Kitabı oxu: «Клинки и карабины»

Şrift:

Мэдмакс (цикл «Чистильщики пустошей»)

– Хочется жить? – Она провела черными острыми ногтями по рукаву, тут же расползшемуся длинным разрезом. – А?

– Кому же не хочется-то? – Голова оставалась тяжелой, и жутко пересохло в горле.

– А не лез бы ко мне, все осталось бы как есть. Прожил бы себе долго и счастливо… возможно. Нашел бы себе бабу, завел бы детишек. Так нет, надо таким как ты обязательно пытаться жить другим.

– Я детей не ем. Наверное, поэтому ко мне и не лезет никто.

– Ну-ну… – движения было не уловить, тонкие и острые клыки щелкнули у уха, коснулись шеи рядом с пульсирующей под кожей кровью. – Страшно тебе, ой, да как сильно то…

Страшно? Очень. Особенно, когда рядом такая, как она.

Смертельно опасная. Пахнущая чем-то сухим и резким. И кровью, въевшейся в ее кожу, язык, губы и зубы. Сдается мне, что накатывающей паники могу даже и обоссаться.

Уловить ее движение в полутьме казалось практически нереальным. Даже такому засранцу, осчастливленному природой и геномом, как я. Узкие щелочки зрачков совершенно неуловимо оказались прямо перед моим лицом. Пахнуло густой смесью из её рта, и сдержался только из нежелания показать твари свою слабость. Сблевануть, в смысле.

– Что, охотничек… – она фыркнула. – Дорога тебе твоя жизнь, а?

Жизнь…

Жизнь пошла такая, что порой и жить-то не хотелось. То ли дело совсем недавно, казалось бы, живи да радуйся. Вроде, вот-вот, наконец-то, что-то стало налаживаться, люди вздохнули, стали создавать что-то заново. Кто отстроился так, как хотел, скотину завел, семьи росли как на дрожжах. Дети по двору, шум да гам, а старики, помнящие Полночь, наконец-то отдыхали. Кто-то даже начал работать на фабриках и заводах, в мастерских, которые потихоньку полегоньку стали появляться. И вот на тебе, все поменялось в плохую сторону, чуть ли не в одночасье. И сюрпризов в ней, в этой новой жизни, тех, что похуже, стало куда как больше чем еще с десяток лет назад.

Казалось бы – как такое возможно? А возможно, хоть и сдюжили, вытянули, смогли, скрипя зубами и стиснув их в жутчайших усилиях, что-то сохранить и восстановить. Но разве может беда являться в гости одна? Да ни за что, ни в коем случае. Одно, другое, третье. Прорывы эти, как нарывы на нищеброде, вновь вылезали не пойми откуда. Банды росли, как грибы после дождя. Народ в городах еще спокоен, а вдоль трактов, в глуши, на выселках?

– Эй, землячок, куревом не богат?

Надо же, табак ему подавай.

– Нет.

– А что ты такой дерзкий, сосунок?

– Да стой ты, Леший…

– Дерзкий у тебя в штанах. А я просто уверенный.

– Леший! Это ж…

… х-р-р-р, ткань серых брюк вспухла топорщащимися нитками.

… п-ш-ш-ш, а это уже кровь.

– А-а-а!!! – а это, как не сложно догадаться, крик пострадавшего. А что, любезный, ты полагал, что все так просто? Да и друг тебя останавливал.

– На! – и товарищ, старательно мотающий рукав собственный рубашки вокруг бедра, ловко поймал золотой. Молодец.

Хозяин? Да, да, он начал ссору первым. Спасибо. Так все ж уже почти затерли, ну? Ну, и что, что кровь? Кровь… кровь не вода.

В человеческом теле около пяти литров крови. Возможно больше, возможно меньше, люди-то разные. Ну как, например, может быть одинаковое количество литров у малыша и взрослого дядьки? Но факт остается фактом, без жидкости красного цвета не жить. Ее потеря превращается в смерть, это простейшая и понятнейшая аксиома.

Кровь проходит через наш организм по венам и артериям. По первым кровь возвращается в сердце, идя не под самым высоким давлением, по вторым, наоборот, кровь идет обогащенная кислородом, и давление неизмеримо выше. При повреждении бедренной, либо плечевой артерий, смерть от кровопотери наступает в течении двух минут. Если кровеносные сосуды раскурочены в хлам, то еще быстрее. Повредить артерии и вены не так-то просто, на самом деле. Если, конечно, рядом не происходит что-то страшное, или кто-то вдруг специально не решит помочь человеку потерять как можно больше крови. Если желание присутствует, то всегда есть вариант, что тот, кто захочет ее выпустить побольше, умеет это делать. Либо обучен специально, либо умеет это делать по самой своей природе.

Экспансивная пистолетная пуля девятого калибра, входя в тело, разносит в клочья с трухой мышечную и костную ткани, не оставляя возможности врачу помочь. Попадая внутрь человека – деформируется намного страшнее, чем пуля в полной латунной или медной оболочке. Все дело в плавкости и способности к деформации самого свинца, составляющего сердечник пули. Хотя, несомненно, не только. Дело и в самой форме пули, и, так-то, в первую очередь. Но и сердечник … Любой, за исключением бронебойных или зажигательных. Но такими не стреляют по чему-либо живому, лишь в крайних случаях. Эти чудесные изделия стоят куда дороже.

Надпил в форме креста, сделанный надфилем, лишь добавляет убойного эффекта. Хотя, конечно, некоторые именно кресту животворящему придают куда больше значения. Ну, да и Яхве с ними, вместе с прочими своими коллегами и отражениями. Мы-то с вами знаем, что дело не только в форме, но и в содержании.

Проходя через ткань одежды и кожу, попадая в мышцы и остальные составляющие любого организма, такая пулька преображается еще сильнее. Надпиленная часть немедленно распускает свои лепесточки, разворачиваясь и разлетаясь в разные стороны, по совершенно непредсказуемой траектории, пролегающей через важнейшие жизненные органы, скрытые внутри грудной и брюшной полости.

При поражении конечностей она может, просто напросто, их оторвать. Суставные сумки, при прямом попадании, превращаются в крошево и смесь из мельчайших остатков костей, хрящей, соединительной ткани, разлетевшихся лохмотьев тонких здесь мышц и клочьев кожи. При попадании в голову стоит ожидать шикарного разбрызгивания мозгового вещества, крови и небольших фрагментов черепной коробки. Если забрызгает, то виноваты вы сами, стоило стоять чуть дальше.

Активные ионы жидкого коллоидного серебра убийственны для обычного человека. Но для создания Прорыва, или дитя некросферы… оказываясь внутри такого тела, активное вещество вызывает полное удаление последствий некроза и уничтожают оставшиеся живые клетки, ответственные за функциональность самого тела. Для человека серебро – слишком дорогое удовольствие в виде начинка патронов. Если вы видите человека, водящим надфилем по головкам револьверных патронов большого калибра с величайшей осторожностью, а стружка явно серебристая, это скажет только об одном.

Объект выстрелов – не живое существо. Какая взаимосвязь между тремя упомянутыми темами? Очень простая. Этот человек ищет и убивает тех, кого считают кровопийцами в самом прямом смысле. И в таком же прямом эти кровопийцы мертвы. И живы одновременно.

Кровь, сама по себе, не является питательной жидкостью, не продлевает жизнь до бесконечности и не наделяет своего потребителя, предпочитающего ее в качестве коктейля какими-то сверхъестественными способностями. Эта прекрасная и такая необходимая для любого живого организма жидкость попросту не имеет таких свойств. За некоторыми, возможно, немногочисленными исключениями из правил. И то, она лишь является связывающим звеном при передаче части дезоксирибонуклеи́новой кислоты1*, алкающим и жаждущим ее. Но, попробуй, объясни это обывателю, способному лишь пересказывать бабушкины сказки, услышанные еще в детстве. Фольклорный персонаж вампира давненько и прочно занял в них особую нишу, прямо-таки специально отведенную для него фееричной и буйной человеческой фантазией.

Среднестатистического жителя города, деревни, поселка или, не приведи Господи, отдельно стоящего хутора, не волнуют многие вопросы, связанные именно с настоящей стороной жутких историй. Ему вовсе неинтересно знать о вампирах правду. О том, что кровососов из сказок нет. А есть бледно-серые порождения некросферы, убийцы заблудших путников, адские хищники, жрущих все, а не только пьющие кровь. И неинтересно про то, что серебро, драгоценное жидкое серебро, которое нельзя залить в патроны в кустарных мастерских, нужно именно для них. Что обычного волколака можно свалить и простым свинцом со сталью, лишь зная, куда стоит попасть. А убить кровопийцу, попав тому в голову, вряд ли.

Фермеру, работающему с утра до ночи, вовсе неинтересно знать про специфику работы по высшим мутантам, входящим в секту «Нокто», для которых кровь есть церемониальный напиток, полагаемый к выпиванию в определенные фазы луны и точно известные даты. Что зачастую после этого украденных, а чаще всего купленных, женщин оставляют внутри секты для воспроизводства. Потому что каждый из их Домов может пополняться только под чутким медицинским контролем после оплодотворения. Что для уничтожения Высшего мутанта достаточно обычной крупной дроби… если ему полностью блокируют возможности ментальной атаки.

Обывателю на это наплевать. Он знает про нападения ночью. Про обескровленные трупы и залитую алой жидкостью землю вокруг. И какая разница, что тела не просто обескровлены, это и не странно, учитывая землю вокруг, а еще и разодраны в клочья. Найденные в редких случаях девушки и женщины зачастую убиваются самими отыскавшими их, потому что между ног у найденных все разворочено и кровоточит. Как же, оспадебожетымой, дьявольское семя внутри!

Обыватель не понимает, что этот самый его вурдалак просто не сможет совершить акта насилия над жертвой. Ведь согласно их же собственных легенд вурдалак мертв. А циркуляция крови у трупов отсутствует. Какая разница, бей упырячью подстилку! Колом ее, колом, на том свете еще и спасибо скажет. Ни прокусов, так любимых в шепоте рассказчика на шее, ни порезов. Ведь кровь берется с помощью обычных шприцов. Всего-навсего. А отодрали девчушку самые обычные дикие мутанты. Хотя хрен редьки не слаще.

Горожанину, весь день отработавшему на восстановленной фабрике, плевать на это. На улице вчера ночью пропал человек, утром его нашли, вернее половину его, в сточной канаве. Страх и ужас, это дыббук, соседи, иль того хуже – вампир. Здесь! На нашей улице! Кто поможет? Кто-кто… угадайте.

Что тут у вас? Где тела? Кто похоронил? Идиоты, какие вы идиоты, зачем же известью засыпать?!! Какие укусы нашли на теле? Не было укусов… а что было? Понятно. Следы, где следы? Вот дерьмо…

Сколько у меня с собой серебряных пуль? Однако… м-да. Ладно, дождаться бы ночи в полнолуние, а там посмотрим.

Нижний зал постоялого двора Кабира, освещался только масляным фонарем. Мне, сидящему здесь, этого вполне хватало.

На выскобленных досках стола лежала разложенная кожаная укладка, снабженная множеством карманов, кармашков и узких нашитых вкладышей. Пустых среди них не было, каждый занимал металлический предмет узконаправленного назначения. Служанка, плотная и невысокая девчушка с низким тазом, туго обтянутая в талии тесноватым застиранным передником, старалась оказываться рядом с моим углом пореже. Ей не нравился я, пришлый мужчина, не обращавший внимания ни на кого вокруг, подспудно она даже боялась. Иррациональный страх возник еще вчера, после драки, начатой одним из постоянных посетителей. Оно в чем-то, с ее точки зрения, понятно.

Мужчина, сейчас чистящий свое оружие, не дрался. Он убирал с дороги помехи, три высоких, сильных и мощных помехи, решившие что-то ему доказать. Всех троих увезли на тележке старого Горбатого, привозившего продукты из молочной лавки. Свалили кучей, живой, охающей и стонущей, и увезли. Вроде как в больницу, а может и к старцам. Кто его знает? Это ее мало интересовало и беспокоило. В отличие от мужчины в углу. То есть, меня.

Не самый высокий из виденных ею за жизнь. Худющий, кожа да кости. Коротко подстриженные волосы торчали неровно отрезанными лохмами. Лицо, гладко выбритое, не казалось молодым. И одновременно не было и старым. Странным оно смотрелось, лицо, отрешенным, с сеткой мелких шрамов, незаметных. Но тут же выскакивающих наружу, если присмотреться. И откуда ей знать про мой настоящий возраст?

Сильные длинные пальцы быстро мелькали над разложенными принадлежностями, патронами и самим оружием. Он делал свое дело, иногда вовсе не глядя, точными и верными движениями. Шомполом прочищал стволы обоих больших пистолетов, смазывал что-то, иногда брался за связку маленьких инструментов, подтягивал, постукивал. Несмотря на вечер и парку-жарку-варку на кухне, здесь, в углу, совсем не пахло едой. Вместо пригоревшего жира или завонявшего к вечеру лука, нарезанного впрок, в углу пахло тремя вещами. Оружейным маслом, выделанной кожей и металлом. Со стороны так оно и выглядит, наверное. Ну, так мне кажется, во всяком случае.

Волнение девушки меня интересовало очень мало. Какая разница? Сколько их было, сколько их будет? В таких дремучих медвежьих углах все привычно, это не центральные, густонаселенные области. Каждый раз здесь одно и тоже, постоянное ощущение собственной «-инности», неприятие обычными людьми. Стоит лишь заикнуться про то, кем являюсь и все, начали сторониться и оглядываться, перешептываться. Бу-бу-бу за спиной, и старые, и не очень. Лишь ребятня всегда ведет себя, как и должна вести.

Лезут, постоянно клянчат подержать оружие, рассказывают сказки какие-то, норовят затеять рядом игру в лихих казаков-разбойников. Обязательно появляется клушка, которая начинает гнать детвору, как будто можно от меня заразиться чем-то опасным. Да, задевало, и сейчас тоже, бывает, задевает. Но что поделать? Есть указания нанимателей, не мне их подвергать сомнению до выполнения задачи. Сказали – узнать кто зверствует в Больших Зажопках, равно как и в Малых, найти и уничтожить злодея, значит уничтожим. Хотя сейчас-то, мне бы начхать на местные проблемы. Хорошо было бы начхать, только не вышло. А вышло совсем по-дурацки, глупо и непонятно. До злости на самого себя. Вот и сижу сейчас, стволы чищу, патроны проверяю. Пусть и не в Больших Зажопках.

Зато, хоть кормят здесь не в пример лучше, чем в двух последних придорожных кабаках, оставшихся на тракте. Мне не надо проверять еду с помощью хитрой аппаратуры от давного знакомца, умника Доцента2*, чтобы знать про нее все. Сколько положено мяса, а сколько синтезированного заменителя, сделанного в старой-старой ГМО-шке, что даже и не прячется в подсобке. Насколько суп с картошкой и кусочками мяса сварен из говядины, а насколько из крысятины, забитой в курятнике. И какая была коровка, из которой вышел такой навар – нормальной, или с шестью ногами. Такой вот у меня вложенный и весьма полезный талант, спасибо то ли папе, то ли маме, хорошо им отдохнуть в краю яблонь.

Сколько свернутых челюстей и носов осталось за плечами, после выловленных половником в котле хвостиков или найденных на заднем дворе остатков от синих, как васильки, коровьих шкур? И это по минимуму, не говоря про пару-тройку спаленных, и предварительно политых хозяйской кровью, совсем уж плохих гостиниц. Из тех, у которых в омшанике, на безграмотно устроенном леднике можно было найти совершенно другие деликатесы. Те, что до копчения могли разговаривать. А иногда только искать мягкими крохотными губешками мамкину титьку. Да-да, таких и сейчас не мало в Пустошах.

Девчонка, испуганно косясь на меня, шлепнула миску с горохом и двумя большими колбасками. Вместо хлеба здесь пекли тоненькие и прозрачные лепешки. Да еще и на настоящем тандыре Мягкие, пахнущие угольками и безумно вкусные. Хозяин-то из настоящих чистых кочевников, тот еще разбойник. Заметно и по роже, украшенной следами от мелких осколков, и по повадке работать ножом, хищно и уверенно.

Но мне оно без разницы. Зато порядок здесь, чистота и вкусно. Последнее без преувеличения, абсолютно честно. Ел вчера отварное, рассыпающееся в руках жирное мясо, пахнущее какой-то особой острой приправой и сразу несколькими травами, лежавшее на кусках теста, готовящихся в густом бульоне. Зуб даю, уважаемые, редко когда было так вкусно.

Как я понял, вчерашний инцидент с тремя красношеими бугаями являлся исключением из правил. Хозяин, Кабир, держал свое заведение жестко и твердо. Сдается мне, что за исчезновение особо наглых и глупых клиентов его никто и не дергал. А уж поступал он с ними решительно и жестоко. В соответствии с именем3*.

Поесть?.. Надо поесть, кто его знает, как оно сегодня ночью сложится. В таком деле наперед не загадаешь, как ни старайся. Вроде бы понятно все про тварей. Кто такие, сколько, где искать, но мало ли. Работать одному сложно. Если можно так сказать, конечно. Разбираться с некроидами в одиночку… не очень хочется. Совсем не хочется, до жути просто, и отвращения. А надо. Хотя вряд ли меня сейчас бы понял кто-то из редких коллег. Особенно зная про задачу. И светиться не стоит, и живым надо остаться. Только… А что только?

Мне не привыкать видеть разодранные и искалеченные до неузнаваемости тела, что людей, что животных. Но зацепило, ой и зацепило. Ехал куда надо, искал кого нужно. Трах-бах, попался по дороге паренек, бледный, как мукой обсыпанный, глаза по полтиннику, как не лопнули. Несется по дороге на полудохлом ишаке, и как он только так ногами перебирает. Остановил, узнал что такое, добрался до местных чигирей. Посмотрел на то, что осталось от пятерых ребят, решивших сходить по ягоды в местный лесок. Лесок-то так себе, откуда ему здесь больно взяться, до Камня еще пилить и пилить верхом. Вот там леса. Не то что здесь, где при желании не спрятаться. А детишкам хватило. И их родителям тоже. И мне, как оказалось. Потому сижу здесь столько времени, жду, чищу вот стволы и готовлюсь выйти за высокий частокол села, добраться до разоренного старого хуторка, и там на месте все и решить. До темноты, самое то.

Кто меня там ждет? Скорее всего обычные упыри, очень похожие на нас, только быстрее и сильнее большинства обычных людей. Да и упырями их больно не назовешь, жрут все, что догонят. Вероятно, тройка, плюс где-то, в подполе или в подвале, в хитром сплетении подземных ходов или даже глубоком обычном овраге, есть самка. Да, в придачу, готовая кладка, где разрослись вверх и в ширину плотные кожистые блямбы с зародышами, соединенными со своей зубастой мамкой толстыми кишками пищеводов. А рядом, жирная, безволосая, раскинувшись на куче наваленного тряпья, найденного по домам муженьками, ОНА.

И в пределах досягаемости длинных корявых и когтистых лап, практически сожранные и обглоданные до костей, с зеленоватыми от разложения остатками мышечных тканей, трупики трех ребятишек из села. Двух сожрали самцы-охотники, перед тем, как впасть в спячку. Один на двоих и один для оставшегося бодрствовать. Вот его-то, ублюдка, мне и надо прижать первым, отыскать, убить, а потом заняться остальными. Не то здесь, под боком пограничной со Степью точки Альянса, пока не особо сильной, появится Гнездо. Выжечь под корень его будет сложнее.

Вот так и оно и проходит время. Таскаюсь себе взад-вперед по пустошам и Альянсу, одинокий и неприкаянный, наводящий страх и ужас, настоящий бирюк. Ага, как есть – больной и несоциализировавшийся волчара.

– Еще что-нибудь? – деваха застыла рядом. – А?

Что ж ты, милая, так трясешься-то? Не укушу же.

– Пива. Есть же вчерашнее?

Та только закивала и пропала. Вот дела, как сажа бела.

– Присяду?

Рядом, спокойно глядя на меня, стоял Кабир.

– Да. Хозяину разве откажешь?

Он сел. Вытащил вышитый дорогими синтетическими нитками кисет, вопросительно приподнял бровь. Я кивнул, соглашаясь. Выходить мне через несколько часов, обоняние восстановится.

Хозяин положил кисет на столешницу, достал привозную упаковку папиросной бумаги. Тракт, идущий от Портов, пока работал хорошо. Перебои случались, но позволить себе делать самокрутки Кабир мог.

Сухими темными пальцами он ловко сыпанул на развернутую маскотку ровную щёпоть сухого и жесткого, спрессованного жгутами табака. Скрутил, провел языком, склеил. Вставил ровнехонькую пахитоску в мундштук, вырезанный из гладкой красивой кости и прикурил от принесенного с собой подсвечника.

Сгорающая никотиана оказалась пересушенной, потрескивала и дымила чуть горче, чем при хорошем балансе влажности. Кабир поморщился, когда попало в глаз, и рукой разогнал плотные клубы.

– Не люди здесь в основном, кизяк. Того, что порезал, сам сколько раз бил.

Я только пожал плечами. Какое мне до этого дело? Хорошие, плохие, дерьмо или золото, все едино. Есть самое главный принцип: каждый из жителей этого Задрищенска человек. А раз так, то стоит выполнять слово, данное самому себе.

– Кизяк, м-м-м… – повторился Кабир, – но и нормальных хватает. В этом и вопрос.

– В соотношении кизяка и нормальных?

Кабир усмехнулся. Шрамы на подбородке заплясали, вторя ухмылке.

– Нет. Тому, что ты собираешься сделать.

Что сказать? Взял и раскусил меня, одним словом. Пришлось воспользоваться самым лучшим ответом – пожать плечами.

Кабер снова усмехнулся, показав крупные желтые зубы. Постучал себя по правой ноге. Та ответила с отзвуком металла.

– Ты такой не первый, парень. Мне повезло, попался отряд военных с полевой медицинской мастерской и двумя умниками, сумевшими сделать мне протез.

Ну, тут он не удивил. Заметить кибернетическую конечность, когда та сделана на совесть, тяжело. Но я заметил. Пусть и не сразу. И даже удивился. А причина, как оказалось, куда как интересная.

– К чему ведешь?

– Оно тебе точно надо? – в лоб спросил Кабир. – Мы были впятером. Я был даже моложе тебя, да и остальные тоже. Но сделали всего ничего, веришь, нет? Меня вытащил Гек, вытащил, и сам погиб чуть позже, когда выблевал легкие. А я остался один, и без ноги. Ты так сильно хочешь пойти в одиночку на тварей из тьмы?

Хороший вопрос. Я отложил шомпол, уставился в его темные глаза. Хочу? Да я жажду этого. Почему?

Потому что маленьким читал затертую и растрепанную смешную книгу о мальчике и его игрушечном медведе. Потому что видел нарисованный фильм про веселого бородача и его компанию, защищавшую детские сны. Потому что видел не один пустой дом, с колыбелью, залитой кровью. Потому что хочу, чтобы сон ребенка и его жизнь, любого малыша в округе, были добрыми и теплыми. Как не оказалось у меня.

Не любят меня и моих братьев с сестрами? Да не любите, на здоровье, кушайте не подавитесь. Это никак не помешает нам бороться за мир вокруг и за ваши же блядские жизни. Даже если вы считаете, что все дело только в деньгах, что нам платят. Угу, точно, в них самих и не больше…

– А, и так понятно, и не говори ничего. – Кабир затушил самокрутку. – Ну, как знаешь. Ты, думаю, завтра с утра пойдешь на охоту?

– Да нет. Сегодня ночью пойду. Чтобы их найти.

– Ночью? – Кабир почесал переносицу. – Да ты, парень, как посмотрю, совсем на всю голову ебан…ый.

– Не хочешь компанию составить?

Он махнул рукой и пошел к себе. Ну, вот, а я надеялся… Ладно, уж себе-то врать не стоит.

– Кабир!

Он повернулся, а я замолчал. Посоветовать запереться этой ночью на все засовы? Так вряд ли он поступает по-другому. А не скрывать от местных то, в чем уверен, не стоило. Порой по-другому никак.

– Спасибо за беседу.

Он не поверил. Но явно что-то понял, если судить по разом сдвинутым бровям и потяжелевшему взгляду.

Когда я двинул к себе, то меня точно провожало немало взглядов. Только вряд ли среди них нашлась хотя бы парочка добрых. Даже обидно.

Стрекотали сверчки. Стрекотали всерьез, вдохновенно и неумолчно. С прудов, что за околицей и низким частоколом, доносилось романтичное кваканье. Где-то топили печь в бане, и явно парились, поддавая на камни квасом. Как и предполагалось, организм справился и полностью восстановил обоняние. Пастораль и идиллия, что сказать.

Пейзанскую красоту сегодняшней ночью мне довелось наблюдать с крепкого разлапистого клена. Сидеть между нескольких крепких ветвей, и терпеливо выжидать. А как еще? Да никак, что уж тут.

Чего жду? Того самого «дежурного по берлоге» упыря. Почему? Все не так уж и сложно, если это не в первый раз. У меня этот самый раз уже четвертый. Или нет, вру, пятый. Прямо круглая дата какая-то… или событие?

Оставшийся без краткосрочного летаргического сна упырь должен оголодать. Детишки пропали с неделю назад, и есть ему хочется. Несомненно, что в лесах, густо разрастающихся в округе, живности хоть одним местом ешь. И он так и поступает. Жрет себе всяких барсуков, хомяков, белок и птенчиков. Если сильно захочет, так и поросенка сможет отбить у одинокой мамашки, и сожрать. Хотя с одинокими кабанчиками обычно дело швах. Таковые сейчас не выживают. А упырь, пусть он и не особо сообразителен, все же не враг сам себе. Стадо волосатых хрюкалок и его раздерет на части, стоит только сунуться. Но дело даже не в этом.

Некоторые органы живых организмов прекрасно подходят для их длительного употребления в пищу. Некоторые совершенно противопоказаны. А есть еще и такая вещь, как дикий и неумолимый голод, живущий в созданиях тьмы. Тот самый Доцент, хитрей и пройдоха, недавно встреченный в Сороке, рассказывал про нее, про тьму. И про некросферу. Про странную сущность, лежащую рядом с нами, наполненную темнотой под завязку и долго-предолго бывшую невидимой и незаметной. И заявившей о себе, криками ужаса и боли сразу после Полуночи.

И не надо лично мне знать научное обоснование такой вот тяги не-мертвых к людям. Мне достаточно знать совсем немного. Про то, что упырь будет крутиться рядом с сельцом. Это плохо. И это хорошо.

Сверчки затрещали донельзя сильно, с прудов им вторили глубокими ритмичными уханьями. Свихнуться можно от звуков природы. И от запахов, само собой. Особенно с моим обонянием. Нет, я, очень рад его наличию, спасибо еще раз родителям и изменившемуся геному. Но порой приходится тяжеловато. Зато помогает.

Если упырь решит перебраться через частокол, то не заметить его не получится. Запах, свойственный им, выдаст с головой. А вот от меня не пахнет ничем. Кроме смеси самых обычных трав и листьев, тихонько бьющих в нос от пасты, нанесенной на тело. В Гае, разрастающемся городке в степи у Фронтира, мне попался знатный фармациус. Говорят, уже второе поколение аптекарей, живущих в доме с вывеской «Под линдвурмом». Вот у него-то и заказал эту штуку, охотно раскупаемую тамошними погранцами, трапперами и прочим небезопасным людом.

Упырь придет. Прошла неделя. Сжигающее изнутри желание отведать человечинки приведет его сюда. Это мне известно из своего же опыта. И немного из чужого. От учившего меня всему Снега, погибшего в ночь, когда он забыл про это. Раз так, то остается ждать. Терпеливо, не шевелясь и баюкая на руках пятнадцатизарядный «шершень»4. А как еще?

Мой враг слегка подслеповат, но зато видит в нескольких диапазонах. У него прекрасный слух и не самое лучшее обоняние. Он ловок, силен и быстр. И очень важно, чтобы бледнокожий вражина не просто не услышал меня. Самое важное, чтобы он сделал свое дело, и ушел в берлогу. И не услышал, и не почуял, как я пойду за ним. Потому что искать их убежище просто так – нелегко, да и времени у меня не хватало.

Сверчки чуть понизили и темп, и тональность. Квакушки же не сдавались. В крайнем доме к ним присоединилась какая-то парочка, оживленно постанывая и охая. Причем постанывал явно мужской голос, а вот низко охал как раз женский.

Из движения, волей-неволей, приходилось позволять себе достать из кармашка «сбруи» плотный шарик и отправить его в рот. Каждые два часа, и сон как рукой просто-напросто. Наследство старика Снега, земля ему пухом. Умер учитель, многого не передал. А пару таких катышков из оставшегося полтинника оставил Доценту. Интуитивно, доверяя ему как товарищу, которых не было. Умник сможет разобраться в смеси, а это и главное.

Сиделось удобно. Давили ремни жилета, никак руки не доходили подогнать лучше, придумать прокладки какие-то. Но жилет он везде жилет. Даже в Минусинске, наверное. Его-то нашел в совершенно случайно обнаруженном пункте радиосвязи, если судить по приборам, времен Войны. Если не заводская упаковка, вряд ли бы сохранился для носки. А так, вот, получите, весь из себя боевитый профессионал, да со средством защиты. М-да…

Лишь бы хватило патронов и удачи, это всенепременно. Не хватит одного или другого, пиши-пропало. А пропадать мне не хотелось.

Сложно любить жизнь вокруг, но не любить её – форменный идиотизм. Никто из нас, из Братства, таким не страдал. У нас не пострадаешь глупостями, цена чересчур высока. Был человек – нет человека, так вот, это даже среди обычного народа все равно беда. А когда погибает кто-то из наших, из своих… Это катастрофа. Ведь нас совсем мало, а мир вокруг огромен, лют и дик.

Листья тихо шелестели, старательно навевая сон. Катышек рассосался, оставив во рту сладковатый привкус и несколько липких нитей между зубами. Подействует скоро, а пока приходилось старательно увещевать себя самого и не спать. Тяжело… ой, тяжело.

Запах пришел с левой стороны, проник внутрь меня, закрутился спиралью, сразу заставив перестать зевать. Такой знакомый, резкий и суховатый, с примесью горечи, обильно сдобренный засохшей кровью. Дождался, угадал, и, что тут греха таить, не был этому рад.

Потому что в худшем случае упырь пройдет внутрь села и уйдет не с пустыми руками. Да и желудком, что уж тут. Ну, что у нас здесь?

Бледный крупный поганец затаился в кустах у воротной башни. Интересно. Там же всегда есть часовые, а упыри, пусть и не отличаются умом, но многое понимают. И разобраться в том, что у людей внутри сруба, оружие, явно получится. Хотя?

А, вот оно что… Интересно.

Запах козленка шел со стороны частокола давно, но не думал, что почему-то не блеющего животного оставили специально. Ошибался. Да-да, вон, мой бледный недруг уже пошел, пошел к задергавшейся бедной животине. А, никак замотали мордочку чем-то? Еще интересней, именно так. Отдариваются? Или?..

Оказалось, что «или». Упырь хватанул козленка так быстро, что мне оставалось только ускориться, пытаясь не упустить запах твари. Пойти по следу смогу, но схватиться надо сразу. К моему удивлению за упырем из-за частокола двинулся кто-то еще. Явно не взрослый, судя по юрким движениям и росту. Догнал я «или» быстро. Дать ему вспугнуть зверя мне совершенно не хотелось.

И, порадовался. Не ошибся в возрасте. На вид мальчишке было где-то четырнадцать, не больше. Что скажешь? В младшие братишки не годится, а вот в племянники, если нормальная разница с его родителями, само оно то.

– Пришел в себя? – Да, ударил, так, чтобы вырубить. Не хватало мне с ним объясняться, когда впереди, бесшумно и быстро, уходил упырь. – Орать не будешь? Точно?

Тот решительно замотал головой, мыча через тряпку.

– Просто умница. Снимаю. А ты быстро и красочно объясняй – зачем и как додумался?

Малец весь аж задергался, стараясь наврать быстро и относительно правдоподобно.

Запретный лес (цикл «Охотник за головами»)

Коня ему пришлось оставить в пограничной деревеньке у Зеленой заставы. Толку от бедной животины здесь, под густыми плотными кронами и земли, повсюду вспученной корнями, заросшей густым подлеском и кустарником? Если только тихо идти сзади, по еле заметной тропке. Да и заметная-то она только из-за проводника, сморщенного ушастого грибка-старичка, нанятого за деньги, равные покупке хорошей коровы. Да даже с телком.

Дедок, даром, что в жидких седых волосах за ушами охотнику привиделась чуть ли не плесень, бойко топал вперед. Да так, что порой Освальд разве что бегом не бежал. А как раз это-то здесь следовало делать внимательно, если сноровки нет. Корней, неожиданно вылезающих из-под земли, вокруг хватало. Как и поваленных временем старых деревьев. Это ведь запретный лес Квист, из которого очень часто не возвращаются. Да и ходят в него не очень часто. Освальду выбирать не приходилось.

– Здравствуй. – Гриф рукавом дорожного кафтана желтой замши смахнул на пол крошки, не дожидаясь прихода служанки, полноватой девки с немного глуповатым лицом. – Как всегда вовремя и, как обычно, ты мрачен.

– И тебе здравствовать. – Освальд положил на стол перевязи со шпагой и даго. – Мне следовало улыбаться, получив твое приглашение? Так я и мечтал попасть не на постоялый двор где-то в глуши, а на виллу кесаря Солнца с дегустацией вин из императорского погреба и нескольких восточных невольниц, так и ждущих, чтобы меня ублажить.

– Что ты находишь в женщинах оттуда? – Гриф сурово посмотрел на наконец-то додумавшуюся подскочить служанку. Потянул носом. – Вина, только лучшего. Так, насчет еды… Моему другу мяса, а мне… а мне каплуна. С травами и орехами.

– А если я тоже хочу каплуна?

– Двух каплунов. – Шпион оказался в образе аристократа откуда-то с Нортумбера, и явно решил не жадничать по своему обыкновению, цепляя маску купца. Кафтан-то пусть и из замши, но с какой отделкой? Даже плащ, с подбоем из мягких черных шкурок на шпионе, чаще всего скромном, выглядел до неприличия дорогим. – Если тебе нужны настоящие невольницы с Востока, я готов тебе их предоставить.

– Спасибо, сам разберусь. Как самочувствие, служба?

– Не жалуюсь… – Гриф брезгливо покосился на плешивого кота, решившего потереться о его сафьяновый сапог. – Староват стал, суставы болят в непогоду. Служба служится, хотя бывают всякие в ней моменты. Некоторых приходится потом ловить по всем Вольным городам, к сожалению. А они потом еще и пытаются отмалчиваться, пакостники. Не дать ни взять – нашкодившие школяры.

– В аптеке Ниросты, той, что у красных ворот, делают хорошую мазь из барсучьего жира и змеиного яда, говорят, помогает.

– На суставы намазывать, или растопить и заливать во все отверстия для развязывания языков?

– Думаю, что сам разберешься. – Освальд подождал, пока женщина протрет у них на глазах стаканы и забрал у нее бутылку. Вино, темно-красное, с запахом терна и можжевельника, лениво скатывалось по почерневшей серебряной стенке. – Твое здоровье, Гриф.

– Твое, Освальд. – Шпион покатал вино по рту, проглотил. – Надо же, неплохое. И все равно морщусь, да?

– Это уж у каждого свое, что и сказать. В следующий раз закажи мне пива, не так потратишься, да и самому может быть вкусно. Если знать, где его покупать.

– Да? Посоветуешь что-то?

– Обязательно… – Освальд покосился в сторону трех ребят, приехавших с Грифом. Почему-то он не сомневался в том, что их куда больше. Гриф остался верным себе, окружая себя разнокалиберной дорогостоящей мразью, умеющей убивать как никто другой. – Смотрю, опять поменял себе гвардейцев?

– Да нет… – Гриф недовольно зыркнул на служанку, снова забывшую про заказ. Девки тут же и след простыл. – Часть во дворе, свита, оруженосцы и прочее. Десяток, просто так не спрячешь.

– Интересные у тебя новички. – Освальд поскреб щеки и подбородок, крепко заросшие рыжеватой щетиной. – Кайлига Ономассер, тощий ублюдок, убивший о прошлом годе барона Мелса из Бретоньера в отместку за оскорбление. Шуточное, если уж разбираться. Судом магистрата приговорен к смерти через повешение, с предварительными вырыванием ноздрей и поркой. Мастер фехтования, бывший офицер латников Доккенгарма.

Освальд перевел взгляд с щуплого и подвижного бывшего военного на крепкого и неулыбчивого парня с одним глазом и его соседа, чернявого бородача с длинным и страшным шрамом, уходящим концом в смоляную метлу, спадавшую на грудь. Отхлебнул из стакана, продолжив:

– Керт из Кременца, единственный относительно честный наемник из трех. Тоже не без греха, в прошлом году насильно забрал от паломниц девушку, только принявшую постриг и шедшую в свой монастырь. Изнасиловал ее, сейчас та работает у отца Крёгера в канцелярии Огненной палаты, как ни странно. Получив специальное благословение, да уж. Наводит страх и ужас на подозреваемых в ереси и плотских грехах, носит серый плащ с красно-золотым крестом поверх доспехов. А Керт с тех пор опасается священников и их собственной стражи. Третий…

– Черный Ормузд, полукровка, отец из гвардии Халифата, мать – одна из последних аль-шатани Востока. Кто из них кого изнасиловал неизвестно даже их ублюдку. Спасибо, Освальд, ты мне еще раз напомнил о моральном облике моих людей. Вот только я теряюсь в догадках – для чего? – Гриф поправил очки.

Освальд пожал плечами, отодвинулся, позволив служанке поставить блюдо со шкворчащей жиром птицей.

– Я и сам не лучше их.

– Разве что мне ни разу не приходилось слышать, чтобы ты кого-то насиловал. – Гриф с хрустом отломил ножку, помотал ей в воздухе. – Ты это к тому, что, несмотря на разное положение – мы с тобой равны в плане налипшей на нас грязи?

– Вроде того, – каплун оказался зажарен великолепно. – Для чего ты меня нашел?

– Надо бы заняться одним неприятным типом. – Гриф пожал плечами. – Все как обычно.

– Кто он, как зовут? И почему ты приехал сам, не передал через посыльного? Я останавливался во всех обговоренных точках в необходимое время.

– Дело тонкое, можно сказать, щепетильное. – Гриф промокнул губы оставленным служанкой полотенцем в жирных разводах. – Мне нужен этот прохвост, живым.

– Так… – Охотник откинулся на спинку стула, качнулся на ножках. – И еще вопрос, Гриф, а где он, ты говоришь, спрятался от тебя?

Шпион молча пережевывал каплуна, намеренно отхватив кусок побольше и явно растягивал разговор. Освальд нахмурился. На Грифа это никак не походило.

– Его зовут Тило Ноерми, он, э-м-мм, – шпион покрутил в воздухе остатком второй ножки. – Колдун, очень сильный. Да, возможно, что и морской, из того странного народца, жившего на севере, ну, знаешь…

– Знаю. – Освальд отставил каплуна и взялся за прожаренные свиные ребрышки. – Не народец, скорее клан, точно. Морские колдуны среди них рождались до первых походов ополчения Мученика, потом почти всех сожгли. А сами себя они почему-то потушить водой не смогли. Почему-то…

– Точно, так оно и было, запамятовал. – Гриф усмехнулся. – Хорошая у тебя память.

– Не отнять. Итак, потомок настоящих колдунов, это еще ладно. Где он?

– Квист. – Гриф последовал примеру Освальда, откинувшись назад и распустив пояс. – Ох, милая, насколько же хорошо готовит ваша кухарка. А не подскажешь…

– Обожди-ка, что ты сказал, Квист? – Освальд непонимающе посмотрел на шпиона.

– Ага… – Гриф поковырялся в ухе мизинцем. – Милая, а попроси поджарить мне еще колечко колбасы. Ты опасаешься этого леска?

– Да, – охотник пожал плечами. – Из него очень редко возвращается кто-то из обычных людей, не живущих возле него с детства. А те возвращаются через раз. Оно мне зачем надо?

– Ну… – Гриф снял очки. – Потому что ты сам решил работать тем, кем сейчас являешься. Охотиться на обычных людей тебя тянуло, но не так, как на всяких нелюдей. У меня вот тут в сумке есть копия нашего с тобой договора, показать?

Свиток из кожи, тисненной по краям золотом, казалось, сам возник в его руках. Освальд хмыкнул.

– Я слово в слово могу рассказать о том, что там. Дело в другом. И вовсе не в том, что по договору мне полагается выбивать долги из мошенников.

– В чем?

– Квист очень опасное место. Говорят, что в горах Карваш есть Хозяйка.

– Говорят. – Гриф кивнул головой. – Я не встречал.

– Мне доводилось. – Освальд почесался. – Еле живой ушел с перевала и потом отправился через море в Сеенхавен, кажется… Живой наполовину. Сколько таких, как она живет в этом лесу, не знаю. Дыма без огня не бывает, ты же знаешь.

– Понимаю. – Гриф положил на стол глухо звякнувший кошель. – Здесь только на расходы, оплата будет больше. Некого туда послать, охотник. Ушли уже три отряда, проверенные люди, солдаты Северного номеда. Не вернулись.

– Понятно. – Освальд потянулся. – Знаешь, почему я не наплюю на наш договор?

– Потому что я приехал к тебе сам, надо полагать?

– Нет. Просто что-то неспокойно в последнее время повсюду. Странное ощущение, Гриф. Еще пять лет назад бабок-травниц в деревнях прятали от приезжих, и только в нескольких Вольных городах маги жили открыто. А сейчас наоборот, да еще как. Я вот только не понимаю, тебе-то какой резон выслеживать их?

– Хм… – Гриф покосился на Кайлигу, громко спорившего о чем-то с Кертом за соседним столом. Наемник, поймав взгляд командира, неторопливо, не теряя собственного достоинства, замолчал. – Резонный вопрос.

Освальд крутил в руке стакан. За время, прошедшее со схватки с Мясником, по поручениям Грифа ему приходилось делать многое. Сколько стерлось лошадиных подков и подошв с каблуками его собственных сапог, Освальд даже не хотел вспоминать. И кое-что он понял. Например, то, что кесарь-Солнце фанатик, ненавидящий магию в любом ее проявлении.

– Когда Тило в последний раз показался на северном берегу, там случилось много интересного. – Гриф отпил вина. Темно-бордовые капли повисли на аккуратно подстриженных усах и ухоженной бородке. – Например, погибло несколько рабочих карбасов рыбаков. С людьми, сам понимаешь. Одну из деревенек пришлось сжечь… вместе с оставшимися жителями. Какая-то непонятная эпидемия, до сих пор не могу разобраться, что и к чему.

– Как могли непонятно погибнуть пусть и маленькие, но суда? – удивился Освальд. – Это же очень оживленный кусок моря.

– Выживший мальчишка рассказал про странную тварь, помесь акулы и кого-то еще. Сил Тило на большое не хватило и он ушел. В Квист, куда его зажали конные разъезды.

– Он же наверняка там и помер. – Освальд зубами потянул кусок мяса. – Квист запретный лес, там более, для малефиков.

– Не скажи, друг охотник… Квист это, в первую очередь, загадка. Громадная часть суши северо-востока, ограниченная только горами у Доккенгарма и Абиссы, и останавливаемая выжженными каждую весну и лето полосами по остальным сторонам. Ну и море, не пускающее этот кусок страшной древности. Вот именно из-за этого я им и заинтересовался. После той деревни рыбаки дрогнули, некоторые начали сниматься и уходить подальше.

– Понимаю. То есть кусок суши освободился?

– Нет, наместник Номеда не дал Квисту такого шанса. Хотя и пришлось ослабить границы.

– Очень мало знаю про этот лес, Гриф. – Освальд откупорил вторую бутылку. – Практически ничего.

– Я тоже, Освальд. Из имеющихся источников в архивах Его величества вытянуть можно не многое. Куда больше мне рассказал наш с тобой общий знакомый из Сеенхавена.

– Старик один грустит?

– Да, спивается. Квист – странный и старый лес. В него стараются не заходить даже оставшиеся ночные эльфы. Что может тебя там ожидать, не знаю. Вот здесь описание нужного тебе проводника, не смейся, когда встретишь его. Говорят, что лучше не найти. Берет прилично, в других краях за эти деньги можно нанять банду головорезов.

– Я понял. Ты хочешь, чтобы Тило оказался у тебя живым? Для чего?

– Показательно казнить его в Северном номеде, на побережье. Чтобы рыбаки знали о том, что империя их защищает.

– Благородная цель.

– Очень. Кормить войско наместника чем-то надо, и лучше уж рыбой, чем солониной и сухарями. Каждый день, когда карбасы не выходят в море, наместник тратит золото на покупку провианта про запас. Перерасход казны кесарем не приветствуется.

– Понятно. Беспокоишься о территориях империи и их жителях?

– Какая разница? – Гриф пожал плечами. – Когда отправляешься?

– Поутру, как высплюсь. Ты заметил, что хозяин смотрит на нас испуганно?

– Сразу же, как остановился, так и заметил. Скорее… настороженно. Вряд ли ты тут поспишь. Спрятать талисманы с ворот он не успел, так что, скорее всего я найду причину и спалю это место.

– Ты жесток, Гриф.

– Не больше чем сам хозяин. На тракте уже пропало несколько небольших обозов, в основном с женщинами и детьми. А запах топленого человеческого сала ни с чем не перепутаешь. Порой можно сделать что-то благородное просто так, из хорошего настроения.

– Правда? – Освальд покосился на начавшийся во дворе гомон и стук копыт вновь прибывшего отряда. Выглянул в окошко. – Что, интересно, делает здесь местный инквизитор и его люди?

– Кто знает… – Гриф кивнул наемникам за соседним столом. В воздухе свистнула сталь, пробив горло бросившемуся к выходу золотушному кухонному мальчонке. – Наверное, какой-то добропорядочный поклонник веры Мученика и восставших Отцов отправил письмо с гонцом?

– И, правда, что это я? – Освальд усмехнулся кончиком рта. – А уж подружиться с инквизитором этому поклоннику сам Мученик велел.

Гриф не ответил, вставая и поворачиваясь к порывисто вошедшему внутрь высокому худому мужчине в плаще ордена Отца Петра поверх ребристой кирасы. Звякнули наплечники, украшенные алой эмалью и крестами, в тон отозвалась цепь с серебряным жетоном и длинный узкий меч у пояса.

Следом за ним внутрь втиснулись трое в плоских стальных шлемах и нагрудниках. У одного в руках, крепко стиснутое, смотрело вперед острым широким жалом с перекладиной копье. Его товарищи держали мощные арбалеты с двумя луками на каждом, широко разошедшиеся в последнее время. Освальд не удивился, заметив на льдисто поблескивающих наконечниках вязь надписей. Сталь для инквизиторов всегда делают с серебром, против нечисти и колдунов.

– Вы отправили мне гонца? – Сухой и жесткий голос каркнул в повисшей тишине.

– Я, ваше святейшество. Адольфус Кринкермайер из Шварценхаффена, отец…

– Оставьте! – снова рубанул воздух голос инквизитора. – Обращайтесь просто – брат Фоммель. Ваши люди?

– Да, мои спутники и охрана. Возвращаюсь с паломничества, совершенного по обету. По дороге мне довелось видеть многое, и понять, что и как здесь, в вертепе зла… – Освальд в очередной раз поразился изменению, произошедшему с Грифом. С воинствующим священником сейчас говорил не особо далекий барон с западного берега, принадлежавшего одной из Магистратур. – Подлецы не успели убрать свои демонические знаки, по которым, уверен, они узнавали друг друга. Осмелился окружить постоялый двор, оставив с собой только трех людей.

– Правильно поступили, Адольфус! – глаза инквизитора блеснули одобрением. – Не сомневаюсь, что мы скоро что-то найдем.

Освальд покачал головой и встал. Нацепил назад перевязи, надел шляпу. Не обращая внимания на нахмурившегося священника, тронул Грифа за плечо.

– Мейстер Адольфус…

– Да, друг мой?

– Мне следует поторопиться, супруга ждет не дождется облатки из святого монастыря. Поеду я потихоньку.

– Ваш друг, Адольфус? – каркнул инквизитор. – Куда-то торопится?

– Супруга болеет, да, не иначе, как кто-то наслал наговор. Отпустим его, брат. Богоугодное дело его отсутствие нам не помешает совершить.

– Хорошо, – инквизитор потерял интерес к Освальду. – Так, хозяина ко мне, и разведите огонь в камине. Что у нас там, кочерга? Ее в угли.

Трактирщик, кряжистый мужик с непривычно бритым лицом сам возник в низкой двери, ведущей на кухню. Вытер руки о жирный фартук, покосился на тело мальчишки в углу и, пошаркивая плоскими босыми ступнями, двинулся к инквизитору. Трое солдат инквизитора качнулись вперед, перекрывая ему путь.

– И зачем же, милостивый отец, потребна вам моя кочерга? – пробасил хозяин. – А?

Инквизитор нахмурился, глядя на него. Откинул плащ на груди, блеснула полоса, прочерченная мечом. Хозяин шарахнулся к окну, вскинул руку, прикрываясь. Пахнуло резким звериным запахом, трактирщик зашипел через зубы, развернулся, прыгнув с места. Мелькнуло лицо, удлинившееся вниз, с безумными глазами. Щелкнула тетива одного из арбалетов, короткая стрела вошла точно под левую лопатку, разорвав темную от пота рубаху, бросая тяжелое тело вперед.

Темная, не по-человечески черная кровь неохотно начала растекаться по недавно выскобленным доскам пола. Арбалетчик шагнул вперед, опустив оружие. Предупреждение инквизитора опоздало. Длинная рука трактирщика, лежавшего мешком, дернулась, зацепив ногу за щиколотку, хрустнуло. Арбалетчик тонко взвизгнул, падая навзничь, оружие отлетело в сторону. Хозяин начал медленно подниматься. Не успел.

Плотный солдат с седоватыми усами, вооруженный копьем, уже стоял рядом и, отточенным движением, без замаха, пырнул жалом в спину. Натужно крякнул, надавливая сильнее, стараясь вогнать оружие глубже. Трактирщик задергался, заревел, когда сталь с глухим звуком прошла через мышцы и ребра, втыкаясь в доски. Инквизитор ногой отодвинул в сторону стонущего раненого. Второй арбалет дважды щелкнул, пригвоздив руки дергающегося создания.

– Ничему вас жизнь не учит, – каркнул брат Фоммель, быстро рубанув блеснувшим серебром клинком. – Все самому делать приходится.

– Хороший удар! – Гриф качнул головой. – Великолепный удар, не побоюсь этого слова, брат Фоммель.

– Только так, брат Адольфус и можно поступать со слугами демонов, и никак иначе.

Инквизитор брезгливо вытер сталь об рубаху бывшего трактирщика. Махнул рукой, осенив себя знаком Петра, быстро прошептал слова молитвы. Освальд прислушался к воплям со двора, чавкающим ударам, как будто кто-то рубил мясо. У Грифа, скорее всего, вокруг постоялого двора расположилось не меньше десятка людей. Те трое, что сидели во время разговора в зале, времени тоже не теряли. Давешняя девка пискнула за занавеской у кухни, чуть позже начала просить что-то плачущим голосом. Хотя почему что-то? Освальд прекрасно понимал – что она сейчас говорит и о чем просит.

Он сплюнул и пошел в сторону двери.

Гриф догнал охотника у выхода. Сжал локоть:

– Помоги мне, прошу тебя.

– Постараюсь, – охотник осмотрел двор. – Кур уже ловят, свиней, интересно, колоть будут, или как?

– Сожгут. – Гриф сплюнул. – Останки чаще всего кидают к ним.

– Точно, как я мог забыть… – Освальд натянул перчатки. – Гриф?

– Что?

– Мне нужно что-то от него.

– А, верно, – шпион покопался в сумке-кошеле у пояса. Протянул кожаный чехол. – Волосы, точно его, передал мой человек. И грамота, для тебя.

– Это хорошо. Есть просьба.

– Какая? – Гриф покосился на одного из солдат инквизитора, деловито тащившего к плетню кухарку.

– Оставь в живых служанку, она хоть и тупая, но вряд ли что-то делала. Узор по рубашке, с таким ходят женщины из Белозерья, там нет ни одного подобного культа.

– А если она ей просто понравилась и та сняла ее с трупа?

– Рубашка старая, кто такую снимать будет? – тень от шляпы спрятала глаза охотника. – Хозяин не из людей, да и баба его, скорее всего, тоже. Остальные… местные, и наверняка все знали и помогали, но не она. Посчитай это моей блажью. Я привезу тебе Тило и передам в обмен на эту глупую бабу.

– Ох, и дурак же ты порой, охотник.

– Бывает, – согласился Освальд, отвязывая от коновязи Серого. – Я поехал. Ничего не забыл сказать?

– Нет. – Гриф развернулся и пошел назад.

До границы Квиста путь оказался не короток. Освальд решил не переправляться через залив Кердрек, прошел по узкой полосе, заселенной имперскими рыбаками. Побережье, практически не поросшее никакой растительностью, лежало под Северными горами, стеной поднимавшимися на западе. Светлый песок, темные полосы гниющих водорослей, приземистые низкие дома из валунов, с крышами из сланца. Длинные и широкие лодки, где вытянутые на берег, где готовые уйти в море и покачивающиеся у пирса. Пепелище на месте одного из поселков Освальд проехал еще утром.

И не удивился, помня о словах Грифа. К магам, малефикам, ведьмам из урочищ с оврагами и даже колдуньям, в последнее время, относились без всяких смешков с ухмылками. Как оно бытовало еще лет пять назад, вместе с шарлатанами и фиглярами, катавшимися туда-сюда на повозках с разномастно-пестрыми тентами. Эти-то, кроме снятия и наведения порчи, гадания, приворота с наговором на падёж скотины, совершенно спокойно и магически вырезали вросшие ногти, нежелательных зародышей и куски дёсен с гнилыми зубами. Половина их пациентов умирала через пару-тройку дней от заражения крови с горячкой, половина оставалась калеками на всю оставшуюся жизнь.

В последнее время все поменялось. Тёмная Абисса, не расстающаяся со своими морскими ведьмами с самого основания, потешалась над всеми соседями, вдруг в полной мере вкусившими всех благ вернувшегося колдовства. И ему, охотнику за головами, неожиданно свалилась на голову очень странная, постоянная и опасная работа. И Освальд, сам того не ожидая, подрядился на нее.

Ему выпал шанс сменить относительно вольную жизнь на постоянный найм. Хозяин у Освальда появится такой, что не знаешь – радоваться или нет. Главный шпион Безанта в Срединных землях, один из трех людей, имеющих право давать распоряжения вездесущей Огненной палате, пусть и постоянно остающийся в тени. А работенка-то оказалась, ай-ай, не каждый возьмется. А он, подумав, взялся. Так было правильно, пусть и глупо. Для многих – просто глупо.

Что-то странное происходило в мире, что-то не очень хорошее. Сто лет назад, если Освальд правильно помнил услышанное, прочитанное и даже увиденное, пусть и в виде развалин, церковь Мученика и Безант практически стерли с лица земли большую часть имеющейся магии. И не только ее.

Любое учение, признанное ересью, любой местный божок, любая бабка, кроме лечения коров занимающаяся чем-то еще – вырубались, сжигались и забивались насмерть. Освальду уже доводилось слышать про кровавых псов, давивших инакомыслие и уничтоживших великие культуры, спаливших дотла чудесные образцы архитектуры прошлого. В основном так-то вот рассуждали зажравшиеся и богатые жители крупных городов, замков с целыми стенами и владельцы родословной длиною поколений в десять, самое малое.

Там же, где охотник за головами проводил времени куда больше, на разбитых временем и очередной войной старинных мощеных дорогах, торговых путях, проложенных тысячами колес и копыт, едва заметных тропах и тропинках, за невысокими частоколами глухих деревень, в полуразрушенных небогатых поместьях и городках, где пьяная драка становилась побоищем, думали иначе. И говорили тоже.

Здесь хорошо знали цену ночной тишины, спокойствия и страха, продирающего до костей, лишь на землю спускается темнота. Тут не вспоминали о красоте статуй в Твинн-Эйле-Блоод, земле квельдов, пропавших в одну неделю. Нет-нет, жители лощины, освобожденной от вековых зарослей черных вязов, лежащей у подножья Синих гор, до сих передавали тихим шепотом другое.

Про костры, поднимавшиеся огнями до середины деревьев, костры, наполняющие округу запахом паленой кожи и волос, сладковатым ароматом печеного человеческого мяса. Про сетку-покрывало, скрывающую, до поры до времени, темную бронзу фигуры Эйле, матери и супруги богов-близнецов. Покрывало менялось каждое солнцестояние, а надлежало его делать из волос девушек, чистых и нетронутых. Причем волосы должно было снимать вместе с кожей… и на живую.

А сам он, после тварей Волчьих оврагов, Мясника и встреченного подменыша троллей, как-то незаметно занял сторону тех самых кровавых псов. Все просто и незамысловато, на самом-то деле. Люди, пусть и не все, были охотнику за головам ближе и дороже. Вот потому Серый, старый-добрый и уже уставший его жеребец, неторопливо шел вдоль постоянно видимой серо-зеленоватой полоски моря.

В этих краях Освальд еще ни разу не работал. Хотя многое и казалось знакомым. Свежий, чуть горьковатый воздух с моря, неприятный запах от груд рыбьей требухи, гниющей у сараев для разделки и засолки. Крепкие, кряжистые люди, безусые мужчины с широкими бородами, полощущими по ветру. И женщины, широкобедрые, с сильными руками, в штанах из рыбьей кожи под теплыми шерстяными юбками. Высокие сапоги и широкополые, низко надвинутые шляпы у каждого и каждой, нож на поясе, шрамы от крючков, лопнувших сетей и ударов морских обитателей на лицах, выдубленных ветром, солью и морским солнцем.

Вдали, посередине залива, постоянно скользили взад-вперед два больших шлюпа, идущих на парусах. Весла в уключинах тоже виднелись. Ветер трепал белое полотно с красным солнцем Безанта. Гриф нисколько не обманул по поводу осторожности наместника, сейчас старающегося исправить допущенные оплошности. А народ, живущий по берегу, боялся, это бросалось в глаза на всем трехдневном пути.

Вчера Освальд остановился в большой деревушке, у которой заканчивался большой ухоженный тракт, и начиналась полоса проселка, идущего по дюнам и петляющего вдоль всего побережья.

Удивляться рыбе на первое и второе не приходилось. Тем более и готовить ее здесь умели. Пока охотник ложкой хлебал густую похлебку, в которой плавали разваренные куски какого-то местного морского чуда, к нему успел подсесть староста. Не спрашивая, налил себе и гостю крепкой, на перце и травах, водки. Освальд не отказался, махнул ее залпом, прислушиваясь к ощущениям.

– Здравствуй, мил человек. – Голос у рыбака оказался под стать крепкой массивной фигуре, густой и чуть хрипловатый. – Далеко ли путь держишь через наши края?

– И тебе здоровья, уж не знаю, как тебя зовут. А почему думаешь, что не к вам?

– Да чего такому душегубу у нас делать-то? – неподдельно удивился староста. – Кого ты тут искать можешь, позволь спросить.

Освальд улыбнулся, не удивляясь рассуждениям старосты. Если уж разбираться, то делать в этих краях ему и впрямь нечего. Рыбак из него, как из вот этого морского окуня красная рыба к столу местного дюка.

– Дальше еду, к горам.

– Дивные дела… – староста набил короткую трубочку, затянулся от тут же поднесенной хозяином лучины. – В ту сторону только что проклятый лес.

– Вот туда я и еду, – Освальд отставил свою миску. – А тебе для чего про меня что знать, уважаемый? Никого вроде не трогаю, за ужин рассчитаюсь, не переживай.

Староста пододвинул к нему плоскую тарелку с жареной в ягодах камбалой.

– Не трогаешь-то, оно, конечно, так. Да кто ж тебя знает, что дальше делать начнешь. Ты, мил-человек, не обижайся. Но к двери комнаты твоей поставим ребятишек. Ежели чего ночью чудить вздумаешь, так не обессудь, у нас такого не любят.

– А что входит в чудить? – поинтересовался Освальд, отрывая плавник с хорошим куском мяса. – А?

– Книгами всякими ненужными шелестеть, свечи палить почем зря, рисовать углем на полу и стенах всякие богопротивные вещи и прочее, ну…

– Точно, и как я не додумался сам? – Вкусной камбалы Освальду не расхотелось, но разговор со старостой стал важнее. – А вы, уважаемый, как понимаю, здесь представляете и светскую, и духовную власти?

– Чего? А, вон ты про что, мил-человек. – Староста залез пятерней в бороду. По стенке неожиданно выросло сразу несколько «ребятишек» с короткими зубатыми острогами в руках. – Ну, разве что и так.

– А не боишься, староста?

– Чевой-то мне бояться, ты уж подскажешь, может?

– Да что донесет кто-нибудь на тебя за такое самоуправство? Господа инквизиторы страх как не любят, когда кто-то сует нос в их дела, да еще и без ведома.

– Хм… твоя правда. Вот только, кто ж им донесет-то, а? Уж не ты ли?

«Ребятишки», стоявшие по стенам, разом качнулись к ним и тут же встали. Освальд паскудно улыбнулся и встал, держа в согнутой руке короткий арбалет. Граненый наконечник первого болта смотрел в сторону ближайшего любителя остроги. Барабан под стрелковой частью не пустовал, оскалившись наконечниками еще пяти стрел.

– Отойдите к стойке, рыбачки… – Освальд кивнул головой в указанную сторону. – Вот так. Он у меня небольшой, но дырок в вас понаделает. Садись, староста, поговорим.

Староста еще раз поковырялся в собственной бороде и снова присел.

– На, читай! – Охотник бросил ему грамоту, полученную от Грифа вместе с волосами Тило. Читать староста умел, и чуть успокоился. Документ свидетельствовал о принадлежности Освальда к квесторам, исполнителям судебного волеизъявления в императорских номедах. – Расскажи, что у вас тут произошло. Тот человек, что якобы выгнал в море странную скотину, какой он?

– Его ищешь, мастер квестор? – маленькие глаза впились в лицо охотника. – Чего сразу не сказал?

– А для чего? – Освальд пожал плечами. – Рассказывай. Мне все знать нужно.

– Ты это, мил-человек, не серчай. Как тебя звать-то?

– Освальд меня зовут, староста…

– Cкырк я, значит. Так это, ты не…

– А я и не серчаю, все понятно вроде как.

– Убьешь поганца этого, а? А мы тебе даже, слышь, скинемся.

– Его б найти сначала, а мне даже непонятно как он выглядит. Так сильно досадил что ли, чтобы убивать? – Освальд покосился на мигом появившийся рядом кувшин, из широкого горлышка явственно тянуло темным пивом. – Он останавливался здесь?

– Да… – Скырк снова почесался в бородище. – Досадил…Отсюдова оно все и пошло дальше. За то нас некоторые соседи теперь и не любят. А мы, что, знали чтоль, каков он человек? Пришел в бурю, мокрый, голодный, холодный. Зуб на зуб не попадался, одет в отрепье какое-то, разве что баба с ним хороша показалась, да…

– Какая баба? – Освальд отхлебнул из кружки предложенного пива.

Прислушивающиеся к разговору «ребятишки», все-таки пододвинувшиеся поближе, одобрительно зацокали языками. Видно, что спутница некроманта рыбаков впечатлила. Интересно.

– Она тоже холодная, голодная и мокрая была?

– Ну, а как еще то? – Скырк повел широченными плечами. – Насквозь вся вымокла.

– Да и ладно… – Охотник доел, наконец-то, камбалу. Облизал пальцы и вытер светлым и чистым полотном с вышивкой. Рыба оказалась безумно вкусной. – Так как он выглядел?

– Да, как сказать-то… так, не шибко крупный, хотя и высокий, да… – староста поскреб толстым желтым ногтем нос. – Волосищи длинные, жидкие, белые. Одет в какой-то костюм навроде нашего, что из кожи шьют, только старый и дырявый. Плащ, черный такой, явно дорогой был поначалу, с шитьем, да, золотым.

– Особые приметы какие-то?

– Да баба эта его, какая тут еще примета? Одета как портовая шлюха, а один наш сунулся, так она ножик выхватила откуда-то, и располосовала его. Другого, что на помощь кинулся, ногтями по шее прошлась, как кошка. Тот и помер.

– Которого ножом она пырнула? – Освальд прикинул, что встречать в телохранителях девицу ему еще не доводилось.

– Я могу… – Айна присела рядом, замолчала, глядя на кашу под руками охотника. – Могу, наверное, попробовать. Лис, я…

– Ай, ну тебя, манку! – Чихъ оскалился в ухмылке. – Еще заплачешь тут… Не жилец я, красавчик, ты же знаешь?

Освальд кивнул. Заражение началось прямо сейчас. Дико и страшно быстро, раскинув по крови деда свою отраву. Черно-лиловые сосуды, гонящие заразу в разные стороны, уже уловимый запах начавшей умирать плоти. Чихъ оказался обречен с первого же удара и, кто знает, не лучше бы было ему истечь кровью?

– Давай снимем флягу, – Айна взялась за ремни на плечах Чиха, – сейчас мы тебя поднимем.

Чихъ отпихнул ее.

– Я еще не сдох, манку, не зли меня!

Айна помогла ему встать. Чихъ прижимая повязку, долго отхаркивался, выплевывая кровь со слюной. Поднял свою рогатину, покрутил в руках и протянул Освальду:

– Держи, красавчик. Ты сейчас лучше справишься.

Тиллвег заглянула в проход, откуда пришла черная смерть. Поманила остальных и скрылась за свисающими бородами мха с лишайниками. Первой пошла в место, куда точнотак же вел огонек на игле «искателя», сумевшего выжить в Квисте.

Темная кишка, выложенная камнями, вела вперед. Светились сине-голубым пламенем уродливые наросты, прилепившиеся к стенам, бросая блеклые тени от идущих. Здесь не осталось ветвившихся корней, храм Стагга, стоящий в самом сердце леса, был рожден создателями в черных непроницаемых глыбах. Плиты, обтесанные строителями идеально ровно, превращались под ногами в сплошную гладь.

Впереди, потихоньку приближаясь, светился проем.

– Мы пришли. – Айна остановилась, смотря на него. – Не знаю, что там ждет. Будет сложно и страшно. Я пойду внутрь, тебе, охотник, можно уйти.

– Какой охотник? – кашлянул Чихъ. – Ты мне или этому, городскому выпендрежному красавчику?

– Ему.

– Тож мне, охотник… – Чихъ покосился на Освальда. – На бабенок тамошних если только.

Освальд, поправив ножи с топором, покосился на него. Ворчащий брюзга, ехидный старикан, последний из своего клана, идущий сейчас с ними по своей причине. Ему самому вопрос – идти внутрь или нет, казался ясным, как хорошая луна. Добраться в самое сердце Квиста и остановиться в паре шагов? Несерьезно.

Айна приложила палец к губам и почти заскользила над полом, осторожно приближаясь к месту, где все кончится… Так или иначе.

Освальд зашел последним, прикрывая спину заметно слабеющего Чиха, оглянулся на всякий случай. В проходе никого не оказалось, но чувство, такое же, как у Костяного леса, никуда не делось. Чьи-то внимательные глаза все видели. И всех.

Квист прятал в себя многое. Как сейчас, например, когда перед глазами, без всяких переходов через каморки с чуланами, живущие в большей части цервквей с храмами, возник огромный зал. Высокий, с двумя рядами колонн, изрезанных переплетенными змеями, пастями, глазами, перепончатыми крыльями и кричащими лицами. Длинный, залитый дневным тусклым светом, бившим через прорехи в округлом потолке, с саркофагами, неровно разместившимися в нем и с расставленными вдоль стен пожелтевшими черепами драконов. Ну или тех, кого считали за них долгие годы. Огромные глазницы, вытянутые морды, торчащие клинки зубов и рогов.

– Дошли?

Голос родился одновременно с хрустом из-за спины. Большая плита, покрытая такой же, как на колоннах, резьбой, мягко ушла вниз. Полностью закрыв выход в ход, приведший их сюда.

Вспыхнуло голубое ревущее пламя под длинной плитой алтаря, занялись, в ответ, старые закопченные жаровни, стоящий вдоль ступеней, ведущих к нему и убегающие в темноту у входа.

– Так должно быть? – Освальд не смотрел на Айну, застывшую со стрелой на тетиве.

Та кивнула.

– Здесь храм Стагга. В нем нет места хитростям, иначе Стагг уничтожит пройдоху сразу.

– Могла бы сказать.

– Тебя обвели вокруг пальца, охотник?

Тило вышел из-за колонны. Оперся на нее, привалившись плечом.

Высокий, худой, с длинными светлыми волосами и выбритыми висками. Бледный и уставший, явно больной и сутулящийся. Совершенно не выглядящий тем, кто поднимает и повелевает мервыми. Длинная кожаная куртка висела на нем мешком, как будто тот разом похудел. Белая дорогая сорочка, видневшаяся из-под нее, давно перестала быть белой.

Покрытая разводами грязи, следами от травы и засохшей кровью, обильно пролитой не так давно.

– Кто только не хотел меня поймать. – Малефик сел, не удержавшись на ногах. – Баба-альв, старый дикарь и удачливый пограничник добрались последними, опоздав. Эй, красотка, стреляй, чего ты ждешь?

Тиллвег усмехнулась, повернулась к алтарю, где, прямо за ним, густо колыхался мрак.

– Стагг, мы пришли бросить вызов твоему воину!

Тьма загустела, набухла густым комком, разрезанным голубыми молниями. Те били плетьми во все стороны, шипя и стреляя искрами, метались, разбегаясь странной паутиной. А та сложилась в лицо. Странное и совершенно не человеческое лицо, смотревшее на всех четверых с явной насмешкой. Оно подмигнуло и рассыпалось, разлетаясь тухнущими синими углями.

Айна выстрелила. Тило наклонил голову, шевельнул пальцами, складывая в фигуру и стрела истлела, осыпавшись прахом и ржой на середине полета. Следующую ей не дал выпустить Освальд, подбив локоть. Наконечник звякнул о колонны также яростно, как тиллвег взглянула на охотника.

– Эти храбрые лесные альвы, – Тило достал из-за сины флягу и отхлебнул. – Любят пользоваться слабостью старины Стагга к кровавым зрелищам. Древний обожает выпущенные кишки и грудины, смотрящие вскрытыми ребрами и требухой. Как только он с таким отношением к жизни смог протянуть так долго…

Тяжелый хохот прокатился по храму, отражаясь от стен.

– О чем и говорил. – Тило мешкал, не вставая, тянул время. – Наверное, придется охотнику идти и убивать меня. Или брать в плен, человек сложной судьбы и работы? Я еще удивился, увидев тебя. Обычно люди добираются только до Костяного леса, а ты оказался хитрее. Я слышал о легавых, спрятанных в кармане наместника. Что случится, зовут вас, убийц. Позволю предположить – тебе приказано привести меня живым?

Освальд не тратил времени на разговоры, да и, подождав, понял – Стагг не станет вмешиваться сейчас.

– Больше не стреляй, – попросил он Айну, – ты обещала.

– Не-не-не, – Тило встал, сложив пальцы странным узлом, а Освальда, с хрустом проломив пол, ухватили несколько черных рук. – Обожди-обожди, ведь трое против одного… ай-ай, нечестно. Вы убили мою Анне, пусть та и зацепила вашего дикаря. Ты скоро помрешь, знаешь?

– Я еще тебе глотку-то перегрызу, жопотрах! – Чихъ сплюнул.

Он сидел на полу, привалившись, совсем как сам Тило, к колонне. Бледнел, потел и хрипло дышал. Рана воспалилась, мешая глотать воздух, но Чихъ не хотел сдаваться.

– Ох уж мне эти стереотипы суровых лесных мужиков о горожанах. Да я родился и вырос в таком же глухом углу, как этот. – Тило смахнул пот. – Жаль, так же плохо как ты, не смогут умереть эти ваши Амра. Пытались устроить гадание, представляете, на моих собственных кишках… идиоты. Даже успели меня немного продырявить.

Он развел полы куртки. Его сорочку раскроили под ребрами, разорвали почти до самого низа. Голубой свет погладил вспученый свежий шрам, идущий до самого паха и Освальд вздохнул. Драка обещала быть очень серьезной.

– Но они все умерли. Потому что некромантия дает больше, чем берет. – Тило свистнул. – А вот теперь подеремся, потешим Древнего, прежде, чем он отдаст мне свои секреты и силу.

Хохот прокатился по храму еще раз, полный самого настоящего сарказма. Стагг явно веселился над полумертвым малефиком, думавшим, что он сам пришел сюда. Но почему-то Освальду не верилось в глупость человека, одним щелчком пальцев освободившего его от хватки мертвых, спавших под камнями.

Кого он позвал?!

– А я-то думал, что видел в своей сраной жизни все… – Чихъ ругнулся, сглотнув и пытаясь встать. – Страх-то какой!

Рассекаемая голубым светом темнота, убегавшая ко входу, зашевелилась. Лопнула, выпуская низкое, серое и длинное, тело. Огромного кота, с клыками, торчавшими ниже челюстей, как две сабли. И мертвого, если судить по правому боку, где, желтея и хрустя, двигались ничем не прикрытые ребра.

Освальд только покачал головой. Убивать мертвых странных кошек ему еще не приходилось. И пробовать вот так, с одной рогатиной и топором, ему не хотелось. Только выбора не оставалось.

– Мой друг очень хорош, – Тило разминал пальцы, – очень. Правда, тиллвег? Ты же знаешь ночносмерть Квиста, ты встречала таких? Он любил убивать детей леса при жизни и еще больше любит в посмертии. Но одних Амра, решивших покуситься на меня! На меня! Этих ублюдков ему недостаточно, хе… Ему подавай лесную девку посерьезнее. Убей!

Зверь шел неторопливо, как хвастаясь собственной силой. Мертвой, но явно ощутимой, делавшей движения зверя жесткими, без плавности и очень опасными. Не убирая когти, костяно стукающие и скрипящие на камне, серая смерть неумолимо двигалась к ним.

– Возьми Тило, – Айна быстро запалила стрелу на голубом огне ближайшей жаровни, – подберись к нему! Сделай нужное!

Стрела, оставляя светящийся след, воткнулась коту над плечом, уйдя в дохлое мясо почти полностью. Треснули, вспыхнув, грязные волоски. Кот, почти сломав шею, повернул туда голову, мелькнул черным языком, слизывая пламя.

Айна, сглотнув, метнулась в сторону. Зверь кинулся за ней.

– Ты остался один, наемник. – Тило усмехнулся. – Твой дикарь куда-то пропал.

Чихъ ушел, растворился в темноте. Бывает, Освальду не привыкать быть один на один с врагом. Пусть и не с таким.

Тило ухмыльнулся, сжав пальцы в кулаки, видимо окутавшиеся голубоватым мерцанием. Потянул на себя, как тянут сеть с рыбой, с вздувшимися жилами на лбу и крупными каплями пота. Освальд уже понял, приметил прямоугольники на полу и в стенах, выложенные по краям светлыми камнями. Храм был погостом, где когда-то в вечный сон уходили важные покойники.

Малефик не мог заставить двигаться кости, или мог, но как только что-то руки, схватившие охотника. Отвратительно, мерзко, но не очень опасно. Останки, лишившиеся плоти, почти не могли быть опасными. Почти.

Гробницы в стенах храмах разлетались, громко хлопая разрывающимися крышками. Белые облака каменной крошки растекались вокруг некроманта, окутывая его как туман. А из них, свистя от скорости, в Освальда летели останки упокоившихся в храмме Стагга. Руки, ноги, ребра, черепа, почти целые скелеты и даже зубы, превращенные волей Тило в снаряды.

Освальду пришлось нелегко, уклоняясь, катаясь по плитам и даже отступая, он добрался до алтаря. По дикой и странно-красивой резьбе градом застучали попадания черных от старости костей, разлетаюшихся в прах, но порой скалывающих куски зеленоватого пористого камня.

– Шлюха! – вдруг заревел Тило и град прекратился.

Освальд волчком выкатился из-за жертвенника, даже спустя столетия воняющего смертью и пролитой кровью, скользнул за боковые колонны и побежал к малефику.

Зверь, глухо рокоча внутри мертвой плоти, гонялся за Айной, уже начавшей уставать. Кот утомиться не мог, но и не мог поспорить скоростью с тиллвег. Пока не мог. Айна петляла между колоннами, перепрыгивала с черепа на череп, оставляя мертвую тварь с носом. Чиха Освальд не заметил. Зато увидел, как Айна смогла перехитрить малефика, посчитавшего себя почти победителем.

Распустившись серым цветком оперения, из его ноги дрожала стрела. Тиллвег, уворачиваясь от костяного града и убегая от оживленной саблезубой кошки, смогла сделать выстрел. Проникла через свистевшие в полете останки, не дала Тило уничтожить стрелу в полете. И поплатилась.

Нога Айны соскользнула с одного из рогов драконьей головы, где та замерла на миг, целясь. Женщина упала нехорошо, боком ударившись о торчавшее сломанным зубом надгробье. Вскрикнула, откатываясь и не давая коту зацепить ее.

Освальд примерился метнуть рогатину в Тило, надеясь убить сразу двух: хозяина и зверя. Думать о доставке малефика живым… стало глупо. Он опочти сделал задуманное, когда заметил блеснувший в его сторону темный глаз некроманта. За спиной, хрустко лопнув, разлетелась очередная плита, ударив между лопаток обломков и бросив на саркофаг из жадеита, почти вросший в пол.

Прижатая к голове рука не помогла, лишь хрустнула, ломаясь. Освальд зашипел, тряся головой, где вдруг лихо отплясывали черти. Замутило, рванулось наружу все съеденное и он упал опять, лицом в собственную блевотину.

Вставай!

Освальд шарил левой рукой, пытался нащупать опору, чтобы встать, опершись и не свалившись снова.

Вставай!

Айна закричала. Испуганно, кутаясь в свой страх, как в саван.

Вставай!

Пальцы нащупали древко, схватили, подтягивая к себе. Освальд встал на колено, сломанной рукой вытер лицо. Больно? Боль проходит, жизнь проходит, дело остается. Человек, поднимающий мертвых, должен умереть сам.

Вставай!

Стагг получал свое, начавшееся так глупо и превратившееся в праздник боли, ужаса и смерти. Заваленный осколками костей храм – малая цена за такой удовольствие. Голубые жаровни моргали, дрожали, начинали выстреливать столбами жидкого пламени, разлетавшегося каплями, дрожавшего лужами на плитах с колоннами. Утробный смех перекатывался камнями, такими же тяжелыми, как надгробия, разбиваемые силой малефика.

Вставай!

Айна успела лишь закатиться внутрь черепа, скинувшего с себя наездницу-тиллвег. Желто-серая кость трещала под лапами мертвого кота. Летели стружка и крошево из-под черных когтей, пористое нутро мертвой головы открывалось все больше, поддаваясь яростному напору оживленного, рвущегося к жертве.

– Убей! – Тило, сломав стрелу, ковылял к ним. – Убей ее!

Отлетел большой кусок челюсти. Мертвый кот, рыкнув рванулся внутрь, с хрустом втянувшись на половину. Ребра, торчавшие из голого бока, сломались выгнулись наружу, не пуская дальше. Айна, подтянувшись на руках, вскрикнула, выпала наружу через глазницу. Упала, громко застонав.

Кот, тупо рвущийся за ней, влез внутрь черепа почти полностью. Серая кожа, связки, грудина, натянулись, выбрасывая куски ссохшейся плоти. Чудовищу, тупому и сильному, осталось просто выбраться и добраться до тиллвег.

Чихъ упал на череп сверху. С крохотной галерейки, прячущейся в тени второго этажа. Упал, держа в зубах запаленный трут, а в руках два болта, как-то выхваченных у Освальда. Болты проткнули твари глаза, брызнувшие слизью.

Дед откатился в сторону, стараясь не остаться внутри черепа. Скинул флягу, сковырнув печать с горла, обливая кота жидким огнем. Встал, чтобы отпрыгнуть в сторону и вытащил трут. Свистнув, ему в спину врезались несколько костей. Чавкнули, хрустнули, входя в человека. Чихъ, изумленно поворачиваясь, упал. На кота.

– Нет! – крикнул Тило.

Огонь не ответил. Занялся сразу, могуче загудев и превращая в два огненных шара мертвую тварь, поднятую малефиком и старого следопыта клана Лиса.

Освальд, шатаясь, выпрямился, перехватывая рогатину Чиха посередке. Ноги тряслись, но он встал.

Тило оказался рядом со съежившейся от боли, плюющейся кровью тиллвег. Наклонился, вытащив из-за спины черный клинок, изъеденный временем. Освальд метнул рогатину.

Она вошла точно между его лопаток, пробив насквозь, разорвав и выбросив наружу половину сердца. Тило каркнул, падая и выпустив нож. Заскреб пальцами, не собираясь умирать и пытаясь уползти подальше.

Храм затих. Ровно на удар сердца. Взревел, бурля яростью неупокоенной души хозяина, потянулся к Тило голубым пламенем, на глазах превращаюшимся в тугие полупрозрачные щупальца. Настоящий хозяин мертвых, Древний по имени Стагг, торопился вернуть жизнь в тело некроманта, не успевшего стать его вместилищем из-за собственной глупости существа, считавшего себя богом.

Айна успела первой. Крича от боли, двигаясь ломаными рывками, тиллвег дотянулась до черного клинка, схватила и ударила, наполовину отрубив голову. Ударила еще раз, хрустя ломающимися позвонками. И еще, отделив голову, бешено ворочающую глазами, от тела.

Освальд успел дохромать к ней, несколькораз упав. Взял голову за волосы и бросил в не успокаивающееся пламя, пожравшее тварь Тило и Чиха. Туда же улетело сердце некроманта. Храм вокруг завыл, задрожал, пойдя трещинами от гнева Стагга. Темнота, вдруг ставшая плотной и живой, накатила со всех сторон, охватывая душащей пеленой человека и тиллвег, прижавшихся друг к другу.

Мир почернел, съеживаясь вокруг них, стягивая тугие змеиные петли. И, звонко хрустнув лопнувшим хрусталем, разорвался.

– Мы пришли. – Айна, накинув капюшон, показала на Зеленую заставу, видневшуюсю промеж кустов. – Я иду с тобой, Освальд. Увидеть своего родственника и поговорить с ним. Потом, думаю, мы с тобой отправимся к наместнику. Руки не протухли?

Руки Тило, засыпанные крупной солью, пахнуть не хотели. Стукались деревяшками в мешке за спиной Освальда. И не воняли.

– Думаешь, тебе поверят? – он покосился на родственников тиллвег, вблизи заставы ставших совершенно незаметными. – Не стоило отправить к Комраду кого-то, ну…

– Ты же не знаешь, человек, сколько мне лет, верно?

– Не знаю.

– Я не молодая тиллвег и мое слово что-то, да значит. Думаю, Комраду-полукровке его будет достаточно, чтобы поверить. Стагг проснулся, ты это видел.

Освальд не ответил.

Он видел? Что довелось ощутить на себе, когда темнота накрыла их полностью, когда внутрь, скользко и пробираясь неземным холодом повсюду, потянулись шепчущие щупальца… Он даже не видел.

Стагг чуть не забрал его себе. Вместо некроманта Тило. И только клан Айны, пробившийся к ним через западные тропы Квиста, смогли их спасти. И похоронить в лесу Костей оставшееся от двух старейшин, пожертвовавших собой, прикрывая уходящий отряд. Наместник должен был все узнать. И Гриф тоже. Возможно, что Гриф был бы даже лучше.

Показать руки, стоя за стрелой, воткнувшейся им под ноги. Пройти через всю заставу, вдыхая запах свежего хлеба, каши, жарящегося мяса, коров, недавно проведенных к лугу. Простучать по ступеням лестницы, ведущим в дом Комрада.

Сидеть и молчать, когда тот спросит о Чихе. Все это ждало впереди.

– Его браслет.

Освальд достал черную полосу металлу, закопченную и кое-где треснувшую от огня.

Комрад смотрел на знак воинской доблести. На все, оставшееся от ворчуна-проводника.

– Ты не могла его спасти?

Весь разговор он даже не смотрел на тиллвег, а тут повернулся, уставившись тяжелым взглядом таких же, как у нее, чуть раскосых длинных глаз.

– Он спас меня. Мои ребра проткнули мои же легкие.

– Три дня назад? – уточнил капитан.

– Да. Мы сутки плавали в родниках у Золотой рощи, сутки беспамятства. Потому и смогли добраться сюда своими ногами.

Все верно. Освальд не верил себе, но для руки не требовалась даже повязка. Кости срослись, оставив только странную щекотку внутри. Сутки в горячей воде, пахнущей травяными настоями и чем-то пряным. Сутки беспорядочного стука сердца, жара и видений. Сутки, как заново родившие его.

– Сами отдадите.

Комрад встал, странно дернув лицом. Старался не смотреть на черный тусклый металл.

– Кому? – Освальд не понял.

– Пойдемте.

Идти пришлось недалеко, небольшой дом стоял сразу за тыном, окружавшим жилище Комрада. На скрип отворившейся калитки из дома выскочили две девчушки, обогнавшие невысокую и худенькую женщину. Следом, блестя на солнце рыжим золотом непослушных вихров и настороженно кося лисьми глазами, вышел подросток.

Женщина, все поняв сразу, вздохнула, желая что-то спросить, но…

– А где отец, капитан? – спросил подросток, глядя на вошедших подозрительно и знакомо.

И, еще более знакомо, сплюнул почти на сапог Освальда.

Караван

Блас…

Коршун сидел на старом, нагретом солнцем обломке скалы, притулившемся у края ущелья. Он чистил клюв, чиркая им по куску сланца, валявшегося неподалёку, иногда отрываясь и оглядываясь вокруг. Крылатый хищник был уже стар и опытен. Понимал, где можно ожидать добычи, а также то, что до времени лучше не подниматься в воздух. Люди, передвигающиеся на железных повозках, давно поняли, что и коршуны, и грифы, и другие стервятники всегда знают, где их ждут враги. И то же самое поняли воины Шадтаха, теперь постоянно их истребляющие. Поэтому он и не торопился взлетать, видя, как на горизонте появляется тёмная, относимая ветром в сторону, ленточка …

Диски тяжёлого «Сида», с лязгом проворачивали траки, толкая танк вперёд, вздымали тучи мелких камней и серой дорожной пылюги. Мерно гудел двигатель, скрытый под толстыми пластинами металлокерамической брони, и приводимый в действие золотым шаром апейрона. Ствол спаренной пушки нахмуренно рыскал по сторонам. Позади танка мерно нарастали шум и скрежет.

Широкие, с глубокими протекторами, покрышки, сделанные из натурального каучука Ост-Индии, рубили крошево дороги, самим временем вырезанной в скалах. Машины шли тяжело покачиваясь из стороны в сторону, плавно неся в себе груз и людей. Проходили вытянутые, с четырьмя ведущими мостами, бронетранспортёры «Науро» и приземистые, устойчивые грузовики «Таука», работающие на апейроне. С шумом и пыхтеньем, выпуская излишки пара, важно катили угольные старики-транспортники «Мулы». По обочине, впритирку к идущим машинам, сновали юркие трёхколёсные «Мальдонадо». Важно, ворочая по сторонам всеми своими восемью крупнокалиберными пулемётами, проплыла громада двухбашенной установки «Орильяна».

Караван армии Великой Испании, везущий груз драгоценной бериллиево-иридиевой руды, двигался по заданному маршруту, от шахт Куш, что в Лемуре, до порта Сан-Кристобаль, на границу Хинда и Му.

На броне одного из «Науро», вместе с пятёркой рядовых, сидел сержант, с нашивками командира отделения. Из-под низко надвинутого шлема выбивались светлые волосы, выдающие истинного идальго. Ведь только так можно узнать кастильцев, что смогли сохранить благородные светлые волосы и голубые глаза настоящих идальго во время гибельной волны нашествия мавров.

По боку машины, изрядно вытертая, чернела волчья голова и надпись «Los Lobos». А уж эту эмблему, печально известную в местных краях, могли догадаться намалевать только настоящие кастильцы, славившиеся бесшабашной лихостью. И их-то в составе штурмового полка хватало.

Серые запылённые машины рвали горячее марево, разрезали тяжелый воздух острыми носами. Солдаты, укутав лица тканью, уставшие, с красными глазами, крутили головами. Проводка караванов с рудой для добывания апейрона давно стала рутиной. Работой, пусть и очень опасной, страшной и кровавой, но работой. Сколько людей и машин остались здесь, на старой пыльной дороге? Точно десятки, явно сотни, и, кто знает, может и тысячи.

Империя нуждалась в энергии, и потому, снова и снова, из ворот форта Диас выходили длинные ленты машин, шедших к морю. Сто лиг, что в Европе проходятся за три дня, здесь могли растянуться на неделю. И если из вышедших в путь транспортов доходила половина, это считалось нормальной ценой. Хорошей для Лемура и Му, через земли, где им приходилось идти.

Сержант Блас де Мендоса, сидевший с бойцами своего отделения, смотрел вокруг. Сжимал опухшие веки, исхлестанные жаром местного ветра и мириадами песчинок. В последний (крайний же, крайний) его караван, куда как меньший, их зажимали три раза. Они прошли почти все. Всего один «Сид» и три транспорта остались на изгибе серпантина.

– Эй, Васкес, – Мендоса повернулся к пулемётчику, баюкавшему на сгибе руки дисковый пулемёт «Амадис», – а ну не спать, собака похотливая! Тебя кто заставлял перед самым выходом к putas бегать? А?!! Приедем – отправлю тебя к медикам в наряд, вместо отдыха. Будешь там… альтернативку служить. Сам знаешь, чего и куда таскать, да?

Штурмовики, прислушивавшиеся к распеканию сослуживца, дружно грохнули смехом. Васкес, высокий и плечистый астуриец, покраснел:

– Да ладно, сеньор сержант, что вы, в самом деле? Я ж не сплю. Так, вполглазка…

– Васкес!!!

– Молчу, сержант, молчу.

Блас покачал головой. Этого вечно сонного астурийца ему перевели с месяц назад. Единственное, что не позволяло немедленно выкинуть того к угольщикам, идущим с запасом топлива в караване, было умение Васкеса стрелять. Этого у него не отнять, стрелок от Бога.

Мендоса отвернулся от солдат, посмотрев на мерно пылящего в голове колонны «Сида». Многотонный великан с кажущейся ленивой грацией легко одолевал любые преграды, наплевав на пыль. Но вот уж кому он не стал бы завидовать, так это его экипажу.

Блас помнил, как жирно чадил такой же танк, подожжённый ифритом на переходе от Джихангира к Сан-Кристобалю. Чёртовы демоны… Да поможет каждому благочестивому католику святой Яго, покровитель конкистадоров, в их борьбе с исчадиями Князя тьмы.

Мендоса поправил подсумки, поблагодарив про себя оружейников из Толедо и Рура. И пускай сделанное в земле алеманов оружие – дело рук подземных карликов. Они-то хотя бы не являются врагами рода человеческого. Именно их патроны с серебром, снаряжённые в магазины, били его по левому бедру. В своё время его, как и всех других новобранцев, наставники заставляли доводить до автоматизма перезарядку. Как это помогло потом здесь:

Против людей – правая сторона, сталь и свинец. Патроны с красными головками.

Против демонов – левая, серебро и ртуть. Патроны с крестом на чёрных головках.

А ведь спать хотелось и ему. Неудержимо клонило в сон, наваливалась тяжёлая усталость. Блас почти не вылезал из конвоев несколько последних месяцев. Он очень устал. Но отказаться идти в составе охранения каравана? Такая мысль даже не приходила в голову. Которую, тем не менее, всё ощутимее клонило вниз. Хотелось откинуться на башню и закрыть глаза. Совсем на чуть-чуть. Сомкнуть пыльные тяжелые ресницы и забыться. Но нельзя, потому что…

…. Пикировал, заходя от солнца и сбивая прицел наводчикам уцелевшей башни «Орильяны», серый в крапинку дракон, плюющийся сгустками кислоты. Рвались шары с бурлящим зелёным содержимым, летевшие откуда-то из-за холмов, рвались и заливали всё вокруг лавиной живых, копошащихся жирных червей. А те вгрызались своими жадными ртами во всё живое, что находилось рядом. Из всех щелей на машины лился поток огня и свинца, сметая всех не успевших укрыться. И подбирались всё ближе воины Шадтаха, не жалевшие ни себя, ни врагов, в своём стремлении уничтожить их. И вот совсем рядом с Бласом, вынырнув из-за горевшего грузовика, выскочила сгорбленная длиннорукая фигура, вооружённая шестопёром и кривым горским ножом. А у него заклинило затвор «Койота»…

Мендоса очнулся от воспоминаний, тряхнув головой и положив руку на роговую рукоять любимого ножа с кривым клинком. Трофей, дааа. Ох, и не зря же он взял из дома ещё дедовскую тяжёлую шпагу, тогда в первый раз спасшую ему жизнь.

– Сеньор сержант?! – бискаец Хоанес похлопал его по плечу, прикрытому бронещитком, с изображением креста Господня поверх ало-жёлтого геральдического щитка, – Сейчас поворот на подъём будет. Приготовиться нужно, больно уж тихо идём. Не к добру.

– Хоанес, отставить! Думай, что треплешь своим болтливым помелом. – прикрикнул Блас и повернулся к бойцам – Эй, кабальерос, смотрим бодрее! Ну-ка!

Хотя, как это не было бы неприятно, но Мендоса понимал, что бискаец прав. Караван прошёл уже треть пути, но никто даже не попытался их атаковать. А это… Ну, никак не было похоже на местных. Пропустить караван – да шайтан упаси, ни за что.

Он поправил ремень своего штурмового, двадцатизарядного «Койота», и, устроившись удобнее, достал из поясной сумки желтоватый листок бумаги.

«Здраствуй дядя Блас, это тибе пишет твой племяник Игнасио. У нас всё хорошо. Вчера бабушкина кошка, Лючита, родила пять котятков. Они маленькие и полосатые. Только один чёрненький. К нам приходил старый Педро, и сказал, что этого бегимота нужно утопить, потомушта он колдофской, и придёт падре Адриан и назовёт бабушку ведьмой и анафемой. И чего это Педро кота назвал бегимотом? А потом бабушка Анита налила ему из своей бутылки, которую она прячет в шкафу и думаит что никто не знает, а папа знаит и пастаяна туда лазиет. Педро выпил и ушёл. Бабушка хотела утопить котёнка, но я заплакал и папа ей не разрешил. Потом бабушка Анита ругалась и плакала. Говорила, что еслибы не ты, дядя Блас, давнобы быть нам всем в Саламанке за то чем папа занимаеца. И ещё бабушка молилась вечером за тебя и просила святой Яго спаси и защити равно как пресвятая и непорочная девабогородица. Дядя Блас, а ты привезёшь мне такую свистульку, какую ты привёз в прошлый раз, а то…»

Сержант кастилец 7-го штурмового «волчьего» полка Блас де Мендоса, ветеран взятия Джихангира и копей Куш, моргнул, сгоняя слезу. Он уже год не был дома. Не видел семью: маму, сестру, зятя и маленького шестилетнего племянника. И всё чаще думал про них по ночам, когда смотрел в высокие и яркие звёзды, горевшие в небе Лемура.

Гарсиа, длинный и тощий солдат, бывший снайпером отделения, удивлённо покосился на командира. «Пыль, наверное, – подумалось ему, – что бы Блас да … Нет, точно показалось». Положил штуцер «Кондор» на колени и отвернулся, приглядываясь к приближающимся скалам, нависающим над серпантином дороги.

Блас, которого мерно покачивало, когда «Науро» переезжал очередную кочку, опять вспоминал, возвращаясь назад. В оставленные семь лет назад юность, семью, любовь и родину:

…Ласковое и мягкое солнце, заливающее благодатную землю Испании своим золотистым теплом. Зелёные холмы виноградников, оливковых рощ, окружающих маленькие городки с белыми домиками, утопающими в садах. Жёлтые квадраты полей, засаженных пшеницей, из которой потом выпекают самый вкусный хлеб в мире. Бирюзовый простор моря, виднеющийся на горизонте, усыпанный белыми треугольниками парусов рыбацких лодок. Звонкие трели жаворонков, кувыркающихся в потоках лёгкого южного ветра, гоняющего по голубому небосклону белые хлопья облаков.

…Аннабель, его прекрасная Аннабель. Стройная, с узенькой талией, с открытыми полосками кофейной загорелой кожи на руках и плечах. Вся в вихре иссиня-чёрной бури вьющихся волос, перехваченных алой лентой. Бегущая в лёгком белом платьице навстречу ему, когда Блас возвращался домой после перегона стад. Как тогда верилось в то, что всё будет хорошо. И Бласу казалось, что совсем ещё немного, и он уйдёт из родительского дома, и скоро у них будет свой, пускай и небольшой домик. А потом Аннабель будет качать в колыбели маленького мальчишку или девчонку, то и без разницы. Но… Отец, потомок разорившихся идальго, умер неожиданно, не расплатившись с долгами. Весь скот продали для их погашения. А ему, чтобы помочь матери в содержании дома и семьи, пришлось наняться на службу в армию.

Аннабель… Аннабель прождала его год. Потом вышла за Диего, сына управляющего маслобойней. А ещё через десять месяцев скончалась в родильной горячке, так и не сумев родить ребёнка. С тех пор Блас де Мендоса был на родине всего два раза.

– Спасибо, Ормалин. Не знаю, как мне теперь жить со всем этим. И я больше не вернусь в Лемур. Слишком много довелось узнать… Правда, совсем не знаю, что делать дальше.

Рыжеволосая колдунья внимательно посмотрела на него своими изумрудными глазами:

– Живи, Блас, просто живи….

Отступление в сторону – III

На одной из кривых улочек портового Кадиса стоял дом, старый, помнящий ещё времена мавров и Реконкисты, сонно глядящий зашторенным глазами окон второго этажа.

Улочка тоже была старой, доживающей свой век в полном развале. Большая часть домов, когда-то красивых, где нужно – выкрашенных в яркие цвета, а где полагается – выложенных камнем, давно обветшала. Старики, коротающие свой век там, где когда-то они весело гуляли на своих свадьбах, отмечали рождение детей и внуков, теперь мало интересовались происходящим на их улице.

Увеселительных заведений на ней не было. Магазинов и лавок – тоже. Ну, если не считать бакалейную лавку Маурисьо. Матросня с кораблей забредала сюда редко, также как и стражи правопорядка. Скучная была улочка.

Большой рыжий кот, сидевший на заборе возле дома и выкусывающий блох, дёрнул ушами, поднимая голову. К дому кто-то шёл. Кто-то, от чьего приближения кошачья шерсть встала дыбом. Усатый разбойник напрягся и зашипел, увидев три приближающихся фигуры. Одна, та, что посередине, сгорбившаяся и пришаркивающая, полностью скрытая свободным плащом, заставляла кота злиться. Когда они подошли совсем близко – кот одним прыжком перескочил на ствол яблони и дёрнул в глубину заброшенного сада.

Скрипнула добротная, ещё не пришедшая в негодность, дубовая дверь, оббитая железом. На улице не было ни души, и никто не слышал этого тонкого, пронзительного скрипа.

Внутри дом оказался ещё хуже, чем снаружи. Растрескавшийся паркет на полах, засохшие прутики цветов в глиняных кадках, протертые ступени лестницы, стен, давно ставшие непонятного цвета, и пыль.

Пыль лежала повсюду. Цепочка из трёх следов, пересекая большую гостиную, протянулась к задним комнатам, где из-под одной из дверей выбивалась полоска света.

Вошедших уже ждали: двое монахов-доминиканцев в рясах, выдававших в них старших братьев и военный в форме адмирала королевского морского флота.

Плащ небрежно лег на спинку стула. Казавшаяся низкой и сутулой тень, отбрасываемая на стену, выгнулась, на глазах становясь всё выше и прямее.

– Ну, здравствуйте, уважаемые, – высокий и тонкий силуэт опустился в кресло, услужливо подставленное одним из его спутников, – вот и свиделись. Да живёт дело Шадтаха. Или как?

– А вот это мы ещё посмотрим. – Пророкотал один из монахов, оглядывая жадным взглядом лицо сидящего перед ним создания. Посмотреть было на что.

Тёмно-жёлтая кожа туго обтягивала высокие скулы и гладкий, без морщин лоб. Вытянутые к краешкам, острые, миндалевидные глаза светились изнутри непонятными переливами голубоватых искр. Светло-пепельные волосы, заплетённые во множество косичек, спадали на узкие плечи. Тонкие губы изгибались в усмешке, которую доминиканца так и тянуло назвать дьявольской. Альпов в континентальной Европе не видели уже очень давно, и даже доминиканец, служивший Инквизиции, столкнулся с ним в первый раз.

– Ну да, – Альп усмехнулся, показав мелкие, нечеловеческие зубы, – посмотрим. Ну, как идут наши дела? В последнее время Инквизиция чересчур взялась за наши анклавы в Алемании, Хунгарешти и княжестве Романском. И это взамен на всё содействие, что я и мои братья оказываем вам? Падре Игнасио, вы лично обещали Стратегу всестороннюю помощь и поддержку. Так из-за чего тогда вновь возобновились преследования?

– Мы то, обещали, сеньор… э-э-э…

– Юронимус, падре, просто Юронимус, без сеньоривания.

– Так вот, – Доминиканец кашлянул в кулак, – Юронимус, мы обещали. Но в обмен на твёрдые гарантии того, что ересь из Лемура не будет проникать дальше фронтира. Совет кардиналов Святой Церкви понимает – это тяжело, ведь зараза не поддаётся полному уничтожению. Но, тем не менее…. Ведь онапоявляется даже здесь, в самом центре империи, в Испании. И как нам это понимать? Император сам контролирует деятельность Sancto Officium, и с этим мы ничего не можем поделать.

Альп придвинулся ближе, сложив пальцы рук домиком и водрузив на них точёный подбородок. Ехидно усмехнулся и ответил Игнасио:

– Шадтах хитёр, падре. Зараза, про которую вы говорите, заноситься с вашими же солдатами, возвращающимися из Лемура. Стратег постоянно пытается добиться полного уничтожения всех тех, кого взяли в плен шадтахиты…. Но это не всегда удаётся. А те, кто выживает…

Их определяют Его люди, и только им дают прикоснуться к зёрнам истины, которые вы от них скрываете. Про магию, доступную не только нам, кого ваша церковь называет демонами и исчадиями ада. Про тех из богов, которых вы записали в прислужники вашего же Люцифера. И ведь те, кто это понимает – возвращается назад. И никогда не забывают увиденного, услышанного и узнанного. Ваш император не глуп, он давно это понял. Единственное, что мешает ему сразу избавляться от тех, кто несёт ересь в империю – отсутствие методов. А они есть у вас, церковников. Только вы не спешите передать их дону Филлипу, потому что сами пытаетесь создать подобных нам существ здесь, под его боком. Ведь я прав, экселенс Франциско де Луна, глава Инквизиции?

Второй из монахов, худощавый мужчина лет сорока откинулся на спинку кресла и щёлкнул сандаловыми чётками:

– Да, сеньор Юронимус из дома Морн, второй по значимости в разведке Шадтаха. Вы правы, и я рад тому, что вы так близко сидите к нему и умудряетесь водить этого живого бога Лемурии за нос. Поговорим?..

Эпилог

В опрокинутой голубой чаше неба кружил коршун. Птица, широко раскинув крылья, ловила воздушные потоки и планировала на них, плавно скользя в жарком мареве.

Блас стоял на тихой улице маленького городка, откуда ушёл так много лет назад. Слушал рёв стада, идущего по твёрдокаменной земле к домам. Ловил на себе взгляды заинтересовавшихся его персоной молоденьких девчонок, собравшихся у колодца в середине улочки.

Он шёл весь день, решив отказаться от дилижанса, шедшего через его дом, и задумав пропылить весь этот свой самый долгий путь. Подошвы крепких, воловьей кожи, высоких и шнурованных ботинок надёжно топали по грунту, неся его домой.

И вот сейчас, опустив в пыль дорожный мешок, Блас стоял в тени старой оливы, посаженной кем-то из соседей его деда. Смотрел на невысокий каменный забор, на небольшой сад. На маму, помешивающую ложкой варенье в большом медном тазу. На сестру, устало снимавшую с верёвок высохшее бельё. На её мужа, как обычно ковырявшегося в каком-то механизме. На племянника, игравшего с большим чёрным и пушистым котом с белым пятном на мордочке.

Блас де Мендоса, кастильский идальго, вернувшийся с войны, которой могло и не быть, смахнул слезу, и улыбнулся. Расстегнул боковой карман мешка и достал маленькую, вырезанную из кости свистульку в виде птицы Сирин, привезённую в Лемур откуда-то с дальнего скифского Севера.

Коршун, с высоты своего полёта услышавший внизу переливчатый свист, чуть изменил начинавшийся круг, высматривая неизвестную пока добычу. Но умная старая птица быстро поняла, что обманулась, и, взмахнув сильными крыльями, ушла в сторону заката.

«Валхалла-Зеро» (цикл «Родина – за нами»)

Макар стоял на улице, с удовольствием вдыхая свежий, морозный воздух. Падающие снежинки лениво кружились в воздухе, медленно оседая на цигейковом воротнике и еще твердых, не разношенных, плечах нового тёплого драпового пальто.

Он покрутил по сторонам головой, наслаждаясь тем, что видел. Неширокая улочка, с низкими, в три окна домами и невысокими, выкрашенными в зелёный или голубой цвет, заборами. Вдали виднелись дымящие заводские трубы, где-то слышался звук моторов грузовиков, едущих в сторону восстанавливаемой Москвы. Их водители торопились попасть туда до того, как улицы заполонят её жители, спешащие на работу.

Да, здесь не было и малого куска той красоты, которую он видел в Польше, Венгрии, Румынии или Германии. И даже его родная станица, стоящая на берегу Абинки там, на далёкой Кубани, была куда как красивее. Но он понимал, что всё равно эта рабочая окраина Москвы прекрасна.

Чудесна той красотой, которую создала сейчас зима, мягкая и добрая зима нового, одна тысяча девятьсот шестьдесят шестого года. И этого, её, нетронутого великолепия больше не нарушат никакие, кроме фабричных, дымы: ни непроглядно-тёмные и ядовито воняющие от жирно чадящей техники, ни деловито-серые и грустно-кислые от горящих хат и несколько этажных домов, ни густо-чёрные и смердящие тлеющими остатками тел…

Макар достал из кармана трофейный серебряный портсигар, постучал папиросиной о его крышку с хищным орлом, щёлкнул колёсиком самодельной зажигалки-патрона и вкусно затянулся, выпустив сизые кольца. Помахал рукой соседу Ивану Силантьичу и, поскрипывая новенькими, начищенными до глянцевого блеска, американскими ботинками, пошёл в сторону железнодорожной платформы.

– Здорово, пластун! – шедший с дежурства милиционер Егоров, живший через два дома, устало улыбнулся. – Ты в Москву никак?

– Здорово. – Макар пожал ему руку. – Как дежурство?

– Спокойно вроде. – Несмотря на усталость, Егорова явно тянуло потрепаться с соседом-фронтовиком, которого он крепко уважал. – Хотя автоматы так и не сдаём. Всё этих ловим, которые с «Чёрного пса». Совсем распоясались паскуды, что хотят, то и творят. Эх, говорят, что вот в Одессе это дело провернули быстро.

– Гхм… – Макар кашлянул.

Одесса… Лабиринты её узких брусчатых улиц, которые тогда были густо политы тёмно-багровой кровью. Вспышки пистолетных выстрелов и отблески фонарей на лезвиях хищных финок.

– Ты чего?! – Лицо Егорова вытянулось.

– Хороший ты мужик, милиционер. – Макар бросил окурок в невысокий сугроб. – Только болтай поменьше, а? Не было ничего в Одессе, ты разве не знаешь?

– Ну да. – До Егорова медленно и верно стал доходить весь смысл того, что он только что ляпнул незнакомому, в сущности, человеку. – Ты это, кубанец…

– Да всё нормально. – Макар похлопал его по плечу. – Не переживай, и не вздумай чего придумать. Я там был, в Одессе… Ты лучше скажи, здесь то, в Перловке, этих ваших псов точно не было? А то мне сегодня, возможно, задержаться в городе придётся, а за Машу я переживаю. Одна баба останется, а от её Мухтара толку-то против ножа…

– Да нет. – Егоров облегчённо вздохнул. – Крутилась правда какая-то «эмка» вроде бы вечером. Но вообще тихо было. Да ты не переживай, я ж охотник, автомат-то сдал, а ружьё есть дома. В случае чего присмотрю, не переживай.

– Ладно. – Макар усмехнулся. – Хозяйке своей скажи, чтобы с утра приходила. Я для них с Машей торт прихвачу. Ну, бывай, служба.

Макар быстро шёл в сторону железнодорожной ветки, спеша на ближайшую электричку. Разговор с соседом задержал его вроде бы и ненадолго, а время поджимало. Стрелки часов уверенно ползли к тому времени, из-за которого он мог и не успеть дойти до платформы. Сидеть ещё час в станционном буфете ему не хотелось, домой возвращаться – смысла тоже не было. Так что приходилось поторапливаться.

Небольшой пятачок, находившийся перед жёлтым зданием станции, заставленный железными прилавками с козырьками, уже занятыми местными торговками, виднелся в конце очередной небольшой улицы. Макар ускорил шаг, и неожиданно почувствовал уже ставшую забываться дрожь от предчувствия опасности.

На перекрёстке, который остался позади тихо зафырчал мотор машины. Быстро глянув через плечо, он увидел тёмную «эмку», неторопливо перегородившую улицу. А со стороны привокзального рынка, уверенно идя в его сторону, двигались двое в коротких куртках и низко надвинутых кепках. Сзади тихо хлопнула закрывающаяся дверь, и послышался чёткий хруст приближающихся шагов.

Макар остановился. Не спеша, видя, как руки двух, шедших навстречу, сразу метнулись в карманы, достал папиросу и закурил.

«ПАМЯТКА КОМАНДИРАМ СПЕЦИАЛЬНЫХ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНО-ДИВЕРСИОННЫХ ГРУПП (РДГ) РККА И НКГБ. МОСКВА, ТИПОГРФИЯ ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА НАРОДНОГО КОМИССАРИАТА ОБОРОНЫ СССР, 1956 ГОД. ТИРАЖ 1 000 ЭКЗЕМПЛЯРОВ. СЕКРЕТНО.

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ:

ЧТО ДОЛЖЕН УМЕТЬ РАЗВЕДЧИК

Разведчик должен уметь:

– совершать прыжки с парашютом, десантироваться по канату с борта судна, управлять аэропланом, катамараном, моторной лодкой;

– в совершенстве знать военную топографию, уметь ориентироваться на любой местности по компасу и карте, по местным предметам, быстро и правильно засекать нужные объекты, указывать координаты разведанного объекта по радио;

– определять по внешнему виду любое оружие вероятного противника, знать его тактико-технические данные, уметь своевременно определять подготовку противника к применению ОМП;

– определять принадлежность личного состава противника по форме одежды и знакам различия, а техники – по опознавательным знакам и внешнему виду, по звукам определять местонахождение, численность и характер действий противника;

– знать тактику действий подразделений вероятного противника, уметь пользоваться его оружием и техникой;

– отлично владеть техникой маскировки и способами бесшумного передвижения на любой местности;

– владеть всеми способами ведения разведки: наблюдением, подслушиванием, засадами, налетами, разведкой боем, умело действовать в дозоре и в охранении;

– скрытно и бесшумно преодолевать инженерные заграждения полевого и городского типа, вброд или на подручных средствах преодолевать водные преграды, хорошо плавать;

– совершать длительные марш-броски пешим порядком и на лыжах, метко стрелять, далеко и точно метать гранату и нож, искусно действовать прикладом и ножом;

– знать военную терминологию на языке противника, иметь навыки перевода документов, допроса военнопленных;

– в совершенстве владеть и применять навыки и приёмы систем рукопашного боя, обеспечивая тем самым максимальный урон противнику.

– знать, и умело применять ВВ и СВ, штатные мины и заряды, находящиеся на вооружении как своих войск, так и противника, уметь изготавливать ВВ из подручных материалов;

– знать, и умело применять приборы оптической, радиолокационной, инженерной и химической разведки;

– владеть "военной альпинистикой";

– владеть умениями и навыками обеспечения жизнедеятельности и выживания в естественно-природных условиях;

– уметь работать на переносной радиостанции в телефонном и в телеграфном режиме;

– уметь водить колесную и гусеничную технику как свою, так и противника;

– уметь наводить авиацию на стационарные и движущие объекты противника, устанавливать радиомаяки;

– знать систему охраны и обороны объектов противника, контрразведывательные меры, применяемые противником, способы обмана противника для сохранения боеспособности…

Это лишь основные знания, умения и навыки. На практике перечисленные знания, умения и навыки распределяются между всеми бойцами РДГ, но в идеале ими должен владеть каждый боец, независимо от того, кто он по своей штатной специальности: подрывник, снайпер и т.п.»

– Герои, мать вашу. – Протянул крепко сложенный, похожий на медведя, мужчина, обтянутый сукном оливкового френча полувоенного покроя, сидевший под портретом совсем постаревшего, но еще твердо держащего руль страны в прокуренных пальцах Вождя. – Решили, значит, всё-таки по-своему поступить. Я вам говорил, что никакого силового варианта не нужно? Говорил ведь вам, обалдуям… Как оно так вышло, а?

– Товарищ пол…

– Что товарищ полковник? – Кулак оливкового глухо бухнул по крышке стола, обтянутого зелёным бархатом, заставив подпрыгнуть настольную лампу и ручку в письменном приборе. – Ну и сколько ваших людей выбыло из строя, а, товарищ лейтенант госбезопасности?!

– Двое надолго. – Вытянувшийся в струнку худощавый офицер виновато смотрел на говорившего командира. – У Петрова двойной открытый перелом руки. Васечкину он выбил коленную чашечку. Третьему, Баранкину, свернул переносицу и сотворил сотрясение мозга…

– Отстранить тебя лейтенант, что ли? – Оливковый задумчиво почесал подбородок. – И ведь сами дураки виноваты! Ну, как можно было не только проигнорировать мой приказ, и нацепить на человека наручники? А потом тащить его сюда и так расслабиться, а?!! Это как в отчётах ты напишешь, лейтенант: сотрудники НКГБ получили травмы при соприкосновении с дверной коробкой при конвоировании задержанного, при этом допустив грубое нарушение инструкций, полученных от старшего по званию? Чего молчишь? Переведу ведь. В КунгурЛАГ отправлю, на должность «кума»… Ладно, иди пока. Немальцева ко мне доставить, немедленно.

Лейтенант развернулся и, уставно печатая шаг, напряжённо отправился в коридор. Мужчина во френче неодобрительно посмотрел ему вслед, дёрнул шеей, и сел в кресло, скрипнувшее под его весом.

– Вот с такими кадрами работать приходится, представляешь? – Он обратился в сторону тёмного угла комнаты, где, плотно втиснувшись между боковинами немалой тахты, сидел кто-то, чуть отблёскивающий голой кожей головы в приглушаемом абажуром свете лампы.

– Представляю. – Глухой голос, заставив хозяина кабинета поёжиться, заполнил кабинет. – Вполне понимаю. У меня после войны тоже нехватка грамотных людей. Эх, война-война… Таких ребят лишился. А разведчик-то молодец, молодец. Как ты там сказал, от столкновения с дверной коробкой?!! Учиться твоим олухам и учиться ещё. А к нему и не придерёшься.

Разговор прервал громкий стук в дверь. Дождавшись разрешения, тот, кто находился в коридоре, открыл её, и пропустил перед собой Макара.

– Свободен. – Оливковый с интересом взглянул на вошедшего. – Проходите, Немальцев, присаживайтесь. Чаю пока не предлагаю, и неизвестно, предложу его вам вообще, или нет…

Он помолчал, внимательно разглядывая Макара. Тот спокойно сидел на стуле, смотря на хозяина кабинета своими спокойными серыми глазами.

А что можно в нём, Макаре Дмитриевиче Немальцеве, высмотреть-то? Ну, двадцати семи лет, так это так сразу и не разглядишь. Русые, кудрявые волосы, успевшие отрасти и зачёсанные «под-политику». Обычное славянское, благодаря приобретённой в армии привычке, каждодневно гладко выбритое лицо. Небольшой, рваный шрам на левой скуле. Ну, мало ли у кого какие шрамы. Это Макару известно, что он от осколка мины, выпущенной из «восемьдесятдвойки» каким-то наводчиком Гансом в сторону наших позиций под Ржевом. А у некоторых такие же от полученного в пьяной драке удара «розочкой» от водочной бутылки. Да и какая разница хозяину кабинета до внешности бывшего войскового разведчика, оказавшегося у него в качестве задержанного?!

Намного больше Макара занимала причина, по которой он оказался здесь и то, что за человек сидит в дальнем углу. То, что он находится в немалом звании – было очень ясно. Но зачем тогда он здесь и какое дело ему до капитана Немальцева? Ведь если предположить, что хозяин кабинета как минимум, а так оно наверняка и есть, полковник, то в каком звании та громада, что высится в углу?

– Так, гражданин Немальцев… – Оливковый раскрыл картонный скоросшиватель, лежавший перед ним на столе. – В связи с чем, вы оказывали сопротивление сотрудникам госбезопасности?

Макар ухмыльнулся и честно округлил глаза:

– Это где и как, товарищ…?

– Полковник, товарищ капитан. Полковник госбезопасности Хорунжин. А как же они себе руки-ноги попереломали, а?

– Не знаю. В Москве бандитизм процветает, товарищ Хорунжин. Всякие там черные кошки, да псы хозяйничают. Что я должен был думать, когда на меня посреди бела дня три архаровца накидываются? Они ведь даже и не попытались представиться, сразу хватать начали, и вязать…

– Ну а вы, конечно, не стерпели?

– Как это не стерпел? А если они у вас двигаться с задерженным грамотно не обучены… Так то, ведь не моя вина. Если бы не тот, который мне «тэтэшку» в затылок ткнул, то ведь просто ушёл бы.

Хорунжин засопел, сверля Макара маленькими глазами из-под кустистых бровей.

– А сейчас вам в голову не приходит, по какой причине вас задержали?

Макар покачал головой, понимая, что это не окажет никакого действия. Ведь если этот полковник захочет, то из того самого скоросшивателя сейчас на свет может появиться всё, что угодно.

– Ну, хорошо… – Полковник перевернул несколько листов в папке. – Посмотрим, для начала, что указано в вашей характеристике, товарищ капитан. И так… Немальцев Макар Дмитриевич, одна тысяча девятьсот тридцать девятого года рождения. Появился на свет в станице Ахтырской, что находится под Краснодаром. Православный, из семьи бывших потомственных кулаков-казаков. Дед, как ни странно, поддержал Советское правительство, красный командир, героически пал в неравном бою с бандой, ага… Отец погиб смертью храбрых при обороне города-героя Москвы в одна тысяча сорок… так. В пятьдесят шестом году зачислен в общевойсковое училище младших командиров РККА в Красноярске. В шестидесятом году выпущен с отличием, и присвоением звания младшего лейтенанта. Командир разведвзвода с апреля шестьдесят первого, Самарская стрелковая дивизия имени товарища Гая. Окончил войну под Бухарестом в июне шестьдесят пятого. Принимал участие в операции по ликвидации бандитского подполья в Одессе, так… Три Красных звезды, орден Красного знамени, медали за… Ранения… Награждён именным пистолетом системы «Люгер» командующим Вторым Украинским фронтом маршалом… А что же вы, товарищ капитан, оружие-то не применили против наших сотрудников-то?

Сердце глухо бухнуло, когда он представил, что случилось бы с чекистами, если бы «ствол» был бы с ним и то, что могло бы ожидать Машу:

– Дома оставил, товарищ полковник. Говорю же, бандитов много, а у меня Маша одна дома.

Хорунжин посмотрел на него, шевельнув крыльями давно переломанного носа, и перелистнул страницу. Провёл пальцем по строкам, остановился:

– Баландина Мария Никитична, одна тысяча сорок четвёртого года рождения. Врач поселковой больницы, проживает в Подмосковье. Познакомилась с вами в госпитале в шестьдесят третьем, состоит в гражданском браке с вами же. Понятно… Любовь, значит, а, капитан?

Макар не стал отвечать, просто кивнув. Он уже понял, что его привезли сюда, то ли в еще пахнувшее немецкими сигаретами и уцелевшее здание на Лубянке, то ли нет, не зря, а сам его неудавшийся захват был, судя по всему, ошибкой исполнителей. Вот только зачем?

– Зачем я вам, товарищ полковник? – Макар решил не тянуть кота за хвост, задав так волновавший его вопрос. Вряд ли сейчас за это он получит в зубы пресс-папье, стоявшим на широком полковничьем столе. А ясности хотелось.

– Зачем? – Хорунжин внимательно посмотрел на Макара. Открыл дверцу тумбы, находившейся справа от стола, достал пачку сигарет. Подвинул к Макару вместе с большой, стеклянной пепельницей, полной окурков из-под «Герцоговины», и посмотрел в дальний угол.

– Я вам скажу зачем, капитан. – Глухо раздалось из угла кабинета. Макар повернул голову в его сторону. Говоривший всё также спокойно сидел, развалившись на тахте, и скрываясь в густой, чернильной тени.

– Только скажите мне для начала… – Он наклонился вперёд, уставившись на Немальцева внимательными чёрными глазами. – Когда и как, по вашему мнению, закончилась война?

Раньше…

Объект «Биврест», Верхняя Силезия, 196…-ый год

Дитрих Нольке, старший инженер-техник мехроты бывшей дивизии специального назначения «Бранденбург», внимательно посмотрел на датчик закачки кислорода. Стрелка показывала сто процентов заполнения третьей бортовой камеры.

– Хорошо, парни. Давайте заканчивайте с левым бортом и переходите к запасным хранилищам.

Его подчинённые козырнули, и, развернувшись, отправились к платформе с кислородными баллонами, стоящей на рельсах посередине ангара.

Техник отошёл в курилку, оборудованную в его дальнем углу, достал пачку настоящих, не эрзац, сигарет. Сейчас это было редкостью, элементом роскоши. Той роскоши, что была недоступна обычным жителям Германии, уже давно с утра мажущим на хлеб мармелад из кормовой свеклы. И это в лучшем случае. Неожиданно воскресшие из небытия войска союзников уже грозили перейти границы его родины. Всё чаще становились ночные бомбардировки, уносящие жизни немцев и превращающие в руины их прекрасные города. Время, когда орёл гордо расправлял крылья над миром, заканчивалось. Новая империя великой арийской расы уподобилась древнему змею Уроборосу, пожирающему себя с хвоста. Как и пятьдесят лет назад, наступило время расплаты за то, что не смогли стиснуть зубы тогда, когда это было нужно. Снова, снова… Дитрих помотал головой, отгоняя грустные мысли и закурил, любуясь плавными обводами корабля, высившегося перед ним.

Он обожал свою работу. А то, что, имея диплом гражданского инженера, ему приходилось носить «фельдграу», Дитриха ни капли не смущало. Какая разница? Служа в рядах подчинённых адмирала Канариса, он получил доступ к такому, о чём даже и не мечтал, обучаясь в Нюрнбергском университете. Да уж, тогда ему и в голову не приходило, что в Германии есть то, с чем сейчас ему приходилось сталкиваться постоянно. Дитрих и сам не заметил, как «заболел» механизмами, которые обслуживал.

Ракетами всех поколений, дисками «Врилов» и «Ханебю», и тем, что высилось над металлической сигарой «Фау»… «Андромедой». Вершина человеческого гения, принадлежащая тысячелетнему Рейху. Дитрих посмотрел в сторону двух металлических гигантов, лежащих на направляющих и смотрящих плавными носами в сторону громадных ворот на роликах, через которые их будут вывозить туда же, откуда уже стартовали ранее их предшественники.

Если бы машины могли читать и понимать человеческие мысли, то межпланетная ракета-носитель «Фау-Зет», лежащая посередине громады ангара, некогда принадлежавшего графу Цеппелину, была бы очень довольна такой любовью к ней.

– Скоро в путь, моя прелестная фрёйляйн. – Нольке улыбнулся олицетворению гения инженеров Великой Арийской расы. – Надеюсь, что я тоже окажусь на твоём борту.

Старт назначен на следующий вторник, вспомнилось ему, через пять дней. Всего ничего, и окутанная языками пламени, ракета отправится в путь. Туда, где уже давно отправились её сестры. Пронзая пространство, рассекая воздух атмосферы и холодную пустоту космоса.

В противоположном углу ангара послышались громкие голоса. Нольке обернулся в ту сторону, и невольно поморщился. Дитрих очень не любил тех, кто сейчас направлялся в сторону его «девочки».

Все основные работы, а также охрану проекта «Ковчег», осуществляли, как ни странно, ребята Скорцени. Пусть «Бранденбург» уже давно не был той специальной дивизией, которой являлся изначально. И командовал ветеранами не Канарис, а Отто, а основная часть солдат была отправлена в пехоту, но… серьёзнее, чем его нынешние однополчане, бойцов в Германии не было.

Но люди бывшего ведомства Гиммлера постоянно крутились вокруг. Парни, затянутые в длинные кожаные плащи, чёрные мундиры с серебряными вставками и красно-белыми повязками на рукавах, старались всё контролировать своими стальными взорами. Как будто война не была проиграна, а их время не катилось к своему завершению. Нет, даже наоборот, совсем наоборот.

Вот и сейчас, целая группа офицеров СС, сопровождаемые людьми из роты охраны, двигались в сторону Дитриха и ракеты. Охрана тщательно окружала три длинных электрокара, которыми, при перевозке тяжестей, обычно пользовались техники и рабочие.

Нольке тщательно затушил окурок, придавив его пальцами в обрезанной железной бочке, почти до краёв наполненной песком. Если эсэсовцы везут какой-то груз для ракеты, то его непосредственная обязанность проверить наличие взрывоопасных веществ, как обычно вступает в силу.

– Хайль! – Дитрих, первым оказавшись у наклонного трапа, ведущего в грузовой отсек, вскинул руку в приветствии.

– Зиг хайль! – Высокий оберштурмбанфюрер, бывший, судя по уверенному поведению, командиром группы, ответил с не меньшим, чем у Дитриха, энтузиазмом. И, конечно, умудрился при этом вложить в само приветствие максимум сарказма и издёвки, всегда отличавших отношение ребят Гиммлера ко всем остальным. Включая военных.

– Старший инженер группы подготовки проекта «Ковчег» Дитрих Нольке. Согласно директив, полученных от моего командования, прошу вас показать мне груз и предъявить документы, указывающие на его характер и разрешение о доставке на борт «Фау».

– Оберштурмбанфюрер Отто фон Нойстиц. Документы в порядке, герр Нольке. Отойдём на минуту?

Дитрих пожал плечами, и отошёл в сторону. Нойстиц запустил руку во внутренний карман плаща, достав несколько бланков с красными полосами грифа секретности и печатями обоих ведомств, отвечавших за проект. Протянул их Нольке и, достав из кармана портсигар и не предложив сигарету Дитриху, закурил.

Дитрих, хмыкнув, протянул руку, вырвал сигарету у того изо рта и растоптал её ботинком. А потом, не дав начинающему багроветь эсэсману, даже открыть рта, сказал:

– Правила техники безопасности нужно изучать, герр Нойстиц. Документы у вас в порядке, но мне ещё нужно осмотреть груз. Я думаю, что это не вызовет у нас каких-либо несогласий?

– Нет. – Буркнул тот. – Единственное требование – осматриваете только вы. Приказ командования.

– Я уже понял, герр оберштурмбанфюрер. Закатывайте кары в ракету. По одному.

Дитрих неторопливо поднялся на борт «Фау». За ним, позвякивая, в ребристое отверстие распахнутого люка въехал первый кар. Фон Нойстиц, немедленно оказавшийся рядом, сам откинул брезент.

Левый глаз Дитриха чуть заметно дёрнулся. Такое груз ему уже доводилось видеть… когда со спецопераций привозили лучших ребят «Бранденбурга», и их тела было возможно перевезти только таким образом. Но зачем тут?

Он чуть медленнее, чем делал обычно при осмотре заносимых оборудования и грузов, подошёл к массивному металлическому ящику с врезанным в верхнюю крышку стеклянным оконцем и подведённой туда же переплётённой паутине трубок и шлангов, идущих от сложной на вид установки в голове.

Намётанным глазом Нольке определил баллоны с кислородом и водородом, большую ёмкость с содержимым явно медицинским назначения. Самый нижний, небольшой баллон зеленоватого цвета с вязью непонятных значков, показался ему абсолютно незнакомым. Дитрих наклонился над окошком, подсветив его лучом фонарика, извлечённого из поясной сумки. Вгляделся… и резко отшатнулся:

– О, мой бог!!! Что это за дерьмо?!!

Фон Нойстиц растянул узкие губы в улыбке:

– А какая вам разница, герр Нольке? Считайте, что это всего лишь один из пассажиров нашего ковчега.

Макар сидел на мягком диване с высокой, деревянной, обитой ситцем спинкой. На столе перед ним поднимался пар от крепчайшего чая с лимоном, налитого в стеклянный стакан в подстаканнике с гербом СССР. Открытая пачка «Дуката» была уже наполовину пуста, а в пепельнице окурки превратились в маленький, живописный Эверест.

Мрак наступает (цикл «Дохлокрай»)

Удар должен быть быстрым и резким. Никаких ненужных замахов, никакого позирования даже если объект, как кажется вам, движется подобно Мохаммеду Али после вступившего в силу синдрома Паркинсона. Не позвольте себе ошибиться и поддаться ложному чувству превосходства, никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах. И помните: главное – удар, если под рукой нет ничего огнестрельного, или просто нельзя садануть от души картечью, так вот, удар должен быть резким. И точным, это непременно. И сильным, само собой. Отжимайтесь от пола на кулаках, мальчики. Да и девочки тоже. Всякое же возможно.

Все твари разные. Но каждая из них одинакова. Дохлая по своей природе или от чего-то другого. Едкий запах формальдегида, сладковатая трупная вонь, металлический оттенок свежей крови, засохшие остатки пота, гниль крошащихся, забитых протухшим мясом зубов. А уж различия у них, на самом-то деле, не такие и большие.

Рост, вес, количество относительно уцелевшей плоти. Бывшее социальное положение, чаще всего переставшее быть на столе прозектора. Тут уж, если можно так сказать, кому из них как повезет… или повезло. То не так и важно, если вдуматься. Куда важнее другое, куда важнее не их состояние, а ваше. Пусть пока их не так и много, странных, страшных, невероятных созданий, восставших из мертвых и живущих подобием жизни. Если это можно так назвать, конечно. Почему ваше? Все очень просто.

При росте в метр с небольшим и весе в двадцать пять-тридцать килограмм самого безобидного, казалось бы, зомби, справиться с подобным экземпляром сможет далеко не каждый. Не подходите к такому объекту с точки зрения обычного человека в самой обычной драке. Как мне кажется, вряд ли кто из вас, находясь в трезвой памяти и здравом уме, станет драться с мальчонкой в майке с Джеком Воробьем и тридцать вторым размером обуви. Только тут же вовсе не такой случай.

Допустите одну ошибку, и это существо прогрызет дырку прямо через ваш драгоценнейший пупок и доберется до внутренностей. И даже если после этого кто-то, кто не должен был тупить в самом начале, что-то да сделает, то… последствия вам не понравятся. Мало того, что слепить воедино и заштопать рваную кожу, лохмотья измочаленных мускулов и куски жира могут и не успеть, на этом сюрпризы не закончатся. Абсцесс, крючки боли, подобно шрапнели разрывающейся в разодранных кишках, долор, тремор и прочие симптомы быстрого приближения отправки к бывшему рыбаку, ставшему привратником и носящему краткое и емкое имя – Петр. О, нет, и на этом ничего не заканчивается. Так как мягкая и ровная дорога туда, в благословенные райские кущи, уж кому-кому, а вам не светит. Ни за что не светит.

Ибо весьма острые зубки дьяволенка вгонят внутрь вас бесово семя, чье время распуститься буйным цветом придет сразу после последнего слабенького щелчка вашего собственного пульса. И демон, еще недавно носивший шкуру студента, дорожного рабочего, стилиста, секретаря, дорогой проститутки, кем бы вы ни были, пойдет дальше. Сея смерть и продолжая род. Хочется ли кому такого будущего? Вряд ли… а раз так, помните о том, что…

…Удар должен быть резким, сильным и точным. И не думайте, просто бейте. Да, именно вот так, умница, девочка. А вот теперь, на-ка, возьми платок и водичку. Ну… поблевать можешь вон там, за колонной. И вы, ребятки, тоже, если захотите. Но в порядке очереди.

У каждого дела запах особый, кто-то там пахнет кремом и сдобой. Так было написано в тонкой книжке, что в детстве меня заставляли читать. На, натурально, родном языке автора. Да-да, на мягкой обложке с ядовитой абстракцией красовалось имя этого макаронника в самом настоящем, мать его, итальянском оригинале. Какого черта, хотелось бы спросить у родителей, оно мне было нужно? Да и черт с ним, на самом-то деле.

Как по мне, так сейчас даже кондитер пахнет искусственными заменителями аромата, а вовсе не натуральными корицей, ванилью или даже сливочным маслом для крема. Многие сейчас даже не могут представить, как это: торт, в котором все настоящее. Время, когда «Пепси» любили из-за большего содержания сахара, никогда не вернуть. Забудьте, натуральный сахар слишком дорог, чтобы добавлять его в жидкую порцию коричневого дерьма для торчков поколения «next». Или «hexed»? Им достаточно заменителя самого дешевого сахара, в самый раз. К чему все это я? Да все просто – запах у каждого свой.

Девушка на сиденье, все еще порывающаяся вскочить, работает в одном из дешевых съемных офисов. Такие серые бетонные коробки, полные кабинок с картонными перегородками. На конечной станции линии таких понатыкано много, даже слишком. От нее пахнет утренним кофе из светлого стаканчика с большой буквой «m» и пластиковой крышкой. И каким-то сэндвичем с яйцом и ломтиком поджаренного бекона. Или плоской котлеткой из свинины/курицы/теленка, в зависимости от добавленного заменителя. Уверен, что сэндвич ей кинули из лотка, на котором стоит значок «десять». Завтрак клерка, затяжка сухой сигаретой «пэлл-мэлла», гастрит, одиночество, следы на ежедневке, лежащей в дешевых трусиках из недельного комплекта, купленного в универсальном магазине на распродаже. И тонкий, еле уловимый, запах заразы, подхваченной на прошлой неделе из-за отсутствия нормальной личной жизни. И уж наверняка, зуд в самых интересных местах.

Парочка, мужчина и женщина, со смуглой кожей, черными жесткими волосами, в шуршащих поддельными лейблами спортивных костюмах. Чесночная колбаса на завтрак и настоящий чай, колбаса из ларька, чай с родины. Дешевое, но от того не ставшее хуже, чем «с добавлением натурального крема», туалетное цветочное мыло. Эти тоже, как обычно, по утреннему маршруту, на орущий и галдящий рынок, забитый под завязку такими, как они, узкоглазыми, жадными, наглыми. Новые люди великой страны, ничего для нее не сделавшие, но решившие здесь жить.

Зато они пахнут своим утренним счастьем, наполнившим острой перечной страстью крохотную квартирку среди панельных сот, населенных их земляками. Счастьем, сотворенным наспех, в скрипучей и просевшей кровати, застеленной протертыми и вспотевшими простынями. А вот нагреть воды на двух конфорках узкой плитки и помыться они не успели. Потому запах счастья так ощутим.

Еще не старый мужчина, одетый в костюм из натуральной шерсти. Ему явно жарко, но он терпит, потеет и преет в своей шерстяной броне. Он весит на добрый десяток, если не больше, лишних единиц по шкале соотношения веса и массы тела. Ему бы что-то полегче, и пройти расстояние между своими станциями, а их всего три от первой до последней, пешком. Нет, отставить, никак невозможно, у него не в меру дорогой костюм, лучше покрываться испариной и темными дорожками на сорочке под пиджаком. Но даже запах его прокисшего пота, лосьона после бритья «Burberry», вчерашнего крепкого алкоголя и начищенных утром туфель не перебьет внутреннего ambre, отдающего сладостью только-только начинающегося разложения. Его пока не почует даже специалист. А я да, на свою беду.

Он обречен, но не хочет признаваться в этом даже самому себе. Или пока не знает, все возможно. Рак, цирроз печени, грозящий скоро перейти в стадию некроза, или еще что-то, не менее плохое. Но он лишь вытирает полнокровное лицо платком, и потеет дальше. С кишечником тоже не все в порядке. Он думает, что никто не понимает, когда портится воздух. Ошибается… и добавляет немного в общий букет.

Здесь, в замкнутой коробке вагона, мне сейчас очень легко уловить и еще несколько нот, легко вплетающихся в запашистую метро-симфонию. Тревожных, жужжащих дрелью, вгрызающейся алым диссонансом в сонное спокойствие вагона. Липнущих серым клеем рваной синкопы, замешанной на формалине пополам с трупным ядом, и остро звенящих желтыми звонкими маячками опасности.

И они, эти ноты, легко перебивают не только запахи, но и сами звуки. Перелистываемых страниц, быстрых, еле слышных кликов клавиатур, эха от мелодий в наушниках плееров, почесывания, еле сдерживаемой отрыжки или икоты, поскрипывания сиденья под чьим-то нервно дергающимся задом. Да-да, все это могу слышать и ощущать. И не завидуйте, не стоит. Я слеп как крот. Ничего не вижу, но все слышу и ощущаю своим сильно обострившимся обонянием. Думаете, рад этому? Нет, совсем нет.

И все они: и милая в чем-то девушка-клерк, хотевшая уступить мне место, и краснолицый толстяк с пока отсроченной смертью – все, наверняка, постоянно смотрят на меня с жалостью и тут же отводят глаза. Взгляды чувствуешь, чувствуешь всей кожей, самим собой, тонкой прослойкой меня недавнего, и новорожденной и нарастающей броней меня настоящего. Они цепляются за тебя, хватают, прилипают, отдираются со звуком раздавленной подошвой плоской жирной мокрицы. Отдергиваются, когда широкие полосы бинтов под непроницаемо черными овалами очков поворачиваются к ним. Прячутся, уставившись в одну точку и немедленно возводя вокруг себя крепостную стену из «нет-нет, не хочу, это не я, но помог/помогла бы, бедный-бедный-бедный, но ведь недавно, как же???».

Да вот так, и не надо смотреть на меня с жалостью. Я еще не умер, черт вас подери, а очки? И что? Да, на моих глазах толстый слой пахнущей умирающей стерильностью ткани. Но это я, живой и теплый человек, несколько месяцев, после переезда в район третьей станции линии, катавшийся с вами в это время в последнем вагоне. Так что не надо, вот так. Паутина из трех перекрещивающихся липких нитей лопается со звуком бьющегося стакана. Помните меня другим? Я очень рад.

Сколько? Два месяца, полторы недели и треть дня полной темноты, насыщенной только слуховой волной и запахами. Уже привык. Уже научился. Даже стараюсь не быть как один из постоянных попутчиков, который не ходит в очках и пользуется палкой, похожей на мою. Нет, нет, ни за что. Никогда не мог понять этого человека, который вылетал из вагона подземки со скоростью биатлониста на старте, размахивая своей этой клюшкой. Пару раз при мне больно задевал ею по детям, родители не ругались, объясняя детишкам про слепоту. А мне почему-то не верится. Из-за врожденного цинизма? Из-за наушников, в которых громко орет тяжелый металл? Говорю же – слышишь и ощущаешь все совершенно по-другому. Плюс ли это?

Не знаю, тяжело сказать. Лето начинается, тепло с мая, три месяца назад представлял себе, как могу скоро начать любоваться девушками. Не вышло, как сами понимаете. Не вопрос, женскую красоту можно ощутить и по запаху, и по касаниям. Опыт уже есть, врать не стоит. Но одно дело видеть женскую спину, бедра, грудь, задницу, в конце концов, другое – только ощущать ладонями. А с другой стороны? Не видеть дешевый шелушащийся лак на не обстриженных ногтях без признаков педикюра? Да я только за! Слишком обтягивающую блузку, грозящую треснуть по швам, когда владелица намеренно сексуально, как она думает, встает, выгибаясь лишними килограммами? Великолепно! Наверное, что великолепно. Мне сейчас покажется Венерой любая, если уж честно.

Минусы? Есть, как им не быть. Когда ты знаешь недоступное, пока недоступное большинству, когда ты сталкивался с ним… оказаться без зрения не просто плохо. Это смертельно опасно, учитывая тех, кто пока является врагом, волей-неволей играющим роль добычи. Добычи, считающей себя охотником. Хотя, вряд ли кадавр может что-либо считать. Но, опять же, мне не дано знать этого. Разбираться в работе субстанции, находящейся в их черепных коробках – это не ко мне.

Мне вполне хватает знать о надвигающейся на нас беде, справиться или остановить которую невозможно. Разве что спалить весь мир, вместе с обитателями, не больше и не меньше. Можете считать подобный взгляд проявлением любого расстройства психики. Будет ли мне дело до этого в момент, когда чьи-то зубы вгрызутся в ваше горло? Почему еще? Хм, дайте подумать. Просто у Зла разные лица. Порой они очень красивы и запоминаются на всю жизнь.

1/1: necroticism.

Я сглотнул, прогоняя по пересохшему горлу вязкую слюну. Прижался вспотевшим лбом к ржавой балке перекрытия, чувствуя, как горит кожа. Дышать нужно тихо-тихо, стараться не сопеть и двигаться как можно тише. И ещё нужно постараться не чихнуть, хотя это очень сложно. Вокруг много пыли и паутины, и засохших мышиных катышков, перьев и светлых потеков, оставшихся от когда-то и кем-то построенной голубятни. Пахло здесь, под самой крышей, отвратительно: и кисло, и едко, и как-то ещё. Может, дряхлостью здания? Да какая разница, ведь сейчас запах, поднимающийся снизу, перебивал все. Густой, тяжелый и сладковатый, дурманящий голову, заставляющий сердце стучать быстрее, хватать воздух широко открытым ртом. Хотя и не только он. Там, внизу…

Старые, с облупившейся краской, синей и красной, доски пола спортзала исчерчены мелом, взятым, наверное, в комнате вожатых. Извивающиеся червяки непонятных надписей, напоминающие арабески из красивой книжки «Тысяча и одна ночь», которую совсем ещё недавно брал в детской библиотеке. Книгу давали не всем, но библиотекарь Валентина Петровна меня всегда любила и подсовывала самые интересные новые поступления. Только там они казались красивыми, а здесь, в трухлявом здании спортзала, – нет. Все надписи шли по самой границе двойного круга, под снятым баскетбольным щитом.

В центре красовалась звезда из соединяющихся прямых линий, один в один как те, что рисовал на «хвостах» бумажных самолётиков, пускаемых в детсаду. По ее краям темнели взятые из столовой лагеря старые эмалированные миски, в которых тихо тлело что-то, из-за чего сюда, под крышу, поднимался этот самый тяжелый и дурманящий запах. И еще вокруг блестело огоньками много свечей. Коротких и длинных, толстых и тонких, совсем почти оплавившихся стеариновых огрызков и новеньких, ароматических, глупо-красивых, разных. Мерцали, горя ровно и ярко, давая достаточно света и рисункам на полу, и разложенным матам.

Пять человек, лежащих навзничь. Пять вершин звезды. Трое парней и две девушки, вожатые старших отрядов, студенты: Кирилл, Роман, Сева, Лида и Татьяна Вячеславовна. Странно, но даже сейчас не смог бы назвать ее Таней, не говоря про Таньку. Именно Татьяна Вячеславовна, по имени и отчеству, только так.

Как хохотали пацаны с отряда, как глупо хихикали девчонки, когда вот так обращался к ней. Пунцовый, взволнованный и немного заикающийся… Всегда старался не смотреть в холодные голубые глаза, не останавливаться взглядом на строгих, вытянутых в ниточку, тонких губах без следов помады. Ей она была без надобности. Губы, пусть и тонкие, но очень красивые, розовые, нежные и наверняка очень мягкие. Хуже другое.

Сам того нехотя, но я не смотрел ей в лицо, нет-нет. Всегда старался опускать глаза вниз и постоянно натыкался на выпуклости белой ткани блузки, туго натянутой на её груди. От этого становилось еще хуже, и багровели даже кончики ушей. А рядом всегда тихо заходились хохотом отрядовцы, давно вопившие за спиной: «влюбился, влюбился!!!» А сейчас… Что это?! …мама…!

Захлопнуть дверь! Провернуть ключ в замочной скважине! И к несгораемому шкафу, стоящему у двери, и навалиться на него! Тяжело?! Ногти выдрало на двух пальцах? Хочется крикнуть от боли в спине, от нее же, тянущей в ногах, от этой мерзавки, разрывающейся в плече? Покричи, хуже не станет. Потому как уже некуда…

В коридоре, только-только пустом, раздались мягкие шлепки босых ступней. Тварь не скрывалась. Тварь шла вперед, очень желая добраться до меня. Ее жажда, горячая, обжигающая, переливающаяся всеми оттенками красного, успела коснуться многих и почти догнала меня. Но этого ей казалось мало.

Впереди существа, идущего к двери кабинета начальника лагеря, мощно и неотвратимо катилась волна страха. Колючая и осязаемая, давящая, сжимающая в своих тисках. Волна душила смрадом, проникающим через щель под дверью. От неё скручивало в холодную, острую и леденящую спираль внутренности. Сердце рвалось наружу, майку с Ван Даммом хоть выжимай от ледяного пота. Мускулы, и так не особо развитые, пытались прикинуться пластилином, растекшимся от жаркой боли. Шкаф не поддавался, кто-то всхлипнул, чувствуя, как шаги становятся всё ближе. Кто? Это же я…

Еле слышно скрипнул пол. По двери, с треском, сверху вниз, провели твёрдым и острым. Шкаф гулко ухнул, едва не расплющив пальцы на ноге. Мои собственные зубы вцепились в ладонь, сильно, до крови. По двери, скыр-скыр, настойчиво, с издевкой, еще раз прошлись острым. Теперь сразу в нескольких местах. Скыр-р-р… треснула плотная крашеная древесина, плюнула наружу щепками. Внутрь не ничего не полетело, остроты не хватило. Или прочности, или еще чего.

Я не знаю, чего именно. Зато знаю другое. Сюда, за мной, пришла именно она… Татьяна Вячеславовна. Потому что видел…

…Как неожиданно задёргались, неимоверно скручиваемые и выгибаемые судорогами, тела на матах. Как Лида, вожатая соседнего отряда, бледная до синеватой белизны, быстро бежит в сторону входной двери. Как двое парней кидаются следом за ней, низко стелясь над полом, прыжками, принюхиваясь и подвывая. Как третий, Сева чуть останавливается, поводя ноздрями, жадно втягивает воздух. Но уходит.

И, пятясь спиной к держащейся на «честном слове» вентиляционной решётке, через которую и пролез в спортзал, успеваю увидеть, что ОНА не ушла вместе с остальными. Стоит, выпрямившись, посередине двойного круга, жадно прогоняя воздух, улавливая в нем мой запах. Запах моего страха, моего пота, моих промокших джинсов. Стоит и смотрит в сторону балок под крышей глазами, что потеряли свой голубой цвет.

У НЕЁ вместо них теперь багрово рдеющие угли в угольной черноте. И сейчас они (да-да, знаю это, знаю!!!) видят только меня. И спиной вываливаюсь отсюда, падаю, успевая ухватиться за толстые ветви старого клёна, по которому всего час назад карабкался под крышу. Приземлился… да нет, ляснулся мешком, набитым картошкой, до хруста, до вспыхнувших белым кругов в глазах… но целый. Ударившись всем телом о землю, выбив дыхание, засучил ногами, пытаясь встать. Со звоном и треском, блеснув в лунном свете россыпью осколков, разлетелось одно из высоких окон под напором вытянувшегося в прыжке существа с пустыми и жадными глазами уже мертвого лица. И вскочил, и ринулся к основным корпусам, и побежал. А за спиной, мелькая в редких лучах фонарей, мягко и неумолимо догоняла бывшая вожатая.

2: human puzzle.

Запах Зла везде и всегда одинаков. Он может прятаться за кем или чем угодно, и легко обманывает. И вопрос лично для каждого один: успеешь ли распознать его или нет?

Я так и не ответил на вопрос: что делать в вагоне подземки, идущем по линии, ведущей к той станции, где выходил раньше, человеку с бинтами на глазах? Отвечу – привыкание с помощью привычного маршрута. За половину года ноги сами запоминают многое, но понимаешь это тогда, как окажешься в моем положении. Вначале может показаться, что такое невозможно, но именно показаться. Понимая, что это мне надо, начал свои прогулки. Первые две… да-а-а.

На третьей прогулке дошел до поворота к спуску, ведущему к станции. На пятой споткнулся об выступающий бортик канализационного люка и отбил все пальцы в легких мокасинах. На шестой в мои колени ткнулся умной мордой Улисс, лохматый черный ньюфаундленд, обычно прогуливающийся с утра. Пса я знал, пусть и не очень хорошо, как и его хозяина, моего ровесника. От предложения помочь – отказался. На девятой прогулке дошел до автобусной остановки, купив пачку жевательной резинки и наткнувшись на пьяного бродягу. Тогда случилось две вещи. Первая – я понял, что запах немытого тела, дешевого алкоголя и сигарет почувствовал заранее, но не придал значения и принял решение бросить курить. Вторая – заворчавшего бездомного нежно и твердо взяли за предплечье клыки Улисса. И таким образом стала ясна причина легкого цоканья сзади, шедшего за мной последние три утра. Когти своей собаке хозяин Улисса не стриг.

Слишком многое, к чему привык, выходило неуклюже. На одиннадцатой прогулке под подошвами моих новых, приобретенных в результате звонка в ТВ-шоп «Reebook» оказались скользкие от дождя ступени входа в метрополитен. Спуститься на платформу оказалось легким делом… после нескольких ежеутренних попыток быть самостоятельным. Судя по разговору, в котором требовали надеть намордник, Улисс и его хозяин шли за мной. Оказывается, легкий дождь скрывает звуки от когтей.

В поезде было интереснее. Времени на попадание в свой вагон выделил с запасом и оказался в нем в обычное время. Паутина взглядов в первый раз накрыла меня с головы до ног, не забыв зацепить даже порванный, как оказалось, на пятке левый носок. Понятно, что дырку никто не увидел, это так, к слову. И до сих пор эти клейкие нити продолжают постоянно касаться, щекоча кожу, везде, проникая в первую очередь за стекло очков. Нет, не стекло. Пластик, противоударный. По громкой связи объявили мою станцию. Встаем, делаем три шага по диагонали, трость чуть вперед. Стук, дверь, на месте.

Вышел на платформу, быстро сделал два широких шага вперед. Задели, толкнув в плечо, не страшно. Теперь, подождав, пока схлынет волна знакомых запахов, поворачиваем налево и вперед. Так, это что такое? Какие же тонкие и горячие у нее пальцы, которые легли на кожу моего левого локтя. Втянем незаметно воздух. Ах, вот как, это вы, моя скромная мышка-клерк, здравствуйте-здравствуйте. Черт, зачем же уловил тот запах? Хотя… посмотрим.

– Здравствуйте.

– Добрый день. Разрешите, я вам помогу.

– Не стоит, справлюсь. Уже привык. И я просто гуляю. А вы опоздаете?

– Ну… не страшно. Так можно, я вот так с вами пройдусь?

– Ну, если хотите. Разрешите вопрос?

– Да, конечно. Хотите спросить, почему решила помочь?

– Нет, с этим все понятно. Какого цвета у вас сейчас волосы?

– Каштанов… но, почему?

– Надо же… – на самом деле, учитывая ее светлые волосы три месяца назад, это неудивительно. Вот если бы была брюнеткой… – Скажите, вы так сильно любите «Kenzo» из-за его хорошей повседневности? А линзы вы сменили с неестественно зеленых на другие?

Она смеется. Смеется хорошо, открыто, без кокетства. Что знаю про нее, вернее, про внешность? Блонд…, нет, простите, рыженькая, это снова модно. Средний рост, длинные ногти с неброским лаком, не свои, из геля. Четвертый, если не пятый, размер груди. Грудь своя, если присмотреться. Раньше присмотреться. Линзы неестественно зеленые, помадой не пользовалась. Ну что… неплохой вариант…

– А как вас зовут?..

Неплохой вариант для Мрака. Ах, как жаль, ах, как же мне жаль. При отсутствующем зрении и развивающемся в верную сторону обонянии хватает плюсов. Но хватает и минусов. А ведь совсем недавно ставил вовсе не на нее. Полагал, что тот самый толстяк. В нем минусов чуть больше. Но все лучше, чем кто-то из работяг. Их физическая форма получше, чем и у него, и у нее.

Кто бы не запустил механизм одновременного отсчета нашего времени назад и приближения неизбежного, ненавижу его. Или ее, какая разница. Почему и с чего мир вокруг сдвинулся настолько, что скрыть это невозможно? Почему сквозь не самый дорогой парфюм, сладковатую пудру и лак для волос так четко и недвусмысленно продирается легкая и страшная гниль? И почему именно с ней? Твою же мать, ну что ж такое…

– Так вы не против?

Может, ты все-таки не согласишься, а?

– Конечно-конечно, вам надо помочь… давайте возьму вас под руку.

Э, нет, крошка, именно это делать не стоит. Совершенно… м-да.

– Вот так, ой, я сделала больно?

Ничего ты не сделала, кроме как взяла меня под руку. И вздрогнул рефлекторно, вполне четко осознавая присутствие рядом врага. Того самого, что не так давно потихоньку, черной полоской муравьев-разведчиков, начал вливаться сюда, в обычную, сытую, мирную и зажиревшую жизнь.

– Не слишком быстро иду?

Нет, милая крошка, не слишком. Так, волосы на предплечье вроде бы и не торчат вверх, даже пот, выступивший на затылке, чуть ли не спрятался назад. Успею понять и уловить момент ее обращения?

– Ступеньки… осторожно. Ой, прости…

Да уж, прощу. Девочке захотелось есть, да-да. И хорошо, что пока она не поняла, что именно ей надо. Внутри нее, в очаровательном, чуть выпуклом и, наверняка, ближе к паху с легким пушком, животике гулко заурчало. То ли еще будет, детка, то ли еще может случиться. Такого голода, как просыпающийся, с тобой пока не случалось.

– Направо или налево?

А-а-а… а, пожалуй, что налево. Если с правой руки у нас грохочут и лязгают трамваи, то вот с левой… С левой очень даже удобный старый и почти заброшенный сквер. И ведь именно туда, пусть и опаздывает, меня потихоньку начала тянуть неожиданно ставшая очень сильной рука. Да, милая, сейчас тобой движет уже и не твоя недавняя сущность. Демон просыпается.

Да, аккуратно, не выпуская из крепкой хватки наливающихся сталью пальцев, меня потянули направо. Снизу гулко булькнуло еще раз. Да, дружище, ты попал.

Вспоминай, вспоминай все, что по левую руку. Даже если она сейчас готова завершить цикл, разорвать кокон и из куколки стать куда более мерзким созданием… пока все равно будет осторожничать. Лишь напав в первый раз, каждая тварь становится настоящим ходячим трупом, жрущим без разбора.

Справа от платформы, мм-м… трамвайные пути и остановка. Вернее, даже кольцо, отсюда красно-белые и вытянутые, раскаленные уже палящим солнцем металлические собаки стартуют на новые витки своей бесконечной беготни. Утро, но здесь всегда много людей. Креозот, много табачного дыма, дешевая парфюмерия, ну, знаете, вроде «Hugo Boss» или еще какой-то псевдо «Kenzo», пот из-под костюмов из полиэстера. Треп о политике и мобильниках, о женских целлюлитных задницах и мужских небритых подмышках с промежностями, перевирание лжи, прочитанной в «Яндексе» вместо утренней зарядки. Нормальная жизнь нормального города. Думаете, кто-то обратит внимание на пару, спустившуюся в другую сторону от метрополитена и двинувшуюся в сторону густых кустов? Если да, то вы ошибаетесь.

От моей нежной и ласковой новой знакомой разило жаждой. И голодом. Или и тем, и другим вместе. Да какая разница. Я слеп. Она хочет жрать. Много ли вариантов?

Если знаешь про этот и тот мир одинаково, пусть и совсем немного, можно подготовиться. Особенно если вдруг оказался очень легкой мишенью. Уравняем шансы. Или хотя бы попробуем это сделать. И не стоит говорить о моральных принципах, расстройствах психики или о чем-то в том же ключе. Мрак, стоит ощутить его раз, всегда окажется рядом и дальше. А уж сейчас-то осязать его очень просто. И никакой «J’Adore» его не перешибет.

Тьма пахнет страхом. Его острой уксусной жутью, перемешанной с прелой землей и оттенком забродившего варенья от обильно пролитой крови. Темнота густо оплетена паутиной тления обычных человеческих чувств, пропадающих после первой же дегустации homo sapiens. Беспроглядная чернота захватывает в себя тех, кто любил, страдал, боялся, учился, стрелял, пил или курил, сажал петунии или раскрашивал модели «Звезды». Мрак переваривает внутри себя всех, наплевав на недавние различия. И если уж он проник в кого-то, то не стоит ожидать свежего запаха жимолости или нежного аромата ландышей.

Странновато рассуждать о чем-то подобном именно сейчас. Но кто сказал, что нельзя? Наш с вами мозг работает, пускай и порой совершенно не подчиняясь какой-то там логике.

Мрак и зло, прячущееся в нем, не могут быть чем-то другим. Никакой романтики. Никакой красоты. Никакого тайного скрытого смысла. И, ясное дело, никакой любви.

2\2: no love lost.

Я пролетел, не останавливаясь, мимо корпуса самых младших отрядов. Подбегая, заметил мелькнувшую у двери раскоряченную бледную фигуру, шмыгнувшую внутрь. Уже за углом услышал первые тонкие крики. Понял и чуть не заревел, вспомнив назойливых и нахальных мелких, постоянно путавшихся под ногами и мешающихся. Теперь навсегда так и оставшихся мелкими.

Тогда в голове разом мог выключиться один из необходимых тумблеров. Или сгореть нужный предохранитель. И все, стал бы овощем, ничего не понимавшим и тупо ждавшим первого из ночных гурманов. Мне повезло, внутренние цепи, подаренные папой и мамой, выдержали. Но пришлось тяжело. В смысле – потом, спустя уже много времени. Да что там… даже сейчас. Знаете, в чем прелесть ерша? Не, ни рыбы, а когда пиво с водкой? Хотя для себя, прикинувшись врачом, создал другой рецепт.

Бутылка, триста миллиграмм чистого медицинского и полторашка разливного. Смешать, не взбалтывать, принимать на ночь. Чтобы заснуть относительно спокойно. Но это сейчас. А тогда… бежал, с выпученными глазами и режущей болью в горящих легких…

Споткнулся, полетев кубарем вперед, рассадив локоть о крашеный кирпич газонного бордюра. Тонко завизжал, увидев, за что зацепился ногой. За кого. За вздрагивающего и хватающегося руками за горло Сансаныча, начальника лагеря. Глаза у него закатились, между плотно сжатых пальцев с хрипом и бульканьем струйками брызгала тёмная кровь.

Оглянувшись, увидел метрах в ста высокий и стройный силуэт. Глаза не алели, чернели на молочно-белом лице. Заорав, нащупал что-то под руками, непроизвольно сжал руку и снова побежал. Пронёсся мимо своего собственного корпуса, слыша, как там дико орут и воют. Наконец-то взглянул на то, что врезалось в ладонь, и резко повернул влево. Потому что в ладони, тоже став мокрыми от пота, лежали три ключа на металлическом кольце.

А в кабинете Сансаныча надежная дверь и решетки. Решетки на окнах!!! Впереди показался фонарь административного корпуса, постоянно включенный до самого утра. До которого бы еще дожить. Пулей пролетел коридор, начал подбирать ключ. Повезло на втором, замок мягко щелкнул как раз в тот момент, когда длинная тень скользнула в коридор, мягко касаясь пола босыми ступнями.

Чуть позже (скыр-скыр) дверь заходила ходуном.

Металлическая громада шкафа подалась, когда в дверь с той стороны навалились всем телом. Стальная махина с грохотом повалилась, ударилась о широкую тумбу, на которой стояли два горшка с цветами, сбила со стены портрет улыбающегося Бориса Николаевича и уперлась в кирпич стены, надежно заклинив дверь. Я сполз по стенке, вжался в угол и сел, обхватив разбитые и покрытые засохшей уже кровью колени. Уткнулся носом в обоссанные джинсы и заплакал. Глубоко, навзрыд и тоскливо. Ведь остался живым, пока остался.

Так и просидел в углу около часа. Зажимал руками уши, когда с улицы доносились… крики. Внутренняя проводка шипела, плевалась искрами безумия, едко пахла выгорающим рассудком, но держалась. Для себя решил, что на улице только крики, и все. Не рык, не чавканье, не булькающие звуки и стоны, нет. Только крики – и точка. Потому что если назвать их так, как нужно назвать, то можно свихнуться. Проводка вспыхнет яркой дугой и все, совсем все, бесповоротно все.

«Дикий Кот» (из цикла «Порох и соль»)

Зелено-стальные волны бьют по каменным клыкам в узких проливах-шхерах с самого сотворения тверди. Ведь море было раньше земли, да-да, каждый знает.

Серое, тянущееся вдоль Оловянных островов и Западного номеда империи Безант. Стальное, зеркалом блестящее бликами низкого северного солнца, омывающее Норгейр, Нордиге, магистратуры и вольные города Стреендам с Бурке. Снежное, усыпанное ледяной накипью-шугой и белоснежно-алмазными плавающими горами, где хозяев два – Доккенгарм и Абисса. Три северных моря суровы и не прощают ошибок. Холодная вода хлещет черные камни фьордов и шхер, выбрасывает измочаленную древесину. И твердые замерзшие останки моряков. А дальше… А дальше они плотно упираются во Льды и суровое Темное.

…Волынка тоскливо и гордо выводила песню. Волынщик, рыжий как пламя, старый Хо-Бард, старался. Сидя на своей высокой тачке, безногий и одноглазый, как всегда в клетке килта и пледа, выводил свои странные мелодии. Он уважал того, кого ему выпало провожать в последний путь, да и ноги с глазом потерял на его корабле. Там Хо-Бард тоже играл, еще совсем молодой, двадцать лет назад. И его кожаный мешок с трубками, снятая козья шкура и обточенные дудки из рыбьей кости, сейчас пел над зелено-серыми волнами, провожая в последний путь старого друга.

Звук резал слух непривыкших женщин, привезших с юга, в деревянном ящике, деда. Хайни Хорне знал стоимость красных досок, покрытых темными вьющимися полосами, крепких как железо и легких как пух. Мальчишка плевать хотел на мысли странных теток в бело-черных хламидах, изумленно смотрящих на него. На внука, переложившего высохшее тело деда на златотканное покрывало, бывшее в дедовских вещах и тут же сгрузившего гроб в тачку. Мертвым не все равно, да, Хайни знал это. Вот только у него никого не осталось. И почти ничего.

Сестры ордена святой Виргинии привезли в Стреендам не кости, утонувшие в коже и сукне старой одежды шкипера, нет. Они привезли с собой мертвое будущее Хайни.

Гробину худой носатый подросток с бешеными серыми глазами загнал столяру. Но не просто столяру, а басу Хервину, мастеру с золотыми руками и такими же заказчиками. Загнал не продешевив, торговался как проклятый, выручив десяток полновесных серебряных "кораблей". Хватило на проводы с пивом и мясом, осталось на волынщика с Норгейра, так уважаемого дедом. Калека не должен играть бесплатно, как бы того ему не хотелось. Ведь он провожал не просто моряка.

Старый хрыч, Хоссте Хорне Кишки-Вон, наконец упокоился на дне родного Стального моря. Лег в воду, жадно лизнувшую полотно паруса, обшитого дратвой. Да-а-а, тетки в черно-белом смотрели на внука, не уважавшего деда, как на сумасшедшего.

Но Хайни дураком себя не считал и златотканное покрывало загнал за пяток "кораблей" старьевщице с Крысиного переулка. Старый парус нашелся в сарае, карбас у семьи Хорне еще водился, за весла сели старики и калеки дедовской команды. Вот только его внуку надо что-то есть, а хлеб и репа сами по себе не заведутся в рундуке на камбузе. Хайни знал, что дед, смотря как зашивают его бренные останки в парусину, лишь крепче затянется трубкой и захохочет… мол, смотрите, какого смекалистого чертенка вырастил, а?!

А Хайни смог даже прикупить пойла этим строгим теткам, проделавшим длинный путь и привезшим домой его деда. И немножко осталось, совсем чуть-чуть.

Женщины-плакальщицы из обители святой Виргинии сидели в дальнем закутке зала дома Хорне, отдыхали от пол-тыщи лиг, проделанных пешком, морем и на повозках. Хайни отыскал им дорогущее вино, а они старались не притрагиваться лишний раз. Лишь изредка отпивали, опасливо косясь на подошедшего и ревущего над ними человека. Лишь когда кто-то из краснороже-обветренных мареманнов, морских людей, одноногих или безухих, ходивших со стариной Хорне в схватки и на абордаж, оказывался рядом. Поднимал полную кружку, рог или чашу, обливая себя и их пивом, ревел, плюясь щербатым ртом… лишь тогда они пили красное сладкое пойло.

– За Хорне, соленого пса, грабившего острова и города! Ху!

Хайни чуть вздрагивал, зло косясь на крикунов и сестер Вирго, косился и молчал. Даже когда:

– Ху!!! Ху-у-у!!! Хорне! Хорне!

Он даже понимал сестер в бело-черном. Ведь чаще кричали другое.

– Кишки-Вон! Ху!!

Вот теперь Хайни полностью остался один. И из всей семьи с ним лишь дедов тесак, тяжелый, как дедов характер, черный, как его душа и кривой, как выпавшая морская дорога.  Ху, соленый пёс, ху, Кишки-Вон, ху, дед…

Хайни знатно набрался вечером, травил несколько раз, выходя и почти падая за порог. Последний, вроде бы, случился прямо в зале. Под скамью. И запомнилось только черно-белое, окружившее со всех сторон и громко прогонявшее совсем хмельных бандитов-калек.

Вспоминать это спросонья оказалось тяжелее чего-либо прочего. Неужели не почудились мягкие руки, укладывающие спать, до этого умывшие, стащившие испачканную одежду? Охох…

– Эй, малыш, ты проснулся?

Неужели сестры Вирго все здесь? Да ну…

Ого…

– Какой прыткий щеночек… Какой наглый кобелек, а? Еле-еле в себя пришел после вечера, где накидался как паршивый забулдыга, а все туда же… Взрослым теткам пялиться в вырез сорочки. Нахал, что и говорить…

Подросток Хайни подумал-подумал и спрятался внутрь. Выпустил наружу кого сейчас надо, чертова, мать его морскую цыганку, Хайнриха Хорне Кишки-Вон. Пусть и последнего, да еще и совсем зеленого. Наплевать!

– Я тебя приглашал?!

Улыбка заставила покраснеть. Такая улыбка на таких красных губах, полных и манящих, может обещать многое. Ему же она просто сказала: наглец ты и есть наглец. И никто больше. Пока.

– Нет. Но у меня есть две вещи, нужные тебе… шкипер Хорне.

– Я пока еще не шкипер.

– Пока. Так и будешь сидеть в кровати, кутаясь в одеялко? Замерз, бежняжка? Ты же мареманн, как твои предки.

Мар-хунд тебя задери, женщина!

Хайни сел. Босые ноги обжег ледяной камень. Брр-р, ладно… И встал, как был, в одном нательном белье ниже пояса. Развязавшемся белье.

– Мм-м, – проворковала красногубая, – а щеночку есть чем похвастаться, как посмотрю. Оденься, юный прелестник, а то похоть начинает одолевать. А нельзя, сам понимаешь.

– Поч-ч-чему-у? – поинтересовался разом продрогший Хайни.

– Мой горячий язычник, на дворе осень, неделя Страдания. Верующим стоит проводить время в мыслях о спасении от мук преисподних. А не в глупых греховных фата-морганах. Тем более ты чересчур юн. Я бы сказала, даже зелен. Хотя…

Хайни завязал тесемки брюк. Натянул теплые чулки, заботливо лежавшие у платья на колченогом табурете. Накинул тюленью безрукавку мехом внутрь. И повернулся к ней.

Вырез? Вырез, да. Но и кроме него… очень красиво.

Закинув на стол длинные, стройные ноги в высоких, сшитых явно на заказ сапожках для верховой езды, в большом отцовском кресле сидела темноволосая и высокая молодая женщина.

Девушка, лет на шесть старше Хайни, обозванного юным и зеленым.

Темно-красный и расшитый золотом кафтанчик, расстегнутый на все пуговицы, кипельно белую сорочку в кружевах, туго натянутую на груди. Большие, ярко-синие глаза внимательно разглядывали Хайни. Улыбка на пухлых и ярко красных от помады губах. Еще бы…Хайни выругался про себя. Нечего пялиться, точно.

Она вздохнула. Медленно и чуть подавшись вперед. Вырезом… мар-хунд ей в… Вырезом в проклятущих белых воздушных кружевах. Прямо в декольте, где, в такт дыханию, мерно поднимались две великолепных смуглых выпуклости с тонкой, на вид прямо бархатной, кожей. Левая украшена кокетливой мушкой в виде кораблика. – Меня зовут Флоренс, шкипер.

– Угу…

Строгий Хайнрих Хорне неожиданно испарился. Остался Хайни.  Что-то вдруг растерявшийся. Динь-динь-динь… Снова дождь барабанит по водосточной трубе. Старый Хорне всю жизнь хотел жить как в столицах Номедов. Черепица, канализация, даже отдельная терма… Чего не решился просто уехать? Хех, он же был Хорне Кишки-Вон, переедешь тут. Раз, и болтаешься в петле.

– Что ты хотела… – он покатал на языке странно звучащее имя. –  Флоренс?

– Правильный вопрос, малыш. Но, для начала, следовало предложить гостье хотя бы вина. И не беспокойся, дурочки в балахонах с радостью поделились со мной вином. Ну или похожей по цвету и запаху дрянью. Ты же не против?

Хайни сел на стул. Тррр… сказал тот, треснув еще больше, пришлось встать и убрать его подальше. А красивая незванная Флоренс спокойно наливала дорогущее красное в серебряную, с цветной эмалью, кружку с крышечкой. Да, посуды в доме еще хватало. Надолго ли?

– Хм… на вкус даже ничего. Бери лиможанское молодое в следующий раз.

– Спасибо. Мар-хунд тебя задери, что тебе надо?

– Золото за работу и все остальное как приз, все, что найдешь.

– Не понял.

– Золото для тебя, дурачок. Пятьсот доккенгармских львов тебе и по пятьдесят остальным в команде. А взамен ты просто возьмешь торгаша, через неделю отходящего с севера. Заберешь груз, чтобы передать мне и все, что останется целым. Может, сможешь увести судно. Только продавать его стоит в Норгейр, не иначе.

– Почему я?

Красивая Флоренс красиво улыбнулась. И потянулась, не менее красиво.

– Кто станет грабить купца возле самого дома? Только тот, кому нужны деньги. Как тебе, малыш Хорне. Или ты решил разводить овечек? Бе-е-е, такие мягонькие милые бяшки, ни риска, ни чего другого.

Хайни прикусил губу. Ведьма права. Дает деньги и просит отработать.

– Где?

– Золотые мели.

Два дня на всех парусах оставшегося судна, "Дикого Кота". Хм…

– Почему купец пойдет там?

– Ну-у-у, малыш, подумай. Ты же не просто ешь в свою милую головку, ты же ей еще думаешь. Дед или отец точно сообразили бы быстрее…

Купец боится. Значит, шкипер неопытный и хозяин тоже. Опасаются норгов с их вытянутыми весельными "змеями" и опасаются лихих ребят Стреендама. Не понимают, что лучше было бы прийти сюда и нанять легкую флекку в попутчики. Им же хуже.

– А…

В дверь забарабанили. По-хозяйски, громко и не стесняясь. Так стучать может только…

– Откроешь? – Флоренс вопросительно изогнула смоляную бровь.

Хайни открыл, внутренне готовясь к неприятностям. Так и вышло.

Ньют зашла решительно и с вызовом. Втянула носом воздух, показушно морщясь. Да, гостья пахла смородиной и чем-то незнакомым, сейчас мешавшимся с духовитым виноградным вином. В Стреендаме предпочитали пиво, эль и бренди Хотя Ньют ничего такого не предпочитала совсем, и потому пахла только собой и утренней жидкой кашей с маслом.

Карие глаза Флоренс встретились с совершенно холодными серыми льдышками Ньют. Лучший друг и самая красивая, тут без вариантов, девчонка Стреендама лихо сдунула золотую прядь, упавшую на лицо. Поправила пояс с матросским ножом, заложила за него большие пальцы и, покачиваясь на стоптанных каблуках, зыркнула на Хайни. И, тут же, вернувшись к Флоренс и самым противным из своих голосов, заявила:

– Эт кто и чё она тут делает?!

Ох, Ньют, Ньют, как же тебе теперь все объяснить? Женщина, сколько б ей не стукнуло, хоть пятнадцать, хоть двадцать, хоть бабушкин срок, женщиной остается всегда.

Хайни вздохнул, косясь на свою лучшую подругу и на нанимательницу. И, устав быть просто Хайни, выпустил последнего Хорне Кишки-Вон:

– Чё она тут делает – расскажу. Спустись, пожалуйста, вниз, посмотри – не осталось ли чего поесть. Я сейчас, провожу нашу гостью и сразу к тебе.

Флоренс одобрительно улыбнулась.

– У меня сестренка есть, ей годиков пять ли, шесть… говорят, похожа на меня как две капли воды. Гедвигой назвали.

– И чё? – Поинтересовалась Ньют, лихо сплюнув через зубы и тут же растерев подошвой.

– Она также себя ведет, дорогуша, когда видит красного петушка на палочке, если с родителями забредает на ярмарку.

Ньют опасно прищурилась и вроде бы двинулась к двери. Охо-хох… Хорне успел. Успел оказаться рядом раньше, чем нож, изъеденный временем, но острый, хоть брейся, оказался на свободе.

– Я тебе, сучка, сейчас улыбку поперек рожи-то нарисую! – пыхтела Ньют, зажатая Хайни. – А, ну! Пусти, я сказала!

– Да отпусти ты ее, – Флоренс, судя по звуку, мягко и влажно улыбнулась, потягиваясь, – иногда котятам нужно нащелкать по носику.

– Чё ты сказала?!

Хайни вытолкал ее в коридор, не смотря в бешеные глазища. Ньют он любил и считал самой лучшей, давно зная, что женится именно на ней, когда станет настоящем капером. И характер, обжигающе-взрывной, как ханьский огонь, ценил. Особенно, когда в подворотнях города им приходилось сшибаться с Оле из Лукового переулка или с семьей Гафф из доков. Там-то бурлящая внутри Ньют ярость, отцовский старый нож и переданное перед смертью умение им орудовать, были к месту.

Но не сейчас и не здесь.

– Ньют… Ньют! – зашипел Хорне прямо в ее ухо, красное, как и она сама. – Пожалуйста! Дело, Ньют, наше первое дело!

Серые льдинки уставились в его глаза. Моргнули, разгоняя бешенство, кипящее в них, обычно таких спокойных. Ньют выдохнула, моргнула еще раз, вдруг став напакостившим ребенком. Фу-у-у, все, закончилось. Только бы извиняться не начала…

– Я поняла, Хайни, – шепнула Ньют, – все сделаю. Договаривайся.

И пошла вниз, на кухню.

Флоренс, попивая свое красное, ждала его.

– Успокоил свою фурию?

Хорне не ответил. Сел напротив, подтянув колченогий табурет, куда обычно складывал платье. Уставился в глаза, жестко и зло, не обращая внимания на все ее едва уловимые вздымания в вырезе.

– Еще раз, с самого начала. Через неделю на Золотых мелях, доккенгармский купец, пятьсот мне и по пятьдесят команде. Товар – тебе, корабль мне. Верно?

– Все так, шкипер. – Флоренс, явно уловив новые правила, кивнула без насмешки. – Команда не больше десяти человек, должны справиться. На купце будет чуть больше матросов, с самим купцом пара приказчиков и пара своих людишек, смотреть и таскать груз. А на твоем «Коте» еще остались орудия?

Хорне кивнул. Да, орудия остались, это точно…

– Что за товар?

Флоренс чуть помедлила.

– Почти ничего необычного, сам увидишь. Трюм набит плотно, а хозяин жаловаться не побежит.

Хорне не удивился. Ясный взгляд и чистое лицо красотки скрывали за собой темные мысли и грязные дела, в таких жаловаться не принято. Флоренс птица высокого полета, только полет ее, чаще всего, ночной, чтобы никто не увидел. Она не из Стреендама, Хорне бы ее знал и помнил. А уж разбираться в хитросплетениях дел, творящихся у «ночных господ» с материка, воров, убийц, контрабандистов и прочей братии, у него пока не выходило. Годами и опытом не вышел.

А раз эта опасная вертихвостка в курсе нечистоплотности купца, значит, впрямь, никто не обратится ни к мар-ярлу, ни в Морскую палату, ни в совет капитанов. Риск – дело благородное, но и опасное.

– Какой корабль у купца?

– Малый когт, на носу – девка с сиськами. «Синяя русалка», не пропустишь.

Хорне кивнул, соглашаясь. Прикинул, что к чему, и, не дав ей уйти, сказал прямо:

– Задаток – двести кругляшей, невозвратно. Где встречаемся?

Спорить Флоренс не стала. Кинула на стол два тяжелых кисета, до поры-до времени прячущихся в кафтанчике. Стрельнула глазами, как спрашивая – будет ли пересчитывать? Хорне не отказался, на слово ей верить было не с чего и пересчитал. Все двести тонких, но полновесных «львов» оказались на месте, блестя выпуклой чеканкой и грея душу.

– Зеленая бухта, через девять дней, к полночи.

Зеленая бухта? Хорошо. В сказки о маргейстах, живых утопленниках, обитавших в ней, Хорне не верил.

– Не подведи меня, шкипер. – Улыбнулась Флоренс. – И не таскай с собой свою подружку.

– Ньют сама выбирает, куда ей идти и с кем.

– Она-то пусть выбирает, дорогой. – Флоренс встала, оказавшись на своих каблуках даже чуть выше самого Хайни. – Ее место на берегу, в хорошеньком беленом домике, где гуси пасутся на зеленой травке, две коровы дают молока на масло со сметаной, качать зыбку и гулить розовому пузанчику в ней. И ждать тебя, посматривая за вышитые занавески. Точно тебе говорю, шкипер. Не пускай, хотя это твое дело.

Уже уходя она обернулась:

– Винцо паршивое. Найди кого-то, кто поможет тебе в нем разобраться и запомни про молодое лиможанское. Это порой полезно.

Ньют нажарила салаки, откуда-то притащила плошку со сметаной. Сестер Вирго она проводила ровно, как Хорне спустился вниз. Сел за стол, отщипнув корку вчерашнего хлеба, подвинул кувшин с пивом. То за ночь, вне бочонка, выдохлось полностью, горечью перекатывалось на языке. Хорне макал салаку в остатки оливкового масла с мелко рубленым чесноком и жевал, глядя перед собой.

Ньют, пальцем поддевая сметану, мешала в ней ягоды. Она вообще любила сладкое и торговцы медом ее обожали. А как еще, если хранишь дома не только мед, но еще воск, соты, что-то там остальное, выходившее от пчел? Город – это город, и в нем всегда есть грызуны, а тех хлебом не корми, дай добраться до жратвы. А Ньют…

У себя, в десяти домах между Луковым и Жестяным переулками, Ньют лучше всех устраивала крысиные ловушки и мышеловки. Потому многие торговцы с Нижнего рынка ее привечали и порой вкуснятина доставалась бесплатно.

– Что за дело, Хайни? – наконец не выдержала подруга.

– Настоящее, с призовым кораблем и оплатой. – Хорне положил на стол три кругляша. – Возьми, сейчас пойдем к кораблям, купишь по дороге новую куртку. Пойдешь домой – купи братишкам чего-нибудь.

Отец Ньют остался калекой, без одной ноги и глаза. Его взяли в рыбачью артель и он вместе с ней, остался на Зеенсмарке, утопленный молодыми серпентами. Мать Ньют умерла, разрешаясь самым младшим из ее братишек. Всего у Ньют их было трое, близняшки и мелкий, а следила за ними отцовская старшая и бездетная сестра-приживалка. Ньют с братьями ее любили и звали бабушкой Улле.

Хорне, пока семья была почти полной и сильной, помогал им как мог. Дружбу с ней, сероглазой и златовласой, ехидной и доброй, вздорной и мудрой, Хорне ценил высоко. Когда он остался полностью один, кроме нее никого и не было рядом. Ну, может Молдо, что сейчас стоило найти. Был еще Блэкбард, но его Хорне опасался. Оба ветерана моря, ходившие с дедом и отцом, хотя бы появлялись просто так, узнать – как там оставшийся Кишки-Вон, пока старого хрыча Хоссте нелегкая таскала по воде в последнем походе.

– Много? – спросила Ньют, кивнув на золото.

– Пятьсот мне. Матросам по пятьдесят.

– Я пойду без денег, просто с тобой. Возьму половину положенного с призовых, Хайни…

«Ее место на берегу, в хорошеньком беленом домике…»

Угу, хорошо ей так думать и говорить. Поди не дай Ньют отправиться туда, где ей хочется быть? Она уже три года росла сама, сама кормила братьев, сама делала все для своих. Хорне иногда даже пугался, считая, что рядом с ней просто мальчишка-несмышленыш. Ньют, умница и добрячка, легко угадывала такие моменты и, как специально, начинала расспрашивать о лоциях, такелаже, кораблях, астрономии и остальном, вбиваемом в упорную голову Хайни уже умершими старшими.

– Я подумаю, – проворчал он, глядя перед собой и набив рот.

Ньют не спорила, придвинулась ближе и уставилась, подперев щеку рукой.

– Чего? – испугался Хорне.

– Ничего.

Он съел еще одну рыбку, покосился на нее:

– Ну, чего?

– Кот там как?

Хорне отхлебнул пива, поморщился и цапанул остатки вина. Попробовал…

– Кислятина, не вино. Ты попробуй!

– Я такого не говорила, это та твоя пава такое ляпнула! – неожиданно взбурлила Ньют.

– Ай, Ньют, брось! Флоренс платит и…

– Ой, а она теперь уже Флоренс, да?!

Хорне уставился в стол, липкий и весь в разводах. Стол отец приволок откуда-то с востока, из Драгоша. Весь покрытый разноцветными, белыми, серыми, желтыми и светло-рыжими треугольничками наборного дерева, он всегда нравился Хорне. И сейчас ему даже стало стыдно за грязь на нем.

Но не так, как почему-то краснелось от слов Ньют. Да что ж такое, а?!

– Ньют!

– Чё сразу Ньют?! Она тебе все зенки своими сиськами закрутила, то так сядет, то эдак выпятит, сучка крашеная!

– Почему крашеная? – оторопел Хорне.

– Потому! – рявкнула Ньют. – Ты ее ресницы видел? Они у нее сивые, как у свиньи! Красится, чтобы не узнали! И чтобы таких как ты, идиотов, за нос водить… сиськами, задницей и всем остальным! Наняла она его на дело, ишь, обезьяна лысая! Да ваще – может у нее это парик! Такие даже у нас уже появились!

Хорне начал злиться. Вот чего она прицепилась, как морской ерш, не отдерешь?!

– Извини, – буркнула Ньют, – не выспалась, наверное. Мелкий там сопливит и кашляет. Так что с Котом?

А с Котом, что «Дикий Кот», двухмачтовый сторожевик, выкупленный дедом у города много лет назад, все хорошо. Вернее, правильно было бы сказать – полуторамачтовый, ведь грот ставили только в самом крайнем случае, поднимая в наклон к носу, но двухмачтовый звучало солиднее. И с кораблем все вполне хорошо, о чем, о чем, а о нем Хорне не забывал.

«Кот» ждал своего часа в гавани, заведенный к пирсу. Недавно его даже доковали, чистили киль, оббивали медью по ватерлинии, смолили и меняли топенант с тросами. Бухты пеньки, скрученной в разномастные канаты, обошлись Хорне в последний из кошелей, оставленных дедом, так, да. Но Хайнрих Хорне Кишки-Вон, оставшись последним из Кишки-Вон, помнил дедову науку.

А его наука была простой: сам жри, что хошь, главно не помри с голодухи, пропей куртку, шляпу-зюйдвестку, шитый камзол с перевязью, браслеты с перстнями, даже новомодные пистоли, если имеешь такие, но никогда не пропивай и не теряй нескольких вещей.

Самой головы, хотя бы половины зубов, боевого пояса с тесаком, штормовых сапог и корабля. И корабль, вообще-то, у Хоссте Хорне стоял на первом месте, затем следовала голова и остальное. Вот такие вот дела.

– Команду набрать надо и за аренду в гавани расплатиться. А свой док я выкуплю назад… когда все сделаем.

– Хорошо, – согласилась Ньют, – очень странно, Хайни, но нам с тобой нужно идти набирать команду. Даже смешно… помнишь, как играли в «абордаж» с парнями, пока Оле не стал полным говнюком?

Хорне помнил и даже улыбнулся. Невесело, но все же. Верно, им сейчас идти набирать настоящую команду на настоящее дело.

– Надень отцовский пояс с перевязью, – посоветовала Ньют и… передумала. – Нет, не надо. Пошли, как обычно ходишь. А то посмеются еще, а зачем оно нам с тобой нужно, правильно?

Вот всегда с ней так, всегда права, когда подумает…

– Блэкбард всегда сидит в «Слоне», – подсказал Ньют, – всегда-всегда, Хайни.

Блэкбард, Блэкбард…

Невысокий и почти такой же в ширину, совсем белый от седины, с бородкой, от виска до виска и без усов, в кожаном колпаке, когда-то купленном на Юге, почти у самых первых пляжей Черного берега, там, где лежали жаркие и злые земли Халифата. Всегда в чистом синем камзоле, синей рубахе и синих бриджах, заправленных в чулки. Блэкбард носил башмаки на толстой нескользящей подошве. Как и все редкие канониры, жившие на берегу.

Церковь Мученика билась с пушками уже пару десятков лет, и всю эту пару десятков лет их, канониров, особенно пиратских, вешали сразу. А порой, бывало и такое, привязывали к стволам орудий и выстреливали порохом, прожигая дырищу в человеке. Канониров боялись, не любили, но ценили. А редкие выжившие, приходившие домой окончательно, обратно в море не выходили. Им платили так, что хватало даже внукам, если такие появлялись.

Блэкбарда Хайни, стыдно признаться, побаивался. Старик, суровый как дед, смотрел на него как на гуано и только поплевывал, если младший Хорне пытался к нему обращаться.

– Это он собрал всех проводить твоего деда. – Ньют улыбнулась, как-то робко. – Не Молдо.

А вот Молдо не любила она. Не любила сильно и не объясняла – почему?

Хорне запер дом, дал отставному солдату, снимавшему комнату в таверне напротив, серебрянку, чтобы присмотрел. И они отправились в порт.

Мачты торчали вверх, лениво покачиваясь. Порт Стреендама – большая бухта, куда не заходят шторма. Первые, строящие город, оценили ее, закрытую двумя каменными мысами, высоко. И не прогадали, со временем подняв стены и добившись вольностей, сделав Стреендам Вольным городом, одним из двух на всем западном побережье.

Гости шли сюда со всех концов, наполняя Стреендам товарами, звонко звенящими пошлинами, привозными деликатесами и редкостями. Соседи из магистратур, Шварценхаффен и Тотемонд, лишь скрипели зубами от зависти и, порой, пытались лезть и захватить гордых моряков. Но им не обламывалось, воевать за свои свободы стреендамцы умели, упираясь и сражаясь до последнего. Если на подмогу приходили легионеры Западного номеда империи Безант, враги откатывались разбитыми в пух и прах.

Мачты качались впереди, знакомые и ни разу не виданные Хорне и Ньют. Хорошо жить у моря, дышать волей и солью, видеть самых удивительных людей со всего мира. Даже отсюда, с узости Сельдяной улицы, убегавшей в порт и закрывавшей порт ломами, виднелись самые разные флаги с вымпелами. И хвосты племенных кобылиц, отрастающие до шести-восьми футов, выкрашенные красным и золотым. Это зашли ночью с моря бродяги-торговцы из Халифата. Салем-бей, хозяин трех длинных коракков, ходивших под парусами и на веслах, в Стреендаме был почетным гостем.

Мачты качались, опутанные паутинами снастей, с подвязанными парусами. Порт давно проснулся, но здесь моряков не донимали ежечасной работой кроме необходимой. На вантах с реями почти не виднелось черных точек вахты, занимавшейся такелажем. Ни к чему. Порт жил своей спокойной обыденностью, уже долетавшей с ветром.

Сельдяной рынок, последний на этом спуске к бухте, перебил портовые ароматы, но ненадолго. Хотя и несло с него, привычно и даже как-то по родному, сильно. Ньют и Хорне родились здесь. Их жизнь пахла так, как вонял сам рынок, все его несколько рядов крытых лавок: чешуей, рыбьей кожей, кишками, кровью, солью и дегтем со смолой. Смола с дегтем въедались в рыбаков накрепко, не выведешь пока живой и таскаешь улов из моря-кормильца.

– Тетка Илли, можно яблок? – Ньют остановилась у трех торговок не рыбой.

Полная и улыбающаяся, сама как печеное яблоко, Илли отсыпала им шесть штук. Ньют поделила поровну: Хорне с червяками, себе целые, с налитыми нетронутыми боками. Хайни не спорил, Ньют от одного вида червей могла начать злиться. Давно, в тяжелый голодный год, её семье пришлось несколько месяцев кормиться старыми сухарями, опуская те в кипяток, выгоняя мелких красных червячков.

Мачты качались, становясь все ближе. Пара поворотов и они оказались на месте, выйдя из тесной кишки Сельдяной, с ее узкими высокими домами, сжимавшимися над головой, стоками, еще не чищенными и совсем задушившими морской воздух. Смывать требуху и нечистоты станут после рыночного дня, когда никто не выплеснет рыбьих кишок, смешав их с хвостами да головами, оставшимися от господской дорогой рыбешки, разделываемой прямо тут.

– Хочу в море. – Хорне встал, рассматривая последний спуск и бухту.

– Там не воняет?! – усмехнулась Ньют.

– Еще как воняет, но там ветер.

– Скоро пойдем, – она сдунула выбившийся локон. – Точно тебе говорю.

Хорне кивнул, двинулся дальше. Ньют пойдет с ним и это плохо. Чем ближе становились таверны с кораблями, тем страшнее становилось Хайни. Настолько, что не понимал – за себя или за нее?

Когда только собираешься сделать что-то серьезное, оно кажется далеким. И вот первый шаг, а с ним и понимание: это не мечты с игрушками. Это самое начало его, Хорне-младшего, собственной водной дороги. И ему совершенно не хотелось начинать ее с плохого. За Ньют Хорне почему-то начал бояться все сильнее.

Море густо солило причал, старые камни, огораживающие людей от воды. Серые валуны поблескивали, принимая шлепки волн, грелись на редком солнце и тут же по ним стекала холодная вода. Внизу, на кромке, мочалило желто-зеленые водоросли, плавник, щепу, мусор с кораблей и чей-то одиноко плавающий башмак.

Хорне втянул в себя соленую резь ветра, бьющего с горловины бухты. Смешал со смолеными боками сотни кораблей, стоящих в гавани, острым перечным запахом пряностей, сгружаемых с южных судов. И понял главное: не бывать ему без моря. Совсем.

– Пошли в «Слона», – тянула за рукав Ньют, дергала и ныла в ухо, – пойдем!

Блэкбард? Хорне как стянуло зубы от холода, до того не хотелось идти к нему. Он повернулся к цепочке широких и невысоких лавок, таверн, Морской конторы, кузниц и канатных мастерских, пакгаузов-складов и видневшихся дальше доков. И улыбнулся.

Молдо, в своем красном колпаке, смолил трубочку у «Соленого Зайца», гостиницы и забегаловки, где любили собираться пройдохи, шпана и все веселое отребье порта. Молдо, ходивший на квартердеке у деда, был там своим в доску. А если кто сомневался, так широкий норгский нож-сакс, висящий на поясе, подсказывал правильную точку зрения. Хоп, чик, концы в воду, Молдо со спорщиками не мялся. Колкими обидными словами доводил до выхваченной стали, неуловимо цапал роговую рукояти ножа и все, Морской король принял нового поданного, с разваленным горлом и без воды в легких. От Молдо недорезанные под пирс не уходили, живодером тот никогда не был.

Улыбчивый и обманчиво добро-пузатый здоровяк с остатками седой пакли вкруг лысины, спрятанной под колпаком, махнул Хорне, подзывая к себе. Ньют, отвернувшись, нахмурилась, прижала старый сапог Хорне ногой:

– Не болтай о деньгах, Хайни, говори о призе с груза. Я за Блэкбардом!

– Зачем? – Хорне, тяжело закипая, начал злиться.

– Блэкбард не обещает, чего не может, а твой Молдо мед в уши льет!

– Молдо дед верил.

Ньют тихонько вздохнула:

– Но ты не дед, Хайни. Пока еще не дед.

Ньют была права. Как и частенько, в любых вопросах.

– Хорошо. Я тебя жду.

Молдо улыбался, темнея дырками с правой стороны, под шрамом, змеившимся от глаза и до подбородка, кувалдой торчавшего из бакенбард. Почесал седую шерсть, буйно лезущую через зеленую ткань рубахи, поправил теплый живот на пуху. Кивнул вслед устрекотавшей Ньют:

– Куда твоя малахольная дернула, младшой?

Хорне не любил, когда младшим называл кто-то, кроме отца с дедом. Но куда тут денешься, верно?

– Знакомых хочет поискать.

– Голова не трещит? – вчера Молдо не пил, ушел сразу, как деда спустили с баркаса к Морскому королю.

– Нет, все хорошо. Дело есть, Молдо.

Молдо приподнял густую, козырьком нависающую, бровь. Сплюнул, затер:

– Прямо-таки дело? А я младшой, уж хотел к тебе, «Котом» попытать, не собираешься ль по дешевке скинуть посудинку… А ты, эвон как, дело!

– Там есть где присесть, без лишних ушей? – Хорне кивнул на «Соленого Зайца».

Молдо пожал плечами, опять усмехнулся:

– Ради такого – отыщется, младшой, блоддеров хвост.

Молдо вроде бы не насмехался, но что-то тонко дергало изнутри. Хорне вида не показывал, шел за ним, понимая – либо подозрительный из-за Ньют и ее подозрительности, либо ему самому не нравится все эти «младшой» и скинуть посудину». Продавать «Кота»? Ему? Ну-ну…

Народа к обеду в порту – не протолкнуться. Кого только нет, почти всех цветов кожи, разодетые в шелка с бархатом, в отрепье и рыбью кожу, в перьям с костями, даже иногда попадались дикари с далеких западных островов, носящие деревянные крашеные маски на лицах. Стреендам бурлил жизнью, слонявшейся вдоль пирса туда и сюда, обратно и снова, попивая эль, пиво, вино, бренди и сидр, щелкая орехи, грызя засахаренные фрукты и чавкая свежей жареной корюшкой.

– Блэкбард! – голос, все еще ломающийся, не подвел, не скакнул вверх по-петушиному. – Носовым, под скулу, огонь!

Канонир, наконец-то закуривший, краснел пробойником у орудия, наводил с помощью кого-то из своих. На купце засуетились, забегали, бросив весла.

Пушка гулко грохнула и Хорне смог разглядеть белый всплеск, вылетевший прямо по курсу когта. Может, это перелет, но намерения они показали серьезно. Может, именно этот выстрел сейчас не даст сойтись в жесткой рубке на палубе. Ему совершенно не хотелось рисковать жизнью Ньют и дедовских ветеранов. Даже если те и относились к этому с презрением, поплевывая на костлявую, снова стоящую за плечом.

– На Русалке! – рявкнул Хорне, подняв жестяной рупор. – Весла сушить! Якорь вниз!

Купец, а кто кроме него мог что-то там голосить, решил сразу не сдаваться. На когте даже блеснула сталь и занялись, один за другим, фонари палубы.

– В корму с вертлюги! – Хорне фыркнул, уловив грозу и кровь, сгущавшиеся вокруг.

Блэкбард, пока правое заново заряжали, уже стоял на баке, наведя мелкую вертлюжную пушчонку. Та жахнула смешно, как уличная собачонка тявкнула, но куснула как большая. Кормовая надстройка треснула, разбрасывая щепу с угла, уронила разбитые доски.

– Следующий залп по палубе, картечью, вперехлест вас и в три погибели! – рыкнул Хорне, неожиданно разозлясь. – Весла сушить! Паруса вязать! Якорь сбросить!

– Сейчас! – донеслось оттуда. – Не стреляй!

Характер команды оказался так себе, пустой да трусливый. «Дикий Кот», подойдя бортом, свистнул перекинутыми тросами с кошками, притянул «Русалку» к себе. Перекинули сходню, Молдо с ребятами, поскрипывая кожей, посыпались туда. Купец и остальные не сопротивлялись, косясь на вертлюги, наведенные на них и на поднятый порт с правого борта, откуда смотрела жадная морда каронады.

Хорне перешел на «Русалку», когда экипаж повязали. Встал, смотря на людей, стреноженных, как лошади. Отыскал купца, выделявшегося хорошим костюмом, мотнул на него Крокодилу, поигрывавшему топором. Купец оказался рядом с ним моментально, как всегда Хорне раздавал команды.

– Имя?

Тот, трясясь бритым лицом, сжирал почти мальчишку, взявшего корабль, взглядом.

– Имя!

– Магни Арне из Доккенгарма, коносамент подписан капитаном порта. А ты кто такой? Разбоем занимаешься?!

– Ты о себе думай, – посоветовал Хорне, – а то мой разбой кому-то за благо покажется. В трюме что?

– Шерсть, кожи, железо в слитках.

– Точно? – усмехнулся Хорне. – Сдается мне, братец, травишь ты мне понапрасну ерундовину, желая обвести за нос. Так?

Купец-шкипер Магни фыркнул, не отвечая. И покосился на Молдо, вынырнувшего из трюма, довольно ухмыляющегося и торопящегося к Хорне.

Хайни смотрел на толстяка, переваливающегося в его сторону и ликовал. Ликовал от случившегося, от самого себя, сумевшего справиться и верно рассчитать поправки по времени и курсу «Синей Русалки». От Молдо, всем своим лицом так и кричащего: мы нашли, нашли настоящий груз! Окажись на когте только шерсть с железом, быть Хорне осужденным Морской палатой, стать банкротом и бродягой, не иначе. Разбой у самого Стреендама и оказался бы разбоем, а за него мар-ярл судил безжалостно. Но все выгорело, все получилось!

– Восемь медных пушек, – шепнул Молдо, – клейм нет, но, чтоб мне доли не видать, отливали в Абиссе. А за такое нигде по головке не погладят, шкипер!

Хорне кивнул ему, наклонился к пленному:

– Предлагаю перейти ко мне и обсудить условия выкупа.

– Какого выкупа? – изумился купец.

– Твоего корабля, дурень, блоддер тебя задери, твоего, Магни! Чертов ты контрабандист.

И Хорне, довольный повернулся к Молдо:

– Русалку берем с собой. Половину команды – на Кота, половина твоих абордажников останется здесь. Груз перенести к нам полностью.

– Да, шкипер, – кивнул толстяк и подмигнул.

Хорне пошел к сходне. Он победил, он, мать его, победил в своем первом рейде, взял призовое судно и груз. Жаль, пушки придется отдать Флоренс, но по рукам они с ней ударили, слово нарушать нельзя. Ничего, вырученного за груз и судно хватит, чтобы закупить орудия и весной выйти на «Диком Коте» в море. Две трети от пятиста «львов» подарят ему полную команду, наберет ее лично, после сегодняшнего мареманны пойдут к нему сами. Пустить слух в порту не сложно, а там, как снежным ком, он разгонится сам по себе.

Роб и кто-то из абордажников спускались по сходне на «Русалку». Роб, все также нехорошо скалившийся, уступил Хорне не сразу, глянув волком. Его Хорне брать больше не собирался, хватит.

Ньют, оставшаяся на борту, улыбнулась.

– Выгорело, Хайни?

– Выгорело, Ньют, блоддеров хвост.

– Ты молодец, – она сдунула волосы, выбившиеся из-под повязки. – Всегда знала. Это капитан или купец?

– Он самый, и то и то.

Доккенгармец сплюнул, из уважения – за борт. Магни Арне уже понял свою ошибку, рассмотрев две единственные каронады и почти полное отсутствие людей. И узнал корабль.

– Хорне отправились кормить рыб, парень. Ты кто такой?

Хайни обернулся, снова разозлившись:

– Хайнрих Хорне Кишки-Вон, вот кто я.

Магни пожал плечами:

– А ты их хоть раз выпускал, кишки-то?

– Хочешь, чтобы тебе выпустил?

– Сможешь?

Они уставились глаза в глаза. Купец отвел свои первым, не выдержав лютой ярости в глазах щенка, стоявшего напротив, нескладного, слишком юношески худого, но отвел.

– Я смог взять твое судно и твой груз, Магни Арде. Это главное.

Каюта шкипера на «Коте», после дедовской, как куриный чулан: срезана под угол самой надстройкой, с двумя стеклами-фонарями. Посреди круглый стол, три шкафа-рундука, закрепленных намертво, узкая койка да пять привинченных табуретов, все.

Хорне кивнул на один, приказал Магни сесть. Блэкбард, сам оказавшись внутри, занял соседний. Ньют осталась на палубе, руководить погрузкой-выгрузкой.

– «Русалку» сможешь выкупить. – Хорне налил всем троим бренди, поставил, как хозяин. – Точную сумму назову в порту. Пойдете с нами, кормежка наша, перебедуете. Груз мой, сам знаешь, чем кончится, если напишешь жалобу.

Купец кивнул, глядя в столешницу. Деваться ему некуда, полный штиль. Эдиктом империи Безант и Церкви, поддержанным всем побережьем и даже магистратурами, торговля оружием с Абиссой была запрещена. Так же, как и литье новых орудий в любом из городов. Эдикты обходили, суда вооружались, а вот пойманных контрабандистов отдавали имперским архонтам и Огненной палате. Магни Арде, наверняка видевший публичные казни, такого себе не желал. Восемь тяжелых стволов, найденных молодцами Молдо в трюме «Русалки» тянули его ко дну сильнее пробоин у кильватера.

– Коносамент вспоминать больше не станешь? – не удержался и подколол его Хорне, все еще радостный после удачи.

– Нет.

– Тебе выделят койку среди матросов, питаться будешь вместе со всем. Попробуешь удрать до Стреендама – сломаю ноги. И сдам.

– Ага, а пушки, думаю, скинешь за борт и все тебе поверят?

Хорне не ответил. Пусть терпит, купец знал, на что шел.

– Эй, кто на вахте?

Внутрь, как ни странно, заглянул Крокодил.

– Отведи его на нос и принайтови к планширю, чтобы не удрал. И позови Ньют.

Крокодил кивнул, сгреб купца за плечо и скрылся.

– Молодец, сынок. – Блэкбард качнул трубкой, окутался дымом. – Чести Хоссте не уронил, сделал как по писанному.

Хорне пил бренди, пил мелкими глотками, обжигая горло. На весь захват потратили две меры пороху и два снаряда, все. Ни рубки, ни сопротивления, а дорога открывалась широкая, настоящая, ведущая к детским мечтам.

– Кому думаешь продать «Русалку»? – поинтересовался Блэкбард.

– Найду. Главное теперь – груз сдать заказчику, получить расчет и встать на зиму, набрать команду.

– Все уже рассчитал? – Блэкбард прищурился.

– Да. Пойдешь со мной на «Коте» по весне?

Блэкбард затянулся. В каюте нависала удушливая духота и мерзковато-сладко воняло табачной смесью канонира. Хайни подошел к фонарю, распахнул, втягивая свежесть. Прислушался.

С «Русалки» несло непонятным шумом, кто-то громко голосил в голос. Позади скрипнуло, пропуская кого-то внутрь. Хорне, лапнув тесак, глянул через плечо. Уперся взглядом в дикие глаза Ньют, нож-складень, прижатый к ее шее и в Глифа, смотревшего в ответ единственным глазом.

Следом втиснулись Молдо и Сизый, прикрывший дверь.

– Крокодил дело сделал? – поинтересовался Блэкбард.

– В чистом виде, – хмыкнул Молдо, обходя стол с абордажкой наголо. – Концы в воду, а остальных Роб доканчивает.

– Выблядки. – скрипнул Хорне, не отводя глаз от стали, щекочущей Ньют. – Псы помойные.

– Но-но! – хрипнул Глиф, весь в пыли и пахнущий трюмом, где его прятали. – Ты еще нам потрави, щенок поганый.

– Я тебе кишки выпущу, паскуда одноглазая.

– А давай попробуй, – согласился Блэкбард, – сперва, конечно, с Молдо схлестнуться попробуй, а потом режь Глифа. Ты нам порубленный хорошо пригодишься, Стреендам, думаю, похоронит за счет казны. Как же, последний из сраных Хорне окочурился, флаги спустить, шлюхам рыдать и сморкаться в насисьники. Давай, щенок, иди уже.

– Корабль нужен? – поинтересовался Хорне. – Давай отдам. Золото еще отдам, все, что заплатят. Ньют отпусти и бери Кота.

– А тебя не отпустить? – улыбнулся канонир.

– Ты же не отпустишь, – Хорне качнул тесаком. – Я не глупый, ты знаешь.

– Не отпущу.

– Золото, Блэкбард, тысяча золотых за ее жизнь. Приведу корабль с грузом куда надо, отдам и тогда посмотрим – кто кому кишки выпустит. Ее отпусти.

– Вот заладил, отпусти да отпусти, – фыркнул Глиф, – прикипел к сучке, все готов отдать.

– Тихо! – Блэкбард ухмыльнулся. – Тихо… нам тут договор предлагают, помойным псам, а мы не слушаем. Золото, говоришь?

– Золото. На месте отдам грузи Ньют, получу плату, верну тебе. Два корабля, тысяча «львов», не дешево за девчонку с Жестяного переулка?

– Дешево. – Блэкбард сплюнул. И не затер. – За восемь абисских пушек – дешево, щенок. За сто мер пороха, что нам отсыплют за то корыто – дешево. По сто кругляков на нос, конечно, хорошо. Но, щенок, скажи, сколько мы возьмем с десятью стволами по весне, а? То-то. Так что, если хочешь выпустить кишки Глифу, не стоит тянуть кота за яйца, начинай. Молдо ждет.

– Дед вам верил.

Блэкбард пожал плечами:

– Да и хер с ним, с твоим дедом. Он подох, туда ему и дорога. А мы живы.

Ньют ударила Глифа, вмазала ему каблуком в голень, откинула голову, впечатав затылок в лицо, рванула нож вместо отобранной сабли-абордажки. В воздухе свистнуло, мягко и влажно чмокнуло, оставив в ее горле деревянный цветок – рукоять ножа, брошенного Блэкбардом.

Ньют всхлипнула, булькнула кровью изо рта и упала, прямо на воющего матом Глифа. А Хорне…

А Хорне вылетел наружу, выбив стекло. Плеснуло ударом об воду. Блэкбард выдал руладу, вскочил, бросившись к дырке, выглянул.

– Фонарь сюда!

На палубе поднялся крик, сверху, на юте, застучали кабулки. Пару раз свистнуло выпущенными арбалетными стрелами, но без толку. Вода плескалась о борта, вода шелестала вокруг, холодная осенняя вода Стального моря.

– Где поганец, мать вашу! – сорвался Блэкбард. – Почему, тюлени ленивые, найти ен можете?!

Они искали, спустив шлюпки и обходя «Кота», мели и даже начавшую заниматься с кормы «Русалку». Хорне-младший отыскиваться не спешил. Всплывший сапог, вот и все, что попало в руки бывшему канониру.

В каюте никто не остался, даже не затыкал выбитое стекло. Ньют сбросили вслед за купцом, «Русалку» сожгли. Тыкаясь в рассветной промозглой мгле, «Дикий Кот» побежал в сторону проливов между материком и Оловянными островами. Зимовать Блэкбард решил там и вышел в море, только взяв запас воды и провианта в Бурке.

Хорне, висевший два дня в углублении под кормовой надстройкой, выбрался в гавани Бурке уже ночью, когда ютовый вахтенный все же захрапел. Выбрался на пирс, прячась за рыбацкими сетями, в самом дальнем углу. Проводил глазами шлюпку с «Кота», подобравшую последних подгулявших на берегу. Отжал одежду, но первым делом, отыскав какую-то ветошь и горшок с гусиным жиром, насухо вытер дедовский тесак, смазал и только тогда убрал в ножны.

«Дикий Кот» снялся в темноте, Блэкбард спешил добраться до Оловянных островов, пощипать перышки последним южным корытам, ходящим под веслами и забиравших металл с копей. Медь, железо, чугун, этот товар везде шел хорошо. Как и люди, сидящие на веслах, отлично продавались на Черном Юге.

Хорне смотрел на темные паруса, убегающие за мыс. И считал про себя всех, чьи кишки стоило выпустить при случае.

Заброшка

Обычная плесень на позавчерашнем батоне неприятно пахнет. Сырой подвал с блекло-черными пятнами противно воняет. Лабиринт под закрытой онкологией, густо заросший трупно-зеленоватым мхом, смердит хуже старой свалки.

Свет постоянно моргает, пропадая-появляясь. Блики скачут по грязной плитке, ослепляя вспышками, пуская скачущие тени.

Тут постоянно капает, звенит холодной водой из дряхлых отопительных труб, мягко подтекает грязным снегом через растрескавшийся потолок, вязко чавкает сгнившими кишками дохлой кошки, ползущими через ржавую решетку вентиляции. Шелестят жуки-тараканы, пробираясь за отходящей штукатуркой. Шуршат мыши и крысы, снующие в коробах воздуховодов.

Шатает от усталости и боли, грызущей левую лодыжку. Подвернулась давно… или недавно… на такой же, как под ногами, замызганной половой плитке. Под ногтями – грустно-бирюзовая советская краска, содранная со стен когда падал. Ухватиться за скрипящую дряхлую каталку, чтобы не упасть снова. На когда-то блестящих ручках – грязь, ржа и вмятины. Как будто металл сжимала дико-звериная сила, согнув сталь.

Взгляд из темноты какой-то каморки. Сестринской, кладовки или даже сортира. Все равно, все они здесь полностью налиты темнотой. Девчонка смотрит с жалостью, грустные глаза блестят, наливаясь слезами. Ей-то, уж наверняка, все известно и совсем не страшно. Мертвым не стоит бояться идущего по следам живых. Вот как сейчас.

Скрипит дверь за спиной. Она, женщина, метрах в пятидесяти. Далеко и очень близко. Бежать, нестись, задыхаясь в бесполезности и глупом желании выбраться. Выбраться? Тут не выйдет просто скрыться и отсрочить чертово свидание с ней.

Боль радостно просыпается под нелепой повязкой из разорванной майки. Вцепляется, рвет раскаленными крючками, полосует ледяной ножовкой. Сжать зубы, ковылять, кроша краску стен под рукой. Почти прыгать на одной ноге, кричать, не боясь быть услышанным. В почти сплошной, прыгнувшей отовсюду темноте, скакать к светлому пятну впереди.

Босая ступня наступает в гладко-предательски-холодное, натекшее из рыжей, в наростах, трубы. Свет отражается на битых стеклянных пробирках, искрящихся по полу. Воздух вылетает от удара об пол, на миг боль отодвигает все, на крохотный миг, сгорающий от вспыхнувшего огня. Лицо, руки, босая нога, разрезанная ткань и кожа, грудь с животом, все горит, а внизу, под желающим встать телом, хрустят осколки, ставшими совсем крохотными.

Остается ползти. Удар выбил все оставшиеся силы, вытекающие через сотню порезов красным тягучим следом. Ползти, ползти на свет.

Свет снова моргает, мечется по рвано вспыхивающим и давно мертвым лампам.

За спиной, тихо и не торопясь, хрустит смерть.

Голливуд сделал бы ее тонкой, с длиннющими ногами, смертельно-притягательную, с плачуще-потекшей подводкой глаз, безумно блестящих над маской. Халатик прикрывал бы только задницу, да и то едва-едва, а в низком вырезе блестела бы идеальная грудь. Но это западные ужасы, а не наше родное дерьмо.

Зеленоватая, как проклятые стены, брючная форма. Мягкая невысокая шапочка, одноразовая маска, смешная, с заметными даже с пола, цветочками. Тапочки на мягкой толстой подошве, не стекло и содранная краска, шла бы бесшумно. Самые обычные, ничем не подведенные, глаза.

Она в паре шагов. Смотрит, поднимая правую руку и, автоматически-совершенно, поправляет перчатку. Лохмотья перчатки. Лохмотья жутко грязной перчатки из кожи. На кончиках пальцев этой кожи, сшитой грубыми стежками, нет в помине.

Есть толстые длинные иглы. Такими ставят эпидуральный наркоз в позвоночник, загоняя обезболивающее на десяток сантиметров в пучок костной ткани, нервов и спинного мозга. Трубки-шланги, выпирающие бурыми гладкими червями, прячутся за подвернутым рукавом, врастая в плоть.

Она наклоняется. Смотрит застывшими глазами в пока живые, безумные, просящие.

Никто не успевает увидеть удара игл. Никогда. Оставшиеся в живых и затерявшиеся в коридорах – слышат его. Слышат через дикий, невообразимый и обрывающийся крик.

Свет мечется по вспыхивающим лампам, тянется к еще дышащим. Тень в круглой низкой шапочке скользит по старым стенам. Дальше.

Сашка торопился домой со школы. Класснуха прицепилась: ты должен участвовать в спектакле. Каком спектакле, чего за бред? Отчим ему за спектакль быстро пропишет, типа, дурачок что ль? Не хочешь в бокс, так пойдешь в дзюдо, театрал хренов. Вот Сашка и свинтил, удрав с физры. Ничо, лучше отхватить в школе за прогул, чем за самодеятельность дома.

Удрал через дырку в сетке, огораживающей школу. Сбежал вниз, по чавкающей сырой траве, за хоккейную умершую коробку и в прореху. Тут бывшая онкология, повсюду остатки зданий, потеряться легко. Кто-то ему вроде кричал, когда Сашка вышел на крыльцо, но он чесанул, не догнали.

Что попал, понял сразу, как увидел Жанку, выходящую из ближайших развалин больнички. Рыжий, Воля и Тайсон, все с девятого «В», обнаружились дальше, сидя на бетонных блоках.

– Опа! – обрадовался Рыжий. – Кто у нас тут? Сюда иди.

– Да я это…

– Подошел, – грохотнул Тайсон, боксер. – Быро.

Сашка смотрел на кроссовки и идти не хотел. Ноги ватные, внутри все трясется. По щиколотке, сзади, пинком прошлась Жанка. Жанка гоняла свою, девятую и Сашкину, восьмую, параллели, жила с матерью-алкашкой и ее боялись все.

– Телефон дай. – Рыжий протянул руку.

Сашка вздохнул и отдал новенький смарт. Крандец, чо отчим сделает теперь.

– Послушный. – деланно протянул Воля, считавший себя клевым ютюбером, снимавшим ролики об унижении малолеток в школьных сортирах-коридорах, а по делу – клоун гоп-компании.

– У него батя крутой. – Жанка лопнула пузырь жвачки.

– Новый купит, чо, – хмыкнул Рыжий. – Не обеднеет.

– Слышь? – Жанка закурила. – Я сказала, что он богатый, или что крутой?

– А в чем разница? – Рыжий сплюнул, начав злиться из-за дурака, каким Жанка считала его давно.

– Он ему навставляет, а тебе потом телефон в жопу плашмя засунет, – поделилась соображениями Жанка. – Вот те и разница.

Рыжий засопел и начал медленно думать. Дерьма и умения раздать по щам ему хватало чтобы держать средние классы, а вот на большее не тянул. Сашка даже начал надеяться, что обойдется.

– Давайте прикол замутим? – предложил Воля. – Прям ништяк придумал.

– Ну? – буркнул Рыжий, не смотря на Жанку.

– Слышь, лошара? – Воля корчил из себя типа серьезного парня. – Телефон нужен?

Сашка кивнул. Конечно, нужен. Лучше бы в школе остался, блин.

– Типа, это, пройди через морг. Выйдешь вон там! – Воля ткнул на двухэтажную хреновину, торчавшую почти у дороги. – Я тебя там ждать буду. Пройдешь, отдадим.

Сашка вздохнул. Через морг?

Мелкие пацаны тут крутились постоянно. Он сам, с Лехой, как-то решился забраться внутрь и пройтись. Ну и чо? Кабинеты какие-то, плитка битая, каталка одна. Когда коридор пошел вниз, в тоннель, ведущий к основному зданию, оба зассали и выбрались. Неглубоко под землей? Сами пройдитесь…

– Че мнешься, сынок? – Рыжий ухмыльнулся. – Сикаешься со страху?

Сашка не сикался. Ну, если только чуть-чуть. Морг же, пусть и закрытый. Говорили…

– Ты, кароч, то ли дурачок, то ли короткий стручок, – хохотнул Воля. – Я те фонарик дам, дебил. На вот, если телефон нужен.

Фонарь оказался так себе, китайский. У Сашки есть клевый, отчим подарил.

– Твоя Киталия хоть работает? – лениво протянула Жанка.

– Сама ты Киталия, ты чо?! – закипятился весельчак и заткнулся, получив по ноге.

– Идешь? – Жанка лопнула жевку.

Жанка где-то доставала жвачку, надувающуюся в пузыри, как в девяностых. Мама про такие рассказывала. Сашка сколько не пробовал, у него так не получалось. Жанка, вообще, красивая, только Сашка никогда бы никому не признался, что постоянно пялится на нее, когда никто не видит. А тут, когда та смотрит как на говно, и стоишь лох лохом, задумаешься.

– Да. – вдруг неожиданно для себя сказал Сашка, глядя на Жанку. И покраснел.

– Оба-на, – удивился Рыжий, – ничо се заявка. Сынок, ты попутал чтоль?

У Рыжего брат старше лет на десять и постоянно сидит. Вот у него тот и нахватался присказок и словечек, совсем древних. Гопота потомственная, короче.

– На, – Воля кинул фонарик, а Сашка поймал. – Вали давай, я тя встречаю.

Ждать добра с чудом тут не приходилось. Остается идти, раз сказал. Да и Жанка… Сашка вздохнул, чувствуя себя дураком, и пошел. Прямо в темный прямоугольник за спиной Рыжего.

Прохладно. Хорошо, хоть надел куртку, пусть осень только начиналась. Еще метров десять и Сашке стало холодно. Как будто работали холодильники. Фонарик включил сразу, только войдя, наплевав на гогочущих полудурков за спиной. Сами-то ходили сюда далеко?

Больничку закрыли года как три, после открывшегося в центре огромного онкоцентра. И понеслась… Район вокруг большущий, детей-подростков много, все и полезли. Ломали ноги, руки, даже головы. Полиция закрывала, как могла, территорию и ставила патрули. Хватило всех усилий на год, потом все повторилось. Все же знали – от морга и к зданию ведет подземный ход-коридор и от него несколько кишок поменьше. Вот по одной, ни разу не хоженой, Сашке и нужно добраться до конца, делов-то.

Сашка оглянулся. Вздрогнул. Стена, закрывшая проход, еле белела в неожиданной темноте. Та ползла как живая, набухая упругой чернотой и затягивая дорогу назад. Сашка хотел крикнуть, но не смог, вдруг застыдившись глупой мысли. Показалось же?

Да, просто тень из-за хмурого неба, фу-у-у…

Штукатурка, лупящаяся от плитки и до потолка, налилась кирпичной рыжиной, поплывшей в стороны от нескольких пятен, проступивших мгновенно. В середине, начавшей густо краснеть, мелькнул блик от фонаря. Сашка выдохнул, вдруг сообразив – что может так блестеть.

Шагнуть к выходу он не успел. Темнота, обманувшая его, больше не ленилась, разбежалась чернильной кляксой, затягивая уличный свет. Задрожала тугой мембраной, переливаясь под лучом фонаря желваками, набухающими изнутри. Те округлялись, вытягивались, становясь слепо смотрящими лицами, застывшими в немом крике. За них зазвучали стены, вязко выдавливая кровь, наплевавшую на законы физики и растекавшуюся во все стороны. Блестящие нитки ползли и ползли, затягивая стену переливами красного. Капли срывались, разлетались алыми снежинками и, истончаясь, падали вниз уже ржаво-коричневыми ломкими хлопьями.

Сашка, наконец-то закричав, побежал в единственную открытую сторону. В коридор, в подземный ход, в вязкий холод тьмы.

– Не, а чо? – Воля пожал плечами. – Нормальный же прикол, засниму, как он вылезет, обоссавшийся, лайков соберу.

– Так-то да, – Рыжий сморкнулся, – развели лошка. А смарт ему хрен отдам.

– Мне отдашь?

Жанка, стоявшая спиной к голосу, сместилась вперед. Ловким кошачьим движением, поближе к замеченной бутылке «миллера» на асфальте.

Тайсон рванул первым, поднимая руки в стойку. И не сумел. Чернявый верткий хрен, лет восемнадцати, бил жестко, быстро и сильно. Тайсон ушел в нокдаун, поплыл и не отсвечивал. Еще двое, появившиеся сзади, улыбались очень знакомо для всех присутствующих. Прямо как они сами минут десять назад, отправляя пацана в морг.

– А! – охнул Рыжий, когда пальцы чернявого с хрустом воткнулись в его ноздри. И, сам не зная почему, торопливо протянул тому телефон.

– Рот завали. – посоветовал один из стоящих сзади. – Поломаю, упырь.

Жанка, смотря на него, кубического и невысокого, как-то сразу поверила – этот поломает.

– Брат где? – поинтересовался у нее чернявый, вытягивая вверх руку и, следом за ней, Рыжего, совершенно белого и кровящего носопыркой.

– В морге. – Жанка лопнула жвачку. – Сходить позвать?

– Сходи, позови. – Чернявый дернул верхней губой. – Сашка дурачок, мне не родной, но я старший. Сходи, а то по жопке схлопочешь, красавица.

– Любишь девочек бить? – Жанка закурила. – В ответку не прилетало? Воля, сгоняй, найди мальчика.

– Дерзкая?

– Самостоятельная.

Чернявый выдернул пальцы, как окунувшиеся в вишневое варенье, и троечкой уработал Рыжего, присоединив к Тайсону. Прислушался к воплям Воли, звавшим незадачливого братца. Подмигнул Жанке:

– Ты прям ничего, в кино пойдем потом?

Воля вышел, отряхиваясь и весь странно перекошенный. Чернявый обернулся к нему:

– Брат где?

– Не знаю. Там темно, я звал, а он молчит, я с мобильника подсветил, пыль и это…

Воля растерянно моргнул.

– Чо это?

– Следы пропали.

Чернявый вздохнул, рассматривая Волю на предмет – куда засадить. Но не стал.

– Вы его на хера туда отправили, дебилы?

– Пройдет через коридор, выйдет вон там. – Жанка показала. – Отдали бы смарт, мы не звери. Так… поприкалывались. Сам ничего не мутил никогда, что ли?

Чернявый смотрел на нее с заметным уважением. Двое за спиной Жанки гыгыкнули, но заткнулись, глядя на товарища.

– Пойдем искать, чо, – чернявый сплюнул. – Э, вставайте, дебилушки. Тебя как звать?

– Жанка.

– Вадим. Знаешь, Жанка, почему не стремно идти с вашим стадом?

Пистолет-травма оказался у него в руке быстро. Он вообще был быстрым, четким и дерзким. Не парень, а мечта, если верить задумчивому Жанкиному взгляду.

– Бро, вы покараульте пока. Один тут, второй там. А я прогуляюсь с идиотами, братишку поищу. А то мне батя, если чо не так, вставит просто жесть.

– Да не вопрос. – пробурчал кубический и отправился к дороге.

– Э, боксер, очухался? – Вадим подмигнул Тайсону. – Доставай мобильный, включай фонарь и вперед. Дернешься – в яйца выстрелю.

– Может, подождем? – оставшийся товарищ Вадима пожал плечами. – Выйдет, этот так орал, я даже здесь слышал.

– Уже вышел бы. – Вадим неожиданно стал серьезным. – Там, сука, стена на голову упадет, не заметишь, ори-не ори, фиолетово, хрена услышишь. Карауль. А мы пошли.

– МЧС, менты? – предложил не сдающийся приятель.

Вадим отмахнулся. А Жанка поняла – батя у него реально крутой. Как сам Вадим.

Свет растворялся в тенях уже у самого входа. Солнце закрыли тучи, фонарики мобильных оказались так себе. Пыли было много, пыли и грязи, веток, листвы и собачьего дерьма. Жанка, стараясь не морщиться от брезгливости и держать лицо, шла медленно, стараясь не вляпаться. Рыжий с пацанами оказались быстрее, не заморачиваясь насчет обуви. Или всерьез опасались ствола Вадима, не убранного и смотревшего им вслед. Сам чернявый, где-то в метре за Жанкой, двигался кот котом, мягко и почти бесшумно.

«Предбанник» прошли быстро, оказавшись в первом зале. Невысокий прямоугольник посередке, обложенный кафелем, Воля сдуру не заметил, ляснувшись ногой. Зашипел, подпрыгивая.

– Какое неуважение к покойникам. – Вадим усмехнулся.

– Чо?!

– Сюда гробы ставили, потом грузили в них мертвых, когда родственникам выдавали. Бате помогал как-то его тетку забирать.

Воля шарахнулся в сторону. Жанка хмыкнула, в какой раз дивясь дурости этого урода… да и остальных тоже.

– Где следы? – Вадим рассматривал пол и ничего не видел.

– Здесь были. – Воля по стеночке прошел к следующей двери. – Вот.

Да, недавние, наверно, что Сашки. Жанка, отойдя в сторону, всматривалась в темноту впереди. Окна у здания заросли грязью, осеннего солнца не хватало. Едко и щекотно воняло какой-то дрянью.

– Сашка! – крикнул Вадим, махнул всем, мол, заткнулись и не дергайтесь. – Сашка!

Жанка вслушалась. Ничего, потрескивает только, как всегда в старых домах, да шуршит мышь, наверное. В ответ никто не крикнул и не шагнул навстречу. Звякнуло капелью, все дрогнули. Вчера ливень был, снаружи-то, с остатков тепла все высохло, а тут, с крыши просочившись, протекает.

– Пошли дальше. – Вадим мотнул стволом в проход, уходящий в шелест темноты.

Он не казался, был по-настоящему злым, готовым сорваться и выстрелить в первого вякнувшего против. Жанка ощутила сразу, остальные тоже поняли, послушно двинулись куда сказано.

Длинный и широкий коридор, совсем больничный, старый, затянутый по краске и штукатурке стен лениво обвисшими тряпками паутины, сплошь покрытых пылью. Листвы тут стало меньше, предбанник ее явно фильтровал, зато прибавилось собачьих сюрпризов. Четыре двери с обеих сторон, закрытые досками, по несколько штук на каждую.

Фонарики едва разгоняли липкую темень, зашелестевшую и завонявшую сильнее. Вчерашняя непогода пару раз отозвалась настоящей грязью, Рыжий даже уперся в стену, чтобы не упасть. Следов пацана, отправленного гоп-компанией внутрь, видно не было.

– Может, давай назад? – поинтересовался заметно испуганный Воля.

– Давайте без давайте, – буркнул Вадим явно услышанное где-то раньше. – А все остальное – разрешите. Топай, сука, гангста сраный.

Жанке он нравился. Было в нем что-то, что-то мужское, суровое и лихое одновременно. Ни один из дворовых и даже знакомых с «пятнашки» близко не стоял. Такой брат у такого лоха, как этот, как его? Сашка, да.

– Еп! – Тайсон, идущий первым, стал как вкопанный. Остальные притормозили чуть позже, когда увидели, что впереди. Столы, металлические и длинные.

Жанка знала такие. Отца забирала как-то, опознавала, пока мать, растекшись в коридорчике, пьяно икала и тряслась. Ей тогда даже пришлось помочь уставшему и не выспавшемуся санитару. Тупо переложить отца на каталку. Отца, лежавшего на столе голышом, с темным сморщенным членом набок, с разрезом от груди до паха, сизо-бледного, с темно-желтыми пятками. Ее тогда повело, в глазах даже потемнело. А чо? Ей было-то четырнадцать, мамка лежит там, в сопли уделавшись и больше никого нет.

Жанка справилась, попросила закурить и помогла. Она еще занималась спортом, а папка тогда стал совсем худой, он же болел, когда развод случился. Взялась за дрябло-куриные холодные щиколотки, напряглась и они перекинули отца на каталку. Говно.

– Ребят… – Воля шмыгнул. – Мож, пойдем, а?

Треснуло. Воля пискнул. Жанка уставилась на длинную лампу, висевшую на соплях и начавшую разгораться. Дневной свет? Ни фига, бледный, мертвячий.

– Ого! – Воля, с разгорающимися глазами, вдруг шагнул и нагнулся, протягивая руку. – Ничо се!

Длинный блестящий нож. Сразу видно, таким не картоху чистить, а если мясо пластать, то не говядину. Заточка – бриться можно. Вадим даже знал название, типа ланцет. А увидел этот кусок дауна, что за невезуха? Вон, руку протянул. Руку, к чему?!

Воля взялся за нож. Нахмурился, пытаясь поднять, потянул на себя. И заорал.

Лампа и пара ее соседок, потрескивая, ожили совсем. Залили прозекторскую серо-голубым и неживым серебром, освещая потрескавшиеся стены, рыжие потеки воды, пятна плесени, затертую плитку на полу. И дымку, закрывшую ланцет, на глазах обретавшую плоть, растущую дальше, становящуюся телом в медицинском костюме, взявшимся из-ниоткуда.

1.* Дезоксирибонуклеи́новая кислота́ (ДНК) – один из двух типов нуклеиновых кислот, обеспечивающих сохранность, передачу из поколения в поколение и реализацию генетически заложенных программ живых организмов для их последующего развития и функционирования. Вмешательство в геном приводит к различным последствиям, в том числе и весьма печальным. Так любимые многими «мутанты», если рассматривать их серьезно, не являются именно спорадическими мутантами, тем более, способными к продолжению рода. Но ведь фантастика, а в ней возможно многое, включая выживших в эпицентре ядерного взрыва свиней, расплодившихся в геометрической прогрессии в метро. Прим. автора.
2.*Доцент – один из основателей всей структуры отрядов чистильщиков. Ученый – самородок, воспользовавшийся результатами секретных исследований и опытов, проводимых в различных НИИ Его Императорского Величества (далее ЕИВ), для создания основы научного потенциала Базы. Немалую роль в последнем сыграли два похода «первых» в бывшую Столицу. Наряду с Мастером и Генералом (оставшимися в живых «первыми»), являлся главой Совета. Прим. автора.
3.* Кабир – могила (тюрк.) Имена, фигурирующее в тексте есть ничто иное как публичные определения-«погонялы». Настоящее имя, даваемое при рождении или инициации, известно лишь нескольким людям. Изжиток и суеверие времени, пришедшегося на пару-тройку десятков лет после Полуночной войны. Прим. автора.
4.«Шершень» – многозарядный автоматический дробовик, созданный для нужд специальных подразделений Корпуса жандармов. Использовался в городских операциях при штурме зданий. Широко разошелся после Полуночи в связи с великолепными ТТХ и качеством изготовления, позволившим пережить годы упадка с минимальными усилиями по восстановлению и уходу. Прим. автора.

Pulsuz fraqment bitdi.

0 ₼
Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
09 iyul 2020
Yazılma tarixi:
2020
Həcm:
330 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: