Kitabı oxu: «Имперский Хранитель. Том 5»
Глава 1
Вид с крыши особняка Мещерской – то ещё зрелище. Москва, залитая дымом и огнём, выглядит как декорация к фильму-катастрофе: всё горит, дымится, взрывается. Хотя, что-то уже сгорело, отдымилось и теперь дожидается, когда мы, наконец, перестанем за стольный град сражаться. Только мы не перестанем.
Я опираюсь на парапет. Вокруг – гул разрывов, сирены, чёрного дыма столько, что скоро придётся дополнить наши гардеробы противогазами. Юго-восток горит прям сильно, на севере тише. Гляжу на навигатор на смартфоне – моя локация прыгает по карте так, будто я совершаю турне по всей Москве. Орловцы совместно с четвертой расой глушат всё, что можно, некоторые сотовые вышки повалены. Хорошо, что я не планирую вызывать такси.
Вон оно как всё меняется. Если бы раньше мне сказали, что я буду стоять на крыше аристократического особняка и определять маршруты для вылазок по запаху гари, я бы посоветовал тому человеку поменьше употреблять. Но я-то здесь. И сейчас всё это, вдобавок, моя работа.
Внизу замечаю бродячего пса. Он тащит в зубах что-то тёмное и длинное, а конкретно, человеческую руку, оторванную по локоть. Несёт её куда-то, оставляя за собой красные следы, затем скрывается в подворотне. Отворачиваюсь, и тут о-па, новый очаг пожара в стороне, только что его не было. Что приходит в голову, когда видишь всё это? Что собачья жизнь здесь стала проще, чем человеческая. Хотя нет. Если подумать, то ни хрена не проще. Скоро собакам нечего будет жрать, станут кидаться на людей. Но против людей да с оружием – не выдюжат.
– Артём! – слышу голос Ирины. – Спускайся, Петров собрал совещание. У него новые данные по запасам.
Спускаюсь по лестнице, липко, на второй ступеньке кто-то что-то разлил. В доме пахнет всё тем же дымом, увы, это стало для меня привычнее, чем запах свежего хлеба.
Захожу в библиотеку. Мои ребятушки здесь. Петров с ноутбуком, серьёзный, не подходи. Гром, чистит автомат, разбирая его с такой сосредоточенностью, будто это древний артефакт, который может взорваться. Ирина смотрит в окно. Мещерская сидит с видом королевы, у которой отобрали всё, вплоть до королевства, но только не отобрали главного – чувства собственного достоинства. Одновременно со мной входит Клавдия Петровна с подносом с горячими бутербродами и компотом в стеклянном кувшине.
– Опять чашки грязные, – ворчит она, ставя поднос на стол. Её руки в муке, на фартуке пятно от томатного соуса. – Петров, ты когда-нибудь научишься мыть посуду? Или ты думаешь, что я тут за прислугу?
– Клавдия Петровна, у меня отчёт, – оправдывается Петров, не поднимая глаз от экрана. – У меня просто нет времени. Война, знаете ли.
– У меня тоже нет времени, – грозит она ему пальцем. – Но я нашла время. Не забывай, кто тебя кормит, Алексей.
Гром хмыкает, Мещерская насупливается, Ирина всё так же смотрит в окно, но теперь улыбается. Я сажусь, беру бутерброд – с маслом и колбасой, которая, правда, по вкусу, не сегодня начала свой путь к вечности.
– Итак, на данный момент продовольствия – на неделю, – докладывает Петров. – Ну, это если не кормить ополченцев, а не кормить нельзя, мы – штаб. Далее. Боеприпасов – на десять локальных стычек или на три серьёзных боя. Или один-два дня активной обороны. Итого, согласно всем подсчетам, в среднем мы продержимся дней пять. Ну или просто пока у нас есть патроны.
Я слушаю, жую бутерброд. Сам-то он понял, что сказал? Петров хочет что-то добавить, может, как раз пояснить сказанное, но в этот момент дверь приоткрывается, и в щель просовывается голова связного.
– Командир, новые ополченцы… Мы их собрали, все ждут в холле.
– Я проверю их, – поднимаюсь я. – С некоторых, знаете ли пор, доверие у нас есть суть роскошь. А не всякую роскошь мы теперь можем себе позволить.
Гром смотрит исподлобья:
– Опять проверка? Ты же вчера проверял. Мы уже третью неделю этим занимаемся.
– Вчера я проверял тех, кто пришёл вчера. Сегодня проверю тех, кто пришёл сегодня. И завтра проверю тех, кто придёт завтра. Это моя работа, Гром. И она не заканчивается, устал ты от неё или кайфуешь от неё на максимуме.
Он молчит, но я вижу в его нитях тёмно-синие отсветы – раздражен явно, но к моей работе относится с уважением. Хоть проверки и на самом деле не заканчиваются, даже когда кажется, что всех уже проверили. А я и сам знаю: они не могут закончиться, потому что подмена – штука такая – отвлекся почесать задницу, а рядом уже чужак. В конце концов, я – тот, кто видит, он – тот, кто бьёт. И то, и другое необходимо, даже когда мы оба устали на девять из десяти.
Мы выходим в холл. Холл исторически ценного особняка Мещерской, между прочим на минуточку. Просторный, с высокими потолками и лепниной – когда-то здесь танцевали вальс, а теперь воняет потом и оружейным маслом. Ополченцы уже здесь – двадцать человек, бывшие военные, полицейские, просто гражданские: вон тот, в мятой футболке с надписью «I love NY», вообще был таксистом до войны. Я смотрю на него и думаю: он надел её, чтобы твари не нападали, потому что он иностранец? Это, кстати, не работает. Твари не умеют читать и не разбираются в географии.
Все эти ребята знают, зачем я здесь. И они не боятся – сами хотят, чтобы я их проверил. Потому что тоже боятся подмены.
– Построиться! – командую я.
Они становятся в шеренгу – не так чётко, конечно, как это делают военные, скорее как на уроке физкультуры, но мне достаточно. Я прохожу вдоль, смотрю нити. У одного – серая, ровная, дисциплина. У другого нить дрожит, переживает парень. У третьего – золотистая, он благодарен высшим силам за то, что он здесь.
У двоих – фиолетово-чёрные, неестественно ровные. Как натянутые струны. Подаю знак Грому, двое тут же бросаются к лестнице, где мы храним ящик с тротиловыми шашками. Гром валит одного прикладом, второго я встречаю «Сферой» – она встаёт мгновенно, как стеклянная стена, полупрозрачная и прочная. Он бьётся в неё, пытается выхватить что-то из кармана, по ходу гранату, но «Сфера» прижимает его к стене, зажимая руки. Гром уже рядом – он хватает его за запястье и ломает руку, окончательно не оставляя шанса дотянуться.
– Допрашиваем? – спрашивает он.
– Бесполезно, – отвечаю я, глядя в глаза подменённому. Они пустые, как у рыбы на прилавке. – Смотри.
Подменённый начинает рассыпаться – сначала пальцы, как песок в песочных часах, потом руки, потом всё тело – в чёрный песок. Песок сыплется на паркет, собирается в кучу, как пепел. Гром смотрит, стискивает челюсти. Его рука на автомате сжимается так, что от такой силы сжатия пули сейчас сами начнут вылетать из дула.
– Твою мать, – говорит он. – Они же были с нами, я с ними чай пил. Смеялся над их шутками.
– Когда я проверял их вчера, они были людьми, – поправляю я. – Сегодня – уже нет. Подмена происходит быстро, незаметно, и мы не знаем, когда это случилось. Вот что делает их опасными.
Один из ополченцев – тот таксист в футболке – от испуга роняет винтовку. Она с грохотом падает на паркет, и я слышу, как Мещерская, которая тоже спустилась, за спиной вздыхает. Морщится, но ничего не говорит. Поднимаю винтовку, отдаю парню:
– Держи крепче, солдат.
У него трясутся руки, он кивает, сглатывает, и я вижу, как его нити становятся жёлтыми – испуг сменяется облегчением.
– Следующий раз, – говорю я, глядя ему в глаза, – не роняй. Я не хочу превращаться в твоего личного оруженосца.
Гром усмехается, его нити становятся теплее, золотистее.
Спускаемся в подвал. Здесь ящики с патронами и гранатами, аккуратно сложенные, с бирками, которые написал Петров. Проверяем, нет ли посторонних предметов. Эх, пригодился бы сейчас наш «Теплый», тот замечательный аномал с даром тепловидения. Но пусть он лучше приносит пользу у Воронцова, которому мы его передали – проверяет его людей и охрану. Там он нужнее, чем в подвале. А здесь я справлюсь и сам.
Всё проверили – углы, стены, пол. Никаких закладок, никаких свежих следов.
В углу подвала лежит старый ржавый топор – он тут, видимо, с момента основания особняка, и уже не раз попадался мне на глаза. Забираю. Просто чтобы не валялся. В этом мире каждая железка может стать оружием. Гром смотрит на меня с таким видом, будто я собрался красить этим топором стены в гостиной Мещерской:
– Ты же маг. Зачем тебе топор?
– На всякий случай, – поясняю я, взвешивая его в руке. – Если у меня кончится магия, я хотя бы смогу кого-нибудь зарубить. И потом, когда мы победим, он пригодится для дров. А они нам ещё понадобятся – в особняке становится холодно.
Он пожимает плечами, а я думаю, что, возможно, топор и правда пригодится. С магией иногда случаются перебои. Особенно когда я устаю.
Поднимаемся наверх, садимся за стол в кухне. Клавдия подаёт суп с лапшой и жареную курицу. Разливает по тарелкам, кладёт всем по куску хлеба.
– Ешьте, – командует она. – Я не для того готовила, чтобы вы голодали. Сил не будет – воевать не сможете.
Я сажусь между Ириной и Громом. Ирина молча намазывает на мой кусок хлеба мёд – я не люблю сладкое, она это знает, но почему-то решила, или прочитала где-то, что это поднимает тонус. Благодарю её за заботу. Она отводит глаза.
– Ты не обидишься, если я не съем? – спрашиваю я.
– Обижусь, – отвечает она, не глядя. – Я знаю, что ты устал, но мёд – это энергия. Ешь.
Я ем. Мёд во рту одновременно с супом, сочетание весьма странное на вкус, но приправленное заботой – получается очень даже.
Ополченец, молодой парень с щетиной и красными от недосыпа глазами, входит в кухню с грязным рюкзаком, порванным в нескольких местах:
– Командир Серпов, я сходил. На Газетном, ну, на Тверской, там продуктовый, ну, частный, вход был завален, но я разобрал. Тут банки с фасолью, тушёнка, галеты, даже пачка чая, вот, в жестяной банке.
Он выкладывает на стол несколько банок с фасолью и пачку галет – твёрдых, почти как нарезка из кирпича. Думаю, что ими можно не только питаться, но при желании и обороняться.
– Рисковал, – говорю я. – Но молодец. Садись, поешь.
Парень садится, берёт ложку, руки его всё ещё дрожат. Клавдия наливает ему суп, и он начинает с жадностью есть. Его нити серые, усталые, но чистые.
И у нас снова гости. У ворот сразу около двадцати человек. Встречаю, выясняю – пробились из соседнего района. Осматриваю каждого – все грязные, с лицами серыми от усталости. Среди них – дети, старики, женщины, некоторые еле переставляют ноги. Все чисты, ни одной фиолетовой нити.
– Разместите их в… где найдётся место, – приказываю я. – Дайте есть, пить. И скажите Клавдии, чтобы она нашла что-нибудь тёплое для детей.
Одна женщина, лет сорока, в платке, подходит ко мне, держит в руках фотографию, выцветшую, с загнутыми краями:
– Вы командир? – спрашивает она. – Вы не видели моего сына? Петя, восемь лет. Отбился от колонны у Парка Культуры.
Она показывает фото – мальчик в кепке с надписью «Москва», улыбается, щербится, на щеке родинка. Её глаза горят надеждой, которую я, конечно, не должен погасить ни в коем случае.
– Я дам задание разведке, – заверяю её. – Они проверят ту территорию. Если он там – мы его найдём.
Она благодарит, пытается изобразить улыбку.
Пока я разговариваю с ней, один из её соседей – пожилой мужчина, лет семидесяти, с седой бородой, в потрёпанном пальто – начинает задыхаться. Хватается за горло, сипит, глаза вылезают из орбит. Приступ астмы.
– Гром! – кричу я. – Аптечка!
Гром уже бежит. Я опускаю старика на землю, расстегиваю воротник рубашки, кладу голову на колени. Он ловит воздух ртом, как рыба на берегу, хрипит, его нити темнеют. Гром возвращается с аптечкой, роется в ней, находит старый ингалятор. Мы даём ему два вдоха – он закашливается, сипит, но через минуту начинает дышать ровнее.
– Спасибо, сынки, – шепчет он, глядя на нас поочередно влажными глазами. – Спасибо. Вы меня спасли.
Его нити перестают дрожать, медленно возвращаются в прежний серый цвет.
Беженцев размещают, но я не успеваю присесть, как меня снова вызывают к воротам. Там мужик с тележкой, гружёной крупами, свечами и даже мылом – меняет свои товары на патроны. Нити чистые, в смысле, человек настоящий, не подмененный, только жёлтые – а это ни что иное, как жадность. Он сверкает глазами, потирает руки:
