Kitabı oxu: «Невский без секретов. Были и небылицы»

Серия «Всё о Санкт-Петербурге» выпускается с 2003 года

Автор идеи Дмитрий Шипетин Руководитель проекта Эдуард Сироткин

© Шерих Д.Ю.,2025
© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2025
Предисловие
Невский проспект у нас один. И все же Невских два. Потому что кроме «просто» Невского существует немалая часть проспекта, которую горожане издавна именуют Старо-Невским.
Ох, и неравномерно распределились яркие страницы истории между двумя этими Невскими! С обычным Невским все ясно: одного стоящего здесь Казанского собора достаточно, чтобы написать несколько солидных томов. А разве беднее прошлое Аничкова и Строгановского дворцов, Гостиного двора, Александрийского театра, да еще многих других памятных мест? Главная улица столицы!
Со Старо-Невским сложнее. Вроде бы это тоже столица, но уж больно захолустная. Вот как описывает Старо-Невский середины XIX века знаменитый юрист Анатолий Федорович Кони: «Старый Невский… обстроен окруженными заборами невысокими деревянными домами с большими и частыми перерывами. Никакой из ныне существующих в этой части Невского улиц еще нет. Есть лишь безымянные переулки, выходящие в пустырь». Современной своей застройкой Старо-Невский обязан по большей части концу XIX века, когда Российская империя исподволь клонилась уже к своему закату…
И все-таки на Старо-Невском тоже немало ярких страниц истории. Здесь, например, знаменитый композитор Василий Соловъев-Седой получил первые уроки музыки и написал некоторые свои популярнейшие песни. Здесь народовольцы забили насмерть ломами жандармского полковника Судейкина. По Старо-Невскому шли к Александро-Невской лавре знаменитые траурные процессии. А сама лавра?
В этой книге мы совершим экскурс в историю всего Невского проспекта, обеих его частей. Мы пройдем проспект из конца в начало – от Александро-Невской лавры до Адмиралтейства. Почему именно в таком направлении? Так удобнее и для тех, кто захочет с книгой в руках пройти по Невскому, и для тех, кто собирается читать ее дома. Первым куда проще начать путь от лавры, нежели от истока проспекта (спасибо общественному транспорту), а вторым именно такое направление позволит плавно погрузиться в историю – ведь если в начале нашего пути далеко не каждый дом достоин внимания и шаг наш будет достаточно энергичен, то ближе к концу нам придется подолгу задерживаться у некоторых зданий и перекрестков…
Необходимое примечание. В этой книге собрано только то, что показалось автору самым интересным, ярким, занимательным в трехсотлетней истории Невского проспекта. То, что удивляло горожан прошлого, что попадало в литературу, описывалось историками и журналистами, обсуждалось на вечерах и в салонах; что было тайной, а может, и осталось ею до сих пор – и, вероятно, навсегда.
Автор видит свою задачу в том, чтобы путешествие по главной улице Санкт-Петербурга не было скучным. А потому здесь нет перечня архитектурных стилей, годов постройки зданий и прочей полезной, но сухой информации, которую заинтересованный читатель может почерпнуть в солидных справочниках.
Ну, а прежде чем пуститься в путь, ответим на вполне очевидный читательский вопрос: почему же все-таки солидная часть Невского имеет отдельное название? Дать ответ несложно. Невский с самого начала был проложен по нынешней своей трассе. Но в середине XVIII века властные умы решили вдобавок к имеющейся дороге проложить «новую невскую перспективу» от Лиговки до лавры, по трассе нынешних Гончарной и Тележной улиц. А интересующую нас часть Невского переименовать в «старую невскую перспективу». Потом от преобразовательских планов мало что осталось, но название закрепилось…
Лавра и ее посетители
Невский проспект, как всем известно, берет начало у величественного Адмиралтейства, построенного Андреяном Захаровым, – здания, которое даже скептики признают шедевром мирового зодчества. Завершается же проспект у комплекса строений не менее знаменитого, но в архитектурном плане куда более спорного.
Александро-Невская лавра создавалась на протяжении многих десятилетий. Основанная Петром I как Александро-Невский монастырь, она с первых своих лет стала городской святыней. Особенно после того, как Петр перенес сюда из Владимира мощи святого князя Александра Невского. А со времен Елизаветы Петровны ежегодно 30 августа в лавру шел пышный крестный ход, о котором красочно писала в начале XX века Анна Григорьевна Достоевская:
«Доныне праздник св. Александра Невского считается почти главенствующим праздником столицы, и в этот день совершается крестный ход из Казанского собора в Лавру и обратно, сопровождаемый массою свободного в этот день от работ народа. Но в прежние, далекие времена, день 30 августа праздновался еще торжественнее: посредине Невского проспекта, на протяжении более трех верст, устраивался широкий деревянный помост, по которому, на возвышении, не смешиваясь с толпой, медленно двигался крестный ход, сверкая золочеными крестами и хоругвями. За длинной вереницей духовных особ, облаченных в золоченые и парчовые ризы, шли высокопоставленные лица, военные в лентах и орденах, а за ними ехало несколько парадных золоченых карет, в которых находились члены царствующего дома. Все шествие представляло такую редкую по красоте картину, что на крестный ход в этот день сбирался весь город».

Александро-Невская лавра.
Фото начала XX века
Лавра застраивалась постепенно. Постройки петровских времен были дополнены или заменены новыми. Особенно много поработал для лавры Иван Егорович Старов, автор знаменитого Таврического дворца. Ему принадлежит авторство Троицкого собора, главного лаврского храма, построенного при императрице Екатерине II (на освящении его присутствовали кроме самой монархини ее преемники на престоле – наследник Павел Петрович, великий князь Александр Павлович, а также великий князь Константин Павлович). Старов же поставил Надвратную церковь, которая замыкает перспективу Невского и открывает проход внутрь лавры. Он возвел и невысокие каменные дома, завершающие сам Невский…
Собственно лаврой лавра стала при императоре Павле Петровиче. Но и до этого, разумеется, она была центром церковной жизни столицы. Здесь, в главном монастыре Петербурга, находилась резиденция митрополита. Здесь служили лучшие певчие, и петербургская знать XVIII столетия с наслаждением слушала их пение. Монахи лавры угождали сильным мира сего и на других поприщах, иногда весьма неожиданных. Известно, например, что для императрицы Елизаветы, очень любившей медвежьи пляски, мохнатых танцоров обучал келейник лавры Карпов. В 1754 году он доносил о своих трудах: одного медведя приучил ходить на задних лапах и в платье, а вот «другой медведенок к науке непонятен и весьма сердит».
Вообще жительство лаврских монахов былых времен нельзя назвать особенно уж трудным и полным лишений. Французский путешественник Обри де ла Мотрэ, посетивший Петербург в 1726 году, очутился однажды на монашеском обеде – и подробно описал, как служители церкви настойчиво поили его вином, которое и сами пили без меры.
Не самые светлые впечатления остались от общения с лаврскими монахами и у шведа Карла Рейнгольда Берка, посетившего Россию во времена Анны Иоанновны:
«Монахи – великие невежды, так и не сумевшие мне ясно сказать, что за человек был их патрон или когда он жил… Я спросил одного монаха, говорившего на польской латыни, какими качествами и достоинствами должен обладать святой отец, чтобы быть принятым в столь важный монастырь. Он весьма искренне ответил, что ищут главным образом таких, кто имеет хороший голос для литургии».
Швед и француз – лишь двое из многочисленных гостей лавры. Бывали здесь самые разные посетители. Иногда они задерживались в монастыре надолго – как, например, генерал-адъютант Григорий Потемкин, попавший в опалу у императрицы. По словам историка Бантыш-Каменского, Потемкин «сделался пасмурным, задумчивым, оставил совсем Двор, удалился в Александро-Невский монастырь; объявил, что желает постричься, учился там церковному уставу, отрастил бороду, носил монашеское платье. Так необыкновенный человек этот пролагал дорогу к своему возвышению! Душевная скорбь его и уныние не остались сокрытыми от Двора, возбудили любопытство и жалость оного, и вскоре временный отшельник сбросил черную одежду и явился среди изумленных царедворцев во всем блеске любимца счастья».
А ранним утром 1 сентября 1825 года перед своим дальним путешествием по России в лавру заехал император Александр I. Он отстоял службу в Троицком соборе, потом навестил митрополита и одного из схимников в его келье. И прямо из обители отправился на юг, навсегда покинув Петербург…
Совсем уж неожиданный гость посетил лавру в самом начале XX века, во время Русско-японской войны. Прямо к ректору Духовной академии епископу Сергию, жившему в лавре, явился мужик из Сибири – Григорий Ефимович Распутин. Приезжему удалось обаять епископа, тот поселил мужика в лавре, а затем познакомил с некоторыми влиятельными персонами. Это было начало блистательной карьеры Григория Ефимовича в Северной столице. Карьеры, которая закончится трагически.
Вскоре после смерти Распутина начались революционные перипетии, не обошедшие стороной и лавру. В начале 1918 года, например, группа революционно настроенных товарищей с оружием в руках ворвалась в лавру, чтобы реквизировать ее помещения и имущество. Звонари ударили в набат, грянула стрельба. Одной из пуль был смертельно ранен обратившийся с увещеваниями к солдатам отец Петр Скипетров. Тогда лавру удалось отстоять, но роковые для монастыря события оказались лишь отсрочены во времени.

Вид с северо-запада на Александро-Невскую лавру.
Фото начала XX века
Сначала в лавре запретят хоронить, потом все-таки начнут изымать ценности, а за ними и помещения. В 1922 году состоится публичное вскрытие и осмотр мощей Александра Невского. Присутствовать на нем будут представители воинских частей, предприятий, парторганизаций, митрополит Вениамин. Из тогдашней «Петроградской правды»: «Эксперты определили, что здесь имеются две неполные берцовые кости, одно ребро, остатки от височных костей и ключиц… Верующие разочарованы…»
Серебряный саркофаг мощей был изъят и перевезен в Эрмитаж, а мощи передали в Музей религии (откуда они вернулись лишь в 1989 году – торжественно, с крестным ходом).
В 1933 году путеводитель по Ленинграду сообщит обстоятельства жизни лавры в новых условиях: «При лавре помещались семинария и Духовная академия, в здании которой сейчас разместился Институт народов Севера. Кроме того, в лавре теперь находятся народный суд, Трест общественного питания и районная педагогическая станция (в б. митрополичьих покоях)…»
Кстати говоря, епископ Сергий переживет все эти печальные для церкви события и станет в 1943 году первым после долгого перерыва патриархом Русской православной церкви.
Флейты-пикколо в печальных шествиях
О торжественных шествиях в Александро-Невскую лавру мы уже знаем. Но прославленный монастырь с первых своих лет стал не менее знаменитым некрополем, а потому путь по Старо-Невскому в лавру проделывали и многочисленные «печальные шествия» – погребальные процессии, провожавшие в последний путь горожан.
Всего на кладбищах лавры было погребено около 12 тысяч человек. Людей низкого звания здесь хоронили редко.
В лавре находили последний приют архиереи и монахи, родовитые дворяне и деятели искусства, министры и купцы…
Знакомый уже нам шведский ученый Карл Рейнгольд Берк педантично, но от того не менее красочно увековечил в своих записках одну из траурных процессий. Весной 1736 года хоронили влиятельного царедворца генерал-прокурора графа Павла Ивановича Ягужинского. Берк пишет (да простит нам читатель обширнейшую цитату):
«Процессия из С.-Петербурга к Невскому монастырю была следующей.
1) Рота конной гвардии. Литавры и трубы звучали приглушенно, и офицеры держали шпаги под мышкой.
2) Ингерманландский и Невский пехотные полки с опущенными знаменами и оружием. Ехавшие верхами майоры имели, как и все прочие офицеры, на шпагах флер и – прошу заметить – держали их за острые концы. Музыка играла похоронные псалмы.
3) Три конных фурьера.
4) Два музыканта с приглушенно звучавшими литаврами и двенадцать с трубами, все пешие.
5) Два фенрика, несшие живописное изображение герба Ягужинских с флером и кисеей, которые фестонами свисали вокруг.
6) Лейтенант, несший красное военное знамя.
7) Шталмейстер, за которым вели лошадей – двух убранных радостью и пять – скорбью.
8) Три маршалка, возглавлявших русское и немецкое купеческое сословие. Маршалки и все, отправлявшие при обряде какую-либо должность (даже лакеи), имели длинные трости, а с шляп свисал флер.
9) Два маршалка с восьмым классом русского дворянства. Этот класс состоял из младших офицеров и чиновников коллегий. Ни они, ни шедшее впереди купеческое сословие не имели длинных тростей, но все остальные в процессии, о чем см. ниже, под № 26 и 27.
10) Два майора в должности маршалков.
И) Рыцарь радости, весь с головы до пят в посеребренных доспехах и с обнаженной шпагой в руке. На его шлеме, а также на голове и ляжках лошади были красные султаны.
12) Фенрик с белым знаменем, на котором был вензель графа.
13) Разубранная лошадь радости.
14) Рыцарь скорби, весь в зачерненных доспехах, он шел со шпагой, направленной острием к ногам.
15) Фенрик с черным знаменем.
16) Лошадь скорби, покрытая черным. Все лошади скорби в процессии имели герб и вензель Р. J., нарисованный на листе, который был укреплен сбоку на попоне.
17) 30 церковных певчих. Они и все духовные лица держали в руках восковые свечи, которые, правда, не горели, так как было ветрено.
18) Два полковника, которые были маршалками.
19) Русское духовенство: архиереи, архимандриты и протопопы; все в наилучших одеяниях, часть из них – с кадилами в руках.
20) Три маршалка, из которых один был бригадир, а двое – полковники.
21) Два бригадира, два полковника и два майора, несшие на бархатных подушках рыцарские знаки, а именно: 1) шлем; 2) перчатки; 3) шпоры. Все это серебряное или посеребренное; 4) лента и звезда ордена Св. Александра Невского; 5) Большая цепь и звезда ордена Св. Андрея; 6) начальственный жезл из позолоченного серебра.
22) Три бригадира-маршалка.
23) Четырнадцать кадетов, они волокли покрытые флером партазаны.
24) Катафалк, влекомый шестью лошадьми скорби, гроб на нем был под черным бархатным покрывалом с большим белым атласным крестом, а в углу – герб и вензель. Мне сказали, что покойный был облачен в роскошнейшее парадное одеяние, а если бы он при своей кончине имел полк, то его бы облачили в мундир. Над гробом был черный полог, украшенный серебряным галуном и вышитым графским гербом. Полковники, майоры, генерал-адъютанты и капитаны шли рядом, держась за шнуры. По обе стороны, насколько протянулись катафалк и кадеты, шли слуги с белыми восковыми факелами, на которых были сплетены маленькие гербы и вензеля.
25) Четырнадцать кадетов, как и предыдущие [под № 23].
26) Генерал-майор в качестве маршалка с двумя адъютантами. Этот маршалок вел генерал-лейтенанта де Геннина – единственного присутствующего родственника покойного. Адъютанты, и эти, и ехавшие верхами, имели через плечо перевязи из флера и кисеи.
27) Два бригадира в качестве маршалков. За ними следовали дворяне от первого до пятого класса, то есть высшие военные и гражданские чины. Среди них два иностранных министра, так как остальные хоть и были приглашены, но пришли лишь в дом усопшего.
28) Два маршалка с шестым и седьмым классами, состоявшими из важных чиновников коллегий.
29) Конный фурьер.
30) Запряженные шестеркой лошадей два траурных экипажа, в них и находились две дочери покойного, совершенно закутанные в черное. У каждой в качестве спутницы было по даме.
31) Шествие замыкала рота конной гвардии».
Еще раз автор просит извинения за столь долгую цитату, но уж больно она красочна, да и говорит сама за себя! Шведский ученый даже не пытался скрыть изумление перед роскошью похорон. В родной стране ему, должно быть, видеть такое не приходилось.
Случались, впрочем, и еще более эффектные погребальные процессии! Например, весьма экзотические похороны молдавского князя Георгия Гики, прошедшие весной 1785 года:
«Впереди шествия ехали трубачи, затем шло до сотни факельщиков, за ними несли богатый порожний гроб, за последним шли слуги, держа в руках серебряные большие блюда с разварным сарачинским пшеном и изюмом, на другом блюде лежали сушеные плоды, а на третьем большой позолоченный каравай; затем следовали в богатых молдавских костюмах бояре с длинными золочеными свенами в руках, после них шло с пением духовенство… Затем уже несли тело умершего князя, сидящее в собольей шубе и шапке на креслах, обитых золотою парчою. Тело было отпето сперва на паперти, потом внесено в церковь, и там снята с него шуба, одет саван, и затем умерший был положен в гроб».
А через одиннадцать с лишним лет Старо-Невский видел процессию не менее удивительную. Дело было после восшествия на престол императора Павла I, который решил отдать почести своему убиенному отцу. Гроб с телом Петра III был извлечен из склепа в Александро-Невской лавре, потом останки переложили в новый, богато обитый гроб. 25 ноября 1796 года торжественная процессия доставила по Старо-Невскому в лавру специально изготовленную императорскую корону, которую Павел I возложил на гроб отца. А 2 декабря состоялось шествие еще более впечатляющее: печальная процессия доставила гроб из лавры в Зимний дворец. Кажется, впервые траурное шествие шло по Старо-Невскому в обратную сторону – от лавры.
Этот день запомнился всем горожанам. Полки выстроились от лавры до Зимнего дворца. Как писал Николай Греч, «гвардия стояла по обеим сторонам Невского проспекта. Между великанами гренадерами, в изящных светло-зеленых мундирах с великолепными касками, теснились переведенные в гвардию мелкие гатчинские солдаты в смешном наряде пруссаков Семилетней войны». В тот день был достаточно сильный мороз. Императорскую корону Павел назначил нести графу Алексею Орлову, одному из убийц Петра III. Уверяют, что перед началом процессии граф рыдал в темном углу церкви, не в силах прийти в себя.
Медленное шествие прошло по плану. Потом из Зимнего дворца останки Петра III вместе с останками Екатерины II были перенесены в Петропавловский собор, где их окончательно предали земле.
А в XIX столетии одной из самых заметных стала процессия, провожавшая в последний путь Федора Михайловича Достоевского. Хоронили в лавре и Петра Ильича Чайковского – тоже при стечении десятков тысяч человек, – да и многих выдающихся деятелей русской истории и культуры. Не случайно одно из кладбищ лавры называется ныне Некрополем мастеров искусств.
А некоторые траурные шествия, вошедшие в историю, но не упомянутые в этой главе, мы еще вспомним…
Исторические лица
Пора нам войти в Александро-Невскую лавру: без прогулки по ее некрополям в этой книге не обойтись.
Сегодня в лавре шесть некрополей и усыпальниц, хотя когда-то мест последнего упокоения здесь насчитывалось больше. В лавре действовали полтора десятка храмов, и часть из них использовалась как усыпальницы. Некоторые из храмов до наших дней не сохранились, а какие-то дожили в искалеченном виде – как знаменитая Свято-Духовская церковь, где был погребен генерал-губернатор Северной столицы Михаил Андреевич Милорадович и где отпевали Федора Михайловича Достоевского…
Ну а мы начнем с благополучно существующей и сегодня Лазаревской усыпальницы. Этот храм давно стал усыпальницей, и за всю его историю здесь было похоронено около пятидесяти петербуржцев. В их числе и знаменитая Прасковья Ковалева-Жемчугова, крепостная актриса, ставшая женой графа Николая Петровича Шереметева.
Сохранилось описание ее погребального шествия, пышность которого вряд ли уступала похоронам Ягужинского. За воротами Фонтанного дома Шереметевых приготовлена была «печальная колесница с балдахином», на нее поставили гроб, покрыв его золотым глазетовым покровом. И началось шествие, которое открывали «офицер полицейский верхом и два полицейские офицера пешие». За ними следовали певчие, «двенадцать священников по два в ряд», митрополичий хор и духовные лица с образами, два архиепископа и сам митрополит. Потом ехала траурная колесница, запряженная шестеркой лошадей, а по обеим ее сторонам «шли в черных епанчах, распущенных шляпах с флером 24 человека с зажженными факелами по 12 на стороне…» Неудивительно, что публики на Невском было «многолюднейшее стечение», и полиция принимала все меры, чтобы избежать давки.
В Троицком соборе лавры гроб был установлен на катафалк. А на следующий день после отпевания состоялось погребение в Лазаревской церкви…
Среди похороненных в Лазаревской усыпальнице – и адмирал Александр Семенович Шишков, знаменитый современник Пушкина и его оппонент на литературном поприще. В частности, Шишков много боролся за чистоту русского языка и считал необходимым исключить из него иностранные заимствованния. Вместо слова «аудитория», например, он предлагал говорить «слушалище», вместо «оратор» – «краснослов», вместо «биллиард» – «шарокат», вместо «калоши» – «мокроступы». Адмирал нещадно критиковал писателей, которые «безобразят язык свой введением в него иностранных слов, таковых, например, как моральный, эстетический, сцена, гармония, акция, энтузиазм, катастрофа».

А. С. Шишков
Правда, и у самого Шишкова случались оплошности на этой почве. Современник записал забавный диалог между адмиралом и его коллегой по Российской академии, в которой Александр Семенович числился президентом. Говорили о чистоте языка, и собеседник Шишкова заметил:
– Вы же и сами изволили ввести иноземное слово в Устав Академии!
– Какое?
– Президент.
Шишков помолчал и сказал:
– Так пиши, брат, в скобках «председатель» после слова «президент».
…Похороны Шишкова в лавре собрали много народу. Друг Пушкина Петр Вяземский писал тогда в своей записной книжке:
«Отпевали Шишкова в Невском. Народа и сановников было довольно… Шишков был и не умный человек, и не автор с дарованием, но человек с постоянною волею, с мыслию… герой двух слогов – старого и нового, кричал, писал всегда об одном, словом, имел личность свою и потому создал себе место в литературном и даже государственном нашем мире. А у нас люди эти редки, и потому Шишков у нас все-таки историческое лицо».
Исторических лиц похоронено в Лазаревской усыпальнице немало. Как правило, это члены титулованных семейств – Виельгорские, Дашковы, Строгановы, Шереметевы… В их числе и фельдмаршал Борис Шереметев, и министр юстиции Дмитрий Дашков (еще один друг Пушкина), да и не только они.
Слава муз среди памятников кровавой славы
Лазаревское кладбище (оно же Некрополь XVIII века) получило свое имя от Лазаревской церкви. Захоронения здесь начались еще при Петре I. И кто только не был погребен на Лазаревском в разные годы! Политик Сергей Витте, архитектор Андрей Воронихин, первый генерал-полицеймейстер Петербурга Антон Дивиер, зодчий Иван Старов, адмирал Василий Чичагов, знаменитый «кнутобоец» времен Екатерины II Степан Шешковской, купец и заводчик Савва Яковлев…
Похоронен здесь и командир Преображенского полка генерал Петр Талызин, один из главных заговорщиков против Павла I. Палач ненадолго пережил свою жертву. Павел был убит в марте 1801 года. Талызин же, как свидетельствует журналист пушкинского времени Николай Греч, «умер в мае 1801 года, объевшись устриц. На памятнике его, в Невском монастыре, начертано было: „с христианской трезвостью живот свой скончавшего”. Потом заменили это слово „твердостью”, но очень неискусно…» Надгробие Талызина, кстати, сделано было по проекту Андрея Воронихина.
К числу загадочных захоронений Лазаревского кладбища можно отнести три могилы, появившиеся неподалеку друг от друга в 1770-х годах.
Первое из надгробий обозначало место захоронения 19-летней „Агафьи Ивановой дочери де-Ласкари жены”, умершей 16 августа 1772 года. Это надгробие было отмечено пышной эпитафией, начинавшейся так: «Монумент, которого нежность моя воздвигнула ея достоинству, источнику и свидетелю наигорчайшей моей печали, приводи на память потомкам нашим причину моих слез…»
Второе надгробие находилось над могилой второй жены подполковника де Ласкари, тоже Агафьи Ивановой.
На третьем надгробии были слова: «На сем месте погребена Елена де-Ласкари третья жена…» И снова пышная эпитафия: «Несчастный муж, я кладу в сию могилу печальные остатки любезной жены. Ею лишился благополучия своего, приятельницы и всего того, что бремя жизни облегчает…» Неполных 14 лет от роду, Елена де Ласкари умерла 29 апреля 1773 года. Таким образом, всего за 9 месяцев умерли три жены одного человека, известного в петербургской истории как граф Карбури де Ласкари.
Был ли граф де Ласкари петербургской «Синей бородой»? Вот уж вопрос, на который нет ответа! В биографии этого человека вообще хватает вопросов. Во всяком случае, графом он был сомнительным. Уроженец Греции, де Ласкари прославился не родовитостью, а предприимчивостью. Прибыв на берега Невы, быстро освоил русский язык, сделал карьеру: капитан, подполковник, какое-то время начальник кадетского корпуса. А потом стал одной из ключевых фигур в истории с доставкой из Лахты в Петербург знаменитого Гром-камня – для будущего памятника Петру I.
Впрочем, дальнейшую карьеру графу не дал сделать его характер. Екатерина II однажды написала о нем: «Он неуживчив и притязателен, вечно просит, вечно недоволен… Г. Ласкари в кадетском корпусе ненавидят как лягушку…» Насчет притязательности императрица ничуть не погрешила против истины. Граф никогда не стеснялся приписать себе заслуги своих сотоварищей, и еще до открытия Медного всадника издал в Париже книгу с громким названием «Монумент, воздвигнутый в честь Петра Великого графом Карбури из Кефалонии». Вот так, ни больше ни меньше!
Ну а мы отметим отдельно вот что: все свои дела по Гром-камню де Ласкари сдал зодчему Юрию Фельтену 30 марта 1773 года. Через месяц умерла его юная третья жена. А вскоре граф навсегда покинул Петербург. Интересное стечение обстоятельств! Может быть, все-таки правы современники, намекая: де Ласкари намеренно уморил своих жен, заботясь лишь об их богатом наследстве.
А самым знаменитым из похороненных на Лазаревском кладбище стал, конечно же, Михаил Васильевич Ломоносов, перед могилой которого стоял когда-то Александр Радищев, написавший потом такие полные чувства слова:
«Не столп, воздвигнутый над тлением твоим, сохранит память твою в дальнейшее потомство. Не камень со иссечением имени твоего пренесет славу твою в будущие столетия. Слово твое, живущее присно и вовеки в творениях твоих, слово российского племени, тобою в языке нашем обновленное, прелетит в устах народных за необозримый горизонт столетий… Сие изрек я в восторге, остановись пред столпом, над тлением Ломоносова воздвигнутым. – Нет, не хладный камень сей повествует, что ты жил на славу имени российского, не может он сказать, что ты был. Творения твои да повествуют нам о том, житие твое да скажет, почто ты славен».
Несколько десятилетий спустя сходные чувства испытал на Лазаревском кладбище французский поэт и драматург Ансело, посетивший Петербург в 1826 году:
«Я обойду молчанием множество пышных памятников, посвященных титулованным мертвецам тщеславием живых, но нельзя покинуть эту печальную ограду, не воздав должного канцлеру Михаилу Воронцову, который оставил память о себе, почтив память первого лирического поэта России. Место, где покоится знаменитый Ломоносов, снискавший восхищение соотечественников своими одами, отмечено семифутовой колонной из белого мрамора. Отрадно приветствовать славу невинных муз среди памятников кровавой славы».
Ансело не погрешил против истины, упоминая о Михаиле Илларионовиче Воронцове: надгробный памятник Ломоносову и вправду был сооружен по его инициативе и на его деньги.
В неповторимой перспективе Росси
Твой образ будет, знаю наперед,
в жару и при морозе-ломоносе
не уменьшаться, но наоборот
в неповторимой перспективе Росси.
Иосиф Бродский.«Похороны Бобо», 1972
О том, что в Петербурге есть улица Зодчего Росси, знают, наверное, все. Но есть в нашем городе и еще один топоним, связанный с именем великого архитектора. Это тоже своего рода магистраль, хоть и совсем маленькая.
Россиевская дорожка идет вдоль северной ограды Лазаревского кладбища. Карл Иванович похоронен рядом с ней. Неподалеку нашли последний приют и другие гении питерской архитектуры – Захаров, Тома де Томон, Кваренги, Воронихин. Блистательное созвездие имен, подлинный пантеон русского классицизма! Но даже в этом созвездии Росси занимает особенное место.
Он родился на исходе 1775 года в Италии, но прожил на родине недолго. Брак его родителей был короток, и Гертруда Росси – балерина по профессии – вышла за своего коллегу, французского танцора и балетмейстера Ле Пика. Потом супруги были приглашены в Россию «первыми танцовщиками». Вместе с ними Карл и прибыл в свою новую отчизну.
Ученичество его началось у другого итальянца – Винченцо Бренна. Росси работал в Павловске и Гатчине, участвовал в постройке Михайловского замка. Набирался опыта. Правда, близость к Бренна чуть было не сыграла с Карлом злую шутку. Когда Павла I на престоле сменил его сын Александр I, тот отправил Бренна в отставку – как же, ведь тот был любимцем отца! Вместе с наставником в отставку отправился и ученик. Но уже через 8 дней (уникальный случай!) Росси был принят обратно на службу. Видимо, уже тогда таланты его были очевидны.
Впрочем, самостоятельно поработать в столице Росси удалось не сразу. Пришлось даже на время отправиться в Москву. Первым его детищем в Москве (да и вообще) стал деревянный Арбатский театр – по отзывам современников, «прекрасный», но, увы, сгоревший во время Отечественной войны 1812 года.
В Москве молодого зодчего заметили. Его начальник сообщал в Петербург, что Росси «по вкусу и прилежанию… обещает со временем быть лучшим архитектором в России». Правда, желчный и осведомленный мемуарист Филипп Вигель называет причиной московских успехов Карла Ивановича вовсе не вкус и прилежание:
«Он был еще красив и молод, когда его отправили в Москву; к тому же был артист с иностранным прозванием. Половины сих преимуществ достаточно, чтобы пользующиеся ими в Москве обретали рай. Кто знает московские общества, тому известно, с какою жадностью воспринимается в них молодость людей разных состояний. Успехи Росси в сих обществах были превыше сил его. Когда он воротился в Петербург, друзья с трудом могли его узнать: до того изменился он в лице, до того истощен был он наслаждениями, может быть, душевными. Никогда силы к нему не возвращались; но сие тем полезнее было для его гения: при изнеможении телесном замечено, что почти всегда изощряется воображение».
Как бы то ни было, в Петербург Росси вернулся в 1814 году. Это было особенное время – пора национального подъема после победы над Наполеоном. Торжественные, строгие формы классицизма как нельзя лучше соответствовали духу времени. Казалось, теперь бы Росси работать и работать! Но нет – пришлось снова начинать почти с нуля. Поначалу его зачислили на фарфоровый и стеклянный заводы, где поручили проектировать вазы, торшеры, люстры и другие предметы прикладного искусства.
«Фарфоровая ссылка» длилась, правда, лишь пару лет. Да и это время Росси сумел потратить с пользой. Восстановил былые связи, выполнил несколько работ в Павловске – словом, напомнил о себе. И В 1816 году был причислен ко двору в качестве первого придворного архитектора с окладом 3 тысячи рублей в год.
С этого времени его постройки идут чередой – всех и не перечтешь. Вот хотя бы некоторые из работ. Реконструировал усадьбу Аничкова дворца и построил близ него павильоны (знаменитые «павильоны Росси» на нынешней площади Островского). Создал дворцово-парковый ансамбль на Елагином острове. Возвел Михайловский дворец (нынешний Русский музей) и переустроил огромную территорию вокруг него. «Переустроил» – слово обтекаемое; стоит привести несколько деталей этого переустройства. Перед дворцом была разбита площадь (ныне площадь Искусств), от нее к Невскому проспекту проложили новую улицу (Михайловскую), а перед дворцом – еще одну улицу, Инженерную. Садовую улицу Росси продлил и связал с невской набережной, а памятник Суворову перенес из глубины Марсова поля к Неве, на нынешнюю Суворовскую площадь…
В 1819 году зодчему был поручен проект, ставший, наверное, главным делом его жизни – реконструкция Дворцовой площади. В ту пору площадь эта была совсем не такой, как сейчас. Против Зимнего дворца стояла пестрая, разношерстная застройка, нисколько не соответствовавшая статусу главной площади империи.
Частные дома были выкуплены. Проект составлен и утвержден. Работы начались.
Сколько пришлось преодолеть трудностей! Семнадцати-метровый пролет арки Главного штаба вызывал сомнения – не рухнет ли? Росси доказал свою правоту, и комиссия признала «полную конструктивную благонадежность» замысла. А сколько сил отняла эпопея с колесницей Гения Славы над аркой! И проект менялся по велению императора, и с конструкцией опять пришлось помучиться. И все-таки главным был результат: площадь, равных которой в мире не сыскать. Гармоничная, единая, торжественная.
Теперь мало кто знает, что Росси окрасил свое здание на Дворцовой совсем не желтой, как ныне, краской. Стены были у него светло-серыми, лепнина – белой, колесница окрашена под бронзу. Сдержанное, но гармоничное сочетание цветов!
И еще один проект, принесший Росси славу. Еще до Дворцовой площади он стал размышлять над другим смелым замыслом – преобразованием обширной местности между Невским проспектом, Садовой улицей, Чернышевым переулком и Фонтанкой. Двадцать планировочных вариантов удалось найти исследователям! Первый родился в 1816 году, последний – в 1834-м, когда все работы близились уже к завершению. Росси удалось не только построить величественный Александринский театр и еще несколько прекрасных зданий: он связал в единое целое две площади и улицу – нынешние площади Островского и Ломоносова и улицу Зодчего Росси. Причем улица получилась вообще уникальной, единственной в своем роде: она вся состоит из двух зданий, высота которых 22 метра. Такова же и ширина самой улицы, а длина ее ровно в десять раз больше – 220 метров.
Увы, этот грандиозный ансамбль обернулся для Росси пирровой победой. Ему и прежде случалось вступать в споры с коллегами, не верившими в его расчеты, идти наперекор начальству – но на сей раз конфликты оказались куда острее. При этом противники Росси заметно превосходили его в придворных и административных талантах. Следствием были два выговора Карлу Ивановичу от самодержца (тот приказал, например, объявить зодчему, что «с крайним удивлением читал рапорт… заключивший в себе грубые и неприличные выражения, и что за сие Вы подлежали бы аресту, но избавляет от оного во уважение болезненного Вашего состояния»).
Александринский театр открылся 31 августа 1832 года. Росси был «уволен от всех занятий» 28 октября – пятидесяти пяти лет от роду.
Он еще работал. Строил, проектировал, ремонтировал собственные здания, участвовал в работе разных комиссий. Но все это было не на уровне его дарований.
Роковой для него стала холера. Эпидемия 1848–1849 годов унесла много жизней: по статистике, заболели тогда 32 326 человек, а умерли 16,5 тысяч. В эту скорбную половину попал и Карл Иванович.
Его похоронили на Волковском кладбище. А через девяносто лет, в 1939 году, прах перенесли на Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры.

Александринский театр. Литография 1830–1840 гг.
Здесь лежит Суворов
Благовещенская усыпальница возникла в здании одноименного храма. Наверное, из всех некрополей Александро-Невской лавры этот можно назвать самым элитным.
Здесь был похоронен император Петр III – до того, как гроб с его телом перенесли в Петропавловский собор.
Здесь нашли свой последний приют правительница Анна Леопольдовна и светлейший князь Александр Безбородко, глава Академии художеств Иван Бецкой и дочь Александра I Елизавета, генерал-прокурор Павел Ягужинский и начальник Тайной канцелярии Андрей Ушаков, придворный ювелир Иван Лазарев и фаворит императрицы Елизаветы Иван Шувалов. И, конечно, Александр Васильевич Суворов.
Генералиссимус ушел из жизни весной 1800 года. Это событие прошло незамеченным. Не заметили его при дворе – вернее, сделали вид, что не заметили. Камер-фурьерский журнал не запечатлел следов каких-либо почестей, отданных полководцу.

Благовещенская церковь. Фото начала XX века
Это событие всколыхнуло весь город. Мемуарист писал: «Я видел похороны Суворова из дома на Невском проспекте… За гробом шли три жалких гарнизонных батальона. Гвардию не нарядили под предлогом усталости солдат после парада. Зато народ всех сословий наполнял все улицы, по которым везли его тело, и воздавал честь великому гению России».
И еще, свидетельство другого очевидца: «Улицы, все окна в домах, балконы и кровли преисполнены были народу. День был прекрасный. Народ отовсюду бежал за нами. Наконец мы дошли и ввели церемонию в верхнюю монастырскую церковь… В церковь пускали только больших, а народу и в монастырь не допускали… При последнем целовании никто не подходил без слез ко гробу. Тут явился и Державин. Его предуниженный поклон гробу тронул до основания мое сердце. Он закрыл лицо платком и отошел, и, верно, из сих слез выльется бессмертная ода».
Евгений Болховитинов, автор этих строк, не ошибся. Бессмертные стихи действительно родились – одно из самых проникновенных сочинений Державина. Вернувшись домой с похорон, Гаврила Романович услыхал пение жившего в его доме снегиря, свистевшего военный мотив. И написал полные отчаяния строки:
Что ты заводишь песню военну
Флейте подобно, милый снигирь?
С кем мы пойдем войной на Гиену?
Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?
Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?
Северны громы в гробе лежат.
Кто перед ратью будет, пылая,
Ездить на кляче, есть сухари;
В стуже и зное меч закаляя,
Спать на соломе, бдеть до зари:
Тысячи воинств, стен и затворов
С горстью россиян все побеждать?
Ответа Державин не нашел. Кутузов еще не стал полководцем первой величины: его час был впереди…
Много позже, уже в XX столетии, Иосиф Бродский обратился к державинским стихам и написал свои – на смерть другого великого полководца России, Георгия Константиновича Жукова.
Воин, пред коим многие пали
стены, хоть меч был вражьих тупей,
блеском маневра о Ганнибале
напоминавший средь волжских степей.
Кончивший дни свои глухо, в опале,
как Велизарий или Помпей.
Сколько он пролил крови солдатской
в землю чужую! Что ж, горевал?
Вспомнил ли их, умирающий в штатской
белой кровати? Полный провал.
Что он ответит, встретившись в адской
области с ними? «Я воевал».
Есть в этом стихотворении и такие строки:
Бей, барабан, и, военная флейта,
громко свисти на манер снегиря.
От похорон Суворова остались и другие меты в русской истории и литературе. Впервые горожане прощались со своим героем – это были уже не просто похороны, а своего рода демонстрация, предтеча многочисленных подобных демонстраций XIX столетия.
Сохранились и исторические анекдоты.
Анекдот первый, пафосный. Когда отпевание Суворова было окончено, следовало отнести гроб наверх; однако лестница, которая вела туда, оказалась узкой. Старались обойти это неудобство, но гренадеры, служившие под начальством Суворова, взяли гроб, поставили его себе на головы и, воскликнув: «Суворов везде пройдет!» – отнесли его в назначенное место.
Анекдот второй, забавный. Суворов умирал на квартире своего племянника графа Хвостова – бесталанного литератора, известного своей плодовитостью. Когда племянник подошел к дяде проститься, тот молвил: «Брось свои стишки, не позорь себя». Хвостов вышел от Суворова, все бросились к нему: «Как он?» Весь в слезах, граф махнул рукой: «Бредит!»
Мастеров собрали отовсюду
Некрополь мастеров искусств звался раньше Тихвинским кладбищем. Открыто оно было в пушкинские годы, а первым похороненным здесь мастером искусств стал Николай Михайлович Карамзин. Потом тут нашли последний приют Гнедич, Жуковский, Крылов, Баратынский, Вяземский. Из Берлина привезли и захоронили на Тихвинском прах Глинки, в 1881 году здесь предали земле тело Федора Михайловича Достоевского.
Вдова Достоевского Анна Григорьевна вспоминала, как к ней явился журналист и общественный деятель Виссарион Комаров и от имени лавры предложил «на ее кладбищах любое место для вечного упокоения моего мужа. „Лавра, – говорил В. В. Комаров, – просит принять место безвозмездно и будет считать за честь, если прах писателя Достоевского, ревностно стоявшего за православную веру, будет покоиться в стенах лавры“… Так как лавра предоставляла выбрать могильное место на любом из ее кладбищ, то я просила В. В. Комарова выбрать место на Тихвинском кладбище, ближе к могилам Карамзина и Жуковского, произведения которых Федор Михайлович так любил. По счастливой случайности свободное место оказалось рядом с памятником поэта Жуковского».
О том, как многолюдна была траурная процессия за гробом Достоевского, вспоминали многие мемуаристы. Участник процессии И. Ф. Тюменев записал в дневнике:
«Невский был буквально запружен народом. Экипажи могли двигаться только на узком пространстве для двух рядов, остальная часть проспекта была занята процессией и толпами народа, сплошною стеною стоявшего по сторонам.
На вопросы некоторых старушек: „Кого это хоронят?“ – студенты демонстративно отвечали: „Каторжника“…
У ворот Лавры гроб встретил лаврский наместник, по слухам, бывший хорошим знакомым покойного. У ворот произошла давка. Говорят, чуть было в тесноте не задавили маленькую дочь Федора Михайловича… Григорович в воротах просил публику не входить в Лавре в самую церковь, так как места едва ли хватит на 2000 человек.
Когда процессия прошла ворота, в них послышались крики, оханье и пр. Это толпа тискалась в ворота…»
А вот слова мемуариста И. И. Попова о самих похоронах:
«В церковь Св. Духа, где отпевали Достоевского, попасть было невозможно. У могилы также были толпы: памятники, деревья, каменная ограда, отделяющая старое кладбище, – все было усеяно пришедшими отдать последний долг писателю. Григорович просил студентов очистить путь к могиле и место около нее. Мыс трудом это сделали и выстроили венки и хоругви шпалерами по обеим сторонам прохода. Служба и отпевание продолжались очень долго… Разошлись от могилы, когда уже были зажжены фонари».
Вскоре после Достоевского на Тихвинском кладбище был погребен Модест Мусоргский. А после того как здесь же нашли последний приют Бородин и Чайковский, кладбище окончательно встало в ряд великих лаврских некрополей.
(Эпизод в скобках. Как раз у могилы Чайковского эсеры-боевики проводили одно из совещаний по поводу запланированного ими убийства министра Плеве. Об этом живо вспоминал Борис Савинков:
«Свидание состоялось на кладбище Александро-Невской лавры, у могилы Чайковского. Швейцер холодно и спокойно обсуждал мельчайшие детали нашего плана. Ему предстояла трудная задача – за ночь он должен был приготовить пять бомб и на утро раздать их метальщикам. Покотилов, как всегда, волновался. Он горячо говорил, что уверен в удаче… Во время нашего разговора, на кладбище, на соседней дорожке неожиданно показался пристав с нарядом городовых. Между могильных крестов замелькали погоны и сабли. В ту же минуту Покотилов вынул револьвер и быстро, большими шагами пошел навстречу полиции. Швейцер спокойно ждал у могилы, засунув руку в карман, где лежал его револьвер. Я с трудом догнал Покотилова. Он обернулся ко мне и шепнул:
– Уходите с Павлом, я удержу их на несколько минут.
Городовые приближались по боковой аллее. Я схватил Покотилова за руку.
– Что вы делаете? Спрячьте револьвер.
Он хотел мне что-то ответить, но в это время полицейские повернули на другую дорожку и стали скрываться из виду. Очевидно, тревога была не для нас…»
Покотилова и Швейцера – да и Савинкова тоже – мы еще встретим в нашей прогулке. И повод для этого будет весьма трагический.)
Перед революцией Тихвинское кладбище никак еще нельзя было назвать Некрополем мастеров искусств. Хотя бы потому, что было здесь 1300 с лишним захоронений, и вокруг могил Достоевского и Чайковского стояли надгробия сотен вполне рядовых петербуржцев, а также горожан известных, но не имевших к искусствам никакого отношения. Например, министра финансов Александра Абазы, или адмирала Петра Рикорда (тот, правда, придумал для русского языка слово «пароход»). Или генерала Ивана Сухозанета, командовавшего картечным расстрелом декабристов.
В 1930-е годы началась реорганизация кладбища. Многие старые надгробия, в том числе Абазы, Сухозанета и Рикорда, были либо уничтожены, либо пущены на стройматериалы. Одновременно на бывшее Тихвинское стали переносить захоронения со многих кладбищ города.
С расположенного в той же лавре Никольского кладбища перенесли, например, прах великого балалаечника Василия Андреева, актрисы Веры Комиссаржевской, художника Бориса Кустодиева, композитора и пианиста Антона Рубинштейна. Со Смоленского – захоронения композитора Дмитрия Бортнянского, художников Ивана Крамского и Архипа Куинджи. С Волковского – поэта Антона Дельвига, балетмейстера Мариуса Петипа. С Новодевичьего – живописца Александра Иванова, композитора Николая Римского-Корсакова с супругой. И это только малая часть перенесенных захоронений…
Так он и появился – Некрополь мастеров искусств. Со своими Композиторской и Пушкинской дорожками, площадкой художников и тремя Актерскими дорогами.
Прерванный полет
«На новом кладбище Александро-Невской лавры течет речка, один из берегов которой круто подымается вверх. Когда почил Иван Александрович Гончаров, когда с ним произошла всем нам неизбежная обыкновенная история, его друзья – Стасюлевич и я – выбрали место на краю этого крутого берега, и там покоится теперь автор Обломова… на краю обрыва…»
В воспоминаниях Анатолия Федоровича Кони речь идет о самом живописном из кладбищ Александро-Невской лавры – Никольском. Многочисленные деревья, извивы речки с ее разной высоты берегами превращают некрополь в подобие ландшафтного парка. Только вот какую поправку нужно сделать к словам Кони: дело в том, что Гончаров покоится ныне на Литераторских мостках Волковского кладбища (его прах перенесли туда в 1950-е годы, проигнорировав отчего-то близлежащий Некрополь мастеров искусств).
Мы уже называли других именитых петербуржцев, чей прах был перенесен с Никольского кладбища. Но и сегодня здесь есть могилы известных журналистов, художников, архитекторов, купцов… Вот несколько имен из числа самых звучных: певица Анастасия Вяльцева, пушкинский соученик барон Модест Корф, знакомый нам живописец Константин Маковский, министр юстиции Дмитрий Набоков, инженер и основатель Обуховского завода Павел Обухов, журналист Алексей Суворин, владелец автомобильной фирмы Петр Фрезе.
В последнее время здесь снова стали хоронить видных горожан – тут покоятся историк Лев Гумилев, первый мэр Петербурга Анатолий Собчак, убитые киллерами вице-губернатор города Михаил Маневич и депутат Госдумы Галина Старовойтова.
Особая часть Никольского – захоронения церковных иерархов и монахов Александро-Невской лавры. В их числе нельзя не назвать трех митрополитов – Антония (управлял столичной епархией в 1898–1912 годах), Никодима (был митрополитом Ленинградским и Новгородским в 1963–1978 годах, считался одним из главных кандидатов в патриархи) и Иоанна (возглавлял епархию в 1990–1995 годах).
Отметим и еще одно обстоятельство: Никольское кладбище стало настоящим пантеоном первых русских авиаторов. Сколько прославленных летчиков начала XX века нашли здесь последний приют! Прославленный Сергей Уточкин, не менее известный Всеволод Абрамович (установивший множество рекордов и совершивший первый в русской авиации международный перелет), печально знаменитый Лев Мациевич, ставший первой жертвой русской авиации…
Лев Макарович Мациевич погиб в Петербурге осенью 1910 года во время показательного полета на Всероссийском празднике воздухоплавания. Журнал «Нива» сообщал тогда своим читателям подробности произошедшего: «Аппарат Мациевича… приняв ненормальное вертикальное положение, стал быстро опускаться вниз. Затем от аппарата отделилась маленькая черная линия и, опережая падавший Фарман, понеслась к земле… Тело тяжко ударилось о землю, отскочило на сажень вверх и снова упало. И все поле ахнуло от ужаса… Тело несчастного авиатора превратилось в мешок переломленных костей… На месте падения образовалась довольно глубокая выбоина, сохраняющая форму человеческого тела».
Похороны летчика состоялись через три дня, участие в траурной процессии приняли тысячи горожан. Надгробие Мациевича было исполнено по проекту талантливого архитектора Ивана Фомина; к счастью, оно сохранилось и поныне.
А вот еще от одного надгробия не осталось сегодня и следа. В 1916 году на Никольском кладбище была погребена Лидия Зверева, первая русская летчица. Одна из тех, кто не словами, а делами двигал женскую эмансипацию вперед.
Для нее авиация была делом всей жизни. «Еще будучи маленькой девочкой, я с восторгом поднималась на аэростатах в крепости Осовец и строила модели, когда в России еще никто не летал». Это слова из автобиографии Лидии Виссарионовны.
А уж когда в России начали летать на аэропланах, Зверева не могла остаться в стороне. Летом 1911 года она начала обучаться в гатчинской авиационной школе. В первый самостоятельный полет отправилась в августе. Летать, правда, в тот раз пришлось недолго: прямо над ней пронесся в небе другой «Фарман», и Зверева ушла на посадку. Самолет проверили, все оказалось исправно, и снова полет – на сей раз минут на двадцать.
Опыт она набрала быстро. Знаменитый летчик Константин Арцеулов вспоминал: «Зверева летала смело и расчетливо… Все обращали внимание на смелые мастерские полеты ее, в том числе и высотные. А ведь в то время не все, даже бывалые летчики, рисковали подниматься на большую высоту».
22 августа 1911 года Лидия Зверева сдала экзамен. А на следующий день получила диплом пилота-авиатора. Так и стала первой летчицей в России.
Летная жизнь ее была полна волнений и неожиданностей. Перед одним из полетов, например, кто-то насыпал в мотор ее «Фармана» железные опилки. Ей повезло, что полет был отменен, а иначе – не миновать бы гибели.
В Риге Зверева летала простуженной, с температурой 39 градусов. «Я не могу обмануть ожидания нескольких тысяч зрителей!» Дул сильный ветер, аппарат опрокинуло и бросило на землю. Летчица получила ушибы, а вдобавок заболела крупозным воспалением легких.
И все равно – она была счастлива. Летала, учила летать других.
Увы, этой счастливой летной жизни у нее было всего пять лет.
Лидия Виссарионовна Зверева умерла совсем молодой – от тифа.
Лейб-медик на Коммунистической площадке
Среди некрополей Александро-Невской лавры особенное место занимает самое маленькое кладбище. Это даже и не кладбище, а площадка в парадном дворе перед входом в Троицкий собор. Именуют ее Коммунистической, потому что здесь покоятся многие партийные и комсомольские работники.
И все-таки первыми в монастырском дворе перед Троицким собором были похоронены совсем не коммунисты. В июле 1917 года в ходе вооруженных столкновений в Петрограде были убиты семь казаков и один солдат, выступавшие на стороне Временного правительства. Похороны погибших были обставлены весьма торжественно: отпевание в Исаакиевском соборе, которое возглавлял митрополит Вениамин, перезвон всех церквей города, а затем процессия в лавру.
Лев Троцкий так описывал события этого дня:
«Церемониал начинался с литургии в Исаакиевском соборе. Гробы выносились на руках Родзянко, Милюковым, князем Львовым и Керенским и с крестным ходом направлялись для погребения в Александро-Невскую лавру. По пути следования милиция отсутствовала, охрану порядка взяли на себя казаки: день похорон был днем их полного владычества над Петроградом».
При новой власти захоронение казаков было фактически уничтожено: его сровняли с землей. (Только в 2002 году на его месте снова установили трехметровый крест.)
А совсем рядом с могилой казаков возникла Коммунистическая площадка. Вначале здесь были погребены участники обороны Петрограда (1919 год), затем – жертвы Кронштадтского восстания 1921 года. Потом свой последний приют нашли здесь погибший агент угрозыска Иван Говорушкин, финские большевики Эйно Рахья и Юхо Аатукка…
Среди похороненных здесь – и Злата Лилина, жена некогда всесильного диктатора Петрограда Григория Зиновьева. Она ушла из жизни 47-летней, в 1929 году – от рака легких. И хотя Зиновьев в ту пору прочно пребывал в опале, похороны Лилиной были многолюдны, а участие в них принял Сергей Миронович Киров.
Появились на Коммунистической площадке и могилы просто известных горожан. Например, академика-языковеда Николая Марра, чьи научные воззрения были публично развенчаны И. В. Сталиным – к счастью, уже после смерти Марра. Или Леонтия Гинтера, бывшего главного инженера 3-й ГЭС города. Именно эта электростанция впервые в истории города подала в дома горячую воду по теплопроводу общего пользования (случилось это осенью 1924 года). Не случайно на надгробии Гинтера, ушедшего из жизни в 1932 году, были выбиты слова: «Пионеру теплофикации в СССР».
А еще на Коммунистической площадке похоронено несколько знаменитых врачей. Хирург и травматолог Герман Альбрехт, чьим именем называется сегодня петербургский НИИ протезирования. Инфекционист, глава Боткинской больницы Глеб Ивашенцов, в честь которого названа одна из выходящих к Старо-Невскому улиц. Прославленный хирург Иван Греков, чье имя известно не только в истории медицины, но в истории литературы – благодаря шуточному поздравительному стихотворению, написанному в его адрес Евгением Шварцем и Николаем Олейниковым:
Я пришел вчера в больницу
С поврежденною рукой.
Незнакомые мне лица
Покачали головой.
Закрутили, завязали
Руку бедную мою.
Положили в белом зале
На какую-то скамью.
Вдруг профессор в залу входит
С острым ножиком в руке,
Локтевую кость находит
Лучевой невдалеке.
Плечевую удаляет
И, в руках ее вертя,
Он берцовой заменяет,
Улыбаясь и шутя.
Молодец профессор Греков —
Исцелитель человеков.
Он умеет все исправить,
Хирургии властелин.
Честь имеем Вас поздравить
Со днем Ваших именин!
Стихи эти были написаны за год до смерти хирурга; он ушел из жизни в 1934-м.
А неподалеку от Грекова нашел последний приют еще один знаменитый хирург, Сергей Федоров. И есть немалая ирония судьбы в том, что он в числе своих коллег оказался погребен на кладбище с названием Коммунистическая площадка. Потому что знаменитым медиком он стал еще до революции, числился лейб-хирургом Николая II и наблюдал за здоровьем больного гемофилией наследника Алексея.
Приходилось Сергею Петровичу выполнять и иные придворные поручения. Когда в начале 1915 года при катастрофе поезда была тяжело ранена и получила перелом бедра фрейлина Анна Вырубова, именно Федоров проводил ее медицинское обследование. Дало оно, среди прочих, один неожиданный результат: Вырубова оказалась девственницей. Учитывая слухи о близости фрейлины с Распутиным, этот факт стал настоящей придворной сенсацией…
Федоров вообще со всей серьезностью относился к феномену Распутина. Священник Шавельский, близкий ко двору, записал свой разговор с лейб-хирургом уже после убийства старца:
«Я, стоя рядом с проф. Федоровым, спрашиваю его:
– Что нового у вас в Царском? Как живут без „старца”? Чудес над гробом еще нет?
– Да вы не смейтесь! – серьезно заметил мне Федоров.
– Ужель начались чудеса? – опять с улыбкой спросил я.
– Напрасно смеетесь! В Москве, где я гостил на праздниках, так же вот смеялись по поводу предсказания Григория, что Алексей Николаевич заболеет в такой-то день после его смерти. Я говорил им: „Погодите смеяться, пусть пройдет указанный день!” Сам же я прервал данный мне отпуск, чтобы в этот день быть в Царском: мало ли что может случиться! Утром указанного „старцем” дня приезжаю в Царское и спешу прямо во дворец. Слава Богу, Наследник совершенно здоров! Придворные зубоскалы, знавшие причину моего приезда, начали вышучивать меня: „Поверил «старцу», а «старец»-то на этот раз промахнулся!” А я им говорю: „Обождите смеяться, иды пришли, но иды не прошли!” Уходя из дворца, я оставил номер своего телефона, чтобы в случае нужды сразу могли найти меня, а сам на целый день задержался в Царском. Вечером вдруг зовут меня: „Наследнику плохо!” Я бросился во Дворец… Ужас! Мальчик истекает кровью! Еле-еле удалось остановить кровотечение… Вот вам и „старец”…»
С 1915 года Федоров находился при царской ставке. В день отречения Николая II он разговаривал с императором, пытался отговорить его от этого шага. Николай был непреклонен…
Удивительно, что после революции Федоров не эмигрировал. И хотя он пережил арест в 1921 году (по делу «Петроградской боевой организации»), затем получил признание и у новых властей: стал заслуженным деятелем науки, удостоился ордена Ленина. И был погребен на Коммунистической площадке.
Что ж, хорошие врачи всегда в цене!
Отправление с Красной площади
Ну вот и пришло нам время покинуть лавру. Наше движение по Старо-Невскому начинается с полукруглой площади, отмеченной памятником Александру Невскому.
Это только кажется, что Красная площадь на свете существует одна – в Москве. В Ленинграде почти тридцать лет имелась своя Красная площадь. Так в 1923 году революционные власти назвали Александро-Невскую площадь перед лаврой. А в 1952-м, в новую политическую эпоху, вернули старое имя в чуть переиначенном виде – площадь Александра Невского.
А вот памятник князю появился на площади совсем недавно и вряд ли ее украсил. У скульптуры, по скромному мнению автора этих строк, одно достоинство – внушительные габариты. Что же до художественной выразительности и динамики, то с этим все плачевно. Кто не согласен, может мысленно сопоставить бронзового Александра, скажем, с Медным всадником…

Площадь Александра Невского. Фото 2004 г.
Но оставим скульптуру – нас сейчас больше интересует транспорт. Тот его вид, который и сегодня присутствует на площади Александра Невского.
Как утверждает один известный историк, в 1902 году состоялся первый в нашем городе пробный рейс троллейбуса, причем прошла машина от Александро-Невской лавры до Благовещенской площади. Все бы хорошо, только вот беда: уважаемый автор самым забавным образом спутал два факта городской истории!
Да, был троллейбус в 1902 году. Его изготовила петербургская фирма Петра Александровича Фрезе, а первую поездку он совершил весной того года. Однако весь его первый пробный «рейс» проходил во дворе фирмы Фрезе в Эртелевом переулке. На обычный грузовик, выпускавшийся этой фирмой, установили вместо бензинового двигателя электрический – и испытания начались! Причем оказались они вполне успешными: первый троллейбус не просто ездил, но и «легко уклонялся от прямого направления, давал задний ход и поворачивался».
А к лавре троллейбусы пошли куда позже. Этот вид транспорта вообще непросто приживался в нашей стране. Никита Хрущев не случайно вспоминал в своих мемуарах, какие были волнения вокруг первой в СССР троллейбусной линии в Москве.
«Когда троллейбусная линия была уже готова и надо было ее испытать, раздался вдруг телефонный звонок от Кагановича: „Не делать этого!” Я говорю: „Так ведь уже испытали”. – „Ну, и как?” – „Все хорошо”. Оказывается, Сталин усомнился, как бы вагон троллейбуса не перевернулся при испытаниях. Почему-то многие считали, что троллейбус обязательно должен перевернуться, например, на улице Горького – на спуске у здания Центрального телеграфа. И Сталин, боясь, что неудача может быть использована заграничной пропагандой, запретил испытания, но опоздал. Они прошли удачно, и троллейбус вошел в нашу жизнь. Тут же ему доложили, что все кончилось хорошо и что этот вид транспорта даже облагораживает город: он бесшумен, работает на электричестве и не загрязняет воздуха. Получился прогрессивный вид транспорта. Сталин одобрил это, и в 1934 г. первая троллейбусная линия начала работать».
В Ленинграде троллейбус появился два года спустя. Первая в нашем городе троллейбусная линия открылась в октябре 1936 года и проходила от Красной площади по проспекту 25-го Октября (он же Невский), улице Гоголя и бульвару Профсоюзов до площади Труда. Всего на маршрут вышли тогда четыре небольшие машины ярославского производства марки ЯТБ-1. И, несмотря на скромные свои размеры, перевезли они за день более 8 тысяч пассажиров.
Хотя первые ленинградские троллейбусы были не слишком совершенны технически, довольно долго они обходились без серьезных аварий. И только на исходе 1937 года случилось первое ЧП: в восемь часов вечера рейсовый троллейбус потерпел аварию у Фонтанки. Причиной было лопнувшее колесо. Водитель не справился с управлением, и «троллейбус опрокинулся на лед реки Фонтанки». Были жертвы.
Но ничто не могло уже остановить развитие нового вида транспорта в нашем городе…
Родившаяся под звон колоколов
Конец Старо-Невского был когда-то прочно отдан во власть церкви. По нечетной стороне – дома Александро-Невской лавры от самой лавры до Золотоношской улицы, по четной – богоугодные заведения и епархиальные ведомства и опять же дома лавры…
Вот и двухэтажное здание под номером 190, как мы уже знаем, было построено по проекту Ивана Старова для Александро-Невской лавры. Иван Егорович оформил выход Невского проспекта на лаврскую площадь двумя двухэтажными домами, которые приносили лавре доход: помещения в них сдавались внаем жильцам и торговцам.
30 августа 1846 года в доме, носящем ныне номер 190, случилось памятное событие, о котором и пойдет речь в этой главе. Что значил в старом Петербурге и в лавре день 30 августа, читатель тоже знает – со слов Анны Григорьевны Достоевской. Именно она и была главной героиней памятного события.
«Мои родители жили в доме, принадлежащем и поныне Лавре, во втором этаже. Квартира была громадная (комнат И), и окна выходили на (ныне) Шлиссельбургский проспект и частью на площадь перед Лаврою. Семья была большая… Жили дружно и по-старинному гостеприимно… Особенно много собиралось гостей 30 августа, так как при хорошей погоде окна были открыты и можно было с удобством посмотреть на шествие, а кстати, и побыть в веселом знакомом обществе. Так было и 30 августа 1846 года. Моя матушка вместе с прочими членами семьи, вполне здоровая и веселая, радушно встречала и угощала гостей, а затем скрылась, и все были уверены, что молодая хозяйка хлопочет во внутренних комнатах насчет угощения. А между тем моя матушка, не ожидавшая так скоро предстоявшего ей „события”, вероятно, вследствие усталости и волнения, вдруг почувствовала себя нехорошо и удалилась в свою спальню, послав за необходимою в таких случаях особою.
Мать моя всегда пользовалась хорошим здоровьем, у ней уже прежде рождались дети, а потому наступившее событие не внесло никакой суматохи и волнения в доме.
Около двух часов дня торжественная обедня в соборе окончилась, загудели звучные лаврские колокола, и при выступлении крестного хода из главных ворот Лавры раздались торжественные звуки стоявшей на площади военной духовой музыки. Лица, сидевшие у окон, стали сзывать остальных гостей, и были слышны восклицания: „Идет, идет, тронулся крестный ход”. И вот при этих-то восклицаниях, звоне колоколов и звуках музыки, слышанных моею матушкою, тронулась и я в мой столь долгий жизненный путь.
Торжественная процессия прошла, и гости стали собираться домой, но их удержало желание проститься с бабушкой, которая, как им сказали, прилегла отдохнуть. Около трех часов в залу, где были гости, вошел мой отец, ведя под руку старушку-мать. Остановившись среди комнаты, мой отец, несколько взволнованный происшедшим событием, торжественно провозгласил: „Дорогие наши родные и гости, поздравьте меня с великою радостью: Бог даровал мне дочь Анну”. Отец мой был чрезвычайно веселого характера, балагур, шутник, что называется, „душа общества”. Думая, что это известие – праздничная шутка, никто ей не поверил, и раздались восклицания: „Не может быть! Григорий Иванович шутит! Как же это возможно? Ведь Анна Николаевна все время была тут”, – и т. д. Тогда сама бабушка обратилась к гостям: „Нет, Гриша говорит правду: час тому назад появилась на свет моя внучка, Нюточка!”
Тут посыпались поздравления, а из дверей выступила девушка с налитыми бокалами шампанского. Все пили за здоровье новорожденной, ее родителей и бабушки. Дамы бросились поздравлять родильницу (в те времена не было докторских предосторожностей) и целовать „маленькую”, а мужчины, пользуясь отсутствием дам, прикончили припасенные бутылки шампанского, провозглашая тосты в честь новорожденной. Таким-то торжественным образом было встречено мое появление на свет божий, и, как все говорили, это было хорошим предзнаменованием насчет моей будущей судьбы».
Судьба Анны Григорьевны и впрямь выдалась нерядовой. И особое место в ее биографии заняла лавра.
«С Александро-Невской лаврой в Петербурге соединены многие важные для меня воспоминания: так, в единственной приходской церкви (ныне монастырской) Лавры, находящейся над главными входными вратами, были обвенчаны мои родители. Сама я родилась 30 августа, в день чествования св. Александра Невского, в доме, принадлежащем Лавре, и давал мне молитву и меня крестил лаврский приходский священник. На Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры погребен мой незабвенный муж, и, если будет угодно судьбе, найду и я, рядом с ним, место своего вечного успокоения».
Анна Григорьевна Достоевская скончалась летом 1918 года в Ялте. Время стояло на дворе революционное, отправить тело покойной в Петроград было нереально. Достоевскую похоронили в Ялте. Но полвека спустя, в 1968-м, последняя воля Анны Григорьевны была все же исполнена: прах ее перенесли в лавру и захоронили рядом с могилой мужа.
Obdiratio et oblupatio
Что такое петербургская Духовная консистория, знали до революции все горожане. Этот орган управления столичной епархией имел власть и над обычными мирянами: в его ведении были дела по бракам, разводам, богохульству.
Долгое время консистория помещалась на территории Александро-Невской лавры, а в середине XIX века переместилась на Старо-Невский – в специально построенный для нее дом № 178 (который с той поры не раз перестраивался).
Юрист Анатолий Федорович Кони иронично описывал нравы консистории, «где чинится расставшимися с соблазнами мира монахами своеобразное правосудие по бракоразводным делам, нередко при помощи „достоверных лжесвидетелей”, и проявляется начальственное усмотрение под руководством опытной канцелярии по отношению к приходскому духовенству, вызвавшее весьма популярное в его среде якобы латинское изречение: „Consistorium protopoporum, diaconorum, diatchcorum, ponomarorum – que obdiratio et oblupatio est”…» Перевести эту шуточную латынь можно так: «Консисторские протопопы, дьяконы, дьячки, пономари – обдиратели и облупатели».
Насчет достоверных лжесвидетелей Кони иронизирует не зря. Дореволюционное законодательство допускало разводы лишь по четырем причинам: из-за доказанного прелюбодеяния супруга, из-за неспособности супруга к брачному сожитию (в том лишь случае, если неспособность имела место еще до брака), в случае если супруг был приговорен к уголовному наказанию с лишением всех прав и при «безвестном» отсутствии супруга в течение пяти лет. Нетрудно догадаться, что чаще всего причиной развода становилось прелюбодеяние.
И вот тут обманутые и жаждущие развода супруги сталкивались с серьезной проблемой. Дело в том, что Устав духовных консисторий имел на этот счет четкие указания: «Главными доказательствами преступления должны быть признаны: а) показания двух или трех очевидных свидетелей и б) прижитие детей вне законного супружества, доказанное метрическими актами и доводами о незаконной связи с посторонним лицом». Особо оговаривалось, что «прочие доказательства: письма, обнаруживающие преступную связь ответчика, показания свидетелей, не бывших очевидцами преступления, но знающих о том по достоверным сведениям или по слухам…», могут иметь силу лишь при наличии одного из двух главных доказательств.
О последствиях таких требований закона писал Николай Семенович Лесков: «Лжесвидетельство у приходящих в православные консистории наблюдателей акта совокупления супругов с несоответствующими лицами сделалось повсеместным и притом крайне бесцеремонным. Оно даже поставлено ныне на правильно организованную коммерческую ногу… Никто не может сказать, чтобы это было иначе, и всякий знает, что этому нельзя быть иначе, ибо никто не обращается с своими ласками к женщине так, чтобы другие видели его с нею „в самом акте”, но тем не менее все, кому нужно, обращаются к этой преступной комедии, закрепляемой страшною ложною клятвою именем всемогущего Бога».
И все-таки закон оставался прежним до самой революции. А оттого раз за разом случались ситуации, для кого-то комичные, а для кого-то и трагичные: супруги всеми способами добивались развода, используя при этом все возможные средства.
С консисторскими чиновниками довелось пообщаться на предмет развода и знаменитостям, в том числе Михаилу Глинке и Дмитрию Менделееву. Случай с Глинкой был просто вопиющим: его жена обвенчалась в захолустной церкви с конногвардейцем князем Васильчиковым. Композитор подал прошение о разводе в петербургскую Духовную консисторию. Закон был на стороне Глинки, но князь Васильчиков принадлежал к очень влиятельному тогда семейству. В итоге консистория признала незаконный брак недоказанным и отказала в разводе. Лишь через несколько лет Синод, рассмотрев апелляцию композитора, решил удовлетворить его прошение.
С Менделеевым все было проще. На развод были согласны и он, и его жена. Опытный присяжный поверенный, нанятый супругами, начал с того, что дал секретарю Духовной консистории 500 рублей «вознаграждения за хлопоты». И вскоре развод состоялся. Правда, на Менделеева было наложено шестилетнее покаяние, во время которого он не мог венчаться вновь. Но и здесь все решили деньги. 10 тысяч рублей – и весной 1882 года священник Адмиралтейской церкви обвенчал ученого и его новую жену Анну Ивановну. За что был лишен консисторией духовного сана. Но сан саном, а 10 тысяч в 1882 году – очень большие деньги!
…И все-таки нельзя обозначить деятельность консистории одними словами obdiratio et oblupatio. Это было серьезное заведение, в котором велись финансовые дела епархии, рассматривались важнейшие вопросы церковной жизни столицы, решались судьбы храмов и священников. Наконец, в консистории случались и события иного рода. Летом 1820 года, например, в петербургской Духовной консистории официально перешли из иудейской веры в православие и приняли крещение братья Бланки – Абель (в крещении Дмитрий) и Израиль (в крещении Александр).
Этот случай можно было бы назвать вполне частным, если бы не одна деталь: Александр Бланк приходился родным дедом Владимиру Ильичу Ленину.
Имени митрополита Исидора
В доме № 174 с 1860-х годов помещался Александро-Невский дом призрения бедных духовного звания. Основан он был митрополитом Исидором, управлявшим столичной епархией 32 года (с 1860-го по 1892-й) и пользовавшимся «совершенно заслуженной репутацией очень умного иерарха, отличного администратора и истинного монаха по своей жизни» (свидетельство Сергея Юльевича Витте).
Новое заведение создавалось с одной целью – «чтобы вдовы, престарелые и бесприютные могли найти в нем кусок хлеба». Имелись в виду, конечно, не все вдовы, а лишь вдовы духовных лиц. Да и можно ли было вести речь обо всех, если всего-то в доме содержались 70 пожилых дам!

Митрополит Исидор
Со временем в доме № 174 открылось еще и епархиальное женское училище. Инициатором его создания был тот же митрополит, отчего оно и стало зваться Исидоровским. Потом для училища было отстроено собственное здание – № 176 по Невскому проспекту. Архитектор поставил его с отступом от красной линии Невского, а на самой красной линии возвел высокую двухэтажную часовню со звонницей, увенчанной шатровой крышей (эта часовня была снесена после революции).
В Исидоровское училище принимали дочерей духовных лиц в основном сельского духовенства Петербургской губернии. Дети были из небогатых семей, жили они на Старо-Невском целый год и лишь на каникулы уезжали домой. Городских учениц было заметно меньше.

Епархиальное женское училище.
Фото начала XX века
Одна из питомиц училища, Анастасия Лебедева, написала воспоминания о нем, где живо и подробно запечатлела быт учебного заведения.
«Воспитанницы класса различались по цвету платья (в 1—2-м классах платья (из камлота) были темно-красные (бордо); в 3—4-м – зеленые; в 5-м и 6-м – лиловые; в 7—8-м – серые. В будние дни мы носили черные передники и белые пелеринки (одной из форм наказания, к которой прибегали сравнительно редко, была – „оставить без передника”).
В училище соблюдались строго установленные порядки. К первоклассницам прикреплялись воспитанницы из 5-х классов, они назывались „старшими”, в их обязанности входило помочь на первых порах новеньким во всем: научить заправлять постель, делать метки на белье и обуви в положенном месте, помочь починить одежду, научить завязывать бантик на переднике и др. Все это „старшие” делали обычно охотно и заботливо.
Девочек старше на два года нужно было называть уменьшительными именами: Анечка, Танечка и т. д.
Порядок дня в училище был следующий: в 7 часов (или без пятнадцати семь?) по звонку мы вставали. Примерно в 7 часов 30 минут становились в пары и шли на молитву. В последние годы она проводилась в общей столовой, где стояли уже накрытые к утреннему чаю столы. Молитвы по тетрадке читали по очереди ученицы старших классов. Затем мы выпивали кружку холодного чая, к которому полагались два кусочка сахару и французская булка за 3 копейки (горячий чай мы пили вечером и уже с мягкой французской булкой). После большой перемены начинались уроки до завтрака, состоявшего из каши или куска пирога или черного кофе с ломтем полубелого хлеба. Затем два урока, до обеда. Помню, что всем нам хотелось есть, уносить хлеб в кармане не разрешалось. Только за обедом мы на какое-то время утоляли свой голод (мы могли покупать сласти через служащую девушку, для чего составлялся список такого образца: 1. шоколад, на 5 коп. – такой (указывалась фамилия девочки); 2. ириски, на 5 коп. (фамилия). По этому списку магазин отпускал товар. Большинство из нас, в том числе и я, не могли рассчитывать на эти деньги.

Старо-Невский в начале XX века
Обед состоял из трех блюд. Соблюдались „постные” дни – среда и пятница. По воскресеньям в меню было: суп с мясом, котлеты с пюре и пирожное, на выбор. Готовили вкусно. После вечернего чая, в 5 часов, шло приготовление уроков, затем ужин (из двух блюд, плюс тайком приносились куски хлеба). За обедом и ужином ставились кувшины с квасом. После ужина кто сидел в классе, кто в спальне. Или, переодевшись в халаты, гуляли по коридору с распущенными волосами, чтобы и они отдыхали…
Первый год жизни в училище для меня и для многих был непривычный и тягостный. Из домашнего приволья, жизни на природе мы попадали в обстановку довольно строгого режима, сидения в „четырех стенах”. А какая была дисциплина! Классная дама или ее помощница, дежурившие по дням, находилась с нами неотлучно. На уроках ни повернуть головы, ни разговоров (даже если что-нибудь нужно было спросить), ни подсказок. Достаточно было взгляда классной дамы, чтобы пресечь „нарушение”.
На переменах, правда, мы шумели и бегали беспрепятственно. Единственно, когда мы чувствовали себя в младших классах „свободными”, это когда мы были в бане. Она находилась на нашем дворе. Накинув теплые халаты, с мешками на плечах, где было чистое белье, мы бежали в баню с радостными криками – одни. В бане присутствовала на первых порах только „девушка”, которая могла помочь помыться, а потом и она не приходила. Почему-то в бане мы любили петь. Исполнять наш репертуар в классе или спальне было недопустимо. Пели мы хором, „мужицкими” голосами и во все горло.
Мы фабричные ребята (3 раза),
У нас кудри кудреваты
Есть.
Мы на то кудри кудрили (3 раза),
Чтобы девицы любили
Нас.
Мы подходим к кабаку (3 раза),
Целовальник на боку Спит.
Целовальник наш Артюха (3 раза),
Не люби нашу Варюху —
Раз!
А еще его по брюху (3 раза),
Не люби нашу Варюху —
Два!»
Питомицы Исидоровского заведения учились семь лет, а потом становились учительницами церковно-приходских школ. Они славились своим трудолюбием, что и неудивительно, имея в виду их происхождение и школу.
Дриль и его человеколюбие
В «Жизни Клима Самгина» Максима Горького есть, среди прочих, такая фраза: «Ломброзо все-таки прав: преступный тип существует, а Дриль не хотел признать его из чувства человеколюбия, в криминальной области неуместного». Из упомянутых в этом предложении двух имен современному читателю известно, наверное, одно – Чезаре Ломброзо, знаменитый итальянец, изучавший криминальный мир и составивший на его счет весьма оригинальную теорию. А вот кто такой Дриль, скажут сегодня единицы.
Дмитрий Андреевич Дриль долгие годы прожил на Невском, 166. Ученый, знаменитый на всю Россию криминалист, он пользовался славой настоящего гуманиста. Достаточно сказать, что Дриль возглавлял Товарищество борьбы с жилищной нуждой, построившее в начале XX века на Васильевском острове Гаванский рабочий городок. Мало того, что городок этот был рассчитан на рабочую публику, так еще и культурно-бытовое оснащение его было по тем временам просто фантастическим: в первых этажах работали библиотека с читальней и детский сад, зал для собраний, а также столовая и чайная.
Судьба самого Дриля складывалась не особенно гладко. Он был ребенком, когда разорился его отец, и семье пришлось испытать немало тягот. Вступление на ученое поприще тоже не обошлось без проблем. Дриль написал диссертацию, оказавшуюся на стыке юридической и медицинской наук. То, что случилось в итоге, описал Антон Павлович Чехов:
«У Москвы с Харьковом завелись ученые контры. Город городу нос утер. Известный в Москве Д. А. Дриль представил на рассмотрение нашего юридического Олимпа магистерскую диссертацию „Малолетние преступники”. Наши ученые звезды нашли, что эта диссертация больше медицинская, чем юридическая, и на сем основании возвратили ее магистранту со словами: Неудобно! Впрочем, старайтесь, молодой чеаэк!.. Дриль не пал духом и поехал со своим детищем в Харьков, где оно было признано туземными юристами блестящим, необычайным… О том, что диссертация не юридическая, и разговаривать не стали… Теперь скажите, какой город прав? С какого города г. Дриль должен взыскать путевые издержки, суточные и кормовые за все время прогулки от Москвы до Харькова и обратно? Резкая разница во взглядах на доброкачественность диссертации была бы понятна, если бы Дриль поехал в Сидней или Калькутту, но ведь Харьков не в Австралии и ученые его не индусы…»
Надо сказать, что харьковские коллеги Дриля оказались куда дальновиднее московских: с годами он стал специалистом № 1 в России по малолетней преступности. Не только в теории, но и на практике. Ему старались не перечить даже высокопоставленные полицейские чины; Павел Курлов, одно время начальник Главного тюремного управления, вспоминал о гуманизме Дриля с уважением, хоть и признавал, что взгляды его не разделяет. Гуманизм, человеколюбие Дмитрия Андреевича упоминаются всеми, кто его знал.
А в квартире Дриля на Старо-Невском бывали многие его знакомые, в их числе Петр Францевич Лесгафт и Анатолий Федорович Кони. Возможно, бывал у Дриля и владелец дома № 166, живший здесь же, – купец, крупный строительный подрядчик Пантелеймон Бадаев. Во всяком случае, Пантелеймон Трифонович возвел в столице многие благотворительные заведения и общественные здания и был вообще известен своей «деловой добросовестностью». Так что точки пересечения с Дрилем у него вполне могли найтись.
Нельзя не упомянуть еще одного обитателя Старо-Невского, бывавшего в доме № 166. Это Василий Соловьев-Седой, живший вместе с родителями практически напротив – в доме № 139. В своих воспоминаниях композитор писал:
«Напротив нашего дома на „Старом Невском” был часовой магазин – небольшое пространство, все усеянное тикающими, скрипящими, шипящими, трещащими, шелестящими шумами механизмов… И вдруг: звоны, кукование, звякание, гул, звенящие фрагменты мотивов, исполняемые колокольчиками, – увлекательная музыка механизмов, как-то по-особенному, заманчиво и таинственно волнующая мой уже и тогда чуткий слух. Любил я забраться к часовщику к 12 часам дня: к концерту!»
Справочник «Весь Петербург» позволяет уточнить: этот магазин находился в доме № 166 и принадлежал часовому мастеру Александру Петровичу Тараканову.
Профессор погиб под колесами
Идя по четной стороне Старо-Невского, мы удалились уже от Александро-Невской лавры. Но теперь хочется вернуться немного назад и отклониться от нашего маршрута. Жаль оставлять без внимания некоторые строения, находящиеся неподалеку от Старо-Невского! А для того, чтобы подойти к ним, надо вначале перейти на нечетную сторону проспекта – к тому месту, где от него отходит улица Профессора Ивашенцова.
От Старо-Невского улица идет к Боткинской больнице. Эта лечебница была построена в начале 1880-х на бывшем Александровском (Казачьем) плацу. Место для нового медицинского заведения было выбрано в результате долгих ученых исследований и дискуссий. Особенно прельстило специалистов, что на плацу были достаточно чистый воздух и сравнительно сухие почвы – словом, весьма здоровый по петербургским меркам климат. Подтверждала это и статистика: в Казачьем полку, который стоял здесь, заболеваемость была вдвое ниже, чем в других частях столичного гарнизона!

«Боткинские бараки». Фото начала XX века
Называлась лечебница поначалу Александровской городской барачной больницей, была нацелена на борьбу с инфекционными болезнями и имела в своем распоряжении 300 коек в 22 бараках. Попечителем ее стал знаменитый врач Сергей Петрович Боткин.
С тех времен, кстати, и вошло в обиход словосочетание, которое употребляется доныне: «Боткинские бараки». Пренебрежительный оттенок, который слышен в этих словах, ничем не оправдан. С первых своих дней больница была передовым заведением, в ней работали и водопровод, и электричество (не общепринятые тогда удобства), а система канализации была устроена особым образом: нечистоты из туалетов поступали по трубам в особые котлы, где и обеззараживались кипячением…
Именно Боткинской больнице обязана своим именем улица Профессора Ивашенцова. Потому что Глеб Александрович Ивашенцов несколько лет был главврачом этой лечебницы и оставил о себе добрую память.
Начало его биографии довольно типично для молодых людей его поколения: родившийся в 1883 году, он окончил гимназию, учился на медика, симпатизировал социал-демократам. Дальше уже личное: в японскую войну Ива-шенцов был на фронте, участвовал в работе отрядов Красного Креста. В мирное время много путешествовал – пешком, на велосипеде, по железной дороге и на пароходе. Объехал чуть ли не всю Россию.
Звездный час Ивашенцова пробил в 1922 году, когда он, уже известный инфекционист и терапевт, был назначен главой Боткинской больницы. Хозяйство ему досталось беспокойное: из-за прошедших тяжелых лет больница была в упадке. Ивашенцов сумел не только восстановить ее былой уровень, но и развернуть широкую реконструкцию.
Начало этой реконструкции выпало на 1927 год, когда было заложено новое здание лаборатории. Любопытно, что с тем же годом и с той же лабораторией у Ивашенцова были связаны куда менее приятные переживания. В лабораторном автоклаве служители тайком наварили студня и принялись его есть. Заболели 14 человек, причем у всех нашли один и тот же возбудитель. Тот же самый, который был у недавно поступивших в больницу пациентов. Инцидент в Боткинской больницы имел такой резонанс, что обсуждался даже на съезде бактериологов в мае 1927 года…
Труды и дни Ивашенцова оборвались в конце 1933 года. 9 декабря он шел из своей больницы на ученое заседание и был сбит автомобилем. Травмы оказались несовместимыми с жизнью. А через два года в честь врача переименовали Золотоношскую улицу, носившую свое имя по небольшому украинскому городу Золотоноше.
Короткая песня разлуки
Улица Профессора Ивашенцова упирается в Миргородскую. Если пройти по той влево до самого конца, возвращаясь тем самым к Александро-Невской лавре, мы окажемся в уникальном уголке старого Петербурга. Здесь, на одном из участков бывшего Казачьего плаца, с конца XIX века действовали рядом друг с другом две знаменитые петербургские тюрьмы – Арестный дом и Пересыльная тюрьма.
Арестный дом появился тут первым – между рекой Монастыркой и Переяславской улицей (ныне улица Хохрякова). Проект его составили архитекторы Николай Бенуа и Александр Гешвенд, много сотрудничавшие между собой. 4 января 1881 года «первый в России дом для заключенных лиц по приговорам мировых судей» (такова была функция Арестного дома) открылся.
Напомним: мировые суды рассматривали мелкие гражданские и уголовные дела. Их публикой были хулиганы и мошенники, карманники и скупщики краденого. Поначалу приговоренные отбывали сроки в полицейских участках, но потом решили построить для них специальный Арестный дом.
В советское время здание Арестного дома осталось в тюремном ведомстве, хоть и изменило свои функции: здесь с 1918 года работает больница для заключенных…
Городская пересыльная тюрьма была построена рядом с Арестным домом – на Константиноградской улице (ныне не существующей) – в начале 1890-х годов по проекту Антония Томишко, автора знаменитого здания «Крестов».
В отличие от Арестного дома, контингент которого составляли преимущественно люди низкого сословия или мещане, в Пересыльной тюрьме довелось побывать многим знаменитостям. Обширные воспоминания оставил о ней известный критик ИвановРазумник, сидевший в Пересыльной в 1901 году после студенческих волнений у Казанского собора. Они весьма красочны и известны немногим, так что стоит привести их без особых сокращений:
«Итак – я в тюрьме! – в первый, хотя, как оказалось, к сожалению, и не в последний раз в своей жизни. С любопытством стал я осматриваться.

Пересыльная тюрьма. Фото начала XX века
Большая светлая камера шагов в пятнадцать длиною; широкое, забранное решеткой окно, а из него – далекий вид на сады Александро-Невской лавры и на южные кварталы Петербурга. Двери в коридор нет, ее заменяет передвигаемая на пазах решетка с толстыми прутьями, сквозь которые можно просунуть не только руку, но, пожалуй, и голову. Посередине камеры – длинный узкий стол и две такие же длинные скамьи; несколько табуреток. Вдоль правой стены – двенадцать подъемных коек, вдоль левой – восемь, а в левом углу – сплошная железная загородка в рост человека, за ней – уборная, культурные „удобства” с проточной водой, раковина и кран… Койки – легкие, подъемные: холст, натянутый между двумя толстыми палками, и небольшая соломенная подушка; поднимал и прикреплял к стене свою койку кто хотел. Тепло – паровое отопление. Чисто – ни следа тюремного бича, клопов, им негде было завестись. Чистые стены, выкрашенные масляной краской. Вообще – тюрьма образцовая.
Зато поведение наше в этой тюрьме было далеко не образцовое, с точки зрения тюремной администрации. С первых же дней нашего пребывания мы завоевали себе такие вольности, что тюрьма превратилась в какой-то студенческий пикник. Шум, хохот, хоровые песни гремели по всем камерам; мы отвоевали себе право по первому же нашему желанию выходить в коридор и посещать товарищей в соседних камерах; коридорный страж то и дело гремел ключами, выпуская и впуская нас. На третий день начальству это надоело – и решетчатые двери в коридор были раз навсегда открыты и днем, и ночью; мы могли свободно путешествовать по всему этажу, воспрещено было только спускаться во второй этаж, где сидели курсистки, отвоевавшие себе такие же права. В первый этаж согнали „уголовников”, с которыми мы немедленно вступили в общение, спуская им из окна на веревках и записки, и папиросы, и всяческую снедь.
Чем и как кормила нас тюрьма – совершенно не помню, да это и не представляло для нас ни малейшего интереса: уже на второй или третий день разрешены были неограниченные передачи с воли. Наша камера была особенно богатой, так как в ней оказалось большинство петербуржцев и мало провинциалов. Что ни день, то один, то другой из нас получал богатые передачи от родных и знакомых. Я получал огромные домашние пироги; семья милых друзей, Римских-Корсаковых, присылала мне целые корзины с фруктами – яблоками, грушами, апельсинами, виноградом. Другие товарищи получали столь же обильные дары. Мы осуществили коммунизм потребления: все получаемое складывалось на стол и староста делил на двадцать частей. Но съесть все оказалось невозможным; тогда мы связывали остатки в газетный пакет и спускали на веревочке в первый этаж, уголовникам, откуда тем же путем приходила благодарственная записка…
<…>
Были в камерах и установленные нами самими часы добровольного молчания после обеда – „мертвый час”, когда не разрешалось не только петь, но даже и разговаривать: часы чтения и работы. Книг было передано нам множество, и выбор чтения был большой. В эти часы я сумел написать давно задуманную работу по исчислению конечных разностей – „на воле” все не хватало времени для этого… Но надо правду сказать, что мы плохо соблюдали поговорку – делу время, а потехе час, предпочитая, наоборот, предоставлять час делу, а остальное время отдавать потехе. В самой большой камере, так называемой „восточной”, устраивались из столов настоящие подмостки для театра, где почти каждый вечер давались импровизированные представления, концерты, скетчи. Иногда представления заменялись докладами и лекциями на разные темы, с последующим горячим обменом мнений. Я повторил тут свой доклад „Отношение Максима Горького к современной культуре и интеллигенции”; доклад вызвал много споров, и слухи о нем докатились до второго этажа. Курсистки послали делегацию к начальнику тюрьмы с просьбой, чтобы и им была дана возможность прослушать этот доклад. Разрешение было дано, и вот в какой курьезной обстановке он состоялся. В назначенный для него день к семи часам вечера всех курсисток „уплотнили” в самой большой камере второго этажа, входную решетку задвинули и заперли, а в коридоре перед нею поставили столик и стул для докладчика. Начальник тюрьмы пришел за мной, привел меня во второй этаж – и сам присутствовал на чтении моего доклада, хотя и не принял участия в последовавших прениях… Да, много курьезного было в нашей тюремной жизни!
Любители карт „винтили” с утра и до вечера. Был устроен „общекамерный шахматный турнир Пересыльной тюрьмы”, в котором приняло участие после строгого предварительного отбора пятнадцать человек: играя тогда в первой категории, я легко выиграл все 14 партий подряд и получил приз – красиво разрисованный диплом на звание „шахматного тюремного чемпиона”…
Да, нечего сказать, „тюрьма”!»
К последнему восклицанию Иванова-Разумника можно только присоединиться. И задуматься: а если бы не столь вольготно чувствовали себя молодые люди в заключении, если бы власть вообще вела себя жестче – глядишь, и ситуация могла бы сложиться в стране иначе. И обошлось бы, может, без крови первой и других русских революций.
Кровь первой революции имеет, кстати, к истории Пересыльной тюрьмы самое прямое отношение, потому что повел народ к Зимнему дворцу поп Гапон – Георгий Аполлонович Гапон, священник церкви мученика Михаила, находившейся в Пересыльной тюрьме.
После революции Пересыльная тюрьма на Константино-градской долго сохраняла свое назначение: а как же, ведь местоположение удобное – неподалеку от железной дороги. Кто тут только не перебывал! В 1938-м, например, здесь какое-то время сидел Лев Гумилев, а на свидания к нему приходила Анна Ахматова. Об этом есть строки в воспоминаниях еще одного сидельца Пересыльной, политзаключенного Юрия Борисовича Люба:
«Анна Андреевна пришла во всем черном и с черным кружевным платком на голове. Она непрерывно плакала, прикладывая платочек к глазам. А Лева, пытаясь привлечь ее внимание, громко кричал: „Мама! Мама! Перестань плакать!.. Мама, у меня носки порвались, принеси мне, пожалуйста, носки!” Продолжая плакать, мама, горестно вздыхая, глубокомысленно изрекла: „Ах, Левочка, – не в носках счастье…” <…> Вот уж, воистину, от смешного до трагического – один шаг!..»
Вспомним и другое ахматовское о тех же временах:
Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад.
И ненужным привеском болтался
Возле тюрем своих Ленинград.
И когда, обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки…
Но даже в эти суровые годы режим в Пересыльной тюрьме был мягче, чем в иных тюрьмах. Об этом свидетельствует тот же Люба, успевший побывать и в «Крестах», и в Доме предварительного заключения:
«Режим в пересыльной тюрьме оказался гораздо более демократичным, чем в „Крестах” или в ДПЗ. Все коридорные здесь были заключенными. Конечно, не из „врагов народа” – бытовики. Камеры, как и во всех тюрьмах тогда, были набиты до отказа, но строгой изоляции не было. Утром на время оправки их не закрывали, днем можно было попроситься у дежурного сходить в гости к знакомому в чужую камеру. Только на время вечерней поверки полагалось всем быть на своих местах. Отсюда можно было писать письма и получать их. Бумага и конверты продавались в ларьке. Их можно было выписать так же, как продукты и курево, на присылаемые с воли деньги. А главное – здесь разрешались свидания».
Конечно, не вольница времен Иванова-Разумника, но все-таки!
…А сегодня тюремное здание принадлежит Котлотурбинному институту имени Ползунова.
Дети, бегущие от трамвая
Дом № 147, как еще убедится читатель, оставил совершенно особый след в истории Старо-Невского и в летописях сразу двух важнейших видов искусства – живописи и литературы. Начать стоит с мастера кисти Константина Маковского, чьи картины до нынешнего дня уходят на западных аукционах за огромные деньги. Художник некоторое время обитал на Невском, 147.
Архитектор Леонтий Бенуа так отзывался о живописце: «человек он был огромного дарования…» И тут же, через запятую, продолжал: «…но по природе – хлыщ и до невероятия легкомысленен».
Быть может, Бенуа был просто необъективен, ведь судьба однажды столкнула его с Маковским лицом к лицу. Это случилось в 1883 году, когда художник предложил богачу Нечаеву-Мальцеву свои услуги для создания нового плафона в доме.
«Мальцев послал меня к Маковскому. Я говорил с ним, и мы установили 20 000… Когда же Маковский сам явился к заказчику, то поднял цену до 30 000 рублей… Мальцев озлился на него, отдал заказ Семирадскому и, по-моему, не прогадал. Когда я потом встретился с Маковским, то заметил, что нельзя, сговорившись, менять цену, – он мне ответил: „Мне казалось, что Мальцеву все равно, отчего не содрать с таких людей лишнее”. К сожалению, многие так смотрят: где можно – дери. Маковский пережил свою моду. Он написал потом плафон в доме барона Дервиза. По-моему, отвратительно…»
Каким бы ни был тот плафон, на счету Маковского значились и вполне успешные произведения. Его картина «Дети, бегущие от грозы» печаталась в школьных учебниках еще и в советские времена. Особенно славился Константин Егорович портретами – в том числе портрет усопшего Александра П, на котором он «педантически скопировал все пятна от осколков бомбы». Светские заказчики были убеждены, что Маковский создаст эффектный и блестяще исполненный портрет, на котором представит их в наилучшем виде. Заказы сыпались поэтому один за другим, принося хорошие доходы и возможность жить по-аристократически.
Всему этому благополучию положил конец несчастный случай – уже в ту пору, когда Маковский обитал на Васильевском острове. В сентябре 1915 года Константин Егорович ехал на пролетке по Большому проспекту Петроградской стороны. Внезапно лошади испугались и понесли. Несмотря на все усилия извозчика, у дома № 59 экипаж столкнулся с шедшим на полном ходу трамваем и опрокинулся. Травмы пассажира оказались весьма тяжелыми, спасти его не удалось. Через пять дней по Старо-Невскому прошествовала очередная печальная процессия: тело Маковского везли в Александро-Невскую лавру. Мимо дома, в котором он когда-то жил.
Отдельно лежащий хвост
Осенью 1910 года в мансарду дома № 147 въехали новые жильцы. Они не были особо состоятельны, а потому обживать свою новую четырехкомнатную квартиру стали с оглядкой на расходы. Привезли старую мебель из деревни, сэкономили на обоях. «Мы воспользовались советом нашего приятеля известного театрального художника Судейкина, купили дешевые коридорные обои, оклеили этими пестроклетчатыми обоями одну комнату, на другую комнату использовали их оборотную сторону, а в третьей и четвертой кистью изменили рисунок обоев».
Это воспоминания хозяйки квартиры Софьи Дымшиц-Толстой. Мужем ее был граф Алексей Николаевич Толстой, в ту пору уже известный писатель.
Несмотря на скромный достаток, Толстые вели открытый образ жизни. Ежедневно к ним сходились друзья, бывали здесь и многие известные гости – литераторы, музыканты, художники. Забавное свидетельство можно найти в строчках Анны Ахматовой об Осипе Мандельштаме: «Второй раз я видела его у Толстых на Старо-Невском, он не узнал меня, и Алексей Николаевич стал его расспрашивать, какая жена у Гумилева. И он показал руками, какая на мне была большая шляпа. Я испугалась, что произойдет что-то непоправимое, и назвала себя».
Не ленились хозяева устраивать развлечения – например, праздничные балы или маскарады. Расходов на них шло немного, зато удовольствия и веселья было хоть отбавляй.
Впрочем, один из таких праздников обошелся Толстым весьма дорого. Причем не в финансовом отношении.
Началась эта история в дни празднования Нового 1911 года. Критик Константин Эрберг вспоминал, что «тогда наступил период домашних маскарадов». Свой новогодний маскарад был у Алексея Толстого, а еще один устраивался у знаменитого поэта Федора Сологуба и его жены Анастасии Чеботаревской. Поскольку Чеботаревская славилась как дама энергичная и любительница всяких затей, Толстые попросили ее об одолжении – раздобыть им для маскарада обезьянью шкуру.
Чеботаревская просьбу исполнила.
Оба маскарада благополучно состоялись, а сологубовский запечатлел Эрберг:
«Друзья приходили, кто в чем хотел, и вели себя, как кто хотел. Помню артистку Яворскую (Барятинскую) в античном хитоне и расположившегося у ее ног Алексея Николаевича Толстого, облаченного в какое-то фантастическое одеяние из гардероба хозяйки; помню… Ремизова, как-то ухитрившегося сквозь задний разрез пиджака помахивать обезьяньим хвостом».
Писатель Алексей Ремизов неспроста помахивал обезьяньим хвостом: была у него такая игра в «Обезьянью Великую и Вольную Палату». Эту вымышленную организацию придумал он сам, себя числил обезьяньим царем Асыкой и назначал себе подданных, выдавая им собственноручно разрисованные грамоты с громкими титулами. Ахматова, Розанов, Александр Бенуа, Андрей Белый, Замятин – кто только не состоял в членах этой палаты!
Но вот откуда у Ремизова взялся обезьяний хвост? Через несколько дней Анастасия Чеботаревская узнала ответ: это был хвост от той самой шкуры, раздобытой ею для Толстых.
И началась переписка! Чеботаревская – Толстому, Толстой – Сологубу, Чеботаревская – Ремизову, Ремизов – Чеботаревской. Вот ответ последнего:
«Многоуважаемая Анастасия Николаевна!
Я очень понимаю Ваш гнев и негодование. Пишу Вам подробно, как попал ко мне хвост. 2-го я пришел к графу А. Н. Толстому… На диванах разбросаны были шкуры. Среди шкур я увидел отдельно лежащий длинный хвост. Мне он очень понравился. Я его прицепил себе без булавки за штрипку брюк и уж с хвостом гулял по комнате.
<…>
Уходя от Толстого, попросил я дать мне хвост нарядиться. Толстой обещал захватить его к Вам, если я прямо пойду к Вам. 3-го я зашел к Толстому, получил от него хвост, прицепил его без булавки и поехал к Вам.
У Вас, когда надо было домой, я снял хвост и отдал его Алексею Николаевичу.
Я взял хвост таким, каким мне его дали. Я его не подрезывал. С вещами я обращаюсь бережно… Очень все это печально».
Ремизов сумел отвести от себя обвинения, и весь гнев Чеботаревской с Сологубом обрушился на Алексея Толстого. Как вспоминал Николай Оцуп, «Сологуб, недополучив хвоста, написал Толстому письмо, в котором назвал графиню Толстую госпожой Дымшиц, грозился судом и клялся в вечной ненависти. Свою угрозу Сологуб исполнил, он буквально выжил Толстого из Петербурга».
Скандал и вправду длился долго. В конце концов Алексей Толстой покинул Северную столицу и обосновался в Москве. А все из-за хвоста!
Ехали медведи…
И еще один жилец дома № 147, безусловно, достоин нашего внимания. Лев Моисеевич Клячко жил здесь перед революцией и в первые послереволюционные годы. Известный журналист, глава Петроградского общества журналистов, он успел посотрудничать во множестве изданий – либеральных, радикальных, еврейских. Выступал он чаще всего под псевдонимом Львов. Писатель Исай Рахтанов вспоминал о Клячко: «Какой колоритной и неповторимой фигурой был этот человек! Судите сами: себя он называл „королем русских репортеров” и хвастался тем, что однажды дал в газету информацию о секретнейшем совещании двух императоров, Николая II и Вильгельма II, происшедшем в финских шхерах на борту императорской яхты „Штандарт”, куда он пробрался одному ему ведомым путем…»
А вот из воспоминаний Корнея Чуковского о Клячко:
«Я познакомился с ним в 1907 году, работая в литерат. отделе газеты „Речь”. Он был репортером, „королем репортеров”, как говорили тогда. Казался мне вульгарным, всегда сквернословил, всегда рассказывал анекдоты, острил – типичный репортер того времени. Выделяла его из их толпы только доброта. Так как по своей должности он часто интервьюировал министров, да и видел их ежедневно (в Думе и в министерствах), к нему всякий раз обращались десятки людей, чтобы он похлопотал о них. И он никогда не отказывал. Жил он тогда на Старо-Невском. Я однажды ночевал у него и был свидетелем того, как его квартиру с утра осаждают всякие „обремененные и трудающиеся” – и он каждый день от 9 до 11 принимал их всех, – и брался хлопотать обо всех. Причем был бескорыстен (до грубости); выгнал одного пожилого просителя, котор. предложил ему вознаграждение».

Дом № 147. Фото 2004 г.
В ту пору Чуковский еще не знал, что Клячко сыграет в его жизни особенную роль. В 1921 году Льву Моисеевичу, жившему все здесь же, на Старо-Невском, пришло в голову основать издательство «Радуга». Ссуду на это дело дал родственник, который помог и настоятельным советом: издавать «Библиотеку еврейских мемуаров». Посыпались десятки рукописей, которые активно правились и готовились к печати. В этой работе активно участвовал и Чуковский, «я сильно голодал, семья была большая, и я охотно пошел в поденщики…»
А потом случилось вот что:
«Когда у Клячко был семейный праздник (кажется, именины одной из дочерей), он немного выпил и был в благодушнейшем настроении, я прочитал ему две свои сказки, которые написал тем летом на Лахте (наряду со статьей: денежная тема в творчестве Некрасова): „Мойдодыра” и „Тараканище”. Не успел я закончить чтение, как он закричал, перебивая меня:
– Идьет! Какой идьет!
Я смутился.
– Это я себя называю идьетом. Ведь вот что нужно издавать в нашей „Радуге”! Дайте-ка мне ваши рукописи!
И он стал читать их, захлебываясь и перевирая слова. На следующий день он знал их наизусть и декламировал каждому, кто приходил к нему. „Ехали медведи на велосипеде”…
Его энтузиазм был (нужно сказать) одиноким. Те, кому он читал мои сказки и кому, по его настоятельному желанию, читал я, только пожимали плечами и громко высказывали, что Клячко свихнулся… Он и вправду казался одержимым: назначил обеим моим книжкам „огромный” по тому времени тираж – 7000 экз. – и выпустил их к Рождеству 1921 года (или чуточку позже). Когда я привел к нему Маршака, тогда же, в самом начале 1922 года, он встретил его с восторгом, как долгожданного друга, издал томик его пьес и был очарован его даровитостью. Помню, как он декламирует:
На площади базарной, На каланче пожарной – упиваясь рифмами, ритмом, закрывая глаза от удовольствия. В качестве газетного репортера он никогда не читал никаких стихов. Первое знакомство с поэзией вообще у него состоялось тогда, когда он стал издателем детских стихов – до той поры он никаких стихотворений не знал».
Лев Клячко на стихах Чуковского не разорился. Он встал на ноги, сменил квартиру, начал издавать одну книгу
за другой. Всего он выпустил их в свет около четырехсот, в том числе:
– «Бармалей» и упомянутые «Мойдодыр» с «Тараканищем» Корнея Чуковского.
– «Пожар», «Загадки», «Вчера и сегодня», «Книжка про книжку» и другие книги Самуила Маршака.
А еще в «Радуге» состоялся дебют Виталия Бианки. С издательством сотрудничали Николай Асеев и Борис Житков, Агния Барто и Валентин Катаев, Осип Мандельштам и Евгений Шварц…
И как были иллюстрированы книги «Радуги»! Их оформляли Мстислав Добужинский и Борис Кустодиев, Кузьма Петров-Водкин и Юрий Анненков, многие другие замечательные мастера. Главным художником издательства был Владимир Лебедев. Издания «Радуги» и сегодня воспринимаются как настоящий праздник для глаз!
Восемь лет работало издательство Льва Клячко. И только в 1930 году, когда государство создало для частников неблагоприятные экономические условия, «Радуга» обанкротилась и прекратила свое существование.
Четыре года спустя ушел из жизни и сам Лев Клячко.
Мало воспитанный, но с громадным талантом
Мы уже знаем, какие пышные траурные процессии проходили по Старо-Невскому проспекту. Иногда в числе участников таких процессий были высшие чины Российской империи и члены августейшей фамилии. Это если провожали в последний путь людей видных, приближенных ко двору. Такие проводы состоялись, например, в 1915 году, когда на Лазаревском кладбище лавры был похоронен Сергей Юльевич Витте, бывший российский премьер-министр и человек вообще очень влиятельный.

Дом № 141. Фото 2004 г.
А мемуары Витте, написанные им незадолго до кончины, заставляют нас вспомнить о еще одной странице истории Старо-Невского. Здесь тоже фигурируют августейшие особы, включая самого государя императора Николая II. Причем все они не просто бывали на Старо-Невском проездом, но и специально заворачивали в стоявший здесь «огромный сарай, выстроенный из железа и стекла». Адрес этого строения обозначен был в справочниках так: Невский, 141–145.
…После смерти императора Александра III некоторые его сподвижники задумались об увековечении памяти монарха. Особенно озабочен этой темой был Витте. Размышлял он следующим образом: «Так как Россия в те времена, в особенности до 17-го октября 1905 года, находилась под полным гипнозом крайне либеральных идей, то, само собой разумеется, что со смертью современников Императора Александра III никто бы не подумал о сооружении памятника». А раз так – надо было поспешить, чтобы не упустить время.
Со своей идеей Витте вышел к Николаю II, сыну покойного Александра. Молодой монарх предложение одобрил сходу, да и место для памятника было найдено легко: у Николаевского (ныне Московского) вокзала, откуда начиналась Транссибирская магистраль (Александр 111 считался ее августейшим основателем).
Устроили конкурс проектов. Победителя выбирала царская семья, и оказался им миланский скульптор Паоло Трубецкой, незаконнорожденный сын князя Трубецкого. «Огромного роста, с длинными мускулистыми руками, как у рабочего, с крупными некрасивыми чертами лица», так описывал его другой известный ваятель, Илья Гинцбург, в своих мемуарах. И продолжал: «Он показался мне неуклюжим, грубым и, кроме того, самоуверенным. Однако, когда я с ним разговорился, то обнаружил в нем и доброту, и простодушие, и искренность, и детскую наивность; даже наружность его стала мне казаться более приятной и даже интересной».
Трубецкой был человеком неоднозначным, и об этом свидетельствует не только Гинцбург. Тот же Витте писал о Трубецком: «из разговоров с ним можно было убедиться, что он человек почти совсем необразованный и даже весьма мало воспитанный, но с громадным художественным талантом».
Да, необразованностью своей Трубецкой даже гордился, уверял, что таланту лишние знания и начитанность не нужны. А насчет малой воспитанности… Конечно, своим заказчикам Трубецкой мог показаться мало воспитанным, ведь он выставлял им массу самых разных условий, нацеленных на одно: работать в максимально удобных условиях. Прежде всего речь пошла о постройке специальной мастерской с квартирой при ней. Место для этого нашли на Старо-Невском, на участке 141–145, принадлежавшем тогда итальянскому мастеру Карлу Гвиди, сделавшему немало мраморных надгробий для питерских кладбищ.
У Трубецкого на Старо-Невском перебывали многие видные жители столицы: всем хотелось взглянуть на будущий памятник. И не только он вызывал любопытство. Вот что пишет Илья Гинцбург:
«Я стал бывать в мастерской Трубецкого и увидел там живых медведя и волка, о которых ходило по городу много анекдотов… Тут же была и литейная мастерская для отливки из гипса и бронзы, а также небольшая квартира Трубецкого, в которой кроме него помещались также волк и медведь; вскоре там поселилась и его жена, шведка… Я заинтересовался отношением Трубецкого к зверям. Трогательным было его ухаживание за ними; он нежно ласкал их, тратил на них много средств и времени…»
Но что же императорская семья?
«Во время работы, когда работа была почти что кончена, то как Его Величество, так и Его Августейшая Матушка несколько раз приезжали осматривать памятник. Я всегда присутствовал при этом осмотре, и Их Величества высказывали свое удовлетворение работою князя. Его Величество никаких указаний не делал, а Ее Величество несколько раз указывала на различные недостатки в фигуре Императора, в его лице, которые князем Трубецким были исправлены; в конце концов, когда была сделана модель в настоящем виде, то как Императором, так и Императрицей-Матушкой модель была вполне одобрена».
Это снова свидетельство Витте. Но были и другие мнения о создающемся памятнике.
«Памятник осматривать приезжал также и почетный председатель Академии художеств великий князь Владимир Александрович, брат покойного императора. Он сначала относился к работе князя Трубецкого крайне критически и даже мне во дворце как-то раз сказал, что он никогда не дозволить выставить памятник, вылитый по модели князя Трубецкого, так как это представляет собою карикатуру на его брата, а не его брата, но затем великий князь Владимир Александрович еще несколько раз приезжал осматривать памятник и при последнем осмотре сказал, что памятник этот или модель представляет некоторые недостатки, но что, в конце концов, в нем что-то есть такое, которое заставляет его примириться с этим памятником».
«Что-то такое» в памятнике и вправду было. Трубецкой создал одну из самых впечатляющих конных статуй в истории мирового искусства. А что до карикатуры, то здесь великий князь не был далек от истины. Именно так оценили скульптуру многие современники Трубецкого, например Илья Ефимович Репин. «Великим торжеством русского искусства» назвал работу Трубецкого популярный тогда журнал «Золотое руно». Правда, не менее известный в начале XX века художник Владимир Маковский (брат Константина Егоровича) думал иначе: «Это издевательство, глумление над всем народом. Невежественный, без всяких знаний дилетант не смеет браться за работу монументально-исторического характера».

Памятник императору Александру III. Фото начала XX века
К счастью, Трубецкой посмел. Работа над памятником завершилась в 1909 году. До этого Трубецкой успел вывезти и «примерить» на Знаменской площади гипсовую модель монумента в натуральную величину, сделанную в мастерской Гвиди, сумел учесть многие замечания высочайших критиков. Переделал пьедестал: вместо гранитной скалы с закругленными краями поставил статую на «нечто в род катакомбы, четырехугольного ящика». Газеты потом назвали этот постамент «розовой бонбоньеркой»…
Памятник открывали торжественно, участвовал в этом событии сам Николай II. Об этом, впрочем, как и дальнейшей судьбе памятника, уместнее будет рассказать попозже, уже на самой Знаменской площади…
Певец России в доме «России»
Внушительный дом № 139 принадлежал до революции известному на всю страну страховому обществу «Россия». Однако в историю он вошел совсем по другой причине. Именно здесь родились и жили сразу два знаменитых российских музыканта – композитор Соловьев-Седой, а также критик и композитор Борис Асафьев.
К слову сказать, в этом доме на Старо-Невском Соловьев-Седой и стал «Седым». Хотя родился в Петербурге весной 1907 года просто Василий Соловьев. Отец его, Павел Павлович, служил в доме № 139 сначала швейцаром, а потом старшим дворником. Семья обитала, как сказали бы теперь, на служебной квартире – в дворницкой, в первом этаже, за аркой налево. У Соловьевых была достаточно большая комната, которую они разделили на две половины – гостиную и спальню.
Отчего же будущий композитор стал «Седым»? В детстве, когда Василий Соловьев проводил лето в деревне, волосы его сильно выцветали от солнца и становились почти белыми, похожими на седые. «Седым» стал ласково звать его отец, «седым» звали и дворовые мальчишки. Прозвище закрепилось, а потом присоединилось к фамилии, став известным всей стране.

Дом № 139. Фото 2004 г.
Первые музыкальные познания будущий композитор, разумеется, тоже получил в этом доме. Отец его нередко играл на гармони, пел народные песни. Любили музыку и другие обитатели дворницкой. Вот красочные и эмоциональные воспоминания друга детства Соловьева-Седого Александра Борисова: «Большая была дворницкая, и дворников много – пять. Выделялись дядя Егор и степенный высокий с большими усами дядя Федор. Какие задавали концерты! Тут тебе и гармонь, и балалайка, и гитара, а главное – замечательное хоровое пение, а песни какие, то грустные, то разухабистые! А как праздники справляли, на которых и гости присутствовали! Какие кадрили рисовали, какие др-р-роби кр-р-расивые др-р-робили и как заливалась, захлебывалась тальяночка-гармонь!.. В такие вечера жильцы дома приходили в дворницкую посмотреть, а то и поучаствовать в общем веселье, которое вдруг сменялось тоскливой, щемящей душу хоровой песней…»
Соловьев-Седой слушал, впитывал в себя всю эту музыку. А потом стал счастливым обладателем первого в своей жизни музыкального инструмента – балалайки. Ее он увидел в витрине музыкального магазина неподалеку от дома. «Я подолгу любовался ею, мысленно трогая струны и представляя их звучание. Однажды проходил с отцом мимо магазина и не удержался, заплакал безутешно. Встревоженный отец разобрал сквозь всхлипывания одно слово – „балалайка”: я стоял, упершись, у витрины. Хотя покупка была отцу не по карману, он вошел со мной в магазин, и приказчик показал нам балалайку. Я продолжал плакать, не притрагиваясь к инструменту, принесенному приказчиком, и тогда отец понял, что я хочу именно ту балалайку, с нарисованным на ней пряничным домиком, которая выставлялась на витрине: в мыслях я давно уже считал ее своей… Она стоила вдвое дороже, но отец купил мне желанную балалайку…»
И следующие музыкальные открытия Соловьева-Седого были связаны с этим домом. Он познакомился с виолончелистом Мариинского театра, жившим здесь, и благодаря этому стал завсегдатаем оперы. В доме № 139 открылся кинотеатр, где стояло пианино тапера, и Василий научился играть на нем, а потом и сам стал тапером.
…Вообще в доме № 139, по воспоминаниям Соловьева-Седого, «жила по преимуществу служивая чиновничья братия, актеры каких-то театриков, мастеровые поквалифицированнее, духовные лица». К этому перечню можно добавить пару имен: в доме какое-то время обитали известный историк профессор Николай Павлов-Сильванский и редактор-издатель довольно популярной «Всеобщей маленькой газеты» Александр Молчанов. (А типография газеты находилась во дворе дома.)
Это до революции. А после событий 1917 года все, конечно, переменилось. Переехали и Соловьевы – на третий этаж того же дома, заняв там две комнаты.
В 1922 году, после смерти матери и новой женитьбы отца, Соловьев-Седой покинул привычный дом, начав самостоятельную жизнь. Но это расставание оказалось временным, хоть и растянулось на долгие 13 лет. Осенью 1935-го Соловьев-Седой, уже достаточно известный (хотя и не очень пока популярный) композитор, женился и снова поселился на Невском, 139 – у отца, работавшего в ту пору управдомом. Здесь Василий Павлович жил до первых блокадных месяцев. И здесь в августовские дни 1941-го родилась одна из самых знаменитых его песен – «Вечер на рейде».
…Перед этим композитора вместе с поэтом-песенником Александром Чуркиным направили в порт, где они «растаскивали бревна, убирали территорию, чтобы уменьшить опасность пожара от зажигательных бомб». Вечером присели отдохнуть на борту баржи. Вечер был тихий, на рейде стоял корабль, с которого доносилась музыка. Как вспоминал позже Чуркин, «Соловьев-Седой сидел молчаливый и задумчивый. Когда мы отправились домой, он сказал: „Замечательный вечер. Стоит песни”. Видимо, у него уже зародилась мелодия, потому что он тут же сообщил мне „размерчик”: „Товарный вагон… пойдет на перрон… уедем в чужие края… Это, конечно, далеко от темы. Содержание нужно такое: моряки покидают любимый город, прощаются”…»
Через три дня Соловьев-Седой позвал Чуркина к себе домой на Старо-Невский.
«Приехал в знакомую опустевшую квартиру. Композитор сел за рояль, и полилась взволнованная широкая мелодия.
– Начать надо так: „Прощай, любимый город”… – сказал Соловьев-Седой.
Я „подкинул” вторую строку: „уходим в море скоро”. Композитор зачеркнул: „Нет, «уходим завтра в море»…”
Я согласился, но поспорил немного из-за рифмы: город – море – совсем не рифма. Василий Павлович сказал, что рифма в данном случае не имеет существенного значения. Вместе мы сочинили и продолжение: „и ранней порой мелькнет за кормой знакомый платок голубой”».
Так родился настоящий шедевр песенного жанра. Странно сказать, но коллегам Соловьева-Седого песня поначалу не понравилась. И только потом она обрела подобающую ей славу.
После эвакуации, а затем возвращения в Ленинград квартира Соловьева-Седова оказалась занята. И он поселился на другой стороне Старо-Невского – в доме № 160, на углу Перекупного переулка. Прожил он там шесть лет, и эти годы оказались очень насыщенными в творческом плане. Достаточно назвать созданные именно здесь песни к фильмам «Небесный тихоход» и «Первая перчатка».
«Сердцу хочется ласковой песни и хорошей, большой любви…»
Помня о голоде
Бесплатные столовые, кажется, непременная принадлежность любого капиталистического общества. Что сегодня за границей, что у нас, что в дореволюционной России есть люди, которым не по карману платить за еду. Для них бесплатные столовые являются той самой соломинкой, за которую можно ухватиться, чтобы плыть по жизни дальше.
В старом Петербурге было достаточно много бесплатных столовых. Первые из них появились в 1880-е годы, когда под действием экономических перемен усилилось расслоение общества. Пища в этих столовых была простой – щи, каша и фунт хлеба.
К 1910 – м годам число бесплатных столовых выросло до двух с лишним десятков. Три из них работали на Старо-Невском: в домах № 119, 135 и 154. Первая отпускала, по статистике, около 12 тысяч бесплатных обедов в год, вторая еще больше – 15 тысяч, а вот третья была масштабом поменьше – отпускала чуть больше тысячи обедов.
Дом № 119, помнящий о голоде посетителей своей бесплатной столовой, вошел и в историю другого времени, связанного с голодом, – страшной ленинградской блокады. Причем его блокадная биография началась за два дня до того, как город был окружен кольцом вражеских войск. Отсчет блокадной истории ведется с 8 сентября 1941 года, а первая массированная бомбежка Ленинграда состоялась 6 сентября.

Дом № 119. Фото 2003 г.
Именно тогда, в 23.30, упали бомбы на Старо-Невский. Дом № 119 был практически разрушен, а соседний дом № 115 сильно поврежден. Погибли тогда три человека, а ранения получили сорок.
Питерский старожил Юрий Галахов вспоминал о своих впечатлениях от печальных следствий этой первой бомбежки: «Утром, узнав, куда упали первые бомбы, мы бросились туда посмотреть, как и что. Невский был перегорожен, не пускали ни транспорт, ни прохожих. Однако мы смогли пробраться туда дворами. Дом еще дымился, центральная его часть была как будто вырвана. Люди разбирали завалы, таскали носилки. Было страшновато – такое нам приходилось видеть впервые…»
Схожие воспоминания о том дне остались у журналиста Вадима Брусянина:
«Бомба попала в дом 119 на Старо-Невском, мы побежали смотреть. Первое страшное впечатление войны – этот полностью разбомбленный дом. Мы все, кто жили рядом, стояли и с ужасом смотрели, как только что полный жизни дом превращался в груду бесформенного мусора, шкафы и кровати вперемежку с портьерами и плитами, табуретками и умывальниками медленно сползали на мостовую. Вдруг понял, что эта война будет страшная и долгая…»
Так оно и оказалось. Старо-Невскому и его жильцам блокада принесла голод и неисчислимые бедствия.
Седалище, обращенное к солнцу, – в ДК милиции
Влево от Невского уходит Харьковская улица, которая звалась когда-то Тележным переулком. Удивительное дело: нашим предкам иногда решительно не хватало фантазии в наименовании улиц, переулков и прочих городских магистралей, а также и рек. Может быть, дело было в том, что они и задачи такой себе не ставили – именовать эти реки и улицы разнообразно. Вот и получалось, что в старом Петербурге одновременно существовали, например, пять Черных речек или девять Глухих переулков (всего же за всю историю города Глухих переулков было 38!).

Дом № 113. Фото 2004 г.
Вот и с Тележными улицами-переулками схожая ситуация: их в разные времена было пять. Нынешние Тележная улица и Тележный переулок нам знакомы, а вот Харьковская тоже была Тележным переулком – ив пушкинские времена, и позже. Только в 1858 году она получила сегодняшнее свое имя – вместе с Полтавской и другими улицами Каретной части столицы.
Но мы заговорили об этой улице вовсе не из-за ее имени. Во-первых, стоит отметить «алкогольную» историю угловых домов по Невскому и Харьковской. В доме № ИЗ до революции находился трактир с крепкими напитками купца Соколова. А в доме № 115 в советские годы помещался широко известный и даже популярный пивной зал, который посещали многие горожане. Бывал там и замечательный писатель Виктор Голявкин, о чем пишет его вдова Людмила Бубнова в книге «Стрела Голявкина»:
«Голявкин мог встретить Гусева, художника-графика, с которым учился в Академии. На углу Невского проспекта и улицы Харьковской был пивной бар, где они часто сходились. Беседовали, накачивались пивом и посмеивались над теми, кто собирался поиграть в шахматы или в домино, считая таких не иначе как чудаками.
В баре им нравится: чисто, уютно, пиво свежее, закуску на тарелочках подают хорошую».
Но и не «алкогольный» перекресток заставил нас остановиться у Харьковской. Главное в другом: совсем недалеко от Невского – в доме № 9 по Харьковской – находится весьма примечательный центр культурной и общественной жизни, которому нашлось место в летописях нескольких десятилетий подряд. С 1940 года здесь работает Дворец культуры имени Ф. Э. Дзержинского (ныне ДК милиции), а до революции этот дом был занят Калашниковской хлебной биржей.
Это была первая в России товарная биржа, основанная еще в 1895 году. Поначалу она помещалась у Невы, а потом для нее было выстроено обширное здание на Харьковской. Купцы-хлеботорговцы заключали здесь контракты, обсуждали планы и перспективы.
«Когда бы вы ни пришли на биржу, там всегда много народу. Первая зала называется на местном жаргоне „толкучкой”. Здесь вы встретите смешанную публику: и петербургского лабазника, и булочника, и мелочника, и провинциального помещика, приехавшего продать партию овса.
В следующих залах расставлены столы-конторки, за которыми сидят мучники… За этими столами-конторками располагаются 114 хлеботорговцев. Из них 80 – „крупчатников”, торгующих белой мукой, то есть пшеничной „крупчаткой”. Каждый стол представляет собой хлебную лавку, только в уменьшенном виде – хранятся только пробы имеющихся в кладовых хлебных товаров.
Покупатель, в большинстве случаев булочник или хлебопек, приходя на биржу, прекрасно знает, за каким столом какая фирма находится.
Зная качество товара заранее или осмотрев пробу, покупатель заказывает нужное количество товара и тотчас оформляет сделку на бумаге. Если товар покупается в зерне, то ½ пробы остается у продавца, а ½ пробы вручается покупателю – для сравнения, когда товар будет доставлен по назначению.
Пробы зернового товара для поиска покупателя ходят по рукам в холщовых мешочках. Там и сям видно, как „пробу” высыпают на руку, внимательно разглядывают и пробуют даже „на зуб”. Сделка купли-продажи закрепляется взаимным рукобитьем».
Калашниковская хлебная биржа вошла в историю не только благодаря хлеботорговцам. Ее большой зал постоянно сдавался под разные мероприятия – политические, общественные, культурные, развлекательные. Тем более что предусмотрительные купцы устроили в здании биржи и буфет с хорошим рестораном.
23 февраля 1913 года здесь впервые в России был отмечен Международный женский день. Больше тысячи трудящихся женщин собрались в большом зале биржи, причем полиция строго надзирала за порядком в зале. Звучали речи. Когда одна из ораторш допустила «резкое выражение», ее немедленно остановил представитель власти. Пришлось ей и остальным выступавшим дамам снизить накал эмоций. Итогом собрания стало заявление о том, что женщине необходимо предоставить все политические и социальные права.
Что любопытно: вечером того же дня в зале был устроен концерт, организованный Петербургской организацией большевиков в пользу газеты «Правда». И на нем был арестован Иосиф Сталин, отправленный затем в Туруханский край под гласный надзор полиции. Это был шестой арест будущего вождя народов.
Полгода спустя, осенью 1913 года, в большом зале Калашниковской хлебной биржи прошел первый Всероссийский съезд последователей гомеопатии. Участвовали в нем гомеопаты со всей страны.
Еще полгода спустя, 1 февраля 1914 года, в зале Калашниковской хлебной биржи выступил Филиппо Томмазо Маринетти, создатель и идеолог футуризма в европейской литературе. Визит европейской знаменитости собрал в зале множество репортеров, зевак и, конечно, коллег Маринетти по писательскому цеху. «Маринетти совсем непохож на наших доморощенных футуристов, он не носит полосатых кофт, прическа его в полном порядке, лицо не разрисовано, словом, он производит впечатление вполне нормального, приличного человека. Петербургские футуристы остались немного разочарованы его лекцией», – писала газета «Новое время».
Правда, поэту Георгию Иванову дебют Маринетти на Калашниковской бирже запомнился совсем в иных красках, о чем он и написал весьма подробно в мемуарах:
«Приезд Маринетти был обставлен тайной. Футуристы, его выписавшие, оказались отличными конспираторами. Шел футуристический вечер в зале Калашниковской биржи. Крученых и Бурлюки проделывали „нумера”, бывшие когда-то ударными, – обзывали публику сволочью, читали стихи, повернувшись к залу спиной, и т. п. Но искушенная публика не реагировала на это, как бы футуристам хотелось, – не негодовала и не потрясалась. Она смеялась и аплодировала. И сами футуристы на этот раз действовали как-то механически и „без души”, комкая подробности. Видно было, что все это так, чтобы убить время, – гвоздь же вечера впереди.
Но что это за гвоздь? В антракте сведущие люди шепотом сообщали: „Крученых будет палить из револьвера… В публику бросят петарду…”
После антракта, кто поосторожней, пересели в задние ряды. Вечер продолжается. Появляются то Хлебников, то слоноподобные братья Бурлюки со своими стихами и прозой. Вдруг гаснет свет.
В зале волнение. Пожар? Или сейчас бросят обещанную бомбу? Или просто перегорели пробки?
С эстрады сначала бас Давида Бурлюка:
– Успокойтесь, складки жира, мешки с пошлостью, вашей жизни ничего не грозит!
Потом – истерический фальцет Крученых:
– Скоты! Вот он – отец – отец… Се солнце с запада… Эх… пропадай, моя головушка…
Внезапно свет загорается. Все по-прежнему, зала как зала, эстрада как эстрада. Но на эстраде плотный, краснолицый человек, никому не известный.
– …Приветствуемая мной страна есть Россия на этот раз, – читает он по бумажке, бойко и внятно, но с необыкновенно смешным акцентом и с не меньшей важностью. – На этот раз я, брюкодержатель времени, говорю вам: старая гиена, любительница круглых луковиц, кое-что ведала…
– Кто такой? Что за чухонец! Откуда взялся? – перебивают его из публики.
Разъяренный Крученых выбегает и кричит уже совершенным петухом:
– Вы! Вы! Перебиваете! Смеете! Кого? Кто вы? Кто! Сам! Великий! Величайший! Сладчайший! Маринетти!.. Ах! Звери! – Он хватается за сердце. – Воды – умираю…
Бурлюки подхватывают его под ручки и уводят.
– Звери… Ах… – слышится из-за сцены его фальцет. Маринетти невозмутимо продолжает читать свое „приветствие”:
– …обратить к солнцу свое седалище вам мною рекомендуется: со временем будет поздно…»
Можно долго перечислять мероприятия, проходившие в большом зале Калашниковской хлебной биржи. Однако нам пора возвращаться на Старо-Невский, мы и так уже задержались в стороне от него…
Явка у зубного
Алкоголь и хлеб – это, конечно, не так страшно для зубов, как сахар и сласти. Но поскольку сласти нам встретятся на пути уже скоро, самое время зайти к зубным врачам – хотя бы для профилактики.

Перечень лечебных заведений на Невском проспекте из справочника «Весь Петербург» 1912 г.
Впрочем, не будем томить читателя: мы обойдемся без моралей и советов медицинского свойства, а зададим чисто исторический вопрос – отчего это большевики так любили использовать в качестве конспиративных квартир зубоврачебные кабинеты?
Ответить на вопрос несложно. К зубным врачам всегда ходило множество посетителей, особенно в гниловатом петербургском климате. А где много публики – там и собраться проще, не привлекая при этом общего внимания…
В историю большевистской партии особенно прочно вошли два зубоврачебных кабинета. На Николаевской улице больных принимала Юлия Ивановна Лаврентьева, и в годы первой русской революции здесь устраивали встречи члены ЦК партии большевиков. Бывали у Лаврентьевой Ленин, Крупская, Красин. Случалось, у Лаврентьевой оставались ночевать.
В те же годы большевики захаживали в кабинет зубного врача Доры Израилевны Двойрес, принимавшей в самом центре города. Почему мы вспомнили об этом? А потому, что вскоре после первой русской революции Двойрес перебралась на Старо-Невский, в дом № 115.
Здесь зубная лечебница Доры Двойрес принимала страждущих вплоть до победоносного для большевиков 1917 года.
Плитка шоколада
Дом № 105 является несомненным претендентом на звание самого сладкого дома Старо-Невского. Мало того, что здесь некоторое время жил и содержал собственный магазин Григорий Марьяновский, владелец «первой и единственной в России фруктоочистительной фабрики», находившейся в Самарканде и делавшей сухофрукты, орехи и изюм. Здесь же работал чайный магазин московского торгового дома «Сергей Васильевич Перлов», известного на всю страну. Купеческое семейство Перловых, как и династия Боткиных, играло особенную роль в российской чаеторговле. Причем первые чайные магазины Перловых открылись еще в конце XVIII века, раньше боткинских!

Дом № 105. Фото 2003 г.
А кроме того, в доме № 105 в разное время помещались фирменные магазины двух очень известных кондитерских фабрик дореволюционного Петербурга. Производственные помещения обеих находились недалеко от Старо-Невского, на Лиговском проспекте: в доме № 52 – «Блигкен и Робинсон», в доме № 35 – «С. Васильев», позже – «Миньон».
Оба эти названия вызывают литературные воспоминания. В «Машеньке» Владимира Набокова есть сценка, когда главная героиня угощает героя: «В руках у нее была плитка шоколада Блигкен и Робинсон; она сразу отломала кусок, предложила».
Продукцию американских граждан Блигкена и Робинсона любили многие петербуржцы, в том числе из августейшей семьи. Магазинов у фирмы было множество, и торговали они не только шоколадом. Фабрика «Блигкен и Робинсон» производила также конфеты, бисквиты и макароны.
Фабрика С. Васильева в литературе отражения, кажется, не нашла, но вот возникшее на ее базе акционерное общество шоколадной фабрики «Миньон» – дело совсем другое. Любой, кто читал поэму Александра Блока «Двенадцать», может вспомнить эти строки:
Гетры серые носила,
Шоколад Миньон жрала,
С юнкерьем гулять ходила —
С солдатьем теперь пошла?
Шоколад «Миньон» в предреволюционные годы был очень популярен. А в поэму упоминание о нем посоветовала вставить Блоку супруга поэта, Любовь Дмитриевна. У Блока вначале было так: «юбкой улицу мела». Но жена поправила: таких длинных юбок, чтобы мести ими улицу, в ту пору не носили. И предложила на замену свой вариант, с шоколадом.
Вот так вошел в историю литературы шоколад «Миньон». Правда, есть один вопрос: какой именно это шоколад «Миньон»? Тот ли, который выпускала известная нам фабрика? Или это была продукция не менее известных фабрик Жоржа Бормана или «Эйнем» – ведь в их ассортименте среди разных сортов и названий шоколада наименование «Миньон» тоже значилось…
Вопрос этот можно считать пока что открытым.
Кому – торговля, кому – шпицрутены
Сегодня четная сторона Невского между Дегтярной улицей и Перекупным переулком почти сплошь застроена высокими домами – преимущественно конца XIX века. Когда-то эти строения назывались «доходными» – оттого, что приносили своим хозяевам немалый доход.
А вот на исходе XVIII столетия, как можно узнать из описания Петербурга, сделанного Иоганном-Готлибом Георги, местность здесь выглядела совсем иначе. Никаких многоэтажных жилых построек! Георги с немецкой педантичностью описывает все, что можно было увидеть здесь на левой стороне Невской перспективы:
«Новый каретный ряд… состоит из длинной связи каменных сараев, в коих имеются для продажи кареты, коляски и сани и прочие снаряды для экипажей.
Частный двор каменный для съестных припасов находится подле каретного ряда.
Мытный двор на открытом поле неподалеку от каретного ряда… есть каменное четвероугольное строение в один ярус и содержит множество лавок.
Несколько далее на самой перспективе находятся около 20 весьма долгих, особостоящих деревянных связей, окруженных со всех сторон лавками… В сих лавках продаются по большей части нужные вещи для поселян вообще низкого состояния и простые потребности для каждого хозяйства, как то: кадки, горшки, веревки, простые железные вещи и домашние надобности и пр., конская сбруя, старые кареты, сани, телеги и тому подобное, почему и тележными лавками именуются.
Открытое пустое место между частным рынком, мытным двором и тележными лавками называется Александровскою площадью. Сюда чинится зимний привоз всех для города потребных съестных припасов, как то: битой скотины, рыбы, дичины, масла и пр. Ежедневное стечение народа на сию площадь чрезвычайно велико, для чего происходит здесь и наказание уголовных преступников».
Тут необходим короткий комментарий. Про каретный ряд нам рассказывать еще рано: от него получила изначальное свое имя 1-я Советская улица, которая у нас впереди по маршруту.
А вот все, что дальше – это уже предмет нынешней главы. Итак, подытожим картину времен Георги: частный ряд (рынок), потом Александровская площадь и на ней – тележные лавки, стоявшие по обе стороны проспекта. И поодаль от Невского, в глубине Александровской площади, – Мытный двор.
Надо сказать, что весь этот торговый городок возник незадолго до Георги – в 1780 – х годах. И он быстро стал одним из популярных публичных торжищ Петербурга. Здесь, как мы уже знаем из описания, продавались продукты питания, телеги, кареты, сани, всякие другие необходимые в извозном деле принадлежности. Торговали и лошадьми.
Как и многие торжища Петербурга, Александровская площадь скоро стала лобным местом столицы (вспомним последнюю фразу Георги). Здесь выносили приговоры преступникам и подвергали их телесным наказаниям. Подробное описание этих невеселых процедур оставил уже встречавшийся нам в пути Анатолий Федорович Кони. Вначале к площади по Старо-Невскому подъезжала «не совсем обычная процессия, окруженная солдатами в коротких мундирах с фалдочками сзади, в белых полотняных брюках (дело происходит летом), с двумя перекрещивающимися на груди кожаными перевязями, к которым прикреплены патронная сумка и неуклюжий тесак, – с тяжелыми киверами „прусского образца”. Среди них движется колесница, к утвержденному на которой столбу привязан человек в арестантском платье. На груди у него доска с названием преступления, за которое он судился. Сзади едут официальные провожатые – священник, нередко врач и секретарь суда, решившего судьбу этого несчастливца».
На Александровской площади процессия останавливается.
«Солдаты окружают эшафот кольцом, и на него входит чиновник, читающий приговор. Если осужденный „привилегированного сословия”, палач ломает над его головой шпагу, если же он „не изъят по закону от наказаний телесных”, то над ним совершается казнь плетьми. Палач, вооруженный плетью, становится в нескольких шагах от обнаженного по пояс и привязанного в соответствующем положении осужденного и, крикнув: „Поддержись, ожгу!” – начинает наносить удары, определенные в приговоре, после чего истерзанного везут в тюремный лазарет, а по выздоровлении заковывают в ручные и ножные кандалы, выжигают на лице его клеймо и ссылают в Сибирь».
Рассказ Кони можно дополнить еще одним эпизодом. К Александровской площади вплотную примыкала Зимняя Конная, на месте которой разбили позже Овсянниковский садик. 19 мая 1864 года на этой площади стоял эшафот, посреди которого высился столб с железными цепями. Вокруг стояли солдаты с ружьями, а непременная толпа зевак заполняла площадь. То была гражданская казнь Николая Гавриловича Чернышевского: знаменитого революционного демократа перед отправкой в ссылку должны были подвергнуть публичному обряду лишения дворянства. Палач переломил над головой Чернышевского шпагу… Впрочем, предоставим право рассказать об этом дне Владимиру Набокову. В романе «Дар» он поместил биографию Чернышевского, пусть не всегда объективную по отношению к герою, но написанную с изумительным литературным блеском.
«Моросило, волновались зонтики, площадь выслякощило, все было мокро: жандармские мундиры, потемневший помост, блестящий от дождя гладкий, черный столб с цепями. Вдруг показалась казенная карета. Из нее вышли необычайно быстро, точно выкатились, Чернышевский в пальто и два мужиковатых палача; все трое скорым шагом прошли по линии солдат к помосту. Публика колыхнулась, жандармы оттеснили первые ряды; раздались там и сям сдержанные крики: „Уберите зонтики!” Покамест чиновник читал уже известный ему приговор, Чернышевский нахохленно озирался, перебирал бородку, поправлял очки и несколько раз сплюнул. Когда чтец, запнувшись, едва выговорил „сацалических идей”, Чернышевский улыбнулся и тут же, кого-то узнав в толпе, кивнул, кашлянул, переступил: из-под пальто черные панталоны гармониками падали на калоши. Близко стоявшие видели на его груди продолговатую дощечку с надписью белой краской: „государственный преступ” (последний слог не вышел). По окончании чтения палачи опустили его на колени; старший наотмашь скинул фуражку с его длинных, назад зачесанных, светло-русых волос. Суженное книзу лицо, с большим, лоснящимся лбом, было теперь опущено, и с треском над ним преломили плохо подпиленную шпагу. Затем взяли его руки, казавшиеся необычайно белыми и слабыми, в черные цепи, прикрепленные к столбу; так он должен был простоять четверть часа. Дождь пошел сильнее: палач поднял и нахлобучил ему на голову фуражку, – и неспешно, с трудом, – цепи мешали, – Чернышевский поправил ее. Слева, за забором, виднелись леса строившегося дома; с той стороны рабочие полезли на забор, было слышно ерзанье сапог, взлезли, повисли и поругивали преступника издалека. Шел дождь; старший палач посматривал на серебряные часы. Чернышевский чуть поворачивал руками, не поднимая глаз. Вдруг из толпы чистой публики полетели букеты. Жандармы, прыгая, пытались перехватить их на лету. Взрывались на воздухе розы; мгновениями можно было наблюдать редкую комбинацию: городовой в венке. Стриженые дамы в черных бурнусах метали сирень. Между тем Чернышевского поспешно высвободили из цепей и мертвое тело повезли прочь. Нет, – описка: увы, он был жив, он был даже весел! Студенты бежали подле кареты, с криками: „Прощай, Чернышевский! До свиданья!” Он высовывался из окна, смеялся, грозил пальцем наиболее рьяным бегунам.
„Увы, жив”, – воскликнули мы, – ибо как не предпочесть казнь смертную, содрогания висельника в своем ужасном коконе, тем похоронам, которые спустя двадцать пять бессмысленных лет выпали на долю Чернышевского. Лапа забвения стала медленно забирать его живой образ, как только он был увезен в Сибирь…»
Ну а мы вернемся с Зимней Конной на нашу рыночную площадь у Старо-Невского. Прожила она долгий век, сменила немало названий – именовалась то просто Александровской, то Александровской Сенной, то Александровской Конной, то просто Конной, то Торговой. Дала имя частному рынку: он стал именоваться Александровским, потом Старым Александровским. Быт площади в 1866 году – уже после уничтожения публичных наказаний шпицрутенами – красочно описал корреспондент «Петербургского листка»:
«По необходимости немощеная площадь служит резервуаром пыли, и надо самому испытать, чтобы убедиться, как она куролесит при ветре: не только нельзя отворить окон, но нет даже возможности открыть глаза и свободно дышать. В дождливое время, благодаря Конной, Невский проспект от Александровского рынка и почти до монастыря – непроходим: грязь собирается в потоки и переливается через тротуары, барышники же и покупщики лошадей развозят ее в изобилии из средины площади по всему проспекту… Существованию этой торговли надо приписать и то, что вся площадь оцеплена кабаками, трактирами и пивными лавками, из которых многие едва ли закрываются в сутки часа на четыре. Известно, что вообще кабацкая публика не стесняется приличиями, а здешняя всех в этом превзошла: пьяные, скученные на небольшом пространстве, стараются перещеголять друг друга, даже в известных случаях не отворачиваются от окон, а, напротив, с циническими шутками располагаются посредине улицы; прибавьте к этому несколько пьяных баб, камелий низшего сорта, и вы можете вообразить, чего тут в конный день наслушаетесь и насмотритесь. А таких дней три на неделе, из которых один – воскресенье, когда благочестивые жители Петербурга толпами проходят в Невскую лавру».
И как были рады эти благочестивые зрители, когда торговля на Александровской площади наконец стала приобретать более цивилизованный характер! Вдоль Невского стали расти большие каменные дома, площадь застраивалась – так что к началу XX века места для торговли лошадьми уже не осталось. Хотя многие лавки Старого Александровского рынка работали на насиженных местах…
Он торговался, как истинный кулак
На рубеже XIX и XX столетий одним из крупнейших домовладельцев Петербурга был Владимир Александрович Ратьков-Рожнов. Принадлежали ему три с лишним десятка зданий, и в их числе – дом № 152 по Невскому проспекту.
Удачливый предприниматель, действительный тайный советник, щедрый благотворитель, на протяжении пяти лет столичный городской голова, Ратьков-Рожнов был известен всему Петербургу. О происхождении его богатства бродило немало слухов. Впрочем, общая канва ратьковского восхождения к вершинам известна достоверно. Все началось с того, что потомственный, но очень небогатый дворянин, выпускник юридического факультета университета сумел выгодно показать себя в глазах крупнейшего лесопромышленника Василия Федуловича Громова. Став у того управляющим, Ратьков-Рожнов с каждым годом укреплял свое благосостояние. Когда Громов умер, а имущество его перешло к брату Илье, управляющий остался в седле. И даже более того – стал компаньоном Громова. А в конце концов сорвал невиданный куш. Дело в том, что у братьев Громовых не было детей. Перед своей кончиной Илья Федулович завещал супруге великолепную дачу на Аптекарском острове и еще некоторую часть имущества. А миллионное дело свое оставил Ратькову-Рожнову.
Разумеется, такая история взлета не могла не вызвать толков. В дневнике журналиста и издателя Суворина запечатлен один из них: «Встретил на пляже Аабунскую. Рассказывала мне о Ратькове-Рожнове, как он нажил состояние, будучи управляющим у Громова; жалованья он получал 25 тыс. и % с торговли лесом. Этих % он получил в первый год 50 тыс. К жене Громова питал платоническую любовь, как она говорила. Имения лесные в Олонецкой губернии все распродал, так что Громовой осталась только дача. Она хотела вести с ним процесс, но вышла замуж за какого-то полковника».
Речь здесь о том, что Ратьков-Рожнов продал принадлежавшие Громовой имения. По всей видимости, некоторые основания для обвинений были. Не случайно вдова Громова, даром что вышла «за какого-то полковника», собралась в итоге подать на Ратькова-Рожнова в суд. Правда, суд этот иск отклонил. Отклонил подозрения и Суворин, пометивший после записанных слов: «рассказ подробный, но маловероятный». Очевидно, в его глазах Лабунская – танцовщица и первая фаворитка Николая II – не заслуживала особого доверия как источник.
Получив в руки миллионы, Ратьков-Рожнов распоряжался ими рачительно. Много строил в столице, приобретал недвижимость. Считал при этом если не каждую копейку, то уж каждый рубль точно. На этот счет есть характерное свидетельство архитектора Леонтия Бенуа, немало поработавшего с Ратьковым-Рожновым:
«Ратьков торговался, как истинный кулак. Заказывали мы магазинные окна и двери столяру Андрееву, жившему в доме Ратькова на Гончарной, 68. Тот за окно дубового дерева запросил 210 рублей, а потом скинул до 200. Ратьков зовет его в кабинет и говорит: „Ну, брат, ты очень дорого просишь” – „Помилуйте, Ваше Превосходительство, у Вас же живем и у Вас же лес покупаем, уж самую низкую цену назначили” – „Ну уж для меня уступи” – „Не могу”, – отвечает Андреев. – „Ну, тогда не надо. Неужели не можешь уважить?” – „Только для Вашего Превосходительства рубликов 5 скину”. Ратьков встал и, сердито посмотрев, говорит: „Что? Ты мне предлагаешь пять рублей?” Тот опешил и говорит: „Виноват, Ваше Превосходительство, 10 рублей скину”. На том и кончили. Миллионер ловким тактическим приемом сшиб с позиции бедного столяра. При этом надо заметить, что всего было 8 рам – значит этим коротким ударом он выхватил 40 рублей! Отвратительная сцена. Ратьков был изрядный скот и, по-моему, не столько большого ума, как плутовства, что в жизни часто принимают одно за другое. Не столько нужно иметь ума, сколько не иметь совести. Все жулики всегда кажутся умнее порядочных людей».
Желчные слова, но справедливые ли? Во всяком случае, ведь сам же Бенуа подчеркивает: торговался, «как истинный кулак». А станешь ли кулаком и сохранишь ли капиталы без такой торговли?
После смерти Ратькова-Рожнова его капитал оценили почти в 10 миллионов рублей. А похоронили миллионщика в Александро-Невской лавре – на престижнейшем Лазаревском кладбище.
Большая Канатная
Дореволюционный Невский проспект часто называли улицей банков. И правда, на нем находилась большая часть банков и банкирских контор столицы. Только вот к Старо-Невскому это не относится: здесь банков не было вовсе.

Дом № 150. Фото 2004 г.
Дореволюционный Старо-Невский можно было бы назвать проспектом канатов, или, скажем, Большой Канатной улицей. Почему? Да потому, что нигде в столице не было такого скопления магазинов, торговавших канатами и веревками, как на Старо-Невском. Канаты в Северной столице были весьма востребованы: они были нужны для многочисленных судов и суденышек, перевозивших грузы и людей по Неве и в далекие края.
Раскроем справочник «Весь Петербург» за 1905 год. В нем отмечены, среди прочих, такие купцы, торговавшие канатами и веревками:
Невский, 107 – Василий Лобанов,
Невский, 109 – Константин Голиков,
в том же доме – братья Иван и Михаил Гостевы,
Невский, ИЗ – Алексей Снетков,
Невский, 136 – Александр Колпашников.
И еще одно торговое заведение, самое важное, находилось в доме № 150, относившемся тоже к территории Старо-Александровского рынка. Здесь работал главный фирменный магазин и склад канатной фабрики «И. Гот».
Это было знаменитое предприятие! Выходец из Британии купец Еким Гот открыл его на Петровском острове еще в 1800 году. Канатная фабрика Гота одной из первых обзавелась паровыми машинами и вообще умела отвечать, как теперь говорят, на «вызовы времени». Во всяком случае, ей удалось пережить абсолютно всех своих конкурентов: фабрика «И. Гот» работала и перед революцией, когда все ее сверстники уже давно закрылись.
Пришлось фабрике бороться не только с конкурентами, но и с неприятностями. Такими, например, как уход в прошлое парусного флота и, соответственно, сокращение количества заказов. Или опустошительные пожары – такие, как пожар 1900 года, уничтоживший или повредивший большую часть фабричных строений. И что же? Изо всех этих передряг фабрика Гота выходила с честью, лишь расширяя свое производство и увеличивая штат работников. В 1914 году, например, на ней трудилось 1250 рабочих.
Разумеется, не сам Еким Гот руководил все эти годы своим детищем. Его дело унаследовали потомки – Иван Екимович, затем Вильгельм Иванович, потом Иван Вильгельмович. Именно под их управлением фабрика получила награды на многочисленных международных выставках – в Бостоне и Чикаго, Париже и Милане. Известны были Готы и широкой благотворительностью.
Любопытно, что здания фабрики Гота стоят на Петровском острове и сегодня, и мало того: большая часть ее оборудования сохранилась доныне. Это, в частности, рельсы и машины для вытягивания канатов, изготовленные в начале XX века.
А какие еще лавки работали в начале XX века в доме № 150, входившем тогда в черту Старо-Александровского рынка? Многочисленные торговцы предлагали здесь покупателям телеги и экипажи. Некоторые их коллеги торговали также железом, хлебом и мясом. Все, как во времена Георги!
На скрещении улиц
Перекресток Невского и Полтавской улицы сегодня ничем не напоминает о церковной жизни былого Петербурга. А ведь когда этот перекресток вместе с самой Полтавской был настоящим центром духовной жизни столицы. Начать с того, что с 1903 года на этом перекрестке стоял двухъярусный мраморный киот с четырьмя иконами, изготовленный в мастерской Гвиди по заказу торговцев Александровского рынка. Этот киот был самым прямым образом связан с долгой и непростой историей строительства Николо-Барградской церкви, стоявшей некогда близ Старо-Невского – на пересечении нынешних проспекта Бакунина, Мытнинской, Полтавской и 2-й Советской улиц.
Мысль о постройке этой церкви возникла у торговцев рынка после того, как на Александра II в Париже было совершено неудавшееся покушение. Вначале речь шла о небольшой часовне, которую и освятили в 1879 году. Правда, шесть лет спустя часовня сгорела, но ее отстроили заново, а в начале XX века расширили и переделали в церковь.
Тогда-то и задумались о строительстве большого храма. Проект его составил замечательный мастер модерна Степан Кричинский, и в 1915 году, наконец, Николо-Барградская церковь была освящена. Церковный писатель Ефим Поселянин описал ее появление такими словами: «В толчее столичной жизни, у бойкого рынка, на тесной площадке, на скрещении нескольких улиц, поднялась нежданно-негаданно высокая маленькая церковка. Поднялась, забелела стенами, невиданною в Питере звонницей на одной из стен… и стоит строгая и радостная, скромная и торжественная».

Николо-Барградская церковь. Фото начала XX века
Выглядела церковь и вправду очень эффектно, да и среди утвари ее было немало реликвий. Например, высокочтимая икона «Скоропослушница», крест с частицей Животворящего Древа Господня, частица мощей Сергия Радонежского, икона Серафима Саровского с частью его мантии…
К сожалению, после революции и киот, и сам храм постигла печальная участь. Николо-Барградская церковь была закрыта и снесена весной 1932 года. О том, как происходил этот снос, рассказал тогдашний школьник, а впоследствии видный геолог, член-корреспондент Российской Академии наук Александр Иванович Жамойда:
«Эта одноглавая церковь с небольшой звонницей над входом в сторону 2-й Советской улицы была как бы домашней для жителей окружающих домов. Кто-то ходил в нее постоянно, но все святили куличи и пасхи…
В конце 1931 или начале 1932 года церковь закрыли. По-видимому, кое-какое неценное имущество раздавали всем. Наш сосед по квартире, постоянный посетитель церкви, принес икону-картину (по-моему, на бумаге, под стеклом) Николая Мирликийского во весь рост. Вместе с широкой дубовой рамой около 1,5 м высотой. В блокаду рама пошла на дрова…
После освобождения церкви рабочие начали долбить стены, довольно толстые. В результате церковь оказалась как бы на толстых столбах, разъединяющих арки. В 1932 г. Пасха совпадала с 1-м Маем. Ранним утром, наверное 29-го апреля (30-го был выходной – шестой день шестидневки), столбы подорвали, и церковь почти целиком завалилась на бок в сторону Полтавской улицы. Говорили, что рассчитывали получить кирпичи для строящегося рядом большого дома между Невским, Бакунина и Полтавской, но не получилось. Церковь свалилась как монолит, и только блеснул купол, в который мы, ученики 3-го класса ближней школы, полезли по наклонной внутренней стене…
Ломали стены на крупные блоки и постепенно увозили. Не помню, управились ли до зимы. А дом построили из крупного шлакового кирпича. Потом выправили трамвайные линии…»
На месте уничтоженной церкви и сегодня – проезжая часть. А большой дом, упомянутый А. Жамойдой, – это дом № 146, к которому мы практически уже подошли…
И другая глава церковной истории Полтавской улицы. Тот же Степан Кричинский спроектировал еще один храм, построенный перед самой революцией. Собор Феодоровской Божией Матери стоял влево от нас – на пересечении Полтавской улицы и Товарного переулка. Светлое здание, чем-то очень похожее на Николо-Барградский храм, но куда более внушительное и высокое.
Строили этот храм к 300-летию Дома Романовых. Идея возникла у «Союза русского народа», потом начался сбор средств по всей стране, был проведен архитектурный конкурс и выбран победитель. Проект Кричинского воскрешал в памяти ростовские храмы XVII века.
На освящении Феодоровского собора в январе 1914 года присутствовал Николай II. В дневнике он по обыкновению лаконично записал: «В 9 ½ отправился… в город на освящение храма Феодоровской Божией Матери в память 300-летия нашего Дома. Служба началась в 10 час. – кончилась в час с ¼. Храм производит отличное впечатление – он высок, светел и красив».

Собор Феодоровской Божией Матери. Фото начала XX века
Храм и вправду был красив, пока его, закрыв в 1932-м, не перестроили под молокозавод. И хотя в своем новом облике он сохранился доныне и недавно был передан в руки верующих, судьбу его пока трудно назвать благополучной. Но хочется верить, что настоящее возрождение его возможно.
Чай, рыба, посуда…
А вот и дом № 146 по Невскому. Правда, надо оговорить сразу: выглядит он сегодня совсем не так, как в начале XX века. Тогда между Калашниковским проспектом (ныне проспект Бакунина) и Полтавской улицей находились два здания, № 144 и № 146, и оба они были заняты многочисленными лавками. Здесь торговали чаем, мукой, мясом, рыбой, посудой, железом – теми же товарами, о которых ста десятью годами раньше писал Георги.
После революции этой рыночной торговле пришел конец. Весь квартал между проспектом Бакунина и Полтавской улицей занял один огромный дом № 146, построенный в 1930-е годы по проекту Иосифа Вакса. Облик этого дома напоминает о тогдашней моде на конструктивизм.
Вакса нельзя назвать очень известным зодчим, но в ленинградской архитектурной среде он пользовался большим уважением. А студенты Мухинского училища, где Вакс долгие годы преподавал и возглавлял кафедру промышленного искусства, отзывались о нем преимущественно в превосходных выражениях.
Вот отрывок из воспоминаний дизайнера и художника Ореста Ницмана:
«Иосиф Александрович, по-юношески легкий в движениях человек (шла молва, что он был лучшим танцором на вечерах училища), всегда быстрой походкой пролетал по коридорам и галереям от аудитории к аудитории и, наконец, – к помещению своей кафедры. А там, внутри комнаты с высокими окнами (дверь всегда была распахнута настежь, из происходившего там не делалось тайны), он то ли шутил, то ли распекал кого-то, но вечно был остроумен, приветлив, доброжелателен. В таком же стиле и в быстром темпе он проводил обходы студенческих проектов, почти не задерживаясь у каждой доски, мгновенно решая, какую оценку следует поставить: ничтоже сумняшеся, жирным толстым карандашом безжалостно перечеркивал заведомо „двоечный” проект, при этом довольно громко шмыгая своим чутким, с горбинкой, носом, и быстро, как метеор, удалялся по другим важным делам».

Дом № 146. Фото 2004 г.
Иосиф Вакс многие годы жил в построенном им доме на Старо-Невском. В гостях у него бывали Леонид Катонин, Андрей Оль, Евгений Левинсон, Валентин Каменский – ведущие зодчие Ленинграда. С ними Вакс не только дружил, но и сотрудничал: вместе с Катониным, например, он составил проект реконструкции Гостиного двора, осуществленный в 1950-е годы. Вместо многочисленных лавочек, отделенных друг от друга стенами, Гостиный получил длинные анфилады соединенных между собою торговых залов.
Да, Гостиному двору в советское время повезло больше, чем Старому Александровскому рынку!
Дом со свинарней
Огромный дом № 142 выходит сразу на четыре магистрали: на Невский проспект, Дегтярную, 2-ю Советскую улицы и проспект Бакунина. На рубеже XIX и XX веков он принадлежал семейству Галуновых – одной из самых приметных хлеботорговых династий России. В начале XX века им принадлежали пароходство и мельница на Волге, хлебные лавки в Петербурге и других городах. Жили хлеботорговцы в своем доме на Старо-Невском, и здесь же находилось правление их фирмы.
В начале XX века дом Галуновых был не только жилым, но и торговым. В первом его этаже помещались многочисленные лавки, торговавшие преимущественно мукой и табаком, а также известный в столице «Старо-Александровский» трактир, в котором подавались крепкие напитки. Были здесь чайная лавка и ренсковый (винный) погреб купца Василия Черепенникова, владельца десятка таких заведений в столице (и хозяина дома № 124 по Невскому).

Дом № 142. Фото 2004 г.
В огромном доме Галуновых – со стороны 2-й Рождественской – помещалось также временное общежитие Русского женского взаимно-благотворительного общества. Созданное в 1895 году по инициативе доктора Анны Николаевны Шабановой. Это общество впервые объединило «интеллигентных женщин» и стало главным рупором борьбы за права женщин. За первые два-три года в эту организацию вступили почти две тысячи женщин – врачи, писательницы, художницы… Что же до временного общежития, то в нем на срок до трех месяцев предоставляли кров «образованным женщинам, потерявшим заработок».
После революции дом, разумеется, перешел в собственность государства. Однако многие горожане 1930-х годов знали его как «муратовский дом» – по имени рачительного председателя ЖАКТа в этом доме Николая Ивановича Муратова. Как вспоминала позже дочь Муратова Тамара Князева, посмотреть на хозяйство этого дома приезжали даже из других городов.
«Во дворе был разбит сад с фонтаном. Высажены деревья и кусты. Здесь всегда гуляли дети, да и взрослые приходили отдохнуть. Некоторые посаженные им деревья еще стоят, хотя сад уже не тот.
При доме были устроены ясли и детсад.
Была организована так называемая „школьная комната” (зал и две комнаты); там работали кружки – рисования, вышивки, танцевальный. Мало того, „хозяину” (как его называли) удалось найти средства и закупить для оркестра духовые инструменты на 15 человек. Приглашен был и музыкальный руководитель. Оркестр всегда участвовал на демонстрациях, а вечерами часто играл во дворе.
Была снята или куплена (не знаю точно) двухэтажная дача на станции Тайцы, Ивановская, 90, где ежегодно все лето отдыхали 50 детей, проживавших в этом доме.
Организована общедоступная столовая, где работали отличные повара. Обеды со скидкой в 10 % отпускались и на дом. Их охотно брали жильцы.
При ЖАКТе имелась конюшня и конюх – для уборки двора и улиц летом и зимой.
Имелась также свинарня. Свинину продавали жильцам осенью, а кормили свиней отходами столовой и тем, что специально собирали у жильцов по квартирам…»
Из штаба – в «Свет»!
В 1877–1878 годах, когда в сражениях Русско-турецкой войны решались судьбы братских славянских народов, вся столичная периодика посвящала военным новостям целые страницы.
«Санкт-Петербургские ведомости» от других не отставали. Более того, газета могла дать фору конкурентам – ведь она получала известия прямо с мест событий. Там находились несколько их корреспондентов, и в их числе – редактор-издатель «Ведомостей» Виссарион Виссарионович Комаров.
Не впервые оказался Комаров на воюющих Балканах: к этому вела вся логика его судьбы. Начинал он военным. Исправно служил по штабам; отличился при подавлении Польского восстания. Под конец службы, уже в чине полковника, числился при канцелярии Военного министерства. Оттуда и вышел в отставку, официальной причиной которой стала болезнь, фактической – «принципиальные несогласия» с реформами, которые развернул тогда военный министр Д. А. Милютин.
Впрочем, без дела Комаров долго сидеть не умел. А заняться отставнику было чем: еще с 1861 года он активно печатался. Его охотно публиковали «Московские ведомости», влиятельный орган консервативной партии.
Итак, журналистика. Уже в «отставном» 1871 году Комаров создает в столице патриотическую газету «Русский мир». Увы, дебют ее не слишком был успешен. Враждебная военному министерству, газета так и не сумела добиться заметного влияния. Через пару лет Комаров оставляет «Русский мир» и передает его генералу Черняеву, своему единомышленнику.
С Черняевым, кстати, Комаров и отправляется впервые в Сербию. Мало кто помнит сейчас, что Русско-турецкой войне предшествовали сражения сербов и черногорцев с турками. В этой войне 1876 года на стороне сербов воевали русские добровольцы, и Комаров был в их числе: он получил звание сербского генерала и руководил штабом Тимоко-моравской армии.
Несмотря на помощь, те битвы сербы и черногорцы проиграли. Сомнения в воинских умениях Черняева высказывались в Сербии и в России. Комаров возвращается в журналистику: с весны 1877 года он уже редактор-издатель «Санкт-Петербургских ведомостей». Тут как раз Россия объявляет Турции войну. Комаров снова едет на Балканы и шлет оттуда в свою новую газету победные корреспонденции («Сообщаю подробности взятия Плевны…»),
Дальнейшая его жизнь с войнами уже никак не связана. Семь лет руководит Комаров «Ведомостями». В отличие от газеты, в эти годы ничем не блиставшей (по мнению одного из коллег, она не имела «ни таланта, ни своей мысли, ни физиономии, ни содержания, ни читателей» и была прозвана «старушечьими ведомостями»), для него время оказывается благоприятным. Он входит в Городскую думу (где становится, по свидетельству журнала «Нива», «одним из работоспособнейших» гласных), приобретает собственную типографию.
В 1881 году он мелькает на похоронах Достоевского по не совсем обычному поводу: передает вдове писателя, Анне Григорьевне, официальное предложение от Александро-Невской лавры похоронить Достоевского там и за ее (лавры) счет.
А еще годом позже Комаров создает собственную газету «Свет».
«Свет»-то и стал настоящей удачей Комарова; ради него он решился покинуть «Ведомости». Принципиальную позицию новой газеты Комаров обозначил в передовице первого номера «Света» – не без пафоса: «Да идет же печатное слово вместе со „Светом” одинаково и в хоромы богатых, и в хижины бедняков». Всеохватность «Свету» удалась не совсем – в хоромах предпочитали по-прежнему солидные, проверенные временем газеты. А вот путь в хижины «Свет» проторил – и не в последнюю очередь благодаря своей дешевизне.
Успех к первой и «долгое время единственной дешевой народной газете в России» пришел быстро. «Свет» писал на понятном широкой публике языке. Не без зависти замечал тогдашний критик, что газета «пришлась по вкусу полуграмотной провинции своим элементарным патриотизмом и удивительной дешевизной». В унисон этим словам родственница Комарова Нина Кривошеина писала, что «это была газета, которую читали и любили в провинции, особенно же в среде священнической. Чем она замечательна, не скажу, но выходила самым большим тиражом в предвоенной России – больше „Нового Времени”, больше всех московских знаменитых газет!»
В приложениях к газете издавалась, кстати сказать, занимательная беллетристика – такая, что и поныне некоторые из тех романов переиздаются. Среди самых приметных беллетристов «Света» – Вера Крыжановская, автор популярнейших оккультных романов.
Что же касается политических взглядов Комарова, то он отразил их в передовицах «Света», где брался писать на любые политические и околополитические темы. Он боролся против либеральных «бюрократов-администраторов, поборников иностранных начал». Называл свою формулу государственного устройства: «преобладание русской народности, главенство православия, самодержавие, соединенное с народоправством».
Приверженец «всеславянства» (идеи единения братских наций), Комаров входил в число руководителей Славянского благотворительного общества; да и вообще известен был «широкой благотворительностью». Убежденный сторонник самодержавия, он оказался среди тех, кто основал Русское собрание – политический клуб, объединивший приверженцев охранительной платформы.
Его достоинствами, по словам Лескова, были «благородство, мягкость, покладистость и умение держать связи». А журналист Н. Энгельгардт отметил в мемуарах: «Я уверен, что все… помянут его добром, как благородного, доброго, отзывчивого на нужды ближнего русского человека, замечательного общественного деятеля с неистощимой энергией».
…Благодаря успеху «Света» Комаров смог купить, как пишут, «собственный дом на Невском за Николаевским вокзалом». В закавыченном утверждении есть неточность: Виссариону Виссарионовичу принадлежали на Старо-Невском сразу два дома – № 136 и 138. В первом из них жил он со своей семьей, и здесь же находилась редакция «Света». Как вспоминает Нина Кривошеина, в этом «большом доме на Старо-Невском, где во дворе помещались типография и редакция газеты „Свет”, вечно бывали всякие „братушки” – сербы, чехи, болгары. Кстати, перед войной 1914 года каждое воскресенье приезжал в отпуск в эту семью из Александровского корпуса Александр Карагеоргиевич, будущий сербский король, тогда еще юноша».

Дом № 136. Фото 2004 г.
Чтобы портрет Комарова и его домов был полнее, стоит упомянуть еще пару деталей. В доме № 136 размещалась штаб-квартира Общества ночлежных домов в Санкт-Петербурге, во главе которого стоял сам Виссарион Виссарионович. Члены общества вносили по 5 рублей в год в общую казну, а также собирали пожертвования. На эти средства общество содержало в столице три ночлежки – за Невской заставой, на Фонтанке и на Песках. Общая их вместимость была вполне внушительной – 750 человек! Вход в заведения стоил 5 копеек. «Ночлежник за эти деньги получает ночлег, вечером тарелку супу или щей с хлебом, а утром кружку чая с сахаром и хлебом». Известно, что в каждой ночлежке имелась своя аптечка и была также «библиотека духовных книжек и брошюр для народа».
И еще. Племянником Виссариона Комарова был Владимир Комаров, будущий великий ботаник. Владимир Леонтьевич рано лишился родителей, и заботу о нем взял на себя дядя. Взял в семью, устроил в гимназию, помог поступить в Петербургский университет. Иными словами, дал ему путевку в жизнь.
…В дневнике Алексея Сергеевича Суворина есть любопытная запись о казусе, произошедшем во время коронации Николая II: «Когда государь был в Успенском соборе, митрополит Исидор повел его не в те двери, а в те, где устроены временные. Великий князь Владимир во все горло закричал: „Государь, назад!” Рассказывал Вис. Комаров». Дурная примета в начале бесславного царствования – однако о том, как воспринял ее монархист Комаров, у Суворина нет ни слова…
До последних дней царской России Виссарион Виссарионович Комаров, впрочем, не дожил. Он умер на исходе 1907 года – в то время, когда волны первой русской революции уже окончательно сошли на нет.
Pulsuz fraqment bitdi.