Kitabı oxu: «Имперский Хранитель. Том 5»

Глава 1

Вид с крыши особняка Мещерской – то ещё зрелище. Москва, залитая дымом и огнём, выглядит как декорация к фильму-катастрофе: всё горит, дымится, взрывается. Хотя, что-то уже сгорело, отдымилось и теперь дожидается, когда мы, наконец, перестанем за стольный град сражаться. Только мы не перестанем.

Я опираюсь на парапет. Вокруг – гул разрывов, сирены, чёрного дыма столько, что скоро придётся дополнить наши гардеробы противогазами. Юго-восток горит прям сильно, на севере тише. Гляжу на навигатор на смартфоне – моя локация прыгает по карте так, будто я совершаю турне по всей Москве. Орловцы совместно с четвертой расой глушат всё, что можно, некоторые сотовые вышки повалены. Хорошо, что я не планирую вызывать такси.

Вон оно как всё меняется. Если бы раньше мне сказали, что я буду стоять на крыше аристократического особняка и определять маршруты для вылазок по запаху гари, я бы посоветовал тому человеку поменьше употреблять. Но я-то здесь. И сейчас всё это, вдобавок, моя работа.

Внизу замечаю бродячего пса. Он тащит в зубах что-то тёмное и длинное, а конкретно, человеческую руку, оторванную по локоть. Несёт её куда-то, оставляя за собой красные следы, затем скрывается в подворотне. Отворачиваюсь, и тут о-па, новый очаг пожара в стороне, только что его не было. Что приходит в голову, когда видишь всё это? Что собачья жизнь здесь стала проще, чем человеческая. Хотя нет. Если подумать, то ни хрена не проще. Скоро собакам нечего будет жрать, станут кидаться на людей. Но против людей да с оружием – не выдюжат.

– Артём! – слышу голос Ирины. – Спускайся, Петров собрал совещание. У него новые данные по запасам.

Спускаюсь по лестнице, липко, на второй ступеньке кто-то что-то разлил. В доме пахнет всё тем же дымом, увы, это стало для меня привычнее, чем запах свежего хлеба.

Захожу в библиотеку. Мои ребятушки здесь. Петров с ноутбуком, серьёзный, не подходи. Гром, чистит автомат, разбирая его с такой сосредоточенностью, будто это древний артефакт, который может взорваться. Ирина смотрит в окно. Мещерская сидит с видом королевы, у которой отобрали всё, вплоть до королевства, но только не отобрали главного – чувства собственного достоинства. Одновременно со мной входит Клавдия Петровна с подносом с горячими бутербродами и компотом в стеклянном кувшине.

– Опять чашки грязные, – ворчит она, ставя поднос на стол. Её руки в муке, на фартуке пятно от томатного соуса. – Петров, ты когда-нибудь научишься мыть посуду? Или ты думаешь, что я тут за прислугу?

– Клавдия Петровна, у меня отчёт, – оправдывается Петров, не поднимая глаз от экрана. – У меня просто нет времени. Война, знаете ли.

– У меня тоже нет времени, – грозит она ему пальцем. – Но я нашла время. Не забывай, кто тебя кормит, Алексей.

Гром хмыкает, Мещерская насупливается, Ирина всё так же смотрит в окно, но теперь улыбается. Я сажусь, беру бутерброд – с маслом и колбасой, которая, правда, по вкусу, не сегодня начала свой путь к вечности.

– Итак, на данный момент продовольствия – на неделю, – докладывает Петров. – Ну, это если не кормить ополченцев, а не кормить нельзя, мы – штаб. Далее. Боеприпасов – на десять локальных стычек или на три серьёзных боя. Или один-два дня активной обороны. Итого, согласно всем подсчетам, в среднем мы продержимся дней пять. Ну или просто пока у нас есть патроны.

Я слушаю, жую бутерброд. Сам-то он понял, что сказал? Петров хочет что-то добавить, может, как раз пояснить сказанное, но в этот момент дверь приоткрывается, и в щель просовывается голова связного.

– Командир, новые ополченцы… Мы их собрали, все ждут в холле.

– Я проверю их, – поднимаюсь я. – С некоторых, знаете ли пор, доверие у нас есть суть роскошь. А не всякую роскошь мы теперь можем себе позволить.

Гром смотрит исподлобья:

– Опять проверка? Ты же вчера проверял. Мы уже третью неделю этим занимаемся.

– Вчера я проверял тех, кто пришёл вчера. Сегодня проверю тех, кто пришёл сегодня. И завтра проверю тех, кто придёт завтра. Это моя работа, Гром. И она не заканчивается, устал ты от неё или кайфуешь от неё на максимуме.

Он молчит, но я вижу в его нитях тёмно-синие отсветы – раздражен явно, но к моей работе относится с уважением. Хоть проверки и на самом деле не заканчиваются, даже когда кажется, что всех уже проверили. А я и сам знаю: они не могут закончиться, потому что подмена – штука такая – отвлекся почесать задницу, а рядом уже чужак. В конце концов, я – тот, кто видит, он – тот, кто бьёт. И то, и другое необходимо, даже когда мы оба устали на девять из десяти.

Мы выходим в холл. Холл исторически ценного особняка Мещерской, между прочим на минуточку. Просторный, с высокими потолками и лепниной – когда-то здесь танцевали вальс, а теперь воняет потом и оружейным маслом. Ополченцы уже здесь – двадцать человек, бывшие военные, полицейские, просто гражданские: вон тот, в мятой футболке с надписью «I love NY», вообще был таксистом до войны. Я смотрю на него и думаю: он надел её, чтобы твари не нападали, потому что он иностранец? Это, кстати, не работает. Твари не умеют читать и не разбираются в географии.

Все эти ребята знают, зачем я здесь. И они не боятся – сами хотят, чтобы я их проверил. Потому что тоже боятся подмены.

– Построиться! – командую я.

Они становятся в шеренгу – не так чётко, конечно, как это делают военные, скорее как на уроке физкультуры, но мне достаточно. Я прохожу вдоль, смотрю нити. У одного – серая, ровная, дисциплина. У другого нить дрожит, переживает парень. У третьего – золотистая, он благодарен высшим силам за то, что он здесь.

У двоих – фиолетово-чёрные, неестественно ровные. Как натянутые струны. Подаю знак Грому, двое тут же бросаются к лестнице, где мы храним ящик с тротиловыми шашками. Гром валит одного прикладом, второго я встречаю «Сферой» – она встаёт мгновенно, как стеклянная стена, полупрозрачная и прочная. Он бьётся в неё, пытается выхватить что-то из кармана, по ходу гранату, но «Сфера» прижимает его к стене, зажимая руки. Гром уже рядом – он хватает его за запястье и ломает руку, окончательно не оставляя шанса дотянуться.

– Допрашиваем? – спрашивает он.

– Бесполезно, – отвечаю я, глядя в глаза подменённому. Они пустые, как у рыбы на прилавке. – Смотри.

Подменённый начинает рассыпаться – сначала пальцы, как песок в песочных часах, потом руки, потом всё тело – в чёрный песок. Песок сыплется на паркет, собирается в кучу, как пепел. Гром смотрит, стискивает челюсти. Его рука на автомате сжимается так, что от такой силы сжатия пули сейчас сами начнут вылетать из дула.

– Твою мать, – говорит он. – Они же были с нами, я с ними чай пил. Смеялся над их шутками.

– Когда я проверял их вчера, они были людьми, – поправляю я. – Сегодня – уже нет. Подмена происходит быстро, незаметно, и мы не знаем, когда это случилось. Вот что делает их опасными.

Один из ополченцев – тот таксист в футболке – от испуга роняет винтовку. Она с грохотом падает на паркет, и я слышу, как Мещерская, которая тоже спустилась, за спиной вздыхает. Морщится, но ничего не говорит. Поднимаю винтовку, отдаю парню:

– Держи крепче, солдат.

У него трясутся руки, он кивает, сглатывает, и я вижу, как его нити становятся жёлтыми – испуг сменяется облегчением.

– Следующий раз, – говорю я, глядя ему в глаза, – не роняй. Я не хочу превращаться в твоего личного оруженосца.

Гром усмехается, его нити становятся теплее, золотистее.

Спускаемся в подвал. Здесь ящики с патронами и гранатами, аккуратно сложенные, с бирками, которые написал Петров. Проверяем, нет ли посторонних предметов. Эх, пригодился бы сейчас наш «Теплый», тот замечательный аномал с даром тепловидения. Но пусть он лучше приносит пользу у Воронцова, которому мы его передали – проверяет его людей и охрану. Там он нужнее, чем в подвале. А здесь я справлюсь и сам.

Всё проверили – углы, стены, пол. Никаких закладок, никаких свежих следов.

В углу подвала лежит старый ржавый топор – он тут, видимо, с момента основания особняка, и уже не раз попадался мне на глаза. Забираю. Просто чтобы не валялся. В этом мире каждая железка может стать оружием. Гром смотрит на меня с таким видом, будто я собрался красить этим топором стены в гостиной Мещерской:

– Ты же маг. Зачем тебе топор?

– На всякий случай, – поясняю я, взвешивая его в руке. – Если у меня кончится магия, я хотя бы смогу кого-нибудь зарубить. И потом, когда мы победим, он пригодится для дров. А они нам ещё понадобятся – в особняке становится холодно.

Он пожимает плечами, а я думаю, что, возможно, топор и правда пригодится. С магией иногда случаются перебои. Особенно когда я устаю.

Поднимаемся наверх, садимся за стол в кухне. Клавдия подаёт суп с лапшой и жареную курицу. Разливает по тарелкам, кладёт всем по куску хлеба.

– Ешьте, – командует она. – Я не для того готовила, чтобы вы голодали. Сил не будет – воевать не сможете.

Я сажусь между Ириной и Громом. Ирина молча намазывает на мой кусок хлеба мёд – я не люблю сладкое, она это знает, но почему-то решила, или прочитала где-то, что это поднимает тонус. Благодарю её за заботу. Она отводит глаза.

– Ты не обидишься, если я не съем? – спрашиваю я.

– Обижусь, – отвечает она, не глядя. – Я знаю, что ты устал, но мёд – это энергия. Ешь.

Я ем. Мёд во рту одновременно с супом, сочетание весьма странное на вкус, но приправленное заботой – получается очень даже.

Ополченец, молодой парень с щетиной и красными от недосыпа глазами, входит в кухню с грязным рюкзаком, порванным в нескольких местах:

– Командир Серпов, я сходил. На Газетном, ну, на Тверской, там продуктовый, ну, частный, вход был завален, но я разобрал. Тут банки с фасолью, тушёнка, галеты, даже пачка чая, вот, в жестяной банке.

Он выкладывает на стол несколько банок с фасолью и пачку галет – твёрдых, почти как нарезка из кирпича. Думаю, что ими можно не только питаться, но при желании и обороняться.

– Рисковал, – говорю я. – Но молодец. Садись, поешь.

Парень садится, берёт ложку, руки его всё ещё дрожат. Клавдия наливает ему суп, и он начинает с жадностью есть. Его нити серые, усталые, но чистые.

И у нас снова гости. У ворот сразу около двадцати человек. Встречаю, выясняю – пробились из соседнего района. Осматриваю каждого – все грязные, с лицами серыми от усталости. Среди них – дети, старики, женщины, некоторые еле переставляют ноги. Все чисты, ни одной фиолетовой нити.

– Разместите их в… где найдётся место, – приказываю я. – Дайте есть, пить. И скажите Клавдии, чтобы она нашла что-нибудь тёплое для детей.

Одна женщина, лет сорока, в платке, подходит ко мне, держит в руках фотографию, выцветшую, с загнутыми краями:

– Вы командир? – спрашивает она. – Вы не видели моего сына? Петя, восемь лет. Отбился от колонны у Парка Культуры.

Она показывает фото – мальчик в кепке с надписью «Москва», улыбается, щербится, на щеке родинка. Её глаза горят надеждой, которую я, конечно, не должен погасить ни в коем случае.

– Я дам задание разведке, – заверяю её. – Они проверят ту территорию. Если он там – мы его найдём.

Она благодарит, пытается изобразить улыбку.

Пока я разговариваю с ней, один из её соседей – пожилой мужчина, лет семидесяти, с седой бородой, в потрёпанном пальто – начинает задыхаться. Хватается за горло, сипит, глаза вылезают из орбит. Приступ астмы.

– Гром! – кричу я. – Аптечка!

Гром уже бежит. Я опускаю старика на землю, расстегиваю воротник рубашки, кладу голову на колени. Он ловит воздух ртом, как рыба на берегу, хрипит, его нити темнеют. Гром возвращается с аптечкой, роется в ней, находит старый ингалятор. Мы даём ему два вдоха – он закашливается, сипит, но через минуту начинает дышать ровнее.

– Спасибо, сынки, – шепчет он, глядя на нас поочередно влажными глазами. – Спасибо. Вы меня спасли.

Его нити перестают дрожать, медленно возвращаются в прежний серый цвет.

Беженцев размещают, но я не успеваю присесть, как меня снова вызывают к воротам. Там мужик с тележкой, гружёной крупами, свечами и даже мылом – меняет свои товары на патроны. Нити чистые, в смысле, человек настоящий, не подмененный, только жёлтые – а это ни что иное, как жадность. Он сверкает глазами, потирает руки:

– Командир, у меня всё по высшему классу. Крупа – гречка, рис, пшено. Свечи – восковые, долго горят. Даже мыло есть – хозяйственное, сорок процентов жирности. А вы мне дайте пистолетик, и мы в расчёте. У вас же их много, я знаю.

– Пистолет есть, – говорю я. – С одного убитого торговца. Только наши патроны к нему не подходят – калибр у наших другой. Тебе он, может, и пригодится, если найдёшь подходящие. А мне от него проку мало. Я заберу крупу. Свечи и мыло оставь себе – этого у нас хватает.

– А мне он на что без патронов? – торговец качает головой. – Железка.

– Железка, которая стреляет, если найдёшь патроны, – поправляю я. – Или кого-нибудь, у кого они есть.

Он думает, трёт лоб.

– По рукам, – наконец говорит торговец.

Я отдаю ему пистолет, забираю мешок с крупой. В тележке замечаю пачку старых пластинок – «Брызги шампанского», «Утомлённое солнце», «Рио-Рита» – они лежат, перевязанные бечёвкой. Торговец замечает мой взгляд и говорит:

– За шоколадку отдам. Есть у тебя шоколадка? У меня дети, они любят сладкое.

У меня действительно есть в кармане батончик, который я прятал на случай, если захочу умереть счастливым или просто поднять себе настроение. Достаю, отдаю. Он протягивает пластинки.

Вечерами можно будет крутить. Если патефон ещё работает. А если нет – будем петь сами. Война войной, а с музыкой и помирать веселее. И вообще, пусть враги знают: мы не просто сидим тут по подвалам и ждём. У нас есть «Брызги шампанского», и мы умеем их слушать. А может, вовсе решат, что мы безумцы. А безумцев обычно боятся сильнее.

Вдруг со второго этажа доносится звук, от которого звякают оконные стекла. Это краг, его голос ни с чьим не спутать:

– Я… смог! Я открыл! Портал! Сейчас!

Я замираю на мгновение, потом бросаю всё и бегу в дом, сразу к лестнице и на второй этаж. Гром, Ирина, Петров уже топают впереди меня, даже Клавдия с половником выбегает из кухни и сразу за мной. Врываемся в спальню Мещерской, посреди комнаты стоит Краг, его каменные руки дрожат, воздух перед ним светится, искажается, возникает гул, который почти перекрывает даже взрывы снаружи.

Разлом открывается резко, с хлопком, от которого у меня закладывает уши. Неровный, пульсирующий фиолетовым светом. И через мгновение из него, как из разорвавшегося мешка, вываливаются два тела. Павел и Катя. Грязные, в крови, из рюкзака Павла по полу рассыпаются вещи: какие-то камни, пустые консервные банки, обрывки бумаги. Катя падает на колени, опирается на руки, пытается встать, но не может – ноги подкашиваются, и она заваливается набок.

Её лицо бледное, в грязных потёках, глаза широко открыты. Павел держится за плечо, из-под пальцев сочится кровь. Он смотрит на меня, его губы шевелятся, но звука нет.

Катя рассматривает нас всех по очереди, облизывает потрескавшиеся губы, сглатывает и выдавливает из себя голос – хриплый, как будто она не говорила несколько дней:

– Остальные провалились глубже… Мы… мы успели выскочить…

Она замолкает. Я смотрю на неё, потом на портал. Он всё ещё открыт. Жду. Мы все ждём. Гром смотрит туда же. Ирина застыла с открытым ртом.

Разлом дёргается. Раз. Два. И затухает. Фиолетовый свет сжимается в точку, пока не гаснет совсем. Павел и Катя. Больше никого.

Катя начинает всхлипывать.

– Где остальные? – спрашиваю я.

Павел качает головой, не поднимая глаз.

– Не знаю. Мы бежали… просто бежали… А они ушли ниже… когда пол провалился, – шепчет он.

В том месте, где только что был портал, плавают в воздухе мелкие искры и тоже гаснут одна за одной. Краг напрягается, проводит каменными пальцами перед собой, рисует руками фигуры – пытается открыть разлом заново. Гром тоже трогает воздух, словно проверяя, не осталось ли там щели.

– Это всё? – спрашивает он разочарованно.

Краг отвечает глухо:

– Шов закрылся. Я не открою его ещё раз так быстро. И там, куда ушли остальные… там глубже. Туда… ещё труднее пробиться.

Он опускает голову, его каменные плечи тоже опускаются. Портал закрыт. Остальные не вышли.

Глава 2

Мы укладываем Павла и Катю в небольшой комнате на первом этаже – бывшей гардеробной, где раньше висели шубы Мещерской. Теперь на крючках висит только пыль. Но нам в последнее время как-то не до уборки, да и что нам эта пыль, нам бы привести в порядок двух человек, которые только что вывалились из Серой Зоны.

Комната насквозь пропахла старой одеждой и – как ни странно – духами, которые, видимо, уже наглухо въелись тут в стены. «Красная Москва», насколько мне позволяют судить мои ничтожные познания в здешнем парфюме. И всё это смешивается с повсеместной гарью так, что результат тянет на новый вид химического оружия. Света здесь, конечно, маловато – тут одна единственная лампа, и та мигает, но с более комфортными помещениями здесь давно туго, ибо народу в особняке – сесть некуда.

Павел сидит на краю кровати – старой, с продавленным матрасом, который, судя по виду, помнит ещё самых древних предков Мещерской, – и шипит сквозь зубы. У него вывих плеча, и я, зажав его плечо коленом, с силой вправляю сустав обратно. Слышу хруст, он стискивает зубы, но крик сдерживает. Только сжимает кулак и выдыхает с шумом.

– Дыши, – говорю я, не отпуская его плечо. – В Серой Зоне ты выжил, не пропадешь и от моих навыков врачевания. Я, конечно, не Шестаков, но что-то могу. Главное – не дёргайся.

Он выдавливает улыбку, но она выходит кривой – так пытаются улыбнуться люди сквозь зубную боль.

– Ты бы попробовал, – бормочет он. – На моем месте.

– Я пробовал, – говорю я. – Чего я только не пробовал. Но есть разница – как правило, у меня в любой ситуации тупо нет времени жалеть себя. Если хочешь, расскажу пару историй, пока будешь лежать с компрессом. Это отвлечёт тебя.

Он хмыкает, его нити становятся чуть светлее. Хороший знак. Значит, ему сейчас куда лучше, чем он выглядит.

Катя сидит рядом. Я уже осмотрел её – всё в порядке, максимум ссадины и синяки. Она пристально разглядывает свои руки, смотрит на них как на чужие. На запястье – глубокая царапина, уже подсохшая, но грязная. Я протягиваю Кате влажную салфетку, и она начинает тереть кожу так, будто пытается стереть с себя саму Серую Зону.

– Не надо так, – притормаживаю её. – Ты уже здесь. Всё остальное – просто грязь.

– Спасибо, – тихо отвечает девушка.

– Рассказывайте, – я затягиваю повязку на плече Павла. Узел получается тугим, проверяю, не слишком ли сильно. – Что там было? Что вы видели?

Катя поднимает голову и ёжится, будто заново мысленно переживает то, что там с ними произошло.

– Мы шли по Серой Зоне, – начинает она. – Там как будто Москва, но не Москва. Как будто обрывки Москвы. Дома наклонены под углом, асфальт не асфальт, то есть он твёрдый, но… волнистый. И всегда серый свет, а солнца нет, непонятно, откуда он, одновременно отовсюду и ниоткуда.

Она замолкает, на мгновение закрывает глаза.

– Мы нашли место, похожее на лабораторию. Кусок лаборатории. Кусок здания, кусок комнаты. И там были ящики с этикетками «Морозовы». Мы полезли смотреть, решили, подумали, а вдруг найдём что-то важного, ну и набрали всякого, чего смогли.

– Вы правильно решили, – поддерживаю я.

– Потом земля ушла из-под ног, – продолжает она, уже тише. – Мы упали, я ударилась головой о что-то. А когда поднялась, вокруг уже ничего не было, один туман. И в тумане я видела, как Анна пыталась держать Марка, будто его кто-то тащил, но они сразу провалились куда-то. А нас… нас просто вышвырнуло сюда. Я не знаю, как это объяснить. Ощущение такое, будто нас вырвало оттуда, но я ничего не видела. Только свет и шум.

– Так что с остальными? – спрашиваю я.

Катя качает головой, её нити становятся почти прозрачными, как будто она сама прямо сейчас исчезает из реальности. Пальцы дрожат, она вцепляется в край кровати.

– Мы не видели, что с ними стало. Только то, как они проваливаются.

Значит, на данный момент с нами нет Натальи, Анны, Марка, Игоря и Шестакова. Пятерых.

– Отдыхайте, – говорю я. – Я вернусь.

Катя суёт руку в рюкзак и вытаскивает несколько жёстких дисков. Почти такие же грязные, как и сам рюкзак, но на вид целые.

– Это из лаборатории, – говорит она. – Там ещё в одном из ящиков был армейский паёк, но мы его съели. Надеюсь, ты не против.

– Я наоборот рад! А расскажешь, какой он был на вкус? Мне надо знать, что я упустил.

Она слабо улыбается.

– Солёный. Как слёзы.

– Звучит интересно. Как-нибудь вернёмся и попробуем, – пытаюсь пошутить, но Катя отрицательно мотает головой.

Я беру один диск, переворачиваю. На наклейке можно разобрать: «Объект 7. Проект «Прометей». Не копировать». Ну конечно. «Прометей» и Морозовы. Что же они там хранили, если даже предупреждают «не копировать»?

Петров уже перехватывает диски у меня из рук – я даже не заметил, как он оказался рядом – и торопливо уносит их, наверняка к своему ноутбуку. Весь суетной, ну ей богу ребёнок, которому не терпится развернуть подарок на Новый год.

– Сейчас, – бормочет он. – Сейчас я посмотрю, что там. Если это то, что я думаю, мы перевернём эту войну.

Снаружи раздаётся взрыв – такой, что уши закладывает на секунду. Я мгновенно ставлю «Сферу» – купол накрывает нас, Катю и Павла. Откуда-то выпрыгивает Гром, с автоматом наизготовку.

За стеной что-то падает, и Клавдия Петровна кричит:

– Осторожно! Там посуда!

На слове «посуда» я слышу звон битого стекла.

– Похоже, по соседнему кварталу, – говорит Гром, прислушиваясь. – Нас не зацепило.

Я убираю «Сферу», отряхиваю плечи от белой пыли, насыпавшейся с потолка за секунду до того, как выставил щит. Катя несколько раз уважительно кивает:

– Хорошая реакция.

– Тренируюсь, – пожимаю я плечами. – На случай, если враги будут кидаться штукатуркой. Её в городе много.

Гром усмехается, но по нитям он явно ещё напряжен. Хотя, кто сейчас не напряжён.

Я уже поворачиваюсь к двери, когда Катя окликает меня:

– Артём! А мой отец… он жив?

Я поворачиваюсь к ней.

– Жив. Освобождён. Сейчас у себя на аэродроме, командует дронами. Хочешь, попробую связаться с ним? Телефон у тебя есть?

Она качает головой:

– Потеряла… в серой зоне.

– Я попробую со своего.

Достаю телефон, нахожу номер Ветрова. Набираю. Гудки. Долгие. Потом сбрасывается. Пробую ещё раз – то же самое. Связь, конечно, нет слов.

– Не берёт, – говорю я. – Но я попробую через Мещерскую. Твой отец, как и она, аристократ, знатный человек. Может, они там все как-то ещё общаются между собой.

Нахожу княгиню, коротко объясняю ситуацию.

– Катя хочет связаться с Ветровым, – говорю я. – У тебя есть способ дозвониться до него?

Мещерская хмурится, достаёт свой телефон – с виду старый, кнопочный, но явно не из дешёвых. Набирает номер, ждёт.

– Ничего, – говорит она через минуту. – Не отвечает. Может, его нет на месте. Может, глушат.

Пробуем ещё несколько раз – бесполезно.

Возвращаюсь к Кате, та стоит и ждёт в дверях гардеробной, по нитям видно, что она переживает.

– Пока не вышло, – говорю я. – Но я найду способ. Обещаю.

Катя жестом показывает мне знак сердечка и склоняет голову. Ветров, постарайся найтись и выйди на связь, тебя здесь ждут.

Петров в гостиной, сидит с ноутбуком и подключенным к нему диском. Вижу, что данные открываются не полностью – часть файлов повреждена, Петров морщится, качает головой и бормочет что-то о «несовместимых форматах» и «фрагментации».

– Чтоб тебя, – ругается он, тыкая в клавишу Enter с такой силой, что я боюсь, что она не выдержит. – Я на войне, а занимаюсь тем, что восстанавливаю содержимое их дисков, которые они хранили непонятно как в непонятной серой зоне. Морозовы не слышали про герметичные контейнеры?

Его пальцы бегают по клавиатуре со скоростью, за которой невозможно уследить. Иногда он стонет, как будто ноутбук – его личный враг.

– Потребуется время, – говорит он наконец. – Тут всё не так критично. Смогу реанимировать, но не сразу.

– Сколько? – спрашиваю я.

– Не знаю. Часа два-три. Или день. Зависит от того, сколько у меня терпения.

– Терпения у тебя много, – говорю я. – Ты же работаешь с нами.

Он хмыкает, не отрываясь от экрана.

И тут же – стук в окно. Что-то снаружи. Камень. Бьётся в стекло и отскакивает в сторону, не разбивая. Гром подлетает к подоконнику, распахивает створку и высовывается наружу с автоматом наизготовку:

– Пошёл вон! – орёт он кому-то.

Я подхожу к окну, там мальчишка – лет двенадцати, грязный, с растрёпанными волосами – он убегает, пригнувшись. Как он пролез на нашу территорию можно не спрашивать, ворота воротами, но кто захочет залезть, найдёт как. Особенно мальчишки. Успеваю увидеть его нити, они дрожат синим. Напуган. Да уж, дожили. Один, без взрослых, в городе, где каждую минуту могут пристрелить или тварь из под земли вылезти. Ладно, если бы ему была нужна помощь – повёл бы себя иначе.

– Расслабься, – говорю я. – Не враг же.

– Он в нас камнем запустил, – ворчит Гром. – Я мог бы ответить.

– Я представляю, как бы ты ответил, – усмехаюсь я. – Но учти, что потом тебе пришлось бы искать его родителей. И объяснять им за свой «ответ». «Он первый начал» не прокатит.

Гром сплёвывает за окно и отворачивается.

Выхожу в холл, в этот момент в дом вваливается один из ополченцев, который тащит на себе раненого товарища – молодого парня с простреленным плечом. Кровь разливается по куртке, стекает на пол.

– Коля, – говорит ополченец, голос срывается на хрип. – Он был со мной в вылазке. Мы попали под обстрел у Савёловского рынка. Там была засада. Мы думали, что оторвались, а они нас ждали.

Я быстро осматриваю Колю – парень ещё в сознании, но бледный, и глаза то и дело закатываются, как у куклы. Я укладываю его на пол, добираюсь до раны – пуля прошла навылет.

Гром уже протягивает бинты и жгут. Я быстро накладываю жгут, перевязываю рану, затягиваю – Коля стонет и хватает меня за руку.

– Держись, – говорю я ему. – Сегодня просто не твой день.

Он пытается улыбнуться, но выходит только гримаса:

– Хорошо... я всегда хотел умереть во вторник.

– Сегодня четверг, – говорю я. – Так что ты промахнулся.

Появляется Клавдия Петровна, молча отводит мои руки, поправляет повязку, затягивает жгут чуть плотнее и кладёт сверху дополнительную салфетку. Причём так быстро и привычно, будто всю жизнь не пельмени лепила, а раны штопала.

Снаружи начинается стрельба.

– Снова, – говорит Гром без тени удивления.

– Ворота атакуют, – докладывает по рации наблюдатель. – Трое, вооружены, пытаются прорваться.

Я оставляю Колю с Клавдией Петровной и выбегаю к воротам. Смотрю в щель. Кто тут у нас. Их, похоже, трое, прячутся за машинами с обрезами, палят кто куда, один вообще куда-то вверх, явно не целясь. Охрана за мешками с песком, ведёт ответный огонь, пули рикошетят от асфальта.

Выхожу прямо под пули. «Сфера» встаёт вокруг меня, я даже чувствую, как она вибрирует от попаданий. Подхожу ближе – ага, мародёры, сброд. Один – мужик лет пятидесяти перезаряжает обрез, другой – парень помоложе, с перекошенным лицом прижимается к грузовику. Третий – вообще пацан, на вид лет восемнадцати, сидит за микроавтобусом и палит в небо.

Применяю «Разрыв» на их связях поочередно – они теряют координацию на несколько секунд, впадают в ступор. Охрана пользуется этим – вот уже двое мародёров на земле, прижатые к асфальту. Третий, тот, что с обрезом, пытается бежать вдоль забора, но я успеваю поставить «Сферу» перед ним – он врезается в неё, падает, я сам прижимаю его коленом к земле, пока охрана не подходит, чтобы скрутить.

Через минуту все трое лежат, связанные.

Я обыскиваю их. Ничего интересного – только десяток патронов и несколько банок тушёнки в рюкзаках. Младший смотрит на меня снизу вверх.

– Вы нас не убьёте? – шепчет он.

– Не сегодня, – говорю я. – Если честно, у меня нет времени вас убивать. Мне ещё документы разбирать.

– Забираем патроны и еду, – приказываю я. – Спасибо за доставку.

Гром усмехается, забирает тушёнку и патроны. Мародёров уводят.

Возвращаюсь в особняк, но приколы продолжаются. Замечаю у одного из ополченцев – проверенным разрешено ходить по дому – странные нити. Серые, но с едва заметным фиолетовым отливом, который я, получается, пропустил при предварительном осмотре?

Подхожу к нему – так и есть, подменённый.

Он видит, что я понял, рука бросается к ножу на поясе, но «Сфера» встаёт между нами стеной, он бьётся в неё и отступает. Пока пытается понять, что такое невидимое его стукнуло, Гром выбивает нож из его руки и, не теряя ни секунды, выхватывает пистолет. Один выстрел. Точный. В голову.

Подменённый заваливается набок, но рассыпаться начинает ещё до того, как его тело касается пола. Сначала пальцы, потом руки, потом тело. Песок оседает на пол кучкой.

– Как говорится, минус один подменённый, – говорю я, глядя на останки. – А в плюсе у нас только пыль. Хотя её у нас и так хватает. Проверьте всё, – приказываю я. – Маячки. Жучки. Если они были здесь, Орлов может знать о нас больше, чем нам хотелось бы.

Гром уже отдаёт распоряжения. Ополченцы начинают проверять личные вещи, стены, щели.

Я возвращаюсь к Петрову.

Он сидит, тот так и сидит, согнувшись над ноутбуком. Но нити сейчас поблескивают золотом – он что-то нашёл.

– Есть! – говорит он, аж голос срывается от волнения. – Артём, смотри!

Я подхожу ближе.

– Смотри сам, – говорит он. – Координаты «Полюса» – базы за Уралом. Дальше – расписанный принцип подмены – исходного человека они сажают в капсулу, сознание блокируется, двойник действует по командам извне. И самое важное: исходный человек может остаться в живых, если сознание не стёрто окончательно.

Я смотрю на экран. Абсолютно морозовский почерк. Ровно так же было с аномалами в «Прометее» – клали по саркофагам, собирали магическую энергию в кристаллы.

– Значит, можно вернуть их. Тех, кого подменили.

Петров кивает.

– Осталось только найти «Полюс», понять, как отключить эту систему, не навредив подмененным. Или вообще понять, как их вытащить в принципе. Причём это будет касаться только тех, чьи сознания ещё не стёрты. В целом задание понятно, простое.

Петров закрывает ноутбук.

И в этот момент в открытое окно влетает дрон. Крупный жук с красным глазом-лампочкой. Он зависает на секунду, сканирует помещение, гудя пропеллерами. Я даже моргнуть не успеваю, как вокруг дрона закручивается воздушный вихрь – с немыслимой скоростью, так что корпус начинает искрить от трения и вспыхивает синим. Дрон теряет управление, падает на пол, дёргается, как рыба, выброшенная на берег, и гаснет.

Оглядываюсь – это Катя. Стоит в проёме двери, тяжело дышит, но смотрит на дрон с усмешкой. Сильная девочка, не зря дочка Ветрова. Только вернулась из серой зоны, а уже дронов ломает.

– Хороший улов, – говорю я, подталкивая дрон мыском. – Теперь у нас есть игрушка. Разберите его, посмотрите, что внутри. Может быть, карта всех складов Орлова. Или, может быть, рецепт его любимого ужина.

Итак, цель на ближайшее время ясна – разбираться с «Полюсом», который я после «Прометея» сильно оставил на потом. Как оказывается, зря. Но это не отменяет локальных задач из ранга «здесь и сейчас», поэтому хочешь не хочешь, а после мародёров, дронов и подменённого, обойти в очередной раз всю территорию Мещерской будет не лишним.

С Громом проходим по периметру, народ мельтешит – ополченцы, беженцы. Вот тут дыра в восточной стене, которую так и не забили досками. В список дел – заделать. В остальном всё чисто.

У северной стены замечаю движение – кто-то пригнулся за кустом сирени, голые ветки которого торчат из-под снега. Может, по нужде кому приспичило, не добежал? Сейчас узнаем.

Глава 3

Подхожу ближе. И снова привет. Мальчик, тот самый, что кидался камнем в окно. Он весь сжался, руки в карманах лёгкой куртки, которая явно не для такой погоды. И он не убегает. А нити, к слову, у него чистые.

– Это ты, – говорю я. – Ты же швырял в нас камнем.

Он молчит, сжимается ещё сильнее, но не отводит взгляд.

– Я из колонны, – говорит он наконец. – Я отбился. Там… было страшно. А вы не стреляли, когда я кинул. Я подумал… может, вы не враги.

Гром держит руку на автомате. Ствол не поднимает, но я знаю, что при любом релевантном поводе он выстрелит. Даже не замечу, когда успел прицелиться. Даже, если автомат не заряжен. Шутка.

– Ты замёрз, – говорю я. – Идём в дом. Там тепло и есть еда.

Он кивает, медленно встаёт. Я веду его в особняк, передаю Клавдии Петровне. Она сразу ставит чайник, усаживает мальчика на табуретку и накидывает ему на плечи плед.

– У тебя есть мама? – спрашивает Клавдия.

– Она там, – говорит он. – Она не вышла.

Я смотрю на его нити. Он не врёт.

– Я найду её, – говорю ему. – Если она жива, я её приведу.

Мальчик снова кивает.

Когда мы заканчиваем с заделыванием дыры, с крыши доносится крик наблюдателя. Я поднимаюсь наверх: в паре кварталов горит крупное здание – бывший торговый центр. Похоже, там идёт бой: доносятся автоматные очереди и крики.

Что ж. Если стреляют, значит, кто-то ещё держится. Может, гражданские. Может, остатки наших ополченцев. А может, просто люди, которые не сдались.

– Кто бы там ни был, – говорю я, – если мы не вмешаемся, их перебьют. А это значит, что силы Орлова укрепятся ещё на один квартал. Так и до нас доберутся, будем соседями.

– Мы не знаем, кто там, – говорит Гром.

– Значит, узнаем, – отвечаю я.

У ворот снова гости. Точнее, гость, один. Охрана окружает его, о чём-то разговаривают.

Мы спускаемся. Через калитку входит усталый человек, в потрёпанной куртке, с пачкой бумаг под мышкой, с рюкзаком, который висит на одном плече. Человек, который как будто вернулся домой после долгой командировки.

– Тень! – восклицает Гром, опуская автомат, который он уже успел навести. – Живой?

– Живой, – отвечает Тень, останавливаясь. – Еле ноги унёс. Но информация того стоила.

Его нити – серые, усталые – на глазах светлеют, он рад видеть нас и рад, что добрался.

Всё тот же старый добрый Тень – уставший, с мешками под глазами, но во взгляде всё тот же огонёк, который не гаснет даже после трёх недель войны. Он протягивает мне руку – рукопожатие крепкого бойца.

– Ты как? – спрашиваю я.

– В порядке, – говорит он, вытирая грязь с лица. – Нас там окружили. – и он указывает как раз в направлении торгового центра. – Там гражданские, укрываются, похоже, в здании школы. Орлов держит их как приманку. Я думаю, он хочет, чтобы мы пришли.

– Конечно. Все знают, что мы всегда приходим. И ты тоже знаешь, что мы придём, – усмехаюсь я. – Мы ведь на самом деле всегда приходим.

Он тоже усмехается, но улыбка быстро тускнеет.

– Там человек сорок. Старики, женщины, дети. Отбиваются от тварей. И твари перебьют их всех, это же очевидно. Так же, как очевидно для Орлова, что мы не сможем пройти мимо и клюнем.

– Мы клюнем, – говорю я. – Но он сам же об этом пожалеет.

Тень кивает, его нити становятся золотистыми. Я хлопаю его по плечу, он аж вздрагивает.

– Чай будешь? – спрашиваю я. – Клавдия Петровна заварила.

– Чай – это хорошо, – говорит он. – Но сначала – дело. Я принёс данные о позициях Орлова. Есть места, где… будет попроще пройти.

Что ж. Вот в фильмах, в кино, герои лезут в очевидную засаду, когда у них нет другого выбора. И, как правило, побеждают. А мы хоть и не в кино, и хоть я не знаю, чем это кончится, знаю одно: если мы не поедем, эти сорок человек умрут. А это всё, что мне нужно знать.

– Готовьте автобус, – говорю я. – Будем выезжать.

Выезжаем сразу. Беру Грома, Леонида для маскировки автобуса, потому что без него мы будем видны как ёлка на Новый год, и Скорбенко, потому что он единственный, кто может выжать из этого старого корыта больше, чем оно способно дать, а нам нужно сегодня нечто более вместительное, чем простой джип. Заехать, забрать гражданских, выехать. Никаких сложных схем.

Смотрю на карту в последний раз перед выездом. Красный кружок – квартал с гражданскими. Раньше в прошлой жизни я отмечал на картах места, куда хочу поехать в отпуск. Сейчас я отмечаю места, где меня могут убить. Далее отметки от Тени, который принёс информацию: синим отмечены пути отхода, чёрным – позиции врага. Вроде всё запомнил. Хоть и понимаю, что на месте всё может оказаться совсем не так.

Автобус «Ритуал» уже у ворот, готовый к выезду – всё тот же, видавший виды, с облупившейся краской, с надписью «Ритуал». Скорбенко хлопает по капоту и улыбается.

– Скорбенко, – говорю я, забираясь внутрь. – Ты так улыбаешься, будто у нас есть запасной автобус.

– Не нужен нам запасной автобус, – отвечает он с укором. – Это легенда. На ней ещё моя бабушка ездила на фронт в сорок первом.

Он явно перенял манеру княгини Мещерской. Она так же трепещет над каждой старой вещью в особняке – люстры, рояли, стулья, которые «помнят ещё Екатерину Великую». Разница только в том, что у неё про антикварные безделушки, а у него – про автобус с отваливающейся краской. Но интонация – та же.

– Твоя бабушка ездила на автобусе на фронт? – переспрашивает Гром, поддерживая шутку.

– У неё не было танка, – философски замечает Скорбенко. – Так что пристегнись. И без лишних комментариев. Я водитель, я знаю, что говорю.

Леонид садится на заднее сиденье, закрывает глаза, начинает маскировать нас. Гром разворачивает ту самую карту на коленях.

– Прямо, – говорит он. – Потом влево, потом опять прямо. Там чисто. Но может быть ненадолго, там движение. Справа скопление, объезжаем.

Город – не то, чтобы руины. Но удручает. Обгоревшие остовы машин, воронки, разбитые витрины магазинов, из которых уже давно всё вынесли. Где-то вдалеке стреляют. Скорбенко лавирует между завалами так, что я чувствую себя на американских горках. Он объезжает обломки, пролетает над выбоинами, вжимается в повороты, я вцепляюсь в поручень, чтобы самому не вылететь в окно.

– Скорбенко, – говорю я, когда мы подпрыгиваем на очередной кочке, и моя голова ударяется о потолок. – Ты водитель или каскадёр?

– И то, и другое, – отвечает он, не отвлекаясь от дороги. – Разница только в зарплате. И в том, что каскадёры хотя бы знают, когда у них будет дубль. А я не знаю, будет ли у меня дубль. Так что я стараюсь, чтобы этот был последним.

– Отличное вдохновение для пассажиров, – бормочу я, потирая ушибленную голову.

Проезжаем мимо разбитого грузовика с надписью «Молочные продукты». Из кабины торчит чья-то нога в резиновом сапоге – она застряла в разбитом стекле, как будто водитель пытался вылезти, но не успел. «Молочные продукты». Видимо, сегодня без молока.

Автобус резко клюёт носом, и я едва не врезаюсь головой в сиденье передо мной. Переднее колесо провалилось в воронку. Мотор ревёт, но колёса только взрывают замёрзшую грязь, прокручиваясь впустую.

Скорбенко выдаёт такую тираду, что Гром, который слышал многое, одобрительно поднимает бровь. Водитель вылезает, смотрит под колесо, качает головой. Гром выскакивает за ним, чтобы помочь, обходит воронку и закатывает глаза, но не из-за впечатлений от нашего положения, а просто потому, что Скорбенко всё ещё ругается, перебирая все известные ему ругательства и парочку неизвестных, которые он, видимо, только что изобрёл, хоть и теперь уже тише, не на публику, больше для себя. Если бы у нас был диктофон, мы могли бы записать сборник «Лучшее от Скорбенко». И война бы поскорее закончилась, потому что враги бы просто легли и слушали.

Потом Гром смотрит в сторону и замирает, но на сей раз не из-за ругани Скорбенко. Лицо у него становится абсолютно каменным, не хуже, чем у крага. Нет, даже у крага, пожалуй, физиономия живее будет.

Выхожу к ним, в паре десятков метров лежит разбитый трамвай. Лежит на боку, видимо, подорвался на мине.

Подходим, заглядываем в окно кабины. Внутри, пристёгнутый ремнём, застыл водитель. Он мёртв, причём уже давно – кожа серая, на лице выражение ужаса, но рука всё ещё сжимает рукоятку контроллера. Рядом с ним лежит сумка с хлебом, а ещё торчит бумажный листок. Смотрю ближе – это записка. Буквы выведены шариковой ручкой: «Маме».

Гром медленно отворачивается. А ведь так подумать, этот трамвай мог бы быть автобусом. Причём нашим. Дальше лезут мысли про водителя, но нет. Нет. Не сегодня.

Вчетвером выталкиваем автобус. Тяжело, но выталкиваем. И хорошо, что в этот момент по нам не стреляют.

Гром садится обратно, хмурый, челюсти стиснуты. Уверен, ещё до знакомства со мной он видел многое, но такие вещи не становятся привычкой. Максимум, мы учимся не смотреть на них слишком долго.

Скорбенко объезжает, следуя указаниям Грома, крупное скопление тварей, через дворы с выломанными шлагбаумами, виляя между гаражами и мусорными баками. Сломанные шлагбаумы нам только на руку. Автобус гремит так, будто его собирали из того, что нашлось в ближайшей помойке, но он едет. И это главное. Хотя всегда остаётся риск таким лязгом привлечь внимание тех, у кого слух лучше, чем у нас. А у тварей он, как показала практика, отличный.

Едем под маскировкой Леонида, но в какой-то момент он, видимо, теряет концентрацию. Автобус ненадолго становится видимым, тут же тварь, похожая на огромную сороконожку, выскакивает откуда-то и бьётся в борт. Её клешни, её чёрные глаза, смотрят прямо на меня. Она пытается вцепиться в стекло, скрежещет по нему когтями. И стекло, по ходу, уже трещит.

Гром высовывается и очередью сносит ей голову. Тело сороконожки дёргается и падает на асфальт, конечности ещё шевелятся, но она не жилец. Леонид снова включает маскировку, едем далее в прежнем режиме.

Леонид ругается сквозь зубы:

– Я не могу держать концентрацию с той скоростью, с которой мы едем. Слишком долго, слишком много. Мне нужна минута, чтобы перевести дух.

– Сбавить скорость! – приказываю я. – Чтобы Леонид успевал.

Скорбенко сбрасывает газ, автобус идёт медленнее. Леонид выдыхает, проводит рукой по лицу – он выглядит так, будто только что пробежал марафон. Скорбенко смотрит на него в зеркало заднего вида:

– Слушай, если ты решил экономить магию, скажи заранее. Я бы сбросил скорость ещё на том повороте, а то я думал, ты просто решил проверить, как мы выглядим без маскировки.

Леонид молча поднимает большой палец. Да уж, куда ни глянь, одни несостоявшиеся стендаперы. Если бы мы записывали их диалоги, мы бы уже издали сборник анекдотов для выживших.

Наконец въезжаем в искомый квартал. Снаружи школа выглядит так, как и должна выглядеть школа в городе, в котором идёт война: выбитые окна, обвалившееся крыльцо, на стенах следы от пуль и копоти. Локация совпадает с указанием Тени, значит, мы не ошиблись. Около сорока человек, которые ждут нас, как последнюю надежду, внутри. Где именно – пока не знаю. Но я знаю, что они здесь.

Мы вылезаем из автобуса. Слишком тихо для того места, от которого мы с крыши Мещерской слышали выстрелы и крики. Где-то совсем далеко, за домами, слышна стрельба, но здесь – ничего. Ни криков, ни воя тварей.

Гром оглядывается, потом забирается по пожарной лестнице на крышу школы. Лестница шатается, но держится. Он пригибается, осматривается, показывает жестами, что никого нет.

Ну как же нет. Ещё как есть. Вот они, нити. Серые, дрожащие, тянутся откуда-то из щелей в здании, откуда-то снизу. Следую за ними, нахожу источник – нити прямёхонько из школьного подвала. Двери у подвала нет, только проём, частично заваленный обломками, но люди как-то смогли туда пролезть.

Вдвоём с Громом отодвигаем несколько кусков бетона, пока не открывается достаточный проход, чтоб можно было хотя бы зайти пригнувшись, а не лезть на карачках. Из темноты тянет сыростью и холодом.

Идём вглубь подвала. Если бы нити были осязаемыми, мои ноги бы уже увязли в них и спутали к черту ноги – настолько их много. Спрятались они, конечно, так себе. В тишине отлично слышно возню, покашливания, всхлипы, шёпот. Поэтому находим их почти сразу.

Люди сидят на полу, прижавшись друг к другу. Всё, как сказал Тень – от мала до велика, здесь и те, у кого волосы совсем седые, и те, кто ещё не умеет завязывать шнурки. И все остальные между ними. Около сорока человек.

– Мы пришли за вами! – говорю я. – Выходите!

Никто не шевелится. Кто-то отодвигается назад, кто-то прижимает к себе детей. Одна старушка в углу крестится дрожащими руками и смотрит на меня с тем же страхом, с каким смотрела бы на тварь.

Я подхожу к ней, протягиваю руку.

– Вставайте, – говорю я. – Мы не враги, хоть и с автоматами. И у нас нет времени на то, чтобы объяснять это дважды.

Она смотрит на мою руку. Потом медленно протягивает свою.

– Всё будет хорошо, – добавляю я.

Старушка тихо спрашивает:

– Вы уверены? Есть гарантии?

– Да. – отвечаю я. – По крайней мере, мы попробуем.

Она слабо улыбается. Я помогаю ей встать, а сам думаю: если бы я давал гарантии, я бы работал в страховой компании. А здесь я лишь пытаюсь вытащить людей из подвала.

Но это ломает лёд. Остальные начинают шевелиться: поднимаются, берут детей, собирают вещи. Кто-то плачет, кто-то молчит, но они идут. Я слышу, как кто-то шепчет «Спасибо».

Организую погрузку. Люди подходят к автобусу, и я сам проверяю каждого. Автобус, к слову, рассчитан мест на двадцать, но мы умудряемся впихнуть туда всех – старушки на коленях у женщин, дети на руках, кто-то стоит в проходе, прижавшись друг к другу так, что есть вопросы – а выдержит ли подвеска? Этот же вопрос в глазах Скорбенко, который смотрит на всё это, но молчит.

Замечаю двоих – они не идут к автобусу, а пытаются вести толпу в другую сторону, к разрушенному крылу школы. Само собой, их нити фиолетовые. Подменённые.

– Гром, – говорю я тихо.

Гром, в отличие от меня, не смотрит нити, он их вообще не видит, а сейчас он просто доверяет мне. Я киваю на подменённых. Два выстрела – и они рассыпаются в чёрный песок.

Люди начинают кричать. Я кричу громче, перекрывая их голоса:

– Это враги, мы их убрали! Давай, загружайтесь! Быстрее, у нас нет времени!

Надеюсь, они всё же не сочтут нас врагами, а то начнётся тут, не приведи стрелять в своих. У нас и так патронов мало, а тут ещё и объяснять, что мы хорошие.

Одна из старушек, поднимаясь в автобус, спотыкается и чуть не падает. Я успеваю подхватить её. Она необычайно лёгкая, помогаю ей забраться, заношу практически на руках.

– Спасибо, сынок, – кряхтит бабуля.

– Не за что, – отвечаю я. – Я всё равно планировал сделать зарядку сегодня. Так что считайте, что я совместил полезное с приятным.

Маленькая девочка, лет пяти, отказывается идти без своей куклы – плачет, упирается. Что делать, иду искать куклу. Повезло, минут пяти хватает, чтобы найти эту куклу на входе в подвал среди обломков – кукла цела, грязная только донельзя. Девочка хватает её и бежит к автобусу, крепко прижимая к себе.

Гром ворчит что-то вроде «Мы не в детском саду».

– Но и не в армии, Гром, – пожимаю плечами. – Их глазами, мы все так вовсе в полном аду. А ведь нужно быть человеком, даже когда вокруг ад. Иначе чем мы отличаемся от этих? И если кукла помогает ей не бояться – пусть кукла будет при ней. Без неё она будет плакать, а детский плач это такое себе. Да и тварей лишних привлечёт. Так что мы не просто спасаем куклу – мы спасаем себя от лишних проблем.

Гром вздыхает, смотрит на девочку, потом на меня.

– Ты это только что придумал, – говорит он.

– Работает же, – отвечаю я.

Все уже внутри, автобус забит под завязку. Я с остальными стою проходе, между сиденьями. Гром рядом со мной, потому что вперёд уже не пробиться из-за толпы. Скорбенко за рулём один в кабине.

Леонид, сидящий на заднем сиденье, закрывает глаза, его нити на мгновение темнеют – он включает маскировку, накрывая автобус. Скорбенко давит на газ, и мы с натугой, с противным скрежетом откуда-то из-под автобуса выползаем к выезду на дорогу. Автобус проседает на рессорах так, что кажется, сейчас колёса коснутся арок.

На выезде дорогу перегораживает горящий автомобиль. Которого, конечно, же здесь не было, когда мы въезжали. И он стоит поперёк так, что объехать невозможно: это выезд со двора, слева и справа жилые дома.

Ну вот, дождались. Орлов в деле.

Глава 4

Мы с Громом выскакиваем из автобуса. Несколько человек выходят за нами – поглазеть, очевидно. Прям уверены, что никто не начнёт стрелять.

А поглазеть есть на что – машина горит знатно: пламя бьёт из-под капота, из салона валит чёрный дым, стёкол нет, резина на колёсах плавится. Я ставлю «Сферу» между собой и раскалённым металлом, чтобы защитить руки от жара. Упираемся, начинаем толкать. Тачка – обычный седан, поэтому, хоть и тяжко, но всё же толкаем. Жар тем не менее пробивается через барьер, чувствую его и руками, и лицом. Машина медленно сдвигается, кряхтим, пыхтим, но отталкиваем её в сторону. Повезло, что колёса не расплавились окончательно – иначе бы хрен там.

Я отрываю руки от машины и смотрю на них, по ощущениям там должен быть ожог и не один. Но ожогов нет, зато в пальцах лёгкий тремор. Для меня как для Арателя это непривычная и даже несколько унизительная реакция, но для Артема, который только что толкал раскалённый седан, думаю вписывается в здешние нормы.

– Всё нормально? – спрашивает Гром.

– Да. Просто мне кажется, что я только что держал в руках горячую сковороду. Только без яичницы.

Выезжаем из двора, пробираемся обратно тем же маршрутом. Улицы сменяют одна другую – все пустые, горелые, заставленные битыми машинами. Мне чуток не по себе – ловушка с горящей машиной как-то мелко для Орлова, и мы слишком долго едем без препятствий.

Скорбенко сбавляет скорость, там впереди должен быть перекрёсток. Я слышу, как он тихо выдыхает сквозь зубы. Толпа впереди начинает шевелиться. Кто-то из впереди стоящих вскрикивает. Кто-то шепчет: «Там люди... и твари...» Другой голос: «Они перекрыли дорогу!» Ропот перерастает в гул.

С моей позиции едва ли что-то видно за спинами пассажиров, но по обрывкам фраз понимаю: баррикада, люди с оружием, рядом с ними твари. Чувствую, как автобус снова набирает скорость.

Гром поворачивается ко мне, смотрит непонимающе.

– Всем пристегнуться! – кричит Скорбенко из кабины.

Я в окно вижу, как с крыши фургона газели, мимо которой мы только что проехали, в нас целится боец. Нет, уже не целится, уже стреляет.

– Ложись! – Скорбенко, видимо тоже запоздало заметивший стрелка в зеркало заднего вида, выворачивает руль, чтобы уйти от выстрелов.

Одна из пуль прошивает боковое стекло, пролетает над нашими головами, сбивает кусок обшивки на потолке. Мы пригибаемся, кто-то вскрикивает, кто-то начинает молиться.

Повезло. Или он просто плохой стрелок. Бывает, у них тоже кривые руки. Или он не хотел убивать, просто пугал. Хотя зачем пугать, когда можно убить?

Мы куда-то врезаемся с металлическим грохотом. Что-то тяжёлое с хрустом уходит под колёса, автобус подпрыгивает, нас бросает вперёд и друг на друга. Чьи-то головы с глухим стуком бьются о стекло. визг тормозов, звон разбитых окон, крики. Ребёнок, сидевший на коленях у матери, слетает и ударяется головой о спинку сиденья – мать хватает его, прижимает к себе. Стекла в окнах осыпаются, кто-то зажимает рот рукой, чтобы не закричать.

– Мы пробились! – кричит Скорбенко. – Держитесь!

Автобус дёргается ещё раз, словно опять встречает препятствие, но грохот не тот, слишком сильный. Взрыв. Это граната. Остатки стекла окончательно вылетают, автобус резко кренится влево, но не падает, удерживается, продолжает катиться по инерции. Передняя часть в огне.

Люди кричат, лезут в окна, толкаются в проходе. Кто-то уже вывалился наружу, кто-то пытается вытащить ребёнка. Я хватаю старушку, которой помогал ранее, она здесь рядом, передаю её в чьи-то руки, меня отталкивают другие, лезут прочь из автобуса. Гром работает рядом, выталкивает людей, препятствуя давке. Гул огня становится громче, а жар сильнее. Автобус уже не катится, стоит.

Мы вываливаемся последними – я и Гром, когда пламя уже расходится по бокам и заполняет салон собой вместе с дымом. Падаем на асфальт, отбегаем, отползаем. Я оглядываюсь и понимаю, что Скорбенко среди нас нет. Остался там, в кабине, за рулём.

Отходим. Гражданские жмутся к стенам, к нам, к чему угодно. Леонид маскирует оставшихся, но сам уже в прямом падает от усталости на колени. Гром подхватывает его и тащит дальше.

Рядом взвизгивает асфальт – снайпер, или кто он там, который на крыше газели, никак не угомонится. Применяю «Разрыв» на его связях, он ненадолго замолкает. Этого времени хватает достаточно, чтобы мы успели скрыться за углом здания.

Но из-за разбитой нами баррикады выходят остальные. Шестеро бойцов в чёрных куртках, и с ними твари, снова собираются в кучку. Один из бойцов поднимает автомат, целясь в гражданских у стены.

Я уже готовлюсь ставить «Сферу», когда слышу рёв двигателя. Из-за поворота, вылетает зелёный армейский грузовик. Он врывается прямо в группу врагов, сбивая двоих бойцов – они исчезают под колёсами. Твари шарахаются в стороны, одна из них застревает под капотом, волочится под днищем, стираясь об асфальт.

Из кузова выпрыгивают люди, и я сразу узнаю некоторых из них – те самые ополченцы, которых я проверял сегодня утром. Они сразу как по команде открывают огонь по тварям.

Бойцы Орлова залегают за обломками машин, прицельно стреляют по нашему грузовику, только пули звенят о металл. Твари прут на ополченцев, не скрываясь от выстрелов, как тупое живое мясо.

Я бросаюсь вперёд, прикрываю одного ополченца «Сферой». Пули отскакивают от неё, рикошетят в стены, откалывая брызги кирпича. Гром валит одного бойца, пытавшегося обойти нас справа. Кто-то из наших падает, но я слышу матерные крики, значит, живой.

Один из врагов бросает гранату в наш грузовик. Я успеваю поставить «Сферу», взрыв приходится чётко на неё, оставляя в воздухе дымное кольцо. Одна тварь, здоровенная, с когтями, выскакивает из-за грузовика и бросается на ополченца, который перезаряжает автомат. Я ставлю «Сферу» между ними – тварь бьётся в неё, отлетает, другой ополченец успевает выстрелить ей в голову. Она дёргается и затихает.

Рядом Гром работает прикладом – лупит как дубиной по другой тварюге, после неё добивает ещё одну очередью. Боец врага вскакивает из-за баррикады и пытается бежать, но трое ополченцев сами уже там. Короткая очередь – и тот падает.

Гром опускает автомат, оглядывается, потом смотрит на меня. Я киваю ему – мы сделали это.

Гражданские всё ещё жмутся к стенам, ополченцы собирают их. Кто-то плачет, кто-то выходит молча, все стягиваются к грузовику.

– Сорок, – докладывает один. – Все живы.

А Скорбенко нет. Подхожу к прогоревшему и уже остывающему автобусу, сквозь дым замечаю что-то на асфальте рядом с кабиной. Кружка Скорбенко. И как только не разбилась. Поднимаю её, вытираю пальцем пепел, прячу в карман. Гром поглядывает на меня, но ничего не говорит.

Мы грузим гражданских в грузовик. Детей передают на руки, старушек подсаживают. Одна из них смотрит на меня и говорит:

– Сынок, я не знаю, как тебя зовут, но я буду молиться за тебя.

Я не успеваю ничего ответить – её оттесняют вглубь.

Ну а у нас новая логистическая задача. Пассажиров сорок, в кузов же влезает от силы двадцать. Задачу решаем быстро, я же всё-таки, как ни крути, бывший логист. Забыл, какая у меня тогда была фамилия. Я оглядываюсь и обращаю внимание на ещё один грузовик, на нём, видимо, прибыли сюда силы противника. Посылаю двух ополченцев проверить, они пару минут ковыряются, причём результативно – машина заводится, уж не знаю, ключ ли в замке был, или знают нужные лайфхаки.

– Остальных сюда, – командую я.

Грузимся, трогаемся. По итогу у нас два грузовика, набитых до отказа. Помимо людей с нами едут останки Скорбенко, завёрнутые в шторы – их притащил ополченец из ближайшего разгромленного магазина.

Дорога обратно длинная. Город за окнами – серый, дымный. Сколько ещё таких кварталов и сколько ещё таких, как Скорбенко нам предстоит потерять?

Возвращаемся к особняку Мещерской. Клавдия Петровна выбегает первой, смотрит на грузовик, на меня, на Грома. Её взгляд на мгновение задерживаются на пустом месте рядом со мной, и я вижу, что она понимает всё.

– Внутри есть еда, – говорит она спокойно. – Ведите людей.

С людьми надо что-то решать. В особняке Мещерской уже нет места. Смотрю на соседний дом – старый трёхэтажный особняк, окна тёмные, дымовая труба холодная.

Нахожу её в холле – она стоит у лестницы, прижимает к себе шаль, смотрит на беженцев, которых уже начали размещать в гостиной, но там явно не хватит места для всех. В её глазах – усталость, наверное, похлеще, чем у любого из нас.

– Артём, – говорит она. – Я не знаю, куда их деть. В подвале и в том уже беженцы...

Она замолкает. Княгиня привыкла принимать решения, но сейчас смотрит на меня так, будто я тут выше по статусу, принимаю все решения и должен предложить выход.

– Чей там дом справа?

– Графа Сабурова, – говорит она. – Он уехал в начале войны. Наверное, сбежал.

– Мы вскрываем его, с вашего позволения, – говорю я. – Хозяин не против.

Подхожу к двери соседнего особняка, проверяю – конечно, закрыто. Ополченцы приносят болгарку, с её помощью решают вопрос. Далее я только наблюдаю, как они заносят вещи спасённых, провожают их самих, помогают расположиться.

Через час особняк оживает. Кто-то уже зажёг свечи, кто-то разводит огонь в камине. Из трубы идёт дым. Кто-то тихо поёт. Ничего так, приятно.

Что по итогу? Сорок человек спасены, один погиб. Мы вернулись, но что-то изменилось. Навсегда.

Вечером мы хороним Скорбенко во дворе Мещерской. Клавдия Петровна ставит на его могилу миску с печеньем и бутылку воды. Я достаю его кружку. Ту самую, которую подобрал у кабины. Сжимаю ее в руках.

– Ты как-то говорил, что мы живы, пока пьём из неё чай, – говорю я тихо. – Я запомнил.

Гром молчит рядом. Стоим так несколько минут. Ветер сбивает с крыши снег, и он падает на могилу.

Гром несильно хлопает меня по плечу. На другое плечо кто-то кладёт руку, понимаю, что Ирина.

Вскоре все расходятся Мещерская на мгновение задерживается, смотрит на меня и тихо говорит:

– Ты сделал всё, что мог, Артём.

– Этого было недостаточно, – отвечаю я.

– Иногда и этого достаточно, – говорит она и уходит.

Я спускаюсь в подвал и иду к мешку с песком. Бью по нему кулаками, вероятно, пугая беженцев, пока костяшки не стираются в кровь. Боль в руках слегка притупляет боль в груди. На мешке замечаю следы своей крови, но продолжаю бить.

Я должен был предвидеть засаду. Я должен был ехать другим путём. Я должен был…

Останавливаюсь и вспоминаю, как Скорбенко говорил: «Жизнь – это автобус. Иногда он ломается, иногда в него стреляют, но главное – чтобы в нём был хороший водитель».

– Хорошо, Скорбенко, – говорю я. – Ты был прав. И в память о тебе я пойду пить чай – из твоей кружки. Ты же не против?

Поднимаюсь наверх, в кухню.

– Садись, – говорит Клавдия Петровна. – Чай будет через минуту.

Ставлю памятную кружку на стол. «Лучшему водителю» – так на ней написано.

Клавдия Петровна разливает чай, сначала мне, затем Грому и другим.

Я поднимаю кружку.

– За тех, кто не вернулся.

И пью. Горький, зараза, да и кипяток вдобавок. Именно такой наш лучший водитель и предпочитал сам.

– Он был хорошим водителем, – говорит Гром.

– Лучшим, – поправляю я. – Лучшим, Гром.

***

Встаю рано, хотя почти не спал. Снился Скорбенко – он улыбался, крутил баранку и говорил:

– Артём, ты слишком много думаешь, давай уже, дави на газ.

Я отгоняю мысли, спускаюсь вниз. Клавдия Петровна суетится у плиты, готовит бутерброды, напевая что-то довоенное, кажется, «Смуглянку». Она молча ставит передо мной чашку чаю, пиалу с мёдом. Скорбенко, было дело, подкалывал как-то меня:

– Ты единственный, кто пьёт чай с мёдом и при этом всё равно выглядит так, будто у него под столом автомат.

Кладу мёд в чай, смотрю, как он медленно тает в горячей воде. А ведь война – это не только стрельба и реки крови. Это ещё и сотни таких мелочей, которые напоминают о том, что мы потеряли.

Петров, отстучав очередной бешеный ритм на клавиатуре ноутбука, поднимает голову и объявляет неожиданное:

– Сегодня прибудут Воронцов, Новиков, Шереметев, Ветров и Волкова. Все – освобождённые из-под ареста после разоблачения императора. Все – готовы работать. Волкова выйдет по видеосвязи – она сейчас в своём убежище, но обещала подключиться, как только сможет.

Я киваю, делаю глоток чая, уже не такой кипяток, сейчас он только приятно обжигает горло.

– А Ветров… ты с ним связался? Говорил?

Петров кивает:

– Да. Но не я лично. Кто-то из других господ, я попросил каждого, и, надеюсь, у кого-то из них это получилось. Прямой связи с ним нет, глушат, наверное. В общем, если всё хорошо, то сегодня его тоже ждём.

Отлично. Катя будет рада. Пока даже не буду говорить ей, пусть это будет сюрпризом. Если Петров уже не растрепал.

Выхожу во двор подышать. Воздух пахнет гарью и сыростью, как всегда по утрам, да, впрочем, и по вечерам, в этом мире в его текущем состоянии. На заборе сидит чёрный кот и ладно бы просто сидит, так он ещё и откровенно пялится на меня. Машинально палю его нити – чистые, без фиолетовых примесей.

– Ты хотя бы не шпион, – говорю ему.

Он фыркает, словно обиделся на такое сравнение, спрыгивает с забора и уходит в кусты.

И тут шум со стороны ворот – рёв двигателя, свист тормозов, крики охраны. Иду проверять. Рядом припарковался чёрный бронированный джип с помятым крылом и следами от пуль на нём же. Из него вылезает Воронцов, собственной персоной. Галстук съехал набок, пиджак в пыли, на лбу ссадина. Князь, который всегда выглядел так, будто его гладили утюгом, теперь выглядит так, будто его гладили булыжником. Он оглядывается и, увидев меня, машет рукой.

– Князь, – я подхожу к нему. – Не иначе, вы выиграли войну, но проиграли битву за гардероб.

– Очень смешно, – бурчит он, поправляя галстук. – Мы попали под обстрел у Садового кольца. Хорошо, что водитель жив. Как вы тут?

Следом подъезжает ещё одна машина – старенький «Мерседес» с затемнёнными стёклами. Из него выбирается – вот, кого я максимально давно не видел, и, пожалуй, видеть весьма рад – Новиков. Он держится за плечо и то и дело кашляет, на его лице следы копоти.

Увидев меня, он замирает. Мгновение мы просто смотрим друг на друга, он вытирает сажу с лица, чувствую, что я даже, по ходу, скучал по нему. Новиков усмехается, качает головой.

– Артём! – восклицает он. – А ты, я смотрю, всё ещё жив.

– Пока да, – отвечаю я. – А ты, я смотрю, всё ещё водишь машины, которые должны были списать ещё до моего рождения.

Он хрипло смеётся, но смех тут же переходит в кашель. Откашлявшись, он вновь хватается за плечо.

– Борис Фёдорович, – говорю я. – Что случилось?

– Твари у Тверской, – хрипит он. – Мы чудом проскочили, но водитель… В общем, как дальше добирались – лучше не знать. Если бы не Ветров с его дронами, хрен бы доехали.

Шереметев выходит из третьей машины – это внушительный, с виду неубиваемый внедорожник, однако с разбитой фарой и вмятиной на двери. Сам барон выглядит так, будто только что вышел со светского приёма – пиджак без единой складки, галстук завязан так, что не иначе его завязывали перед ростовым зеркалом, а не в машине, которая уворачивалась от тварей. Он поправляет манжеты, замечает меня:

– Артём, я так понимаю, мы опоздали на совещание?

– Ничуть, барон, – я склоняю голову в приветствии. – Вы как раз к началу. Мы только что обсуждали, кто из нас больше похож на беженца. Пока что вы лидируете с наименьшим количеством пыли. Как вы добрались? Тоже обстрел?

– Нет, – отвечает он, поправляя запонки. – Просто перепрыгнули через воронку. Машина приземлилась чуть хуже, чем я. Как видите, я в полном порядке, а она – не очень.

Последним приезжает Ветров – на ещё более серьёзном джипе, который выглядит как полноценная боевая машина не для езды, а для боевых же действий. При виде нас он улыбается, но лишь на секунду, затем морщится, придерживая гипс на руке.

– Майор, – говорю я. – Вы как?

– Жив, – отвечает он. – Но гипс уже надоел. Хорошо, что это не слишком мешает рулить беспилотниками, вот это радует. Кстати… – он оглядывается по сторонам, и я понимаю, что он ищет Катю.

В этот момент дверь в особняке открывается. Выходит Катя и, застыв, смотрит на отца. Ветров тоже замирает, забыв и про гипс, и про дроны, про всё.

Катя делает шаг вперёд. Он – навстречу. Все молча глядят на них. Я отхожу в сторону, давая им пространство.

Катя подходит к отцу, смотрит на него снизу вверх. Уже открывает рот, чтобы сказать что-то… и вдруг разворачивается и уходит. Серьёзно. Идёт обратно в дом, не сказав ни слова.

Глава 5

Несколько минут ищу Катю по дому. Заглядываю в гостиную, на кухню, даже в библиотеку. Её нигде нет. Я уже начинаю подумывать, не вышла ли она на задний двор, когда до меня доходит: я ищу её по всему дому, а сам же её и поселил в бывшей гардеробной. Туда ещё не заглядывал.

Катя сидит на краю кровати, сжимает в руках фотографию, дышит так, словно вот-вот заплачет. На фото – её отец, Ветров, с нею маленькой на коленях. Оба смеются.

– Ты чего? – спрашиваю я.

– Я не знаю, – говорит она, не поднимая глаз. – Я вышла… и просто не смогла. Всё внутри перевернулось. Я не была готова.

– К чему?

Она молчит несколько секунд, потом тихо говорит:

– Я… я ведь я не та, кого он помнит. Та Катя, которая уходила... А вернулась другая. Я не знаю, как тебе объяснить. Я даже не знаю, как и ему объяснить, что я теперь не та, кого он ждал.

Я на всякий случай снова проверяю её нити – мало ли, подмена, а я не заметил с первого раза. Но нет, всё чисто. Настоящая. Подростки. Их любимая фишка считать, что родители ждут от них какую-то версию, которую они сами придумали. А всё гораздо проще – отец хочет увидеть дочь. И точка. Не поймёт наверное, пока своих не заведёт.

– А может, он и не ждал ту Катю, – говорю я. – Может, он просто ждал тебя. Живую. Целую. Другую, но его.

Она поднимает на меня взгляд.

– Ты думаешь? – тихо спрашивает она.

– Я знаю, – говорю я. – Потому что если бы я ждал дочь, я бы не смотрел на то, какая она. Я был бы рад тому, что она здесь.

Она смотрит на фотографию, потом на меня. Молчит. Потом встаёт и идёт к двери, останавливается у порога.

– Я сейчас, – говорит она. – Подожди здесь.

– Жду, – отвечаю я.

Она уходит в ванную. Я остаюсь в коридоре, прислонившись к стене, слышу, льётся вода. Вспоминаю тот разговор на скамейке в Сокольниках, когда Ветров просил меня взять Катю к себе. Как смотрел в глаза и говорил: «Я отвечаю за воздух в этом секторе. Я рискнул, чтобы связаться с вами. Рискну и чтобы вытащить дочь. Не подведите». Тогда он вложил в это «не подведите» всё, что у него было. И я согласился, не до конца понимая, что беру на себя. Опекун из меня получился так себе, учитывая, что девчонка угодила даже не в плен к каким-нибудь орловцам, а на хрен в другой мир, в Серую Зону, ещё и пробыла там тучу времени. Не могу сказать, что сдержал обещание идеально. Но по факту сдержал – она жива, и она здесь. И сейчас они встретятся снова.

Катя долго умывается, потом становится тихо, потом снова кран на полную мощность. Я не тороплю её.

Через несколько минут она выходит. Волосы влажные, лицо чистое, ссадина на щеке теперь заметна только если присмотреться – чем-то замазала. Её нити становятся ровнее – взяла себя в руки.

– Всё? – спрашиваю я.

– Всё, – отвечает она.

Вместе выходим. Воронцов, Новиков, Шереметев и Ветров так стоят у машин. Воронцов показывает на фасад особняка Мещерской, что-то комментирует, Новиков кивает.

– Неплохо сохранился, – говорит Шереметев, щурясь на лепнину.

– Да там может крышу давно пробили, отсюда ж не видно, – отвечает Воронцов, – но в целом – да, впечатляет. Особенно если вспомнить, что творится на соседних улицах.

– Главное, чтобы внутри было тепло, – кашляет Новиков, кутаясь в пальто. – Я уже начинаю мерзнуть.

Ветров стоит чуть поодаль, не участвуя в беседе. Только смотрит в нашу сторону, и я понимаю, что он ждёт не совещания.

Подходим к ним. Что ж, Катя в самом деле совсем не выглядит так, будто только что вывалилась из Серой Зоны, а перед тем неделями пряталась по подвалам. Я не обратил внимания, а она ведь нацепила ту же толстовку, что и в тот день, когда Ветров передавал мне её. Волосы ещё влажные, холодно смотреть на неё, но ей явно пофиг. Только смотрит на отца, задержав дыхание, будто хочет запомнить каждую секунду этой встречи.

– Катя, – говорю я тихо.

Она делает шаг вперёд. Ветров срывается с места и идёт к ней, двигая руками так, будто и гипса никакого нет. Дочь бежит к отцу, они встречаются посреди двора, обнимаются так, будто их разлучали годы.

Слышу, как Воронцов бормочет что-то вроде «Ну надо же».

Наконец Ветров отпускает Катю, проводит рукой по её волосам, потом поворачивается ко мне.

– Спасибо, Артём, – говорит он.

– Это не я, – отвечаю я. – Она сама.

Остальные аристократы уже начинают переминаться с ноги на ногу.

– Прошу прощения за задержку, – говорю я.

Воронцов бросает окурок в сугроб:

– Да мы уже поняли, что у вас тут свои порядки.

Господа переглядываются и входят в дом. Проходим в библиотеку. Прежние обитатели этой, теперь уже тоже жилой, как и все остальные, комнаты, уже вышли, нас встречает Мещерская – прямая, с неизменной шалью на плечах, руки сложены перед собой, как у королевы, которая принимает просителей в тронном зале. Она окидывает вошедших долгим взглядом – видит и сажу на лице Новикова, и кривой галстука Воронцова, задерживается на секунду на гипсе Ветрова, затем поднимает бровь, глядя на Шереметева, у которого единственного из всей компании костюм выглядит так, будто он только что его надел.

– Я так понимаю, у меня сегодня приёмный день, – говорит она с лёгкой усмешкой. – Рада видеть вас в моём доме, господа. Вы все отлично выглядите.

Воронцов хмыкает, Новиков пытается кашлянуть и изобразить поклон, но выходит так себе. Шереметев подходит к ней, берёт её руку и целует. Мещерская позволяет это с видом королевы, дающей аудиенцию.

– Княгиня, – говорит Шереметев. – Ваш дом всегда был оазисом среди хаоса. Я вижу, что и сейчас это так.

– Оазисом, в котором не осталось ни одного целого бокала, – отвечает Мещерская. – Но чай есть. Прошу вас, располагайтесь.

Она делает жест рукой, приглашая всех к столу, и садится во главе, поправляя шаль. Я располагаюсь по правую руку от неё, остальные занимают места кто где. В центре стола заготовлен планшет для связи с Волковой.

– Чай – это хорошо, но лучше бы что-то покрепче, – бормочет Воронцов. – Дорога была та ещё.

– Остался коньяк, – отвечает Мещерская, – но не раньше, чем мы закончим дела.

– Оставим на потом, – говорит Шереметев. – У нас ещё будет повод.

Новиков кашляет в кулак, смотрит на планшет, потом на меня.

– А Волкова? – спрашивает он.

– Я так понимаю, она присоединится позже? – киваю на планшет.

– Обещала, – пожимает плечами Воронцов.

Я ещё раз проверяю нити каждого. Всё чисто. Хотя бы здесь порядок. Все поворачиваются ко мне.

Обсуждаем новости, планы, задачи. Новиков жалуется на склады – их грабят, логистика рушится, и он разводит руками с таким отчаянием, будто у него отбирают последнюю рубашку.

– Я проверю всех твоих людей, – говорю я. – Если там есть подменённые, мы их найдём. Ты только дай мне доступ.

Ветров поднимает голову от смартфона:

– Я могу запустить дроны над складами, проверить периметр. Это не займёт много времени.

Новиков смотрит на него с удивлением:

– Ты же в прошлый раз сказал, что у тебя нет свободных дронов. Что они все заняты в разведке.

– Вот прямо сейчас есть, – Ветров показывает смартфон. – Один недалеко от твоего склада. Я вот его уже отправляю, прямо при тебе. Должен быть через несколько минут.

– Благодарю, – откашливается Новиков.

– Хорошо, – говорю я. – Но ты ещё обрати внимание на своих пилотов и операторов. Подменённые могут быть везде. Даже в твоей команде. Ты их проверял?

Ветров бледнеет и сразу начинает что-то записывать – явно не проверял, да и как он проверит. Закончив писать, майор снова возвращается к смартфону – продолжает следить за дроном.

Шереметев сидит напротив, поправляет манжеты, его нити ровные – барон чувствует себя здесь как дома.

– Барон, – говорю я. – Как там, кстати, наши аномалы? Оракул и Ускорительница, которых я передал тебе.

Шереметев поднимает бровь.

– Аномалы? Ах да, те двое. Скажу честно – они так замечательно вписались в мою структуру, что я их вполне считаю уже своими.

– Своими? Я их не отдал, барон, – поправляю я. – Я временно прикомандировал их к тебе. Как они себя ведут?

Шереметев усмехается, откидывается на спинку стула:

– Работают как часы. Оракул предсказал бомбёжку соседнего квартала за два часа до того, как она на самом деле случилась. Я успел вывести людей. У нас никто до сих пор не верит, что это была не случайность.

– А как конкретно он это делает, мне интересно? – спрашиваю я.

– Он говорит что-то вроде: «Барон, мне кажется, завтра утром будет плохо». И я верю ему. Он ни разу не ошибся. Если он говорит «плохо», значит, будет бомбёжка. Если «тихо» – я сплю спокойно.

– А Ускорительница?

Шереметев улыбается:

– Эта девочка – просто чудо. Она доставляет нужные вещи из одного конца города в другой за какие-то минуты! Ни одна тварь не сцапала, ни одна пуля не зацепила. Мои курьеры могут только завидовать. Документы уже лежат у меня на столе через пять минут после того, как я их запросил. Я даже не успеваю попросить чай.

– Я рад, что они вам полезны, – говорю я. – Самое главное, я хочу знать, что их не заставляют делать то, что они не хотят.

Шереметев поднимает руки в жесте капитуляции:

– Артём, они у меня в почёте. Если бы они захотели уйти, я бы их не держал. Но они остаются, потому что знают, что я их ценю и защищаю.

– Хорошо, – говорю я. – Если они когда-нибудь захотят вернуться – ты не будешь препятствовать.

Он смотрит на меня, потом кивает:

– Я даю слово. Но, честно говоря, я надеюсь, что они не захотят.

Воронцов, который всё это время молча слушает этот разговор, наконец не выдерживает:

– Артём, мы тут собрались обсуждать стратегию, а не судьбу твоих аномалов! – его нити вспыхивают оранжевым. – Есть у нас план или нет?

Кстати, а ведь «Тёплый» – аномал с тепловидением – сейчас работает именно у него.

– Да, насчёт аномалов, князь, – говорю я, – как дела у нашего с вами? Того парня с тепловидением, которого я передал тебе. Он помогает?

Воронцов хмурится:

– Помогает. Я поставил его проверять всех, кто приходит в мой штаб. Он уже выявил двоих подменённых.

– Хорошо, – говорю я. – Пусть пока так.

В этот момент смартфон Ветрова тихо пиликает. Он смотрит на экран и бледнеет ещё сильнее, чем когда услышал про подменённых пилотов.

– Артём, – говорит он, и все замолкают, – у меня картинка со склада. Они что-то устанавливают у стены.

Я подхожу, смотрю на экран. Дрон висит достаточно высоко, но камера даёт чёткую картинку. Трое фигур в тёмной одежде. Один держит свёрток – продолговатый, похожий на несколько багетов, перемотанных скотчем. Второй что-то колдует у стены – похоже, тянет провода. Третий стоит в отдалении, наблюдает.

На его груди замечаю знак. Символ, очень и очень знакомый. Молот. Тот самый, что носили фанатики Императора. «Чистые».

– Фанатики. Им не нужен сам склад – они за иномирцами.

Мещерская, до этого сидевшая с видом королевы, подаётся вперёд. Шереметев перестаёт поправлять манжеты – его руки в кои то веки замирают на столе. Воронцов таращится на экран смартфона Ветрова так, будто сейчас оттуда вылезет сам диверсант.

Новиков открывает и закрывает рот, потом говорит:

– Это… это мой склад.

– Майор, а ты не можешь просто… ну, сбросить на них что-нибудь с этого дрона? – предлагает Воронцов.

Нити Ветрова становятся чуть темнее – он сдерживается, чтобы не ответить резко.

– Это разведывательный дрон, князь. У него нет боевой нагрузки. Он вообще не предназначен для ударов – только для наблюдения.

– Совещание на паузу, – я уже иду к выходу.

Ветров смотрит на меня:

– Артем, ты хочешь туда? Прямо сейчас?

– Они только начали, – говорю я. – Закладка и подключение взрывчатки занимает время. Им нужно установить заряды, соединить, проверить. У нас есть как минимум полчаса, пока они не закончат. Если будут действовать аккуратно – даже больше. Майор, если они начнут раньше времени сматывать удочки – сразу говори. И предупреждай, если появится кто-то ещё.

Я, Леонид и Гром вылетаем из особняка. Через руины, дым, обгоревшие машины. Гром в обнимку с автоматом, Леонид на заднем сиденье уже закрыл глаза, маскирует нас.

На одной улице картина – несколько мародёров разбирают какой-то супермаркет. Они замечают нас, но мы проскакиваем мимо. Гром порывается выстрелить, я останавливаю:

– Мы не на охоте. Нам нужно успеть.

Впереди – перекрёсток, чересчур густо заставленный машинами. Скорбенко бы объехал, но Скорбенко нет. Я торможу, разворачиваюсь, веду в объезд. Джип подпрыгивает на выбоинах, Леонид чертыхается негромко.

– Терпи! – кричу я.

– Я терплю, – отвечает он сквозь зубы. – Но если мы ещё раз так подпрыгнем, я потеряю концентрацию.

На выезде из подворотни я чуть не врезаюсь в беженца – старик ведёт за собой осла, тащат позади телегу. Я успеваю вывернуть руль, торможу резко, но не останавливаюсь. Осёл смотрит на меня с философским спокойствием, старик крестится и кричит что-то вслед.

– Боевой выезд с препятствиями, но других у нас и не бывает, – замечаю я, снова набирая скорость. – Обратите внимание, осёл выглядит спокойнее нас всех. Надо будет взять его в команду.

Оторвавшись по пути от пары тварей, вкатываемся в искомую промзону. Снега поболее, чем в городе, но даже здесь он уже не белый, а серый от копоти и пепла – ветром нанесло с московских улиц. Бетонные заборы в грязном инее, и всё те же всё те же ангары с облупившейся краской.

– Тихо, я даже отвык, – замечает Леонид, выглядывая в окно, хотя как раз именно сейчас мы проезжаем по замёрзшей луже и со смачным хрустом ломаем лёд.

– Пожалуй, тихо, – отвечаю я, – но, возможно, с сюрпризами.

– Какими? – спрашивает Леонид.

– Если бы я знал, это были бы не сюрпризы, – усмехаюсь я.

На одном из ангаров – тот самый глаз, который мы уже видели раньше. Красный, с чёрным зрачком. Теперь он выглядит так, будто плачет. Если бы я был этим глазом, я бы тоже плакал, глядя на то, что здесь творится.

Останавливаемся метрах в двухстах, дальше пешком под прикрытием Леонида. Снег вокруг ворот утоптан – следы свежие, но никого нет, хотя створки приоткрыта. Прямо на них – несколько брикетов, перемотанных скотчем, с торчащими проводами. Взрывчатка. Уже установлена.

Дрона Ветрова над головой не видно и не слышно, как будто его там вообще нет. А может, и на самом деле нет? Достаю смартфон – ну да, вот пожалуйста, я пропустил его сообщение: «Батарея на исходе, увожу на зарядку. Если что – по обычной связи». Нет предупреждения, что диверсанты ушли, нет указаний, где они теперь. Значит, они переместились в тот момент, когда дрон уже отчалил, и Ветров ничего этого соответственно не видел. Теперь мы сами по себе.

– Они успели заложить, – говорю я.

Гром смотрит на взрывчатку, потом на меня:

– Я могу попробовать обезвредить.

Честно, не особо знал об этом его навыке. Конечно пусть обезвреживает, раз предлагает.

– Сколько тебе нужно времени?

– Если схема простая, минуты три. Если сложная – не знаю. Я не сапёр.

– Действуй. Я прикрою.

Гром осматривает провода, проводит пальцем по брикетам.

– Что там? – спрашиваю я.

– Простая схема, – отвечает Гром, не оборачиваясь. – Детонатор, провода, питание. Если перерезать нужный провод, она не сработает. Вопрос – какой.

Он замирает на секунду, потом аккуратно перерезает один из проводов. Взрывчатка не реагирует.

– Готово, – говорит он, вставая. – Но это может быть не единственная. Нужно осмотреть внутри.

Проскальзываем на территорию. Леонид держит маскировку, молчит, хотя по его тяжкому дыханию и так понятно, что он практически на пределе. Гром идёт впереди, сжимая автомат.

Ангар прямо перед нами, и у его ворот – трое. Один стоит чуть поодаль, оглядывается – явно подменённый. Двое возятся с зарядом, уже закрепляют провода. Я всматриваюсь в подменённого, и у меня ёкает внутри. Это охранник, здешний охранник, тот, кто присматривал здесь за иномирцами, видел я его уже здесь раньше. И теперь он помогает диверсантам.

– Смотри, – тихо говорю я Грому. – Подмена.

Гром сжимает челюсти, но не говорит ни слова.

– Я беру его, – говорю я. – Леонид, маскируешь нас до последнего. Не нужно им видеть нас раньше времени.

Выходим из-за угла и идём прямо на них. Подменённый поворачивается к одному из наёмников и говорит что-то – я не слышу, но вижу, как тот кивает.

Гром срывается первым. Он бьёт прикладом одного, так, что тот падает без звука. Я накрываю «Сферой» второго и сжимаю, чтоб не смог пошевелиться – он застывает, как муха в янтаре. Подменённый оборачивается, в руках пульт, не позволяю ему успеть среагировать, применяю «Разрыв» – разрываю связь между ним и кнопкой, чтоб даже не подумал сейчас ничего взрывать. Он теряет концентрацию – вместо того, чтобы хотя бы бежать или биться с нами, впадает в ступор. Гром выбивает пульт из его рук.

Подменённый падает на колени, и, не дожидаясь, пока его прибьют, сам заранее рассыпается. Через секунду он уже чёрный песок на снегу.

Первый диверсант приходит в себя, мигом вскакивает и пытается бежать. Гром хватает его за воротник, бросает к стене и, не давая опомниться, быстро связывает ему руки за спиной. Второй диверсант, который был в «Сфере», приходит в себя, смотрит на нас, потом на связанного товарища. Он уже открывает рот, чтобы закричать или сказать что-то, но я убираю «Сферу», и Гром тут же бросает его на землю, прижимает коленом и за пару секунд – так привычно, будто он делал это тысячу раз даже с закрытыми глазами, – обматывает его запястья шнуром, затягивает узел, коротко дёргает, проверяя надёжность, и встаёт. Всё. Готово.

– Вы нас убьёте? – шепчет первый.

– Нет, – отвечаю я. – Мы – нет.

Я распахиваю ворота ангара. В тот же миг из темноты вылетает серебристая тень – сильвер. В руке длинный изогнутый серп, не успеваю выставить «Сферу», лезвие скользит по воздуху, оно уже в миллиметре от моего лица.

Глава 6

Сильвер медленно опускает серп, отступает на шаг, его нити – отполированные, холодные – становятся чуть теплее. Признал, наконец, меня, надо же. Из темноты ангара выходит ещё один, возможно из тех, с кем мы общались непосредственно в наш прежний визит, но я до сих пор не научился отличать их толком друг от друга.

– Артём, – говорит он голосом, похожим на звон стекла. – Мы не знали, что это ты.

Смотрю на серп, который только что опустил их боец. Хорошо, что я не чихнул в тот момент, когда он был занесён надо мной. Было бы обидно сдохнуть вот так.

– Я тоже не знал, что меня так встретят, – отвечаю я, кивая на серп в руке первого.

За их спинами, в ангаре, вижу остальных. Ох, и народа здесь! Не помню, чтобы было столько. Сильверы, краги, скитальцы, блин, их тут... нет, не буду пересчитывать. Кажется, они тут размножаются делением. Или организовывали себе день открытых дверей.

Сильвер, обратившийся ко мне по имени, разглядывает связанных диверсантов на снегу.

– Что здесь произошло?

– Ваш охранник был… одним из ваших врагов из Эфириума. Он впустил диверсантов. Они пытались заминировать ангар и взорвать вас.

Подходит Гром и добавляет:

– Я уже обезвредил вторую. Всё под контролем.

– Значит, ты, Артём, пришёл вовремя, – говорит он. – Ты не оставил нас в опасности.

– Я и не собирался вас оставлять, – я развожу руками. – Вы – часть того, что мы защищаем. Ну а эти двое – ваши. Решайте, что с ними делать. Это ваша территория, и они готовили диверсию против вас. По законам военного времени – поступайте, как считаете нужным.

Сильвер смотрит на меня своими светящимися глазами, потом переводит взгляд на пленников. Его голос становится тише:

– Мы примем их. Они не покинут это место.

Звучит как название фильма ужасов. «Они не покинут это место». В главной роли буду я, если задержусь здесь ещё на пять минут. Нет, пусть сами разбираются, у меня своих проблем хватает.

Подходят другие – два крага, ещё сильвер, также один скиталец. Они переглядываются, что-то обсуждают.

Старший Сильвер, хотя я не до конца уверен, что он действительно старший, но высказывается от всех именно он, поворачивается ко мне:

– Мы хотим сражаться, – говорит он. – Мы засиделись здесь. Война идёт вокруг нас, а мы прячемся. Мы не хотим больше прятаться.

За его спиной замирают остальные иномирцы – сильверы, краги, скитальцы. Все смотрят на меня. Все ждут моего слова.

– Враг один. Он общий, и он повсюду. Я не вправе держать вас здесь. Если решите выйти на улицы – валяйте. Только запомните: город уже не тот. Там те, кто охотится на таких, как вы. Есть там и свои, которые боятся всех подряд. И есть там ещё такие свои, которые на самом деле не свои, как ваш охранник. Будьте осторожны.

Старший Сильвер смотрит на меня долго, словно переваривает. Потом медленно кивает.

– Мы поняли. Мы знаем, что такое война.

– Хорошо, – говорю я. – А теперь мне пора. У меня там совещание с аристократами, они без меня уже, наверное, начали делить власть. А вы тут поаккуратнее – взрывчатку чуть не прошляпили, в следующий раз провороните что-то похуже. Не дайте себя взорвать, мне потом некого будет спасать.

Из толпы доносится низкий каменный смех – ржёт кто-то из крагов, я узнаю этот хрип, наподобие грохота гальки.

Прощаюсь с иномирцами, и мы уходим. Снег хрустит под ногами, ветер холодный, но не сильный. Гром идёт рядом, напряжённо смотрит по сторонам, будто мы идём не к машине, а на штурм Кремля. Я бы сказал ему расслабиться, но тогда он точно начнёт подозревать, что я подменённый. Или что я его прямо сейчас подменяю.

Он поворачивается ко мне:

– Думаешь, выйдут?

– Сто процентов. Они устали сидеть. Я бы тоже устал.

– Не боишься, что их перебьют?

– Не хочу показаться тем, кто решает за всех, но и следить за каждым их шагом – не моя работа. Они парни взрослые – по крайней мере, взрослее нас по меркам этого мира. Сориентируются.

Возвращаемся в особняк уже в сумерках. Обратный путь, честно говоря, оказался чуть веселее, чем дорога к ангару, правда, не без своих моментов: пара свежих дырок от пуль в боку джипа, размазанная тварь на капоте и зеркало со стороны пассажира, которое теперь смотрит куда-то в небо, явно разочаровавшись в земной жизни. Что до твари, то та попыталась по неосторожности обнять наш авто всей своей твариной сущностью, но так как за рулём был я, сущность эта теперь украшает капот в виде живописного пятна, которое Леониду в нагрузку тоже пришлось маскировать.

Вхожу в библиотеку, к моему удивлению, все ещё здесь. Ни один гость не уехал. За длинным столом, с которого ещё не убрали чашки от чая, водружена коробка домино. Воронцов, закатав рукава, хмуро перебирает костяшки. Шереметев изучает свои фишки с видом человека, решающего судьбу династии, и так же сосредоточенно ставит их на стол, словно подписывает мирный договор. Мещерская сидит рядом с ними, замечаю пикантную деталь – её шаль немного сползла, или она сама её сдвинула, открывая ключицу и линию плеча, выглядит это, надо сказать, слишком демонстративно. Судя по тому, что на столе перед ней лежит всего три костяшки против семи у Воронцова, она либо проигрывает с катастрофическим разгромом, либо эти её три фишки некуда ставить, и как проигрывающая снимает предмет одежды.

Новиков не играет. Он мечется от окна к столу и обратно, словно его завели на пружине – лицо серое, на лбу испарина, пальцы нервно перебирают край жилета. Этот маятник Новикова скоро сломается, если он не сядет. Я уже хочу предложить ему стул, но боюсь, что он начнёт метаться вместе с ним.

Он замечает меня, замирает на мгновение, а потом бросается навстречу:

– Ну? Склад? Там чисто? Ничего не взорвали?

– Чисто, – отвечаю, стряхивая невидимую пыль с куртки. – Три диверсанта, один из них – твой подменённый охранник. Все нейтрализованы. Склад в целости, Борис.

Он выдыхает с таким облегчением, будто, помимо чуждых ему иномирцев, там у него хранится нечто ещё, гораздо более ценное для него. Он не садится, а буквально стекает на стул, словно у него вынули все кости.

Воронцов, не поднимая глаз, хмыкает:

– А мы тут коротаем время. Княгиня предложила бридж, но Шереметев сказал, что бридж – игра для тех, кто может просчитывать на три хода вперёд. А мы сейчас, если честно, едва просчитываем на один выстрел. Так что домино – нагляднее.

– Я сказал, что в бридже слишком много правил, – поправляет Шереметев, аккуратно ставя костяшку. – А в домино правила простые: кто первый закончил – тот и победил. Как в жизни. Только без пуль.

Мещерская поправляет сползшую шаль – но не накидывает обратно, а только перехватывает пальцами край, словно раздумывая, не снять ли совсем. Смотрит на меня с лёгкой улыбкой, которая, как я уже очень хорошо знаю, обещает ровно столько же проблем, сколько тварь на капоте.

Ветров, сидевший за планшетом, подходит ко мне. Говорит негромко, чтобы не привлекать внимание всех:

– Извини, дрон я увёл на подзарядку. То, что там происходило ранее, я успел заснять. Но ты, я думаю, и сам всё уже видел, и даже поучаствовал.

– Благодарю за помощь, – киваю я. – Справились, ничего сложного.

Если не считать того, что я чуть не остался без головы из-за серпа, а потом мы прорывались через засаду и получили тварь на капот. Но для отчёта я сказал абсолютно верно – да, ничего сложного: аристократам не нужны подробности, им нужен результат.

Воронцов, не поднимая головы, бросает костяшку на стол:

– Садись, ешь. Ваша госпожа Клавдия Петровна кормит куда лучше, чем в моих владениях. Передай ей, что я оценил.

Только сейчас замечаю, что на столе также стоит одинокая тарелка с супом – видимо, для меня, остальные, по ходу, уже поужинали. Сажусь за стол, суп ещё тёплый, очень и очень кстати. И ещё кстати то, что суп и правда отличный. Клавдия Петровна, кажется, единственная, кто не пытается меня убить или использовать в своих целях.

Мещерская наклоняется к столу, и шаль окончательно сползает с плеча, открывая тонкую бретельку платья.

– Артём, – говорит она с той же улыбкой, – вы, кажется, принесли нам не только хорошие новости, но и дождь.

Я смотрю в окно. Дождь поливает двор, и я вспоминаю, что оставил в джипе приоткрытое стекло. Впрочем, джип и так насквозь прострелен и измазан тварью – вода сильно хуже не сделает.

Мы продолжаем совещание. Шереметев откашливается и говорит:

– Нам нужны деньги. На оружие и топливо. Полагаю, никто не станет спорить.

Новиков хмурится, Воронцов отодвигает костяшку.

– И откуда же мы их возьмём? – спрашивает князь.

Шереметев смотрит на него спокойно:

– Формально мы – временное правительство. А значит, формально мы имеем доступ к резервам Госбанка. Вопрос только в том, кому мы это прикажем исполнять. Потому что по факту – исполнять некому.

Воронцов хмыкает:

– Ты предлагаешь просто взять?

– Да, я предлагаю взять. Потому что, если мы не возьмём, до них доберётся какой-нибудь Орлов, кем бы он ни был. Или просто разбегутся по карманам.

Новиков пожимает плечами:

– Бумаги мы подписать можем. Дальше – вопрос, кто поедет в банк. У нас есть люди, у которых есть ключи?

– У меня есть человек, – говорит Шереметев. – Бывший казначей, он сейчас в моём поместье. Знает, как открыть сейфы.

Они обсуждают это так, будто решают, кто сходит в магазин за хлебом. Но по сути так оно и есть. Правительство, которое само себя назначает, само же идёт брать свои деньги. Потому что больше некому.

– Берите, – говорю я. – Всё, что сможете вытащить, пустим на дело.

– Господа, – окликает нас Ветров, – Волкова, наконец, вышла на связь. Я подключаю её.

Через секунду на планшете в центре стола появляется Варвара Волкова – освобождённая после переворота, одна из ключевых фигур временного правительства. Она за столом в каком-то кабинете, держит в руке лист бумаги. Волосы у неё собраны в пучок, но половина уже выбилась, воротник рубашки расстёгнут на две пуговицы, и она сидит, подавшись вперёд, будто готова встать прямо сейчас и побежать.

– Прошу прощения за задержку, – говорит она. – Связь ни к чёрту. Господа, Воронцов, Шереметев, Новиков, Артём – вижу, вы уже в сборе. Княгиня, рада вас видеть.

Воронцов хмыкает, отодвигает костяшку:

– Варвара, вы выглядите так, будто не спали со вчерашнего совещания. А оно было долгим.

– Долгим, – соглашается она. – И бесполезным.

– Тогда скажите мне сейчас, что с гарнизоном на юге? Они так и не присягнули временному правительству?

– Нет. – отвечает Волкова. – Они подчиняются только тому, у кого есть патроны.

Новиков спрашивает быстро:

– А что с водоснабжением на юго-востоке? Мне вчера докладывали – перекрыли насосную станцию. Мои люди не могут пробиться, чтобы проверить.

– Перекрыли, – кивает Варвара. – Орловцы, полагаю. И хорошо, что только перекрыли, оборудование должно быть цело. Если выбить их оттуда, станция заработает.

– Хорошо, – говорит Новиков. – Я попробую собрать группу. Как всегда, нужны люди и патроны к ним.

Воронцов добавляет:

– У нас тоже не сладко. Мои люди сообщили, что Орлов стягивает силы к Садовому кольцу. Если он пойдёт на прорыв, нам придётся отступать.

– Отступать некуда, – жёстко говорит Волкова. – Мы держим центр. Если сдадим Садовое – он перекроет нам все пути к продовольствию.

Шереметев поднимает голову:

– Варвара, что с гражданскими на восточных постах? Они уже вторую неделю стоят и пытаются пробиться в центр. Мы не можем их пропустить – не знаем, кто из них нормальный, а кто подменён. Проверять некому. Артём не может быть везде и сразу.

Волкова кивает:

– Я знаю. Они бегут с востока – там уже нечем дышать. Твари выходят из разломов. Воды нет, еды нет. Те, кто остался, либо уже мертвы, либо прячутся в подвалах и ждут смерти. Центр для них – последняя надежда. Но вы делаете всё правильно. Нельзя никого, даже их впускать без проверки. Но и если не пустим – они погибнут. Понимаете, господа, ситуация так себе с любой стороны. И сейчас у нас нет решения по этому вопросу.

Шереметев откидывается на спинку стула и больше ничего не говорит.

Я выжидаю паузу. Что ж, если пока все вопросы заданы, то теперь время задать главный вопрос.

– Варвара, я буду краток. Мне нужна армия. Кто сейчас командует войсками в Москве и как с ним связаться?