митрич, почто ж меня мучил, не являлся?

Призрак смотрел на неё невидящих взглядом и словно звал – подойди. Настасья распахнулась, кинулась к нему, чувствуя как холодеет в груди от неземного смысла происходящего. И вскочив опала, села на постель проваливаясь в душную пропасть небытия, ощущая в объятьях невидимое в сумраке тело мужа…

Николенька проснулся от крика бабушки. Он встал и звонко шлёпая босыми подошвами по тёплым половицам, подошёл к её кровати.

– Ба – он тряс её безвольную руку. Бабушка не просыпалась. Он прижался щекой к её холодеющей щеке и своим детским чутьём, ещё не осознавая самого смысла смерти – испугался и вскрикнув отскочил, словно Настасья из доброй, тёплой, чуткой, шумной бабули, какую он знал, превратилась в непонятное и даже враждебное существо.

Что понял этот пятилетний человечек? Кто надоумил его одеться? Купол ночи скрыл от селян маленькую фигурку, топающую к лесу по пыли просёлочной дороги…

Настасья умерла. Со смертью бабуля потеряла незримую власть над внуком и лес принял нового защитника под свою охрану.

3.

Костёр догорел. Клоков смотрел в догорающие угли и думал: – Знает ли лес, что слуга пришёл убить своего господина? Нет сил больше терпеть. В городе в каменных стенах Лес ещё ближе чем здесь, больнее его печали, яростнее его радости.

Он огнём убьёт Лес, но самому ему тоже придётся умереть – ибо сжигая Лес он сожжёт себя. Прежде чем я успею – хладнокровно рассудил Клоков, с холодной методичностью самоубийцы доставая флягу с бензином. Лес притих, как перед бурей, ни крика птицы, ни шороха травы. Неожиданно ему показалось, что в спину смотрит кто – то… Клоков обернулся. Из темноты подлеска на него смотрели сотни две глаз, большие и маленькие, с прищуром и в перьях. Сам Лес пришёл навестить слугу. Значит догадался, прознал таки – подумал с ужасом Клоков.

Впереди стоял мальчик. Маленький деревенский мальчонка лет эдак пяти.

– Ты заблудился, что ли … – не успел договорить Клоков, мальчик шагнул навстречу, под ногой что – то хрустнуло и Клоков в оцепенении увидел приподнявшееся из под его ноги дуло стариковой «берданы».

– Осто… – хотел что – то сказать Клоков. В ружье щёлкнул боёк…

Зычный выстрел прокатился по лесу. На поляне под корявой берёзой плакал маленький мальчик. Зверушки убежали и он не мог понять, почему дядя лежит так долго без движения, а такой большой лес, уменьшается, съёживается словно хочет поместиться на ладошке и ему внутри больно и жжёт что – то.

Эпилог.

Михей долго царапал лысину стоя около трупа. Он никак не мог сообразить, как выстрелило ружье? На поляне и в кустах он не нашел ни одного человеческого следа, но много звериных следов – беличьих, волчьих, медвежьих, даже слишком много, но ни один не подходил близко к ружью.

– Раз в год и палка стреляет – проворчал он и решил не вызывать из города инспектора отписав акт за графой – несчастный случай.

Трагический рейс.

Теперь не уходят из жизни,

Теперь из жизни уводят.

И если кто-нибудь даже

Захочет, чтоб было иначе,

Бессильный и неумелый,

Опустит слабые руки,

Не зная, где сердце спрута

И есть ли у спрута сердце…

Аркадий и Борис Стругацкие «Трудно быть богом»

1.

Я шёл по старой части города. Бушевала весна. Омытые сумасшедшим ливнем тротуары исторгали запахи мокрой пыли. Коробки старинных домов, превращённые нашими предками в музеи- наоборот кричали лепкой и вычурными скульптурами. Липы, окутанные зеленью первой листвы вели проспект к громаде института дальнего космоса.

В институте дальнего космоса, сегодня лекция какого – то заезжего профессора по поводу трагического случая с космтанкером «Догма» – вспомнил я. – Вот не повезло же ребятам, экипаж был весь молодой – на три четыре года старше меня. И на тебе! Попасть под метеоритный поток – шарахнулись на парсек в сторону и … «в районе звездной системы GRQ – 140, космический танкер вошёл в поток излучения неизвестной природы. Вслед за случившемся начались необратимые изменения тканей тела и психики экипажа …» – космический корабль привёз на землю только органические остатки спутанного состава – окончил я вспомнившуюся газетную фразу.

Сейчас умные ученые, особенно специалисты по космической рентгенологии – всполошились: предлагали теории, гипотезы, предположения. Ну, а глупые недоучившиеся курсанты – слухи, легенды и страшные истории. Вот опять какой – то знаток из Академии наук приехал. А я опоздал. Светлая щелка двери замкнулась за моей спиной, оставляя позади беспечные мысли, солнце и весну. Над моей головой вознесся купол искрящегося звездами планетария и сухощавая фигура заезжего профессора на трибуне. Александр Константинович Шельский – специалист биоконтактов космической рентгенологии. Он размахивал руками, доказывал, рисовал на доске белковые формы и молекулы и был так возбуждён, что казалось перед ним не притихшая в восхищении студенческая аудитория, а по меньшей мере заседание полутора десятка, убеленных сединами оппонентов, не верящих ни единому слову его великолепной теории.

Лучики света рисовали на потолке загадочные иероглифы созвездий. Профессор нёс сверхнаучную чепуху. Казалось кресло покачивалось, и я плыл по волнам тёплого океана. Мысли были хрустальные. Такие чистые и звонкие, отмытые от шелухи повседневности, что увлечённый этим состоянием, я полулежал, не открывая глаз от ритуального танца звёзд. Веки закрылись, океан баюкал меня как младенца. Я думал о том, как вокруг меня, минуя душные стены, простирается солнечный мир, напоенный лазурью бесконечного неба.

Волны качали меня, броски становились всё шири и шире … Ап … и океан исчез, а возник Шельский. Заезжий профессор сошёл с трибуны и кривозубо улыбаясь шёл ко мне. «Где я?» – хотел закричать, но не смог. Сон, превратившийся в тяжёлый бред не отпускал. Глаза Шельского надвинулись и проваливаясь в их мутную бездну в каком–то неумолимом, скользящем движении я вспомнил всё:

Как же давно это было? Как я уснул на лекции в планетарии, профессор, моя учеба в академии и тот ужасный космический рейс? … Дикая боль в голове …… 12 марта 2106 года рейсовый пассажирский лайнер “Анна” типа СКА-14С, порядковый номер 21 взял старт с причальной мачты станции “Мир” планеты Земля… – лаконичная запись дежурного по космопорту означала для меня начало того рокового рейса, оказавшегося трагическим для всех, кто так или иначе оказался на борту.

Еще в зале ожидания мое внимание привлек высокий сухопарый мужчина ожидавший того же рейса. Высокий лоб его лысеющего черепа и равнодушный взгляд белесых глаз что-то напоминали мне. Но вспомнить, где я раньше видел эту лысину и пронзительный профиль не смог. Его ожидала миниатюрная черноволосая девчушка лет 18. Она мило щебетала с ним, регулярно таская за руку в буфет, где набив щечки не прекращала разговора. А он лишь смотрел любящим взглядом, бросая костлявыми пальцами редкие крошки в ощерившийся в улыбке рот. Он любил ее. Маленькая племянница своей неугомонностью составляла одну из радостей его жизни. Но думы не отпускали, и он пропускал ее болтовню мимо ушей.

Наши каюты оказались рядом, и как только, представилось время, я набрался храбрости и заглянул к нему. Да, мои предположения подтвердились – это был Шельский. Он расхаживал взад и вперед по ковру, засунув нескладные руки в карманы халата по-птичьи наклонив голову.

– Чем могу служить. Молодой человек? – резко обернулся он и взглядом бесцеремонно обшарил мою фигуру. Я аж попятился: – Извините, я похоже, не вовремя? – Нет. Раз уж пришли, присаживайтесь – он нервно попытался выдернуть руку из кармана, так как это не удалось, он только повел плечом в сторону дивана.

– Вы, если не ошибаюсь, курсант института дальнего космоса? – заметил он маленький значёк на моем лацкане.

– Уже нет. Закончил с отличием! Пилот разведывательного класса малых кораблей! – бодро и доброжелательно отрапортовал я.

– И что же, вам – язвительно подчеркнул он голосом – нужно от меня?

Чувствуя, что атмосфера снова накаляется, я пошел в наступление: – Помните, вы читали лекцию в планетарии института дальнего космоса? Ваша гипотеза до сих пор меня занимает – соврал я.

– Что?! – столь ошарашенного человека я видел первый раз в жизни. Встретить здесь, сейчас, своего единомышленника, оказалось для него чем-то сверхестественным и необычайным. Он вытаращил глаза, рванул руки из карманов, но лишь вздыбил этим полы халата и как рассерженная сова навис надо мной. Я улыбнувшись шагнул навстречу и протянул руку – Сомов Михаил Дмитриевич. Шельский вдруг потух, и все таки достав руку, торопливо подал мне: – Садитесь, же Миша. – он усадил меня рядом и мы разговорились. Ему явно не хватало собеседника и все мысли одинокого человека прожившего две недели в пустой каюте он поспешил излить на меня:

– Излучение разрушает соматическую структуру клеток – настаивал он – но не убивает их. Клетка освобождается от оков эволюции и влияния соседних клеток кроме чисто механического и начинает развиваться самостоятельно. Разделение по функциям исчезает и организм из стройной системы превращается в однородную массу, слагаемую из функционально одинаковых зародышевых клеток, несущих генную информацию данного организма. Белок синтезируется бесконтрольно и нерегулярно, и клетка исчерпав энергетический ресурс погибает …» Он с увлечение и жаром рассказывал полупонятную для меня гипотезу. А я следил за его лицом, на котором глаза вели свою потаенную жизнь. В них поселилась усталость и безнадежность. Но гипотезу не приняло научное сообщество, отказавшись от изучения столь многообещающего явления, просто-напросто запретив заход космических кораблей в эту зону и объявив излучение просто рентгеновским.

У орбиты Сатурна к нам пристроился почтовый катер – предпоследний вестник цивилизации в пределах Солнечной системы. И что удивительно, на борт космического корабля перешла Вера. Видели бы вы как всполошился Шельский: – Верочка, детка, – вдруг по-стариковски заговорил он: – Почему, как ты, вдруг здесь? – У Юпитера выйду – стала успокаивать его Вера, сама не подозревая, чем может закончиться ее сумасбродство. Вблизи Юпитера нас должен был сопровождать дежурный эскорт с грузом галактического топлива. Охранный катер вполне мог забрать Веру и ближайшим транзитным рейсом добросить до земли. Но все случилось иначе. Через пару дней эскорт не пришел… Авария в пятой зоне метталургического завода на Япете, потребовала переброски туда всех людских резервов. Как расстроилась Вера! Для начала она даже всплакнула, а потом убежала в каюту, где и просидела до вечера, подперев кулачком щечку обиженная на весь мир. И ни за что не хотела признать, что это естественный итог ее авантюры. А сейчас возвращение ее на землю будет задержанно, по крайней мере, на 3 месяца. Шельский тоже встревожился. Он бегал то к командиру космического корабля, то в радиорубку, узнавая и допытываясь о всевозможных ординарных и экстраординарных способах доставки Веры на Землю. Он казался бы просто взволнованным дядей, если бы эти попытки не носили прямо-таки отчаянного характера. Что могло случиться? Почему изменились отношения между 60-ти летним мужчиной и 18-ти летней девушкой за эти два дня? Я не ломал себе голову. Будничные заботы позволили мне забыться. Шельского я стал видеть значительно реже. Какого же было мое удивление, когда поздно ночью, где-то около двух часов, ко мне вошел Шельский. Я проснулся от щелчка блокиратора двери. Шельский был в костюме, при галстуке, но поверх этого он натянул любимый махровый халат. Шаркая тапочками, он прошел на середину комнаты, и как только моя рука потянулась к выключателю, он остановил меня – Нет не надо! Слова были произнесены каким-то хриплым свистящим шепотом, что мне стало не по себе. Его белесые глаза казались светящимися в темноте, ночник бросал неживые тени на впалые щеки и мешки под глазами. – Мне нужно серьезно поговорить с вами, Миша – шепотом произнес он. Я снова потянулся к выключателю, но он с неожиданной ловкостью перехватил мою руку и зажав в ладони умоляющим голосом продолжил: – Миша, я решил прийти к вам, надеясь, что вы меня поймете, и поможете. – Я старый человек и умирать мне будет не страшно. Тем более долг ученого раскрыть…

Его горячечный шепот, близко придвинутое лицо и потные ладони… – Что случилось? – слегка заикаясь от волнения спросил я. Он отпустил мою руку, схватился за голову, взлохматил остатки волос и долго сидел, на корточках у моей кровати, что я начал думать – не приключилось ли с ним чего. Но вдруг Шельский вздрогнул и заговорил. Он говорил окрепшим, будто не своим голосом. Слова падали размеренно и тяжело, отдаваясь горькой болью правды в моем мозгу. – Мою теорию не приняли… Ну что ж. Пусть так. Но я не сдался. 40 лет ученого стажа что-то да значат! Собирая факты и данные, слухи и гипотезы относящиеся к случаю с «Догмой», я стал самым осведомленным человеком в этом вопросе. Но что значат все эти бумажки, если столь загадочное явление находилось за миллиарды километров от Солнца закрытое раз и навсегда Единым запретом. Так продолжалось три года, во мне зародилось сомнение относительно постоянства и силы излучения. По примерным расчётам именно этот рейс, на котором мы сейчас находимся, может попасть под поток. Потому я и здесь! И только сегодня обобщая в нужном только мне, только мне, он подчеркнул голосом и сопровождал глубоким вздохом, аспекте космогонические данные из каталогов по космопотокам, лучистым выбросам и туманностям, мне удалось провести точное сопоставление данных, из которых следовало, что излучение района – 140 не является, ни постоянным по времени ни постоянным по направлению. Предположение стало фактом! Пульсируя, оно гигантским лучом смещается в сторону звёздной трассы. И рейс «Анны» как раз является первым рейсом, который попадает под поток … Меня как вдавило в койку – ни мыслей, ни чувств не было – так вакуум и страх…Только сердце билось в звездном кошмаре – тук-тук. И космический лайнер – большая клетка с подопытными мышами все ближе и ближе к роковому концу. Но Шельский продолжал: – «Анна» пройдет по самому левому крылу потока и доза будет на порядок меньше, полученной экипажом «Догмы», однако вероятнее всего смертельной она останется.

– Важно предупредить экипаж, именно поэтому я пришёл к тебе! К сожалению, я в панике сорвал пломбы метеоритной защиты – и произошла блокировка центра управления полетом, а позже блокируются и все люки корабля, будет объявлена тревога, люди окажутся запертыми в своих каютах, а экипаж в рубке и служебных помещениях. Бесконечное множество аварийных ситуаций заботливо описанных в учебниках, ни словом не могли подсказать мне выход. Я туповато ловил, вдруг ставший лукавым, взгляд Шельского. – Только по рации ремонтного ботика! Я был поражён простотой и ясностью нашего с ним, одновременного и верного решения. – Вера уже там, но она не разберётся с передатчиком, тем более ботик на консервации. – Скорей туда! – Поспешим же, молодой человек! Вновь обрётшим твёрдость голосом приободрил меня Шельский.

Мы бежали по коридорам, будя шлепками шагов спящих пассажиров. Шельский нервно спешил. Он то и дело искоса поглядывал на меня. Если бы я не был так взбудоражен и взволнован внезапным событием, то наверно заметил бы неестественность его поведения. Как будто, не оповещение экипажа занимало его, а моя драгоценная персона, которая, во что бы то ни стало, обязана была оказаться на ботике. Люк был открыт. Я втиснулся в узкое пространство прохода, ожидая увидеть освещённую рубку и Веру в ней. Но все оказалось ловушкой! Внезапно люк за спиной захлопнулся, зажужжал моторчик вакуум насоса. Ботик качнулся, прижимая к бокам «ноги-манипуляторы». В темноте я полз к рубке в сумасшедшей спешке спеша найти кресло. Я уже знал, что всё это означало…

Ботик вздрогнул и дикая перегрузка бросила меня на пол… Последнее что я услышал был, свист воздуха и магнитный щелчок сработавшей аварийной катапульты.

2.

– это только ради меня! – вытирая рукавом слёзы говорила Вера. Я спала, а дядя перенёс меня сюда, уложил в кресло, потом, догадавшись что ты не пойдёшь сам, придумал сказку об оповещении экипажа… Как он мог на такое решиться?

– Чёрные бровки на её девчоночьем лице сбежались к переносице. Она сжала кулачки и продолжала: – Получается что мы с тобой сбежали! Но те 149 человек, не считая экипажа, что будет с ними? Ведь мы не смогли вовремя сообщить им. Как мы будем смотреть в глаза людям? «Вот» – будут показывать на нас пальцем это те двое с лайнера «Анна» которые как крысы бежали с тонущего корабля!

– Но не по своей же воле! – попытался возразить я. – Теперь нам не догнать лайнер. Остаётся один путь – на Землю.

– На Землю – как эхо откликнулась Вера.

На обзорном экране покинутый нами лайнер выглядел маленькой зелёной точкой, уже выходящей за пределы видимости. Вдруг равномерное её помаргивание прекратилось и точка стала смещаться вправо.

– Они узнали! Они поворачивают! – закричала Вера.

Всё круче и круче был разворот. На таких скоростях перегрузка могла достигнуть нескольких «же».

– Они убьют всех пассажиров – воскликнул я.

– А разве лучше умереть медленной смертью? – холодно возразила Вера.

– Космический корабль уже вошёл в слой. Экипаж лишь уменьшил дозу облучения, и риск, я считаю был не оправдан.

– Ты необыкновенно хладнокровен! Будто удав, который сам наелся, а на остальных ему наплевать.

– Замолчи, оборвал я – они сняли программу автопилота, если экипаж погибнет, «Анна» никогда не вернётся на Землю – Я привстал, с кресла – по хорде параболы, которую описывает лайнер, после поворота мы можем догнать их!

– Мы можем вернуться! – засияла Вера.

– Да, но мы не знаем опасностей вторичного излучения, не добавим ли мы к 49 подопытным кроликам ещё пару пока здоровых экземпляров?

– Нет, вдруг кто–то остался в живых? Им нужна помощь!

– Я не знаю на сколько глубоко заражение – ещё не приняв решение колебался я. Вера замолчала, видимо обдумывая новый какой – то аргумент, но вдруг вскинула голову и тихо сказала:

– Я должна закончить начатое дядей дело и рассказать Земле правду. Давай вернёмся не смотря ни на что, Миша!

– Через трое суток мы догоним «Анну» – ответил я, сам удивившись неожиданно пришедшей уверенности.

Ночь, перед стыковкой, я почти не спал. Возвращаться на заражённый корабль населённый быть может уже не людьми, всё больше казалось мне безумием. Рядом тихо посапывала Вера – человек, чья судьба вверена в мои руки. В праве ли я рисковать её хрупким существом в этом сборище сумасшедших (в том, что разложение уже началось я нисколько не сомневался). А «Анна» уже рядом – громада лайнера постепенно заполняла экран бокового обзора. Я дал сигнал на стыковку. Пустил программу. На позывные, с ответа не было…. Но вдруг на экране вспыхнул огонёк, два три – серия импульсов – позывной принят. Лайнер жил. Все мои домыслы – лишь плод больного воображения Шельского? – мелькнула у меня крамольная мысль. Между тем клюзы распахнулись и посадочная площадка катапульты приняла в свои объятия серебристое тело ботика. Щёлкнули магнитные присоски и …. стало темно и тихо как в гробу.

Щелчок электромагнитов разбудил Веру: – Почему так темно? Мы уже на «Анне»?

– Да.

Последовала длительная пауза в течении которой слышалось только прерывистое дыхание девушки.

– Был ответ на вызов – сказал я.

– Значит они живы – как ребёнок обрадовалась Вера.

– Может быть – медленно произнёс я, всё ещё ни во что не веря.

Ближайшим обитаемым помещением была радиорубка. Двери оказались заблокированными. Набрав код я открыл широкий гермолюк. За пультом сидел человек. Настолько мирно помаргивали огоньки и гудели генераторы, что просто в голову не могло уложиться, что трагедия уже произошла.

Взявшись за руки мы подошли к пульту… В кресле лежал полуразложившийся труп. Вера вскрикнула и повисла у меня на руках. Только сейчас я увидел, передатчик настроен и циркулярно передаёт СОС. Мелодия трёх знаков висела в воздухе как вестница смерти. Я поднял Веру на руки и повернувшись задел локтём кресло…. Труп открыл глаза:

– Сомов?! – словно сказал он. Я замер с полуоткрытым ртом.

– Закрой входной люк опять прозвучало у меня в голове. Я бережно положил Веру и бегом направился к двери, что – то чёрное шарахнулось от меня в глубь коридора – я щёлкнул тумблером и тяжёлый люк словно нехотя встал на место. Только на зелёном пластике пола остались звёдчатые следы присосок.

– Не двигайся – вновь безгласно вещал труп – всё я нейтрализовал его, можешь идти. Я повернулся – чёрное существо слегка похожее на осьминога комком спутанных щупальц висело под потолком.

– Они разумные и всё понимают: «Гад, иди сюда!» – будто сказал Труп. Гад как во сне, медленно перебирая присосками пополз по потолку. Глаза трупа налились ненавистью – Умри – гад шлёпнулся с потолка и стал расплываться в зловонную лужу.

– Подойди сюда, Сомов, и слушай – опять «сказал» Труп – ты видишь лишь мою почти мертвую оболочку. Сердце остановилось 9 часов назад. Но я ещё жив. Глаза его казались видели меня насквозь. Я не знаю медицины, и не скажу за счёт чего ещё жив мой мозг, но я остался человеком, а весь корабль сошёл с ума. Из трупов расплодились вот эти чёрные гады – его зрачки чуть, чуть дрогнули вправо. Они пожирают всё живое и неживое, но съедобное… Я почувствовал, что он устал. Энергия этого могучего мозга ушла на сохранение сознания. Он жил лишь одним, донести тайну спасения до нормального человека. И как последним капитан покидает судно, так последним он умирал, дождавшись, выжав из своего организма все жизненные силы, существуя только чувством громадной ответственности и долга за судьбу корабля.

– Мне трудно говорить – продолжал он. Но запомни: чтобы остаться человеком нужно постоянно помнить об этом, мозг я сохранил, а тело вот не уберёг. Мне показалось что труп развёл руками. Я встряхнул головой и наваждение рассеялось. – Помни об этом, помни… голос его стал слабеть.

– Помни…помни…помни….. Глаза потускнели и стали такими же мёртвыми как и он сам. Я пальцами закрыл лоскуты век. Но вдруг череп сплющился, глаза провалились и вот уже с кресла стекала такая же бурая жижа, что осталось от гада.

Я поднял Веру и посадил её на пульт. Она ни как не приходила в сознание. Я забеспокоился. Медицинских средств при мне не было и лишь пощёчина помогла мне вернуть её в чувство:

– Мишенька, где мы?

– В сумасшедшем доме.

– Ты шутишь? А где этот…. – она боязливо показала пальцем на кресло.

– Был и весь вышел – сказал я. Она вдруг охнула и стала хватать воздух широко открытым ртом.

– Что с тобой? – я поднял руку чтоб снова нахлестать её по щекам. Моя кисть наливалась мертвенной желтизной, концы пальцев бурели. Что – то как удавкой стянуло горло. Сознание поплыло. В мозгу мелькнуло дрожащее лицо Шельского – мёртвый взгляд трупа… Рванув последним сознательным движением ворот комбинезона я провалился в небытие.

3.

… Глаза Шельского надвинулись и провалились в их мутную бездну в каком – то неумолимом скользящем движении я вспомнил всё. Ох … Дикая боль в голове, я хотел поднять руку, но не почувствовал её, тело мне не повиновалось. Сделав дикое усилие я наконец прозрел. Трудно описать увиденное ещё труднее было осознавать, что это не продолжение бреда, а жестокая действительность.

В центре огромного студня лежал мой мозг, один глаз, сморщенный и опавший висел на узловатом зрительном нерве, другим я ещё видел. Студень был пронизан сетью нервных волокон. Выделялся спинной мозг, делавший пару витков вокруг глаза.

– Я мыслю, значит живу. А где Вера? – первый же вопрос заставил меня обратить внимание на верхнюю часть обозреваемой мною зоны. Вера лежала на пульте и кажется дышала. Жива ли она? А я не могу даже пошевелиться. Тогда я вспомнил слова трупа: – Чтобы остаться человеком – нужно помнить об этом! – помни… помни…помни…

Я человек, сказал я себе. У меня есть ноги, руки, голова… Вот я шевелю рукой. Я захотел её ощутить, но ничего не вышло. Как утопающий хватается за соломинку, так я ухватился за это желание: пошевелить рукой – сжать пальцы, которых нет…

Я мысленно представлял свою руку, двигал кистью… Вдруг… это движение мне удалось. Я вздрогнул и увидел, что в толще студня, лежит рука с розовой молодой кожей. Она была сформирована примерно до локтя, а часть нервов бессмысленным веером отходившая от мозга, сгруппировалась и входит в руку. Вместо кости торчал гладкий обрубок хряща. Я сжал кисть – напряглись мышцы, попытался согнуть руку в локте и мгновенно началось дифференцирование клеток студня. Появились тонкие мышечные волокна, соединительная ткань, белесые жгуты сухожилий. Через пару минут я имел руку до плеча.

Тогда я стал напрягать поочерёдно все мышцы тела. И видел как в студне возникают и исчезают тонкие нити мышц. Видимо для материализации нужно сосредоточенное усилие – понял я. минут через 10 я имел все конечности и почти полностью сформированный торс. Студня оставалось всё меньше и меньше. Ещё несколько минут я строил череп, вложив глаза в глазницы уже собственной рукой.

– Я не забыл, что я человек – сказал я себе, с трудом приподнимаясь с пола.

Воздействие излучения на организм Веры можно было сравнить с очень тяжёлой болезнью. Разложение и гниение тканей уже началось, девушка умирала не приходя в сознание.

– Как спасти её – метался я по радиорубке. Привычные средства не помогали, да и здесь был бы бессилен любой доктор. Я знал, что при лучевой болезни делают пересадку костного мозга и переливание крови. Но здесь, сейчас ….

Каким – то внутренним чутьём я понимал, что если в ближайший час, два не будет найдено решение, то Вера погибнет.

Прометавшись около тела больной девушки, я забылся тяжёлым сном, сидя прям на пульте. Но даже во сне мысли о её спасении не оставляли меня. И то ли это перенапряжение, толи сверхестественная интуиция разбуженная моим перевоплощением, стали диктовать мне не совсем понятные, но как я чувствовал тогда, единственно верные действия.

Я раздел её. Положил на пол. И наклонившись стал стекать колышущимся студнем на её нагое тело. Вскоре я затянул её в прозрачный кокон и то усилие, то ослабляя воздействие стал растворяться в себе. Через некоторое время в толще студня плавали два мозга, разделения между моим и её телом не было.

Но тут меня стали одолевать странные мысли и ощущения. Сначала мне стало плохо, и я на себе испытал всю тяжесть состояния Веры, потом, её память, мысли, чувства и эмоции заполнили моё сознание. Я видел себя маленькой девочкой и Шельского, ещё молодого, с буйной шевелюрой бегущего мне на встречу с распростёртыми объятьями. Он прижимался небритой щекой, кололся а я же смеялась и целовала его. Кинематографом мелькали эпизоды чужой жизни. Девочка взрослела, и уже не прятала под подушку фотографию красивой женщины с ласковыми, усталыми глазами. Исчезали детские заботы, забывались печали, заживали душевные раны. Шельский старел, по работе всё больше и больше просиживал ночами, одержимый какой–нибудь новой идеей.

Постепенно девочка стала той Верой какую я знал сейчас.

Ради тебя я пойду на всё! – словно услышал я прощальный слова Шельского.

И вспомнив об неотложном деле и том состоянии в котором мы находились мне удалось вырваться из плена её чувств.

Регенерация продолжалась больше суток. Все включения, мёртвые клетки и ткани я безжалостно изгнал.

Когда я восстановил её тело – она страшно похудела, тоже я мог сказать и о себе. – Надо разбудить Веру и пойти искать пищу – пришла простая мысль.

Мы шли по коридору, тускло освещённому кое где горящими светильниками. Неожиданно в моём мозгу послышался чей – то голос. Он был какой – то вздрагивающий ломающийся, с полудетским тембром и придыканием в конце концов Вера тоже услышала:

– Нам надо кого – то съесть, что бы прожить ещё неделю. Пусть им станет самый слабый. Йелл – притащи Рыжеватого… – пронёсся ропот толпы.

Я заглянул в приоткрытый люк – в зале обсерватории было черным – черно от гадов.

– Нет, не надо, не … – голос мне показался странно знакомым, хотя и сильно изменившимся. Здоровый аспидный «осьминог» тащил сморщенного рыжеватого собрата.

– Это дядя – прошептала Вера и уткнулась мне в грудь. Этого оказалось достаточно, чтобы гады заметили нас.

– Они прятались в радиорубке! Это люди.

– О – о – о – вздохнула толпа.

– Их мяса нам хватит надолго!

Йелл бросил Рыжеватого и чёрная масса трубчатых щупальцев толкаясь и напирая бросилась за нами. И хотя мы были истощены и уставши, неловкие движения гадов не могли соперничать с нашими быстрыми шагами.

Щелчок вставшего на место блокиратора прозвучал победным залпом. Каюта Шельского. Вера сразу упала в кресло. Я подошёл к минисинтезатору. Он не работал… Нас ожидала либо голодная смерть, либо участь жертв гадов.

– Шельский возил с собой что – нибудь съедобное? Концентраты? НЗ какое – нибудь?

– Он предпочитал брать микрофильмы, программы к дисплею, нежели пищу. Но я привозила ему что – то. Если гады не разграбили … – она стала копаться в вещах выпадали ролики микрофильмов, кассеты, старинные книги, тетрадь …

– Тетрадь – удивился я.

– Да, свои наблюдения дядя записывал по старинке в тетрадь, он органически не переносил как мысле, так и звукозапись. Я поднял тетрадь.

На первой странице было выведено: научный отчёт члена корреспондента А.К. Шельского Академии наук Мирового совета. Далее шли вычисления, даты, данные анализов, расчёты потоков. Сопоставления силы излучения изменениям наступающим в организме. Но, незадолго до конца систематических записей, вычисления обрывались и торопливые строчки дневника заполняли страницы. – Вот! – воскликнула Вера вытаскивая на свет божий пакет сублимированной тушёнки. Съели мы её мгновенно, благо вода в каюте еще шла, но сейчас меня занимало не это. Появилась возможность приподнять завесу тайны над всем, что происходило на «Анне» после излучения.

4.

Второй день мы сидели взаперти. За стеной слышались стоны и охи – Гады держали осаду. Стены частично экранировали излучение их мозга, но всё же в каюте постоянно висел эдакий зловещий всепроникающий шёпот.

Дневник Шельского лежал на столе и я всё не решался его открыть. Что он принесёт нам? – новые страдания и потерю надежды или спасение? – много раз я задавал себе этот вопрос. Решившись, я взял тетрадь и открыв первый попавшийся лист стал читать…

… я едва жив, такие перегрузки не для моего старого организма …

… кончики пальцев начинают буреть. Что бы это могло значить? Нарастают изменения состава крови:

… постепенно развивается гипоксия, наблюдаю бледность кожаных покровов, отдышка, сердцебиение. Но на фоне всех этих симптомов страшный голод. Синтезаторы отключились (или их отключили), непосредственно после поворота КК. Уже неделю ничего не ем. Выйти из каюты я просто не в состоянии, но слышу по коридору не то ходит, не то ползает кто – то.

… что в Верой? Всё ли прошло благополучно? …

… кожа чернеет, сильно буреет, шелушиться, наблюдаю размягчение костей. Сам значительно уменьшился по объёму. Голод всё также силен, как бы не свихнуться на этой почве. В крови идёт замена гемоглобина на гемоцианин. Но свои предположения подтвердить ничем не могу. Анализ сделать не в состоянии …

… как бы мне не откусить своё щупальце, оно так аппетитно извивается, когда держит ручку. А поесть я люблю. Вчера съел соседа по каюте справа, жаль только он усох сильно после смерти. Бедняга скончался когда – то давно, как его только не съели до меня?

А бумага не съедобна?

– далее был вырван кусок листа и записи на этом обрывались.

– Бедный дядя! – воскликнула Вера, прочитав последние строчки – мы тут тоже свихнёмся?

Я задумался – Вероятнее всего следует пробиваться к ботику. Там исправлен синтезатор. И с помощью ботика через грузовой люк проникнем в центр управления полетом – так как изнутри полная блокировка. Разберёмся – подключим синтезаторы и наладим программу возвращения на землю.

– Но как разогнать эту свору? … – глухо спросила Вера – ты строишь планы: сделаем то, подключим это, в действительности же нас ожидает участь стать пищей… – она уткнула лицо в колени и заплакала. Я стал молча вытекать из комбинезона и скоро он опять ненужной тряпкой валялся на полу. Я представил себе маленькое чёрное тело – пучок щупальцев, глазки спрятавшиеся в складках шершавой кожи.

– А – коротко взвизгнула Вера. Я пригвоздил её взглядом – успокойся, это я. Тебе тоже необходимо стать такой, что бы мы смогли пробиться. Вера залезла с ногами в кресло и попыталась вытечь. Он всё ещё со страхом смотрела на меня. И как обычно излишне напряглась. Перевоплощение не удалось. Тогда я переполз напротив неё и сказал – смотри мне прямо в глаза! Я приподнялся на щупальцах и слегка покачиваясь из стороны в сторону, стал нашёптывать ей: – Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо. Она закрыла глаза и словно во сне стекла к ножкам кресла.

Свора гадов ползла за нами. Я не спешил, так как знал, стоило мне остановиться, и чёрная масса тел поспешно отодвигалась назад – голодные, но трусливые твари. Вера несла лёгкое тело дяди. Заканчивались ещё одни сутки нашей борьбы за существование.

Сытый и довольный дядя хихикал, прыгал по переборкам зависая на щупальцах то там, то сям.

– Ему ничего не надо, кроме пищи и удовольствий – со вздохом сказала Вера.

– Он не станет человеком, пока не вспомнит об этом.

– А он едва ли вспомнит – грустно и тихо прошептала Вера.

Ботик щёлкая магнитными присосками двигался к головной части лайнера. «Анна» была в полном порядке. Сориентировавшись по звёздам я определил, что хотя КК и приближается к Солнечной системе, но однако же промахнётся на пару парсеков. Ремботик нырнул в открывшуюся темноту люка. Грузовой отсек ЦУП был пуст.

Не решившись тащить с собой Веру по узким переходам и лазам, я оставил её следить за Шельским. А сам стал пробираться к Центру Управления. Я во чтобы то ни стало должен был разрешить два вопроса – программа возвращения и включение синтезаторов пищи. Вытянувшись серой лентой змеи я перебирался через пучки проводов, арматурные цеха, проникал в вентиляционные шахты. Интуиция подсказывала мне, что ЦУП уже рядом. И вот, от зала сверкающего мириадами индикаторов, шкал, тумблеров и клавиш меня отделяет только зарешечённое окошечко вентшахты. Я собрался в комок, поднапрягся, чтобы выдавить решётку, но что – то остановило меня – появилось неприятное чувство, как соринка в глазу, она мешала действовать по заранее продуманному плану. Я осмотрелся. У пульта ЦУП стоял человек. Тёмный комбинезон маскировал его на фоне экрана вселенной. Видит ли он меня? Если видит, то почему насторожился? Я перетёк поудобнее и постарался настроиться на его мысли. Но едва успел уловить окончание фразы – Ещё один лезет, когда только они все передохнут. – и по окошечку шахты полоснул луч бластера. Я едва не взвизгнул от боли. Луч разрезал меня почти напополам. Соединившись я отпрянул в глубь коридора. Видимо я не первый пытаюсь проникнуть в ЦУП? Как ему удалось остаться человеком? Почему он стремиться меня убить? – возникла серия вопросов.

Едва не поплатившись глазом за своё любопытство, я вновь отпрянул в глубь коридора. Убьёт ли он меня, если я стану человеком? Но я настолько устал бояться, что без колебаний перетёк в нижний коридор и вылез из – под дисплея самим собой. Незнакомец уронил бластер:

– Сомов – просипел он, сдавленным от счастья голосом. Сомов – слёзы радости текли по его впалым щекам.

– Мхов? – мой бывший сокурсник Андрей Мхов, стажировавшийся в экипаже «Анны».

– Мишка – продолжал он – где ты был всё это время? На КК только «осьминоги» (так он назвал гадов). И во время входа в поток я был в камере особой защиты, но и меня задело – провалялся в бреду дней пять, выхожу, а тут одни осьминоги. Хорошо бластер был, перестрелял всех (при этих его словах я зажмурился представляя жуткую участь членов экипажа, всё ещё ощущая жгучее лезвие луча на своём теле. Попытался пробраться в жилую часть, но и там осьминог пруд пруди. Я заблокировал вход, а синтезаторы, что при повороте вырубились, включать не стал, чтоб передохли с голоду. Я наладил программу сейчас корабль идёт к Земле, но если осьминоги не перемрут, придётся заняться отстрелом – с некоторым опломбом продолжал он. – Вот сейчас опять какая – то тварь лезла, но я её пристрелил.

– А знаешь ли ты, что эти все «осьминоги», «гады» или как их ещё назвать – бывшие люди, люди! – ты понимаешь – люди, только в другом обличье. И если бы ты включил синтезаторы, сколько б их смогло вернуться к человеческому облику – наступал я на него.

– Ты что, Мишка, сумасшедший? Какие это люди!? Не более чем … – он не успел договорить. Я смотрел на него с невыразимым презрением – по глупости или как, но этот человек стал косвенным или прямым убийцей своих товарищей, соплеменников. Поставленный природой жестокий эксперимент он сделал еще безжалостней и смертоносней. Я вспомнил хихикающего дядю, больные, скованные движением гадов, ожившие глаза трупа. И мне стало невыносимо тяжело, от сознания собственной вины, самонадеянных, действий Шельского, глупости этого горе – охотника. Я взял бластер. Он шарахнулся от меня. – Стой – взглядом исподлобья остановил я его. Бластер полетел в дальний угол зала. – Смотри, человек – это не только Homo Sapiens: я расплылся белесым блином студня, вспух бугром, заструился серой лентой змеи приподнялся и упал уже осьминогом. Нижняя челюсть Мхова отвалилась, глаза вылезли из орбит. Чмокая присосками щупальцев, я молча шёл на него.

Человек и спрут. Их взгляды скрещивались. Над залом зависла тишина… Казалось сам Космос холодным судией вступает на ринг. Огоньки индикаторов и шкал светились нервными прерывистым светом, как будто наколотая на иголку, но ещё живая бабочка. Секунды ледяным каплями считали время…

– Мишенька! Ты жив! Спасатели прилетели! – ворвалась в зал Вера. Она подбежала ко мне, сгребла щупальца в кучу и стала целовать шершавую кожу. Я, превращаясь в человека, тоже гладил её волосы, целовал руки, и дороже человека на этом свете для меня не было. Ни в эту минуту, ни жизнью позднее.