Kitabı oxu: «Варяги против христианского мира. Настоящая история скандинавских викингов»

«Я ищу темы с привкусом открытия. Историей варягов я занимаюсь уже почти четверть века, и мне стало очень интересно, как все было на самом деле»

Дмитрий ВЕРХОТУРОВ

Предисловие

Про викингов написана гора литературы на самых разных языках. Только она не приближает к пониманию самого исторического феномена викингов – сообщества морских воинов, предпринимавших завоевательные походы, которые и сейчас вызывают удивление. В этих книгах в тысячный раз пересказываются практически одни и те же факты, иногда пополняемые недавними археологическими находками, но ответов на основные вопросы в них нет.

Эта книга представляет собой решительный разрыв с подобной историографической «традицией» и представляет собой попытку воссоздать настоящую историю скандинавских викигов. Почему я говорю о настоящей истории? Потому что моя реконструкция этой истории основана главным образом на объективных, археологических источниках и на особой методике их расшифровке.

Моя книга представляет собой своего рода вызов большому сообществу историков и археологов, как в нашей стране, так и за рубежом, которые занимались историей викингов.

Какова задача историка? В общем смысле, историк должен добыть значимую информацию о возникновении и развитии того общества, в котором живет. В зависимости от масштаба исследования, это может быть человечество в целом, цивилизация, национальное государство, нация, народ, местная община. Добытая историком информация имеет значение постольку, поскольку она позволяет понять, прогнозировать и направлять дальнейшее развитие этого общества. Хотя история увлеченно копается в прошлом, тем не менее, ее выводы служат будущему. Для многих исследований требуются особые познания и приемы, историки могут и должны углубляться в детали, но при этом не терять из виду общий результат всего исследования. Все детали и нюансы должны сложиться, в конечном счете, в итоговый вывод, имеющий общественную значимость.

Так вот, нынешняя историческая наука, как в России, так и за рубежом, давно утратила понимание, зачем вообще нужны историки народу. Общественно значимого результата в их работах почти нет, и потому историки и археологи мало кому интересны, и в силу этого они замкнулись сами в себе.

Разрыв с общественной функцией истории и замыкание в своем узком кругу вполне закономерно порождает умственный застой. По-моему, многие его ощущали, но мало кто брался его осмыслить и описать. Я же попробую. Умственный застой возникает оттого, что личное любопытство удовлетворено, а причины для новых интеллектуальных шагов отсутствуют. Прилежный историк лет за 20–25 вполне в состоянии прочитать всю или почти всю литературу по своему профессиональному вопросу. Вот историк дошел до этого уровня, защитил диссертацию, занял какой-нибудь пост в университете или в научном институте. Любопытства уже нет, его самого считают экспертом в своей области, на него смотрят снизу вверх студенты и аспиранты. Если самого историка не распирает от желания найти что-нибудь новое и неизвестное, и нет принуждающего запроса от общества решить ту или иную задачу с исторической составляющей, то вот и возникают все условия для умственного застоя.

Умственный застой может выражаться в разных формах. Однако, по моим наблюдениям, наиболее распространенная форма его состоит в некритическом следовании концепциям, теориям и представлениям, перенятым таким историком от своих преподавателей или почерпнутым в литературе. Эти теории и концепции принимаются на веру, без попыток осмысления, проверки и критики. Большая беда современной науки, исторической в частности, состоит в том, что она фактически отвергла критику, то есть проверку правильности умозаключений, и своих собственных, и взятых из каких-либо публикаций. Без критики наука утрачивает способность отличить правильное умозаключение от неправильного и потому перестает быть наукой, обращаясь в самый замшелый догматизм.

Наконец, в историческом исследовании важное место занимает постановка вопросов. Это самые разнообразные вопросы, касающиеся исторических событий. Как это произошло? Почему это произошло? Почему это произошло именно таким образом, а не другим? Любое историческое событие имеет свои веские причины. Постановка таких вопросов заставляет доискиваться подоплеки событий, в том числе скрытой, то есть не отраженной в известных письменных источниках. Но современная историческая наука таких вопросов практически не ставит. Не ставит, и не решает, не вырабатывая проникновению в сплетение причинно-следственных связей. Раз нет новых методов, то и наука неизбежно деградирует до уровня «прочитал – переписал – пересказал».

Зачем мне эти заявления? Затем, что они мне в значительной степени освобождают руки и дают свободу в исследовании. В нынешней исторической науке не принято и очень не приветствуется высказывание собственных мыслей, если только какие-нибудь коллеги, предельно осторожно и иносказательно, их не высказали ранее. Можно было бы, конечно, найти в необозримой историографии необходимые цитаты и ссылки, однако это я считаю ненужной и бесполезной тратой сил и времени. Я вовсе не считаю, что должен получать на свой труд чье-то предварительное одобрение и согласие.

Но перейдем ближе к делу. Первоначально я собирался написать своего рода продолжение к своему историографическому исследованию спора о варягах: «Три века спора о варягах». Это была единая рукопись, которая по желанию издательства «Вече» была разбита на два тома¹. Меня очень заинтересовал вопрос, как все было на самом деле. Исследование историографии я понимал как первую часть работы, которая без второй части – воссоздания настоящей истории варягов – была бы явно неполной. Историография спора о варягах касалась главным образом деятельности скандинавов на территории будущей Руси, и я намеревался ограничиться лишь этой темой. Однако, довольно быстро стало ясно, что деятельность скандинавов на территории будущей Руси и на пространствах Балтийского региона и Восточной Европы, была теснейшим образом связана с бурной военной активностью викингов в Западной Европе. Поэтому, чтобы разобраться в том, что делали скандинавы на восточных землях, как и почему, пришлось постоянно иметь в виду военные походы викингов на западных землях. Пришлось также эти походы изучать самому, поскольку обзор имеющейся литературы показал, что она весьма недоброкачественная и на многие вопросы никаких ответов не дает.

Вот эта ветка исследования, которая мыслилась как справочно-вспомогательная, превратилась во вполне самостоятельную ветвь исследований, результаты которых изложены в этой книге. Хотя тема мыслилась как вспомогательно-справочная, она получила самостоятельную ценность. Полученные выводы оказались неожиданными.

Мне пришлось полностью отвергнуть целый ряд укоренившихся в исторической литературе, преподносимых как нечто, не требующее доказательств, предвзятых представлений о скандинавских викингах и их деятельности.

Тезис первый: викинги – это лишь грабители. Мнение, широко распространенное в западной историографии и отчасти проникающее в русскую историографию². Это предвзятое представление, основанное на некритичном восприятии средневековых хроник, оставляет вне поля зрения историков многие стороны жизни и деятельности викингов, без которых успешный набег и грабеж были бы невозможны. Организованный грабеж, особенно в известных нам по хроникам масштабах, вообще дело трудное и требующее хорошей подготовки: построить флот, набрать и обучить экипажи, снабдить оружием, снаряжением и припасами, провести разведку мест нападения и сил противника… Длинный список успешных нападений говорит о том, что викинги вовсе не пренебрегали этой подготовкой и явно не отправлялись в поход наобум, в расчете на везение. Полагать, что викинги просто плыли куда глаза глядят и грабили, что им попадется по дороге, на мой взгляд, означает расставание со здравым смыслом и всем содержанием военной истории.

Из того, что для крупных походов требовалась серьезная подготовка, следует с непреложностью то обстоятельство, что викингам требовалась экономическая, или, лучше сказать, тыловая база. Викинги осуществляли в значительных масштабах некую экономическую деятельность, необходимую для снаряжения флота и войска, то есть не только грабили и разрушали, но и организовывали. Такая деятельность безусловно оставила свои следы, пусть и не в письменных источниках, но в археологических материалах. Однако, историки, полагающие, что викинги были лишь грабителями, этой деятельности не видят и следов ее не ищут. Этот подход, на мой взгляд, стоит на грани фальсификации истории.

Тезис второй: викинги добывали ресурсы силой. Этот тезис скорее подразумевается, чем прямо формулируется. Между тем, археологические материалы вполне убедительно показывают, что сообщество викингов было очень ресурсоемким: флоты в десятки и сотни кораблей, качественное и сделанное на заказ оружие, превосходные украшения и вообще богатая материальная культура. Викингов обслуживало много квалифицированных ремесленников. Профессиональным морякам, воинам и квалифицированным ремесленникам требовалось продовольствие, и, стало быть, развитое крестьянское хозяйство, дающее много товарной продукции³. Взять эту товарную продукцию можно было только обменом и торговлей, но никак не насилием. Походы викингов продолжались в течение целого столетия, с конца VIII и по конец IX века, с возрастанием масштабов и численности войска, из чего вполне очевидно, что снабжение викингов и обслуживавших их ремесленников не подрывало крестьянского хозяйства, то есть была взаимовыгодная торговля.

Поскольку Скандинавия была и оставалась в течение веков регионом, с довольно скудными продовольственными ресурсами, я сделал предположение, что в снабжение викингов были вовлечены другие территории, в частности, населенный славянами южный берег Балтийского моря. Также в снабжение была вовлечена территория будущей Руси. Весь этот обширный регион я назвал условно и некоторой долей иронии областью «Датского тыла». Викинги с обслуживавшим его населением торговали. Именно эта, торговая по характеру экономика, которую викинги создали для своих нужд, была настоящим фундаментом их военных успехов. Сведения об этой экономике, весьма детальные, дает нам археология. Однако, историки, считающие викингов только грабителями, ничего этого не видят и даже не могут объяснить имеющиеся в их распоряжении археологические материалы.

Тезис третий: общество викингов было примитивным. Это предвзятое мнение есть и в западной литературе, и в русской литературе, в которой оно было атрибутом антинорманнистов. Это мнение вытекает из того, что викинги не создавали государств, которые считались более высокой ступенью общественного развития; государства в Скандинавии появились лишь по завершении эпохи викингов и значительно позднее, чем в Европе.

Между тем богатая литература, саги и скальдическая поэзия, особый изобразительный стиль, собственная руническая письменность, бурная экономическая активность, между прочим, доставлявшая арабское серебро из Булгара на Волге до Дании и Норвегии, то есть через всю Северную Европу, способность к дальним морским походам, вплоть до Гренландии – все это говорит о весьма высоком уровне общественного развития викингов, который был заметно выше, чем у окружавших их народов. Да, викинги развивались необычным способом. Но это не означает, что у них не было прочных общественных институтов. Историки привыкли видеть средневековое общество, основанное на сельской общине и феодальном уделе. На мой взгляд, общество викингов было другим по устройству, и его элементарной единицей была не сельская община, а корабельный экипаж. Экипаж этот плавал вместе, жил на берегу вместе и погибал тоже вместе. Знатью его были не феодалы, а капитаны кораблей, командиры отрядов и командующие флотов. Исследователи почему-то совершенно не замечают этого обстоятельства, которое на мой взгляд играет ключевую роль в понимании викингов как исторического феномена.

В силу господства перечисленных выше предвзятых точек зрения складывается парадоксальное положение в историографии. О викингах известно весьма многое, но историки не могут объяснить ни возникновения этого сообщества, ни его развития, ни причин его феноменальных успехов, ни влияния на окружавшие его народы. Имеющаяся историография определенно зашла в тупик и превратилась лишь в многократное повторение давно известных фактов. Это, конечно, меня не может устроить ни в какой степени, какими бы традициями и авторитетами подобный подход не подкреплялся. Поэтому я и предпринял попытку реконструировать настоящую историю викингов, которую и представляю вниманию читателей.

Викинги тесно связаны с историей Древней Руси. Из моей реконструкции следует, что эта связь была намного сильнее, чем представлялось прежде. Однако, наибольший интерес в контексте древнерусской истории представляет собой завершение варяжской эпохи, которое было связано, по моему мнению, с завоеванием территории будущей Руси русскими князьями, изгнанием отсюда скандинавов и созданием христианского государства.

И здесь свой подход я противопоставляю большой историографической традиции, основывавшейся на летописи, которая, описывая варяжскую эпоху, пересказывала легенды, сложившиеся значительно позднее той эпохи, и добавила изрядную долю вымысла.

У летописца имелись свои причины для внесения в летопись явной выдумки, но я не хочу его за это извинять. Как источник сведений о варяжской эпохе, летопись, увы, совсем неисправна. Самый научный, самый академический, оснащенный тысячами ссылок, анализ летописи оказывается, в сущности, анализом вымысла и к настоящей истории варяжской эпохи не ведет. В историографическом обзоре спора о варягах, который я проделал ранее⁴, было хорошо заметно, как историки беспомощно бьются в клетке летописного вымысла, будучи не в силах из нее вырваться, получая лишь все более многословный пересказ все той же летописи. С чисто научной точки зрения подавляющая часть работ, в которых затрагивались вопросы истории варяжской эпохи, научно несостоятельна и недоброкачественна.

Мой подход совершенно другой и стоит на следующих основаниях. Первое – это настоящие, точнее подлинные следы интересующей нас эпохи, то есть археологические материалы. Эти следы существуют сами по себе, объективно, вне зависимости от мнений исследователей, и потому ведут к настоящей истории, какой она была. Несмотря на трудности анализа, определенный дефицит материалов, опубликованных далеко не полностью, а также гипотетический характер многих выводов, тем не менее, оказалось, что реконструировать настоящую историю по ее материальным следам вполне возможно.

Второе – это всесторонний учет исторического контекста, событий, которые происходили в других странах и оказывали влияние на события, происходившие на территории будущей Руси. Эти события нам известны лучше, и мы можем в исследовании идти от известного к неизвестному. Этот способ весьма эффективен и позволяет легко достраивать логикой неизвестные, но явно имевшие место события, и даже планы и намерения, отразившиеся в действиях и в результатах исторического процесса.

Третье – это возможно более полный учет условий места и времени, а также экономических реалий того времени. В этой книге много внимания уделено экономическому развитию территории будущей Руси и процессу превращения западных и восточных славян из рассеянных общин крестьян, занятых в основном подсечно-огневым земледелием, в общество, способное содержать собственное государство.

Теперь определения. Древнюю Русь я отсчитываю с князя Владимира, который был первым русским князем, правившим непосредственно в Поднепровье и сделавшим завоеванный Киев своей столицей. Завоеванию Киева князем Владимиром есть археологические подтверждения, которые будут рассмотрены в соответствующем месте. То, что существовало здесь до князя Владимира, Русью определенно не было и потому я использую термин – территория будущей Руси.

На территории будущей Руси управляли скандинавы, что также подтверждается археологическими материалами. Я считаю, что обширная лесная территория между Одером и Волгой, заселенная западными и восточными славянами, была для скандинавов тыловой базой для снаряжения больших флотов и многочисленных отрядов, отправлявшихся на войну с христианами в Западной Европе. После того, как война с христианами закончилась для викингов полным провалом, эта территория некоторое время была предоставлена сама себе и в ней стали формироваться некие образования, по своему устройству аналогичные области «Датского права» в Англии. Вот это правление скандинавов на территории будущей Руси, то есть до князя Владимира, я именую варяжской эпохой, чтобы отличать и разграничивать ее от истории Древней Руси. Эта эпоха резко и почти во всем отличается от последующей древнерусской эпохи, и потому заслуживает выделения.

Конечно, я понимаю, что затеял весьма радикальную перестройку древнейшей русской истории. Это уже прямое вторжение в вопрос, всегда имевший большое политическое значение, в вопрос о происхождении русской государственности, самоназвания страны и народа, а также в очень важный для политической идеологии вопрос о том, способны ли славяне в целом и русские в частности к исторической самодеятельности.

Здесь нужно отметить, что сложились два основных подхода к изучению истории, которые отличаются по своей направленности и по своей методологии. Первый подход состоит в чисто научном изучении объективной истории, такой, какая она была. В рамках этого подхода историки идут от начала к концу, прослеживая причинно-следственные связи между событиями и процессами, которые происходили в определенный исторический период. Это история как таковая.

Но есть и другой подход, который я предпочел бы назвать исторической политологией. В рамках этого подхода исследователь идет от свершившегося, от очевидных и бесспорных достижений современности или недавней истории, в древность, когда отдаленные предки нынешнего народа еще не были ни великими, ни могучими. Этот подход ищет причины, приведшие к великим историческим свершениям, акцентирует внимание на переломных моментах истории, которые меняли положение народа, вели к росту его могущества и славы, и выясняет причины этих изменений. При этом он абстрагируется от множества событий и факторов, которые не имели определяющего значения для настоящего момента. Историческая политология исходит из послезнания, то есть оценивает события с точки зрения того, что произошло потом, тогда как изучение объективной истории должно избегать послезнания. В этом и заключается одно из наиболее значительных различий в методологии.

По моему мнению, эти подходы нужно не только разделять, но и всегда четко понимать и указывать, в какой плоскости идут исследования и делаются выводы. В этой книге я в основном следую первому подходу изучения объективной истории, рассматривая экономические процессы и политические события шаг за шагом, предпосылки и обстоятельства, в которых действовали те или иные исторические деятели. С точки зрения объективной истории такое событие, как учреждение Руси князем Владимиром было лишь одной из возможностью, которое могло бы и не реализоваться, если бы князь Владимир погиб в какой-нибудь стычке, не сумев довести свой грандиозный замысел до конца. Но, поскольку это событие все же произошло, можно отложить методику объективной истории в сторону и рассмотреть его с точки зрения исторической политологии, оценив его роль и значение для всей последующей истории. Свои историко-политические выводы я формулирую в самом конце, после изложения всего материала, который был положен в их основание.

Глава 1. Деньги вместо летописи

В течение всех трех веков спора о варягах существовала незыблемая традиция начинать все исследование с летописи и с рассказа о призвании варягов. Многие историки даже начинали свои труды с цитирования этого места. Я этого делать не стану, поскольку цитата эта общеизвестна, еще одно повторение ничего нового не добавит.

Вторая причина отказа от цитирования летописи в начале исследования состоит в том, что я собираюсь полностью порвать с этой традицией, поскольку русская летопись в изложении событий, по крайней мере, до начала XII века есть настолько неисправный источник, что не только не дает нам надежных сведений о варяжской эпохе, но и дезинформирует нас. Потому в исследовании этой эпохи опираться на летопись не следует.

Отдельно подчеркну, что здесь и далее под летописью имеется в виду начало «Повести временных лет», посвященное возникновению Руси, первым русским князьям, по крайней мере до Ярослава Мудрого или примерно до середины XI века. Летопись вообще является обширным сочинением, охватывающим многие века русской истории. В основном ее содержание находится за пределами нашей темы. Поэтому вопрос достоверности летописи в рамках моей работы тоже касается только этого ее начала, а не всей летописи целиком. Это обстоятельство нужно подчеркнуть и выделить во избежание беспочвенных обвинений и ненужных споров.

Хронология ошибочная и искусственная

Летопись, рассказывая о варягах, путается в датах и вообще имеет хронологию явно искусственного происхождения, рожденную «расчетами» летописца.

Первым это доказал Филипп Иоганн Круг, крупный знаток византийских источников, особо занимавшийся исследованиями византийской хронологии применительно к русским летописям⁵. Его изыскания показали, что Нестор ошибся, когда обозначил начало русской истории, отсчитываемой им с правления византийского императора Михаила III, под 852 годом. В хронологической таблице, составленной Кругом, начало правления этого императора, датированное 15-м индиктом 6360 года константинопольской эры, приходится на 842 год.

Филипп Круг попытался разобраться⁶ в причинах произошедшей ошибки и пришел к выводу, что эту дату Нестор вычислил, отталкиваясь от сообщения, что через 24 года после начала правления императора Михаила завершился «большой круг» или «большой пасхальный круг» – полный цикл солнечных и лунных лет. Круг показал, что этот «большой круг» занимает 532 года, а 12 полных циклов от начала константинопольской эры дает 6384 год (или 875/876 год христианской эры). Отняв от этой даты 24 года, Нестор получил дату 6360 год константинопольской эры или 852 год христианской эры⁷. От этого он отложил даты появления русского имени и призвания варяжских князей. Нестор вынужден был вычислять нужные ему даты, поскольку использованный им Хронографикон патриарха Никифора прерывался 829 годом, когда Никифор умер⁸. Круг писал потому: «Важнейший результат отсюда таков: все эти выкладки должны быть отодвинуты на 10 лет назад, имя Руси появляется впервые не в 6362=854 году, а с 844 года, Рюрик и его братья призваны были не в 6370=862 году, а в 852 году; в 852 году русское государство имело свое начало»⁹.

Этот вывод Филиппа Круга был отвергнут императором Николаем II в резолюции на докладе министра народного просвещения, князя П.А. Ширинского-Шихматова от 19 августа 1852 года, который повелел руководствоваться в точности летоисчислением Нестора. В некотором роде единственный случай, что историческое открытие было запрещено лично императором.

К вопросу о точности и достоверности летописной хронологии после долгого перерыва вернулись уже в наши дни. Были получены убедительные доказательства того, что летописная хронология имеет искусственный характер. В.Г. Лушин и А.П. Толочко показывают, что хронология в летописи имеет симметрический характер: 852/6360 – 879–912/6420 – 945–972/6480. Первая круглая древнерусская дата это «прозвание Руси» или начальная дата летописи, вторая – договор Олега, третья – смерть Святослава¹⁰. А.П. Толочко полагает, что эта хронология была создана на основе трех известных летописцу договоров князей Олега, Игоря и Святослава с Византией, а предшествующую хронологию летописец создал путем симметричной ретроспективной «хронологической разметки»¹¹. От 912/6420 года летописец отложил вперед два промежутка по 33 и 27 лет, и такие же два промежутка отложил от этой же даты назад. Внутри этих промежутков летописец расставлял другие события, известные из византийских источников, причем даты летописи и византийских хроник не совпали.

Подобную же симметрию А.П. Толочко нашел и в летописных сообщениях за начало XI века, когда летописец описывал исторические события, уже близкие к нему. Оказалось, что даты рождений и смертей десяти представителей княжеского рода оказались симметрично расставлеными вокруг даты закладки Софийского собора в Новгороде (6553/1045 год). Через девять лет после этого события умер князь Ярослав Мудрый, что было известно точно. После него с интервалами через три года умерли еще четыре князя. За девять лет до закладки собора летопись сообщает о смерти Мстислава Владимировича, а перед этим событием с интервалом в те же три года родились три князя и умер один князь¹². А.П. Толочко считает, что летописец знал, в каком порядке все эти князья родились и умерли, но уже не имел точных дат, кроме даты смерти Ярослава Мудрого, и потому создал искусственную хронологию.

Аргументы А.П. Толочко я считаю убедительными, тем более, что в своей работе он проиллюстрировал свои тезисы схемами, которые здесь не приводятся. Он также приводил ряд дополнительных аргументов в пользу искусственности хронологии этой части летописи. Из этого следует, что летописец, наряду с искусственной хронологией, внес в свое творение также и домыслы в биографии князей. Это обстоятельство сильнейшим образом подрывает доверие к летописи, как историческому источнику. Если Нестор придумал обстоятельства смерти князей, то возникает вполне закономерный вопрос: что он еще придумал?

Ситуация выглядит скверно. Историческая точность и достоверность начала «Повести временных лет», в которой излагаются всем известные события начала Руси, таким образом, ставится под сомнение. Мы не можем поручиться, что летописец не выдумал, скажем, призвание варягов, обстоятельства гибели Олега и Игоря, не говоря уже о датах их смерти, месть Ольги и тому подобные моменты изначальной русской истории. Именно поэтому летопись следует отложить в сторону.

По этой причине, значительная часть литературы по истории первых русских князей, в которой для анализа активно и чрезмерно активно использовалась летопись с полным доверием к ее свидетельствам, в сущности, лишена научной ценности. Там, где домыслы принимаются без проверки, ничего кроме домыслов не получится.

Разумеется, вопрос о достоверности русской летописи уже ставился. Более того, он был решен еще в первой половине XIX века, в ходе короткого спора между М.Т. Каченовским и М.П. Погодиным.

Каченовский выдвинул тезис, что все раннее русское летописание определенно недостоверно, и «баснословный период» русской истории простирается до начала XIII века, когда появились первые дошедшие до нас оригинальные рукописи летописей. Погодин атаковал его точку зрения, одной логикой доказав, что в летописи содержатся достоверные сведения.

Во-первых, Погодин перечислил иностранных хронистов, описывавших русов: патриарх Фотий, аль-Масуди, ибн-Фадлан, епископ Лиутпранд, император Константин Багрянородный, император Лев Диакон, Дитман Мерзебургский и Кедрин. Они жили в разных странах и не могли сговориться между собой. Краткое извлечение сведений о русской истории из их сочинений в основном совпадало по содержанию с летописью¹³.

Во-вторых, Погодин указывает, что в последующей летописи упоминаются многочисленые князья, которые друг другу родственники, то есть страна принадлежала одному роду и не была завоевана, поскольку завоеватели обычно делят страну между собой. Среди княжеских имен XII века есть имена славянские и есть имена неславянские, но объяснимые из скандинавских языков; то есть род происходит с севера и вышел из скандинавов. Князья православные, что говорит о тесных связях с Византией¹⁴. Самые немногие предпосылки из летописей XII века и позднее позволяют логически вывести самый элементарный абрис первоначальной русской истории.

Блестящее логическое доказательство, совершенно бесспорное и полностью сокрушившее скептическую школу Каченовского. Повержение скептиков Погодиным – это украшение русской историографии.

Потому мы не можем обойти аргументы Погодина вниманием. Что ему можно возразить? Погодин блестяще доказывает достоверность лишь некоторых исторических событий и деятелей, упомянутых в летописи, но далеко не всего, о чем в летописи сказано. Он доказывает существование князей Олега, Игоря, Святослава, Владимира, княгини Ольги. Причем Ольга и Святослав были описаны людьми, видевшими их лично. Он также доказывает реальность походов 860, 911 и 941 года на Константинополь, нападения 912 года на побережье Каспийского моря, крещения Ольги в Константинополе, вторжения Святослава в Болгарию и его гибели на днепровских порогах, принятия Владимиром христианства, его женитьбы на сестре византийских императоров.

Важнейшими подлинными частями летописи являются тексты договоров византийцев с русами, внесенные в летопись в русском переводе. Вокруг них также была полемика, но, вскоре после выступления Погодина против Каченовского, было доказано, что тексты договоров подлинные, и византийское влияние в них в первую очередь выражается в синтаксисе¹⁵ и в структуре документов¹⁶.

Факты, подтвержденные иностранными письменными источниками, вспоследствии подкрепленные идентификацией текстов подлинных договоров, дали Погодину основание полагать, что вся летопись правдива и точна. Больше он не ставил ее свидетельства под сомнение. Однако, с этим заключением знаменитого историка нельзя согласиться.

Во-первых, подверждена только часть событий, упомянутых в летописи. Причем эти факты все относятся к Х веку. Более ранние события, в частности, рассказ о призвании варягов¹⁷, такого подтверждения не находят.

Во-вторых, искусственный характер летописной хронологии говорит о том, что значительная часть сообщений летописи или даже большая часть их являются либо вымыслом летописца, либо отражением устных легенд с очень сомнительной достоверностью.

В-третьих, нетрудно заметить, что сама логика Погодина связана с событиями Х века и более позднего времени. Тогда как события IX века, такие как посольство от «хакана Рус» в 839 году и поход на Константинополь в 860 году, в летописи не отражены.

Отсюда и вывод, что летопись не содержит в себе достоверных и подтверждаемых независимыми источниками сообщений о событиях ранее начала Х века. Между тем, археологические материалы говорят о том, что скандинавы появились на территории будущей Руси намного раньше: в Старой Ладоге около середины VIII века, а на верхней Волге и верхнем Днепре – в первой половине IX века. Около 150 лет скандинавского присутствия на территории будущей Руси в летописи не отразились. Русская летопись, таким образом, повествует о конце варяжской эпохи, но не о ее начале.

Мое заключение таково. Летопись не может считаться достоверным источником, если мы касаемся событий варяжской эпохи. Более того, она нас дезинформирует, вплетая бесспорно достоверные факты в длинную цепь сообщений, которые нельзя подтвердить и доказать. Потому начать исследование варяжской эпохи с летописи означает оказаться в плену у мифа, сконструированного летописцем. По моему мнению, летопись следует считать литературным памятником, созданным с большим талантом и оказавшим огромное влияние на русское самосознание и историческую память. Летопись больше относится к русской литературе, чем к действительной истории.

Деньги не врут

Что же остается в качестве источника? В сущности, только археологические материалы, накопленные более чем за сто лет раскопок и исследований.

К нашему необычайному везению, в тот период в широком обращении находились арабские дирхемы, ввозимые из Булгара. Они обращались на почти всей территории будущей Руси, в восточной и южной Прибалтике, а также в Скандинавии. Дирхемов было много, только из изученных и сохраненных кладов и находок происходит порядка 700 тысяч единиц в Скандинавии и порядка 200 тысяч единиц на территории Руси. Дирхемы отложились во множестве пунктов и многие связаны с археологическими комплексами. На этих монетах выбивался год чеканки, так что мы имеем массовый датирующий материал, который лучше было бы назвать «монетной летописью».

Арабские монеты появились на обозначенной территории Северной и Восточной Европы вместе с началом бурной активности викингов. Обращение арабских монет прекратилось вместе с прекращением активности викингов, и они очень быстро выходят из обращения в начале XI века. В кладах этого времени арабские монеты вытесняются европейскими серебрянными монетами.

Таким образом, дирхемы были тесно связаны с активностью скандинавских викингов, выступая в данном случае одновременно маркирующим и датирующим признаком. Скандинавские викинги оставили после себя хорошо различимый серебрянный след.

Однако, сами по себе монеты мало что могут рассказать. «Монетная летопись» начинает говорить лишь во взаимосвязи с другими археологическими находками и местами обнаружения монет.

Но историки очень нечасто пользовались этими возможностями. Они видели в дирхемах почти исключительно датирующий материал. Их можно понять, это очень удобно: нашел дирхем, прочитал легенду и получил календарную дату. В отношении обстоятельств попадания монет в клад, в слой поселения или в комплекс, они, как правило, придерживалис одной из двух версий: либо военная опасность, заставляющая прятать ценности, либо культовая.

Распространенное мнение о культовом характере кладов, например, обосновывается следующим образом. В Южной Скандинавии множество находок: оружие, инструменты, ключи, ценности и монеты, около половины монетных кладов и большая часть железных изделий были обнаружены в реках и озерах, концентрируясь около устьев рек, мостов, на берегах озер или в прибрежных озерных водах. В некоторых случаях условия находок позволяют говорить, что вещи бросали в озеро с берега. Это считается формализованным действием, которое характеризует ритуал¹⁸. Между тем, первейшая возможная причина состоит в том, что эти вещи могли быть потеряны на берегу или с лодок, упали в воду в ходе боя, а также могли быть выброшены, к примеру, во избежание захвата их противником. На мой взгляд, в столь часто посещаемых местах, как устья рек, мосты и озера, бытовые либо военные причины утраты вещей смотрятся более убедительными.

Версия о культовом предназначении кладов применительно к варяжской эпохе легко опровергается тем, что кладов очень много – сотни, а количество монет в них исчисляется сотнями тысяч штук. Они распространены очень широко и повсеместно, от крупных портов до мелких отдаленных деревень, встречаются на дорогах и волоках. Клады чрезвычайно разнообразны по размеру и составу, от нескольких дирхемов до нескольких пудов серебра или 30–40 тысяч монет, для перевозки которых потребовался бы большой сундук или бочка. В кладах также есть вещи, а клады конца варяжской эпохи, со второй половины Х века, еще и смешанные, в них вместе с дирхемами есть монеты других типов.

Если клады были бы культовыми, то они имели бы сходство по составу, по количеству монет и по месту находки. Клады культового назначения были бы очень похожими друг на друга. Культовые клады не оставляли бы где попало¹⁹, но либо в определенных местах, либо в объектах культового назначения. В нашем случае нет ни того, ни другого, да и вообще очень трудно назвать хотя бы один скандинавский клад определенно культового характера.

Потому версия о культовом предназначении монетных кладов отставляется по причине ее недоказанности и явной надуманности. С первой версией, что часть кладов была оставлена ввиду военной опасности, стоит согласиться, хотя нужно сразу сказать, что местонахождение находки иногда может указать на характер военной опасности, то есть дать сведения исторической важности.

В литературе вроде бы не оспаривается представление об арабских дирхемах как о платежном средстве, а иногда даже прямо утверждается²⁰. Монет очень много, клады и находки – это лишь небольшая часть монет, находившихся в обороте. По современным оценкам, годовая выручка купцов-русов на пике торговли достигала 1,25 млн дирхемов²¹. В обороте могли находится десятки, если не сотни миллионов дирхемов. К тому же есть такие свидетельства обращения дирхемов в качестве платежного средства, как находки частей монет или резан²², карманные весы и гирьки для взвешивания серебра. Это веские и бесспорные аргументы.

Однако, исследователи почему-то избегают делать вывод, что огромное количество монет и их чрезвычайно широкое распространение определенно говорит о товарно-денежной экономике. Причем эта товарно-денежная экономика возникла именно в варяжскую эпоху и была создана именно скандинавами. На территории будущей Руси, первые признаки товарно-денежной экономики возникают вместе с появлением здесь скандинавов, а после их ухода экономика претерпевает сильную деградацию с резким сокращением монетного оборота²³ и натурализации всего хозяйства.

На мой взгляд, это не ошибка, а умышленное игнорирование одной из важнейших характеристик варяжской эпохи, то есть умышленное искажение исторической действительности. Не сделать вывода о товарно-денежном характере экономики варяжской эпохи можно было лишь очень желая его избежать²⁴. Мотив этого желания вполне понятен. Перед появлением скандинавов на территории будущей Руси арабских монет практически нет, да и вообще следы внешней торговли в славянских памятниках VII–VIII веков почти неразличимы. Потому пришлось бы признать, что денежный оборот и товарно-денежную экономику здесь устроили именно скандинавы.

Если исследователи не признают товарно-денежного характера экономики варяжской эпохи, то они не могут прочитать «монетную летопись». Монеты связаны в первую очередь с экономической деятельностью и выражают ее наиболее ярко, а экономическая деятельность тесно взаимосвязана с политическими и военными событями. Но если экономический фактор отрицается или недооценивается, то эти взаимосвязи исследовать оказывается невозможно.

Экономический фактор отрицался не только по политическим мотивам. Исследователи, как историки, так и археологи, не могут проникнуть в тайны древней экономики просто потому, что не имеют для этого необходимой подготовки и методологии. Это не ученый предрассудок, культивируемый вполне сознательно, а неосознаваемая методологическая лакуна.

Методологическая некомпетентность историков и археологов в вопросах экономики древних обществ в значительной мере имеет объективный характер. Во-первых, основа профессиональной подготовки и тех, и других состоит в поиске и интерпретации источников, письменных или археологических. Когда в источниках есть сведения экономического характера, то историки могут их изучить и проанализировать. Но ни варяги, ни составители первых летописей не были настолько любезны, чтобы оставить нам статистические отчеты о состоянии хозяйства; историки же не могут выявить то, чего в источниках нет. Археологические материалы в этом отношении еще сложнее. Хотя находки прямо и непосредственно связаны с древним хозяйством, эти следы крайне скудны, разрушены и перемешаны при археологизации изучаемых комплексов. В основном, в литературе состояние хозяйства: хлебопашества, ремесла, добычи пушнины характеризуется на констатирующем уровне, то есть отмечается, со ссылкой на те или иные находки, существование определенной отрасли хозяйства, ремесла или определенной ремесленной технологии.

Во-вторых, методика изучения хозяйства при острой нехватке статистических данных, или методика выборочных оценок, сложилась и развивалась совсем в другой сфере – в экономической статистике и народнохозяйственном планировании. Исследователи, специализирующиеся на Древней Руси или эпохе викингов, с этой сферой практически никогда не сталкиваются и даже не имеют к ней интереса.

Я же пришел к варяжскому вопросу о специфическим опытом. Поскольку меня интересовала в первую очередь экономическая история, то я изучал весьма многое, что обычно не входит в сферу интересов медиевистов. Среди них история военной экономики, экономическая история мировых войн ХХ века и межвоенного периода, важной частью чего была история народнохозяйственного планирования.

СССР в то время был страной с большим аграрным сектором, многие части которого сохранили, так сказать, первозданный характер крестьянского хозяйства. Достаточно сказать, что сохой в СССР пахали еще в конце 1920-х годов, а производительность вспашки сохой была даже учтена в нормативах трудозатрат при сельхозработах, выработанных Наркомтрудом РСФСР и ВЦСПС в 1920 году. Сельское хозяйство многих уездов, удаленных от городов и дорог, со слабым развитием товарного хозяйства, было весьма близко к сельскому хозяйству крестьян варяжской эпохи. Это хозяйство изучалось и было описано статистически.

В те времена, когда статистический учет был еще далеко не налажен, плановые органы выработали интересную методику оценки общего уровня развития хозяйства и его экономических результатов по выборочным данным. Типичный пример этой методики представляет собой оценка урожая зерновых по выборочным измерениям урожайности с последующей экстраполяцией данных на всю засеянную площадь. При некоторых погрешностях, такая оценка давала вполне удовлетворительный результат, использовавшийся при составлении хлебофуражных балансов и в хлебозаготовительных кампаниях.

Поскольку мы можем получить лишь выборочные данные о состоянии хозяйства варяжской эпохи, то вполне целесообразно применять эту методику из арсенала народнохозяйственного планирования.

Конечно, мне вполне понятно, что применение методов народнохозяйственного планирования к изучению истории варягов вызовет у многих взрыв мозга и острое негодование. Однако, хочу заметить, что подлинный исследователь не только вправе, но и обязан воспользоваться любой возможностью, чтобы получить более детальные и подробные сведения о прошлом. Мы же пользуемся радиоуглеродными и дендрохронологическими датировками, палинологическим анализом, металлографическим анализом, статистическими корреляциями, то есть методами, выработанными в научных сферах, весьма далеких от истории с археологией. Они дают интересные и важные сведения. Почему бы не использовать также планово-статистические методы для изучения экономики отдаленного прошлого?

С точки зрения своего опыта изучения истории экономики и планирования, я смотрю на историю варяжской эпохи прежде всего как на экономическую систему, которая развивалась сама и на основе которой разврачивались определенные военно-политические процессы. Воссоздав и изучив экономику территорий, на которых шла бурная деятельность скандинавских викингов, мы получим возможность понять, какие тут происходили события, как и почему. Также мы сможем, имея экономическую историю варяжской эпохи в качестве своего рода матрицы, расположить известные нам письменные сведения в правильном порядке, а не как захотел летописец, и тем самым их проверить и истолковать.

Выводы, которые я сделаю ниже на основе столь своеобразного подхода, могут показаться экстравагантными и спорными. Можем и поспорить, но в плен обещаю не брать.

Главные товары и методы оценки их производства

Деньги неразрывно связаны с товарами. Когда есть деньги, значит, на них что-то продается и покупается. Денег в виде дирхемов и резан из них было много. Поскольку серебра в этом регионе не добывалось и дирхемов не чеканили, то поступление монет шло через внешний рынок, через торговлю, из чего непреложно следует, что были товары эквивалентной стоимости, продававшиеся за дирхемы, так сказать, на экспорт.

Таким образом, встает вопрос об экспортных товарах, бывших неотъемлемой частью товарно-денежного оборота, существование которого засвидетельствовано кладами и находками монет. Что бы это могло быть?

Подходящих вариантов очень мало. Это должен быть товар, весьма ценный и способный породить столь грандиозный денежный поток. Из арабских сообщений известно, что на рынок в Булгаре вывозилась пушнина. Даже если бы не было этого сообщения, все равно это единственный подходящий вариант, поскольку Древняя Русь до варяжской эпохи и в ее начале была очень бедна, на что указывает почти полное отсутствие инвентаря в погребениях и скудость находок на поселениях. Ни славяне, ни финно-угры, ни балты ничего такого не производили, чтобы можно было выручить миллионы дирхемов от продажи. Природные ресурсы всего региона тоже весьма скудны, и только пушнина являлась естественным богатством этой территории. Так что пушнина – это тот самый экспортный товар, который и создавал весь денежный поток и всю товарно-денежную экономику варяжской эпохи.

Деньги обращались и в Скандинавии, и на территории будущей Руси, что также засвидетельствовано кладами. Значит, был товар и для внутренней товарно-денежной экономики. Внутренний товарно-денежный оборот очевидно был связан преимущественно с хлебом. Крестьянское хозяйство, как хорошо известно по экономико-статистическим материалам конца XIX – начала ХХ века, порождает хлебную торговлю, поскольку зерно является главной ценностью, производимой крестьянами. Даже в районах с полунатуральным хозяйством все равно присутствует хлеботорговля.

Итак, пушнина и хлеб. Но и сами эти товары до нас не дошли, и хозяйство, их производившее, давно разрушено. Распад и тление в процессе археологизации почти стерли его, оставив нам только отдельные фрагменты. Кое-что мы имеем, но можем ли мы это прочитать?

На этот вопрос я отвечу – можно. Для этого нам нужен ключ, с которым мы будем сравнивать имеющиеся в нашем распоряжении жалкие остатки хозяйства варяжской эпохи. Ключ в данном случае, это хозяйство, известное нам в полной, живой форме, детально описанное в письменных источниках и статистических материалах. На наше счастье есть такие ключи. Первый из них – пушной промысел в Сибири в XVII веке, который нашел весьма детальное отражение в разнообразных документах и был неплохо изучен.

Второй из них – русское крестьянское хозяйство образца конца XIX – начала ХХ века. Вообще, у нас есть также материалы и о крестьянском хозяйстве более ранней эпохи, XVI–XVII веков, по той же самой территории. Таким образом, есть возможность выбора. Однако, я предпочитаю образец крестьянского хозяйства и экономики более поздней эпохи. Причины выбора таковы. Во-первых, материалов значительно больше. Во-вторых, в них крестьянское хозяйство отображено со всеми приложениями: животноводство, промыслы, ремесла, торговля. В-третьих, в материалах отображены хозяйства разных типов, от почти натуральных до высокотоварных, и можно проследить основные факторы развития товарности крестьянского хозяйства. В-четвертых, оно было детально изучено А.В. Чаяновым, который построил теорию русского крестьянского хозяйства.

Почему мы можем принять русское крестьянское хозяйство конца XIX – начала ХХ века в качестве образца для сравнения с материалами по хозяйству варяжской эпохи, известного нам в мертвой и разрушенной форме? Потому что русское крестьянское хозяйство велось на той же самой территории. Потому что оно велось примерно теми же методами, пахотными орудиями и приемами обработки земли. Природно-климатические условия также были примерно одинаковы, как и почвы, что в сочетании со схожими приемами землепашества дает примерно одинаковую урожайность – ключевой фактор крестьянской экономики.

Это уже немало. Зная среднюю урожайность крестьянского хозяйства и среднюю площадь крестьянского надела земли при определенном методе обработки земли, а также количество крестьянских хозяйств на поселении или группе поселений, тогда как площадь поселения коррелирует с количеством хозяйств, которые в нем существовали, можно примерно рассчитать валовый урожай.

Из экономико-статистических материалов известны также нормы потребления зерна внутри крестьянских хозяйств, которое складывалось из семенного фонда, продовольственного потребления и фуража для лошадей и скота, а также нормы потребления неземледельческого населения. Имея эти сведения, можно составить хлебо-фуражный баланс отдельного поселения, группы поселений, целого района. К сожалению, археологические исследования пока не предоставляют полных данных по всем поселениям интересующей нас эпохи на территории будущей Руси, хотя по части их площади, но такие расчеты можно сделать позднее.

Вот в этом и состоит особенность плановых методов, позволяющих получить различные оценки из довольно скудных отправных данных. Хотя эти оценки будут грубы и приблизительны, кроме того, в археологических материалах как бы спрессованы результаты хозяйственной деятельности за десятилетия и века, тем не менее, полученные данные позволяют нам судить об экономической базе происходивших в то время военно-политических событий и даже проникнуть в их суть.

У этих событий явно была мощная экономическая подоплека, поскольку для того, чтобы выручить колоссальное количество серебра, скандинавам требовался большой объем товаров, в первую очередь пушнины и зерна. Их интерес к обширным лесным и малообжитым в то время территориям будущей Руси, по моему убеждению, определялся именно тем, что здесь можно было получить нужные товары в потребном количестве.

Уже из этого можно сделать первый и весьма важный вывод исторического характера. Скандинавы, как известно, весьма мало воевали в восточной Прибалтике и в простирающихся к востоку лесных пространствах, если сравнить с их военной активностью в Западной Европе. Почему? Это был вопрос без ответа. Это обстоятельство смущало еще ученых немцев в XVIII веке, в частности Теофила Байера и Герхарда Миллера. Объяснение же таково: эти районы представляли для них интерес не в качестве мест, которые можно разграбить, а в качестве своего рода тыловой базы для организации их морских походов на запад.

Армия без тыла не воююет

Поразительнейший предрассудок длинного ряда историков состоит в том, что они совершенно игнорируют эту элементарную мысль: армия без тыла не воююет. В литературе немало всевозможных примеров того, как историки «отправляли» крупные отряды и армии за сотни и тысячи километров, совершенно не обращая внимания ни на снабжение войск, ни на транспортные возможности. Историки обычно ссылаются на некоторые хроники, где упоминались случаи, когда викинги грабили продовольственные склады монастырей.

Безусловно, викинги захватывали и использовали трофейное продовольствие, если представлялась возможность. Но акцент на этом представляет собой вполне сознательно культивируемый предрассудок²⁵. Можно сказать даже сильнее: это вполне сознательное научное «закрытие», поскольку оно препятствует обдумыванию вопроса по существу.

Элементарный здравый смысл говорит о том, что для многомесячных морских походов, а в ряде случаев викинги осуществляли походы в Англию с зимовкой, требовался запас продовольствия, который брали с собой. Питание должно быть хорошим вне зависимости от военных успехов. Если понадеяться на трофеи и не суметь их захватить, то это голод. Ослабленные от голода воины станут легкой жертвой врагов. Потому можно выразить уверенность, что викинги без запаса продовольствия на кораблях в походы не ходили.

Помимо воинов, викинги кормили довольно многочисленных ремесленников: металлургов, угольщиков, кузнецов, оружейников, кожевенников, шорников, портных, сапожников, плотников, корабельщиков, канатчиков, ткачей и прочих, которые обслуживали их повседневные нужды и подготовку к походам. Этих людей было гораздо больше, чем воинов, и все вместе они потребляли значительный объем продовольствия, в первую очередь хлеба.

Хлеб, то есть продовольственное зерно, выделявшееся на нужды викингов и тех, кто на них работал, несомненно было товарным зерном, производимым крестьянами на обмен или продажу. Викинги ходили в походы на протяжении более чем 150 лет, причем часто крупными отрядами и целыми флотами. Из чего следует, что продовольственное снабжение было устойчивым, а этого можно было добиться, только если с крестьянами торговать.

На этот довод часто высказывается возражение: крестьян могли и ограбить. Однако, если внутрихозяйственное потребление зерна резко падает, в силу острого дефицита, возникшего в результате неурожая или ограбления, то вскоре падает и производительность хозяйства. Если недокормленная лошадь не в силах вспахать поле, если нечем посеять, то и урожая не будет; крестьянин умрет с голоду и ничего с него больше не возмешь. Поэтому, ограбить крестьян можно было лишь один раз. После этого они либо разоряются, либо сокращают запашку до самого минимального потребительского уровня, чтобы зерна хватило только себе на еду. Поэтому, если походы викингов продолжались столь долго и интенсивно, значит, они с крестьянами торговали к обоюдному удовольствию и выгоде. Я уверен, что у викингов были крестьяне, целые крестьянские регионы и даже крупные хлеботорговые города, которые поставляли им зерно постоянно и в течение длительного времени.

Вот мы и подошли к интересному выводу, что для военно-морских успехов викингам нужны были свои крестьяне, которые бы им выращивали и продавали зерно. Крестьянский регион, постоянно поставляющий хлеб для викингов, я и называю тыловой базой. Этот регион должен быть достаточно большой, поскольку количество потребного викингам хлеба весьма значительно. Викинги его не только не грабили, но и оберегали, и в определенном смысле благоустраивали, поскольку в этом был военно-хозяйственный корень всех их успехов.

Много ли зерна требовалось?

Зерна требовалось порядочно, если говорить кратко. С опорой на методику планово-статистических исследований, можно перевести оценочные суждения в цифры.

Обследование питания различных сословий и социальных групп, которое проводилось с конца XIX века, показало, что питание в целом имеет достаточно устойчивый характер и можно говорить о среднем подушевом потреблении продовольствия как о норме. При построении систем карточного распределения продовольствия во время Первой мировой войны, норма питания стала восприниматься буквально и без оговорок. По российским данным крестьян в среднем расходовал 12 пудов зерна в год на душу (195,6 кг), среднее городское потребление зерна колебалась от 8 до 10 пудов в год (130,4 – 163 кг). Помимо этого было еще мясо (около 20 кг в год на душу), в также овощи, но потребление зерна считалось основной характеристикой продовольственного потребления в крестьянской экономике.

Воин, который всегда должен был быть готов к бою, требовавшему от него отличных физических кондиций, и, как следствие, очень хорошего питания, должен был потреблять хлеба больше крестьяна. Крестьянская норма в 195,6 кг в год соответствует 535 граммам в день. Хлебный рацион для рабочих, занятых на тяжелых работах, был выше, около 800 граммов в день или 292 кг зерна в год. Думаю, что и воины потребляли примерно столько же, когда не находились в походе, а проживали, так скажем, в месте постоянной дислокации.

Военный, в частности, корабельный рацион был еще выше. Несмотря на полное молчание письменных источников о том, чем питались викинги во время морских переходов, тем не менее, есть возможность рассмотреть этот вопрос с помощью ключа. Ключ представляет собой точный список припасов, которые брало немецкое китобойное судно, выходившее из Гамбурга на промысел у берегов Гренландии. Данные относятся к началу XVIII века. Эти данные применимы и к эпохе викингов, поскольку физиология питания моряков в море не менялась, в район плавания был тот же, что и у викингов. В качестве образца взято судно длиной 100 футов (30,4 метра), шириной 26 футов (7,9 метров) с экипажем из 28 человек, то есть наиболее близкое к крупному скандинавскому драккару.

В состав припасов китобойного судна входило: 13 бочек сухарей, 12 мешков печеного хлеба, 16 мешков ячменя, 12 мешков серого гороха и 12 мешков белого гороха, 850 фунтов сыра, 400 фунтов сала, 7 бочек мяса, 20 бочек пива, 2 мешка соли, а также дрова и торф. Количество этих припасов можно выразить в натуральном весе весьма приблизительно. Если принять вместимость бочки в 160 литров, а вместимость мешка в 80 кг, то получается такой подсчет: 830 кг сухарей (плотность сухарей принята 400 граммов на литр), 960 кг хлеба, 1280 кг ячменя, 1920 кг гороха, 340 кг сыра, 160 кг сала, 1200 кг мяса, 3200 кг пива и 160 кг соли. Всего: 10050 кг, или около 10 тонн припасов без учета веса тары. В расчет веса не включены категории грузов и припасов, имевшие небольшой вес, а также топливо, оценить вес которого не представляется возможным²⁶. На члена экипажа на пятимесячное плавание требовалось принять на борт 357 кг припасов. Дневной рацион члена экипажа составлял 2,4 кг.

Более половины припасов составлялась хлебными продуктами. На изготовление 18 бочек сухарей, то есть 1152 кг сухарей, расходовалось 24 мешка ржи и 12 мешков пшеницы, всего 2880 кг зерна. На бочку сухарей в среднем расходовалось 160 кг зерна, то есть для 13 бочек требовалось 2080 кг зерна²⁷. Для выпечки 960 кг хлеба (при 75 %-ном помоле муки) требовалось 654 кг зерна. Всего хлебных продуктов и зерна, к которому относился также горох, в припасах китобойного судна насчитывалось 5934 кг или 59 % от нетто-веса всех продовольственных припасов. Грубо, на члена экипажа корабля требовалось в день 1,4 кг зерна в виде хлебопродуктов. Примерно столько же брали припасов и викинги, поскольку им требовалось еще и воевать²⁸.

Поскольку нам известно, какие по численности флоты снаряжались викингами, мы можем прибегнуть к одной из методик плановых расчетов и использовать суточный рацион члена экипажа морского корабля в качестве расчетного коэффициента, что позволяет нам вычислить объем зерна, потребный для снаряжения их продовольственными запасами. Корабль в 30 человек экипажа и автономностью 180 дней требует 7560 кг зерна. Флот из трех кораблей по 30 человек и автономностью 180 дней – 22680 кг зерна. Флот из 30 судов по 30 человек (900 человек суммарно) автономностью 180 дней – 226800 кг зерна.

При всей приблизительности и условности²⁹ эти данные все же впечатляют. Среднее войско из 90 человек на трех кораблях, идущее в подход с середины апреля по середину октября, должно было заготовить более 22 тонн зерна!

В среднем крестьянское хозяйство XVI–XVII веков в Новгородской земле и Московском государстве, то есть весьма близкое к крестьянскому хозяйству варяжской эпохи, могло поставить 15 пудов товарного зерна в год (244,5 кг). Для того, чтобы снарядить три корабля по 30 человек в каждом зерном на один поход, требовалось 101 среднее крестьянское хозяйство. Если добавить еще и расход зерна на то время, пока войско находится в месте дислокации, на что требуется 146 кг зерна на человека, по норме на полгода, из расчета 800 граммов в день, или 13140 кг на 90 человек, то для снабжения этого войска в течение года в походе и на квартирах, потребуется 35820 кг зерна, которое могут поставить 146 средних крестьянских хозяйств.

В более зримом выражении, такое количество крестьянских дворов соответствует примерно 12–15 деревням, а для перевозки почти 36 тонн зерна потребуется 52 телеги. Викинги обычно жили у самого моря, да и корабль снаряжался к походу в бухте, тогда как крестьяне, как правило, не пашут у самой береговой кромки. Зерно к морю, к месту стоянки корабля, должно было подвозиться на приличное расстояние, от нескольких километров до нескольких десятков километров, если не больше.

Таким образом, уже самый элементарный подсчет потребностей корабельной команды в зерне полностью опровергает предрассудок «исторической науки», что будто бы викинги всегда, везде и всюду продовольствовались только грабежом. Нет, это были целые торговые и транспортные операции, причем неплохо организованные и мало в чем уступающие советским хлебозаготовительным кампаниям первой половины ХХ века.

Десятки тонн зерна – это такой груз, который по карманам не разложишь и на спине не унесешь. Для его перевозки требовались телеги, а для хранения требовались склады. Зерно требует для хранения сухого и проветриваемого амбара, и весьма вместительного, если речь идет о столь больших партиях. Другое продовольствие: мясо, пиво, сыр, тоже требовали складов для хранения, даже кратковременного.

Отсюда следует, что у каждого отряда викингов, у которых, по всей видимости, минимальной тактической единицей был корабельный экипаж, который мог колебаться от 12–15 до 30–35 человек, должен был быть пункт базирования: причал, казарма и склады для продовольствия, припасов и вещевого имущества. Судя по тому, что флоты викингов достигали многих сотен кораблей, таких пунктов должно было быть очень много. Возможно, что такие пункты даже исследовались археологами, но не были опознаны как пункты базирования кораблей.

Нужда в деньгах

Викингам требовалось не только продовольствие, но и весьма длинный список товаров и услуг, необходимых им для жизни и войны. К ним относятся одежда и обувь. Одежда – это не только штаны и рубахи, но и теплая одежда для морского перехода³⁰, а также одежда для боя, включавшая поддоспешники. Воины не могли обходиться, в отличие от крестьян, без хорошей, кожаной обуви. Однако, одежда и обувь довольно быстро изнашиваются: срок носки одежды составляет около года, а срок службы сапог при ежедневной носке составляет около полугода³¹. Практически каждый год викингам требовалось обновлять одежду и дважды обновлять обувь, что на корабль в 30 человек составляло 30 комплектов одежды и 60 пар сапог.

Это все тоже следовало покупать либо на деньги, либо на зерно³². Поскольку цены в дирхемах и резанах на разные товары нам неизвестны, можно оценить их примерную стоимость в зерне. В качестве ключа используем исследование о движении цен в Московском государстве в XVI веке, где есть необходимые сведения.

Стоимость ржи в 1550-1570-х годах составляла 40–50 московских денег за четверть или 0,28-0,35 московских денег за кг³³. Сапоги стоили 10–20 денег за пару³⁴, кафтан суконный – 20 денег, кафтан сермяжный – 30 денег³⁵, а также вот есть сведения о цене за комплект одежды: овчиная шуба – 41 деньга, сермяга – 21 деньга, свитка – 27 денег, рубаха холщовая – 7 денег, порты холщовые – 5 денег³⁶. Шапка лисья стоила 7 денег. Взяты наиболее простые и дешевые вещи. Исходя из этого можно подсчитать расходы на одежду в натуральном зерновом эквиваленте:

Рубаха 20–25 кг ржи,

Порты 14,2-17,8 кг,

Кафтан или сермяга 57,1-71,4 кг

Шуба овчиная 117,1-146,4 кг,

Шапка лисья 20–25 кг,

Сапоги 42,8-53,5 кг.

Итого, за комплект одежды на год на одного человека надо было отдать от 228,4 до 285,6 кг³⁷, а также за две пары сапог на год – от 85,6 до 107 кг ржи. Вместе: от 314 до 392,6 кг ржи. Чтобы одеть и обуть экипаж корабля из 30 человек, требовалось от 9420 до 11790 кг ржи натурой или в денежном эквиваленте.

Если за все платить зерном, то отряду в 30 человек требовались многие десятки тонн зерна, которое было бы весьма неудобно хранить и перевозить. Однако, непродовольственные расходы можно было заменить серебром. Московская деньга в середине XVI века весила 0,34 грамма, стоимость кг ржи в серебре составляла от 0,09 до 0,11 грамм; расходы на годовой комплект одежды и обуви составляли 121 деньгу или 3630 денег на экипаж корабля из 30 человек. Это составляет 1234,2 грамма серебра или 457 дирхемов. Такое количество монет поместится в небольшой кожаный мешочек или шкатулку. Можно сравнить: или 9,4 – 11,7 тонн зерна, то есть большой амбар объемом около 20 кубометров, высотой 2 метра, шириной 2 метра и длиной 5 метров, или мешочек с монетами, который один человек может унести с собой. Вот именно по этой причине викингам всегда требовалось серебро для закупок, снабжения и снаряжения в походы.

Насколько все эти подсчеты соответствуют реалиям IX–X веков? Например, в каролингском документе Memorandum de exercitu in Gallia occidendali preparando, составленном в 807 году, говорится о подготовке к военным походам. Землевладельцы должны были оснащаться на войну самостоятельно, а для тех, у кого не было земли, устанавливалось правило: пять человек вносят по пять солидов каждый, чтобы шестой человек был экипирован на войну. 25 каролингских солидов равнялось 300 серебряным денариям, при весе денария 1,7 грамм, эта сумма равнялась 510 граммам серебра³⁸. В нашем расчете, продовольствие на полугодовой поход и полгода на квартирах стоило 131,3 грамм серебра на человека, расходы на одежду на человека – 41,1 грамм серебра, всего 172,4 грамма серебра. Если добавить оружие: меч – 125 грамм серебра, копье – 50 грамм серебра, нож – 3 грамма серебра, то уже получается 350 граммов серебра, а между тем остались еще некоторые расходы на доспехи.

Надо учитывать, что в Каролингской империи хлеб стоил гораздо дороже, чем в Московском государстве. В Каролингской империи модиус ржи (8,73 литра) стоил три денария³⁹. Плотность ржи составляет от 1,1 до 1,3 кг в литре, таким образом, модиус ржи весит около 10,4 кг. Вес денария от 1,1 до 1,3 грамм серебра⁴⁰, таким образом, три денария составляют от 3,3 до 3,9 грамм серебра. Нетрудно вычислить, что килограмм ржи в Каролингской империи стоил от 0,31 до 0,37 грамм серебра, то есть в среднем втрое дороже, чем в Московском государстве. Если бы в нашем подсчете продовольствие стоило столь дорого, или 393 граммов серебра на человека, то с учетом одежды, копья и доспеха получались бы расходы на легковооруженного пешего воина. Меч и хороший доспех был бы ему уже не по карману.

Таким образом, наши подсчеты вполне коррелируют с реалиями эпохи викингов. Стоимость экипировки и содержания одного среднего пешего воина составляла примерно 400–500 граммов серебра.

Есть еще один момент, который поворачивал викингов к деньгам. Расходы только на продовольствие и одежду корабельной команды из 30 человек достигали 23,6 тонн зерна. Для того, чтобы собрать столько, потребовалось бы все товарное зерно с 965 крестьянских хозяйств. Таким образом, совершенно исключено, что сами члены экипажа были крестьянами, которые выращивали хлеб для своего будущего похода. Для этого им пришлось бы трудиться более 30 лет.

Отсюда следует вывод, что походы викингов начались именно в тот момент, когда скандинавы открыли для себя источник монетного серебра и оно стало поступать в Скандинавию. Серебро позволило им снаряжаться в дальние морские походы.

Можно сопоставить древнейшие клады арабского серебра и первые походы викингов. Старейший клад дирхемов, обнаруженный в балтийском регионе, был найден недалеко от Кёнигсберга – 150 монет, датируемых 745/746 годом. Еще один клад, к западу от Кёнигсберга, у Хайде-Вальдбург (Прибрежный) с младшей монетой 775/776 года. Клад с младшей монетой 777/778 года был найден в Хорна, провинции Скона в Швеции, на перешейке между озером Хаммаршён и морским побережьем, к югу от Кристанстада. Наконец, 9 монет, датированных 784/785 годами были найдены в погребении Х в Туне, в Уппланде, Швеция⁴¹. Это все области, в непосредственной близости от морского побережья. Первые нападения викингов отмечены под 789 годом, когда три корабля напали на Дорсет, на побережье Ла-Манша, а также под 793 годом, когда викинги напали на монастырь св. Кутберта на острове Линдисфарн у побережья Нортумберланда; нападение произошло 8 июня 793 года⁴². После этого события, которое считается началом эпохи викингов, нападения стали частыми.

Взаимосвязь начала поступления арабских монет в Скандинавию, и первых походов викингов мне представляется вполне очевидной в свете всего, сказанного выше, о затратах на снаряжение в морские походы.

Но отсюда возникает важный и интересный вопрос. Если дальние морские походы быи невозможны без весьма внушительной кассы, то где и как викинги брали необходимое для снаряжения кораблей и экипажей серебро, да еще в специфической арабской чеканке? Ответ на этот вопрос представляет собой следующие шаги моего исследования.

Глава 2. Рыбаки и торговцы

Ответить, где викинги брали серебро, в общих чертах не составляет труда – где-то на лесных просторах будущей Руси. Это, в некотором роде, общепризнанный вывод, как его сформулировал Т.С. Нунан, сказавший, что викинги пришли на Русь за серебром⁴³.

Вроде бы все самоочевидно. Но едва ли это так, если посмотреть внимательнее. Скандинавы ради серебра прошли огромное расстояние вглубь континента. По прямой расстояние от юго-восточного побережья Финского залива до Булгара на Волге, исходного пункта поступления арабского серебра в Скандинавию, составляет примерно 1350 км. В Волжской Булгарии скандинавы были, о чем говорит серия находок мечей типов E, H и S, а в особенности погребение в Балымере, южнее Булгара, с согнутым мечом типа Е, которое датируется IX веком⁴⁴. Нигде больше викинги не проникали так далеко вглубь континента, поскольку вообще интересовались главным образом прибрежными районами.

Скандинавы прошли насквозь этот обширный регион, который в то время был крайне малонаселенным, был покрыт густыми и труднопроходимыми лесами. Речная система лесной зоны Европейской части России может быть описана кратко только одним словом – лабиринт. Судя по археологическим памятникам, в VIII–IX веках в этом лесном регионе не было ничего, что представляло бы интерес как объект грабежа; население было очень бедным, со скудной материальной культурой⁴⁵.

Наконец, сам путь скандинавов к арабскому серебру начался с берегов Финского залива и Ладожского озера, на которых они появились примерно в середине VIII века или ранее. Скандинавы вообще ходили в Финский залив издревле; на о. Большой Тютерс была найдена равноплечная фибула, датированная 400–550 годами⁴⁶. Эти берега расположены довольно далеко от Скандинавии и само по себе морское путешествие на восток требует какой-то веской причины.

Иными словами, вопрос получается не простым до очевидности, а сложным. Чтобы заполучить арабское серебро, скандинавам надо было сначала приплыть к восточному побережью Финского залива, затем проделать путь более чем в тысячу километров через лесные чащобы по извилистым рекам и речкам до Булгара и там обрести серебрянные монеты. Но не грабежом, потому что никаких сведений, ни в письменных источниках, ни в археологических материалах, о том, что скандинавы хотя бы раз грабили Булгар, не имеется.

Как такое могло быть?

Этот вопрос состоит из нескольких компонентов, и сейчас мы рассмотрим первый компонент: причины морских путешествий скандинавов в восточную часть Балтийского моря.

Викинги – изначально рыбаки

Поскольку скандинавы прибыли на побережье Финского залива и Ладожского озера еще до начала притока монетного серебра, судя по материалам, за сотни лет до этого, то, ввиду сказанного выше о затратах на подготовку военных походов, они еще не были воинами. Кем же они были тогда?

В литературе по этому поводу были высказаны разные точки зрения, собранные Дж. Барретом⁴⁷, которые, в основном, сводились к вытеснению лишнего населения в Скандинавии⁴⁸, нехватке экономических ресурсов и потеплению климата. Но какого-то одного мнения не сложилось. Разномастность мнений историков, на мой взгляд, говорит о том, что они не смогли ухватить главную, основную причину рассматриваемых событий, и останавливаются на вспомогательных, второстепенных причинах. Их обычно бывает несколько, вот отсюда и плюрализм мнений.

Этого явно недостаточно, и я выдвину такую экстравагантную гипотезу. Основная причина носила хозяйственный характер. Изначально викинги несомненно были рыбаками и занимались рыбным промыслом. Хотя письменные источники об этом ничего не говорят, есть косвенные сведения, на это указывающие.

Первое, на что нужно обратить внимание, это на корабли викингов. Они использовали на протяжении всей своей истории однотипные корабли. Все известные изображения и находки остатков кораблей это подтверждают. Это крупные лодки с килем и высоко выступающими вверх форштевнем и архштевнем. Корпус лодки набран из досок внахлест, скрепленных деревянными гвоздями или железными заклепками, борт по миделю судна низкий. На корме сбоку устанавливался руль. Корабли такого типа имели складную мачту с прямым парусом, а также навес, устанавливаемый на Т-образной распорке. Размеры кораблей варьировали от 11 до 30 метров в длину и от 2,5 до 4,8 метров в ширину. Осадка обычно была неглубокой и составляла 0,5–0,8 метров, что делало судно удобным для мелководных районов. Военный драккар был крупнее – 25–30 метров в длину, до 4 метров в ширину. Форштевень и архштевень, тоже очень высокие, были выполнены в виде скульптур драконов. На нем устанавливался настил для команды, скамьи и весла для гребцов, а также ряды щитов по бортам. Это были небольшие модификации общей для всех скандинавских судов того времени конструкции.

Обращает на себя внимание то, что корабли викингов не очень удобны для морского боя. Фризские корабли – когги – самые ранние археологические находки которых относятся к VII веку, а письменные упоминания к середине Х века, как правило, имели высокие форкасл и архкасл, то есть надстройки на носу и корме, в которых размещались лучники и абордажная команда. Отсутствие форкасла у драккаров сильно затрудняло абордажный бой. Викинги, бесспорно, знали о коггах, и возможно сталкивались с ними в бою, но от своих кораблей не отказались и никаких конструктивных изменений в них не внесли.

Значит, была очень веская причина оставить все, как есть. Корабли такого типа, которые имелись у викингов, очень удобны для рыболовства. Их низкие борта облегчают постановку и выборку рыболовных снастей. Большая ширина и малая осадка предотвращает крен и опрокидывание судна, что важно при выборке тяжелой снасти с рыбой на борт. Довольно высокая мореходность и скорость⁴⁹ позволяла таким судам выходить на промысел далеко в открытое море и возвращаться с уловом обратно. Таким образом, сам тип корабля вполне ясно указывает на его изначальное приспособление для рыболовного промысла. То, что викинги не внесли никаких изменений в его конструкцию, может объясняться тем, что даже самые крупные военные драккары могли периодически использоваться для рыболовного промысла.

Второе, на что нужно обратить внимание, что в шведском и исландском языках слово vik означает залив. Тогда слово viking семантически должно обозначать население, живущее у заливов и ведущее в заливах некую деятельность, причем постоянно и достаточно долгий срок, чтобы это понятие укрепилось в языке и стало общепринятым названием⁵⁰. Постоянная деятельность в заливах – это, конечно, рыболовство. Что, есть какие-то другие варианты?⁵¹

Теперь надо выяснить вопрос о том, где в Балтийском море больше всего ловили рыбу и как это делали. Традиционный рыболовный промысел просуществовал в Прибалтике до начала ХХ века и был подробно описан в работе Б.А. Гейнемана, который использовал и свои личные наблюдения, и сведения Пограничной стражи Российской империи, надзиравшей за рыбаками.

Б.А. Гейнеман писал, что лов велся по всему побережью Балтийского моря от Петербурга до границ с Восточной Пруссией. Рыбаки вели промысел самостоятельно или мелкими артелями, совместно снаряжая лодку, закупая снасти и припасы. Пограничной стражей было учтено 12,2 тысячи рыбацких лодок и еще 602 лодки учтено таможнями городов. Поскольку в среднем на лодку приходилось по 2,5 рыбака, то Гейнеман определял численность рыбаков в 30,7 тысяч человек, не считая семей, обычно помогавших на берегу⁵².

Основные промысловые виды рыб. Салака или стремлинг – ловится по всему побережью и островам к западу от устья Нарвы. В апреле-мае, когда стремлинг подходит к берегу на нерест, идет усиленный лов и заготовка салаки на год. В конце мая салака уходит в море, и ее ловят ставными сетями вплоть до начала зимы. Летний лов на глубине около 5 метров ведется в 2–3 км от берега, а осенний на глубине 15 метров уже в 7 км и более, а у отлогих берегов даже в 20–25 км в море. Зимой салака уходит далеко в море и промысел прекращается до весны. Камбала водится у западных берегов Латвии (в прошлом Курляндии), но ее нет в Рижском заливе, где вода пресная. Лов камбалы начинается в апреле после схода льда и достигает пика в мае-июне. Треска водится в соленой воде и ловят ее круглый год, пик промысла приходится на апрель – середину мая и с середины августа по октябрь. Промысел трески летом ведется в открытом море, в 40–50 км от берега. Лосось водится в пресной воде и его промысел ведется в устьях рек Вента, Западной Двины, Нарвы и Луги. Особенно много в начале ХХ века ловили лосося в Нарве.

Промысел велся с помощью сетей, переметов и ярусов. Для нас больше всего интересны переметы и ярусы, поскольку они отложились в археологических материалах. Перемет представляет собой длинную веревку, к которой на длинных поводках привязаны крупные крючки (12–15 см длиной) с наживкой. На одной веревке может быть от 60 до 100 крючков. На ловлю переметом выходят в море от 2 до 4 рыбаков, каждый из которых брал от 200 до 400 крючков, а у юго-западного побережья Литвы рыбаки брали от 1600 до 2200 крючков на каждого. Сначала выбрасывается якорь с буем, потом понемногу спускается за борт сам перемет, к каждой веревке которого привязываются грузила. Затем выбрасывается второй якорь с буем. Ярус – длинная веревка с поплавками, к которой были подвязаны крючья на поводке длиной около 3,6 метров. Концы веревки были привязаны к якорям с буями. В ярусе ставится 300–350 крючков на лодку. Переметы и ярусы ставились надолго, часто на весь промысловый сезон, и рыбаки каждый день выезжали к ним для сбора улова и смены наживки. Эти снасти ставились по прямой линии, на расстоянии от 5 до 25 км от берега, на глубину от 16 до 82 метров⁵³. Особый интерес к этой снасти вызван тем, что возникает предположение, что переметы оказали серьезное влияние, с одной стороны, на металлургию, и, с другой стороны, на судостроение.

Почему рыбу ловили в основном у восточного и южного побережья Балтийского моря, а не у берегов Швеции? Этот вопрос связан с биологией промысловых рыб, и в качестве ключа можно использовать современные данные по распределению рыбных биоресурсов Балтийского моря.

Треска на нерест приходит к отлогим, песчаным берегам восточной части Балтики, и потому именно в этих подрайонах находится в среднем 83 % нерестового запаса трески. Основной лов, 80–85 % вылова трески в море, производился в подрайонах 25–26 ИКЕС⁵⁴, то есть в секторе моря между юго-западной Швецией и побережьем Польши, а также в секторе моря, прилегающем к побережью Калининградской области и Литвы⁵⁵. В водах восточной части Балтийского моря, включая Финский залив, находится 42 % нерестовых запасов салаки⁵⁶. Поскольку география Балтийского моря и биология промысловых рыб за прошедшую тысячу лет не поменялись, то и в эпоху викингов распределение рыбных биоресурсов Балтийского моря было таким же, как и сейчас. Отсюда следует, что скандинавские рыбаки, ловившие рыбу в Балтийском море, стремились в более богатые рыбой районы моря, расположенные у восточного побережья.

Немаловажная черта рыбного промысла заключалась в необходимости участка на берегу, на котором артель рыбаков проживала, обрабатывала рыбу, сушила и чинила снасти и лодки. Неотложная необходимость в пристани на берегу была вызвана тем, что свежая рыба очень быстро портится. Свежая рыба может храниться до двух дней, копченая горячим или холодным способом рыба – от 3 до 7 дней, соленая рыба в рассоле – от 15 до 30 дней, сушеная рыба – до 4 месяцев. Но многое зависит от погоды, к примеру, копченый стремлинг портится в жару за 2–3 дня⁵⁷. Поэтому для дальней перевозки рыбу нужно или засолить в бочках, или засолить и прокоптить, или засушить. Эти операции можно провести лишь на берегу, сразу после вылова. Кроме того, как следует из описания Б.А. Гейнемана, традиционный промысел велся в полосе не далее 25 км для салаки и 50 км для трески от берега. То есть, рыбный промысел был в основном прибрежным.

Между тем, от юго-восточного побережья Швеции до побережья Польши – 200 км, до побережья Калининградской области – 370 км, до побережья Латвии – около 300 км. Отсюда следует, чтобы скандинавским рыбакам вести промысел в наиболее богатых рыбой районах Балтийского моря, им непременно следовало базироваться на восточном берегу. 200–300 км – это от 107 до 160 морских миль, что при средней скорости лодки под парусом 5–6 узлов дает от 17 до 32 часов на переход, то есть два дня или больше, если ветер неблагоприятный. По подсчетам продолжительности торговых маршрутов в IX–XI веках, выполенных Д. Эльмерсом, отчасти основанных на сведениях из письменных источников, на переход с Готланда в Гробини, на южном берегу Балтики (90 миль), требовалось два дня, на переход из Сконе в Бирку (350 миль) – 5 дней. Путешествие Ансгария из Хедебю в Бирку (580 миль) потребовало 20 дней плавания с ночными перерывами. Самый быстрый переход по этим данным составлял примерно 70 миль в день. Иными словами, было практически невозможно базироваться на юго-восточном побережье Швеции и ловить рыбу у побережья восточной Прибалтики. В таком случае необработанный улов был бы испорчен.

Итак, викинги – изначально рыбаки, постоянно жившие у моря и ходившие на промысел не только у своих берегов, но и далеко на восток и на юг, к восточному и южному побережью Балтики, в воды, наиболее богатые рыбой. Это как раз объясняет интерес скандинавов к этому региону и некоторое количество ранних, еще до эпохи викингов, скандинавских находок в Эстонии и Латвии⁵⁸.

Среди таких находок можно упомянуть три обширных курганных поля рядом с городищем Гробин в Латвии, примерно в 12 км от Лиепаи, на реке Аланде, в которых суммарно насчитывалось более 2000 курганов. Среди раскопанных курганов, инвентарь которых указывает на Готланд, самые ранние относились к 650 году, а самые поздние – к 800 году. Скандинавы в этот период, очевидно, жили по всему побережью, поскольку скандинавские материалы найдены были также в Саласе, Капсенде и Сауслаукасе; это устье Даугавы, район Риги. Там также были захоронения, относящиеся к VII–IX векам. В 45 км к юго-востоку от Гробина также было укрепление и поселение скандинавов Апуоле на реке Барта, датируемое 650–800 годами⁵⁹.

Несколько пунктов на побережье Латвии, где скандинавы долго жили с весьма ранних пор – с середины VII века. Т.С. Нулан пытался истолковать это явление через призму либо возникновения торговых поселений, либо саг о завоевании скандинавами Прибалтики. В действительности это были участки морского побережья, которые использовались скандинавскими рыбаками, и отчасти ими контролировались. Вооруженной силой или по договору – это нам неизвестно; но проживание в этих районах скандинавов в течение около 150 лет говорит, скорее, за договор⁶⁰. При городищах были рынки, на которых скандинавские рыбаки могли продавать часть улова, приобретать муку и соль, различные другие припасы. Рыбный промысел не может обойтись без торговли.

Перечисленные районы: побережье близ Лиепаи и устье Даугавы – это районы интенсивного промысла, очень богатые рыбой. Исследователей может смутить, что Гробин, Апуоле и Салас ныне находятся довольно далеко от моря. Но есть обстоятельства, которые нужно принимать во внимание. Во-первых, скорее всего, тысячу лет назад береговая линия находилась ближе к этим пунктам, чем сейчас. Если море отступило на запад, и древняя береговая линия осталась на суше⁶¹, то есть неслабые шансы найти остатки корабельных стоянок и причалов, которые совершенно не исследованы археологами, вплоть до остатков лодок⁶². Во-вторых, археологи «зацепили» лишь часть древней хозяйственной инфраструктуры, связанной с рыбным промыслом, а именно – долговременные поселения, которые рыбаки скорее всего использовали для зимовки, если по каким-то причинам не возвращались обратно в Скандинавию. За 150 лет вполне могла сложиться скандинавская община, которая постоянно жила в этих поселках. Остальные элементы рыбопромысловой инфраструктуры нам пока неизвестны. Вероятно вдоль древней береговой линии может быть густая россыпь всевозможных находок.

Гипотеза о том, что скандинавы, поселившиеся еще до эпохи викингов в Прибалтике, в частности в Латвии, были рыбаки, гораздо лучше объясняет наличные факты, чем ссылки на саги, составленные спустя более чем 600 лет и представляющие собой, видимо, позднее переосмысление смутных преданий. Во всяком случае, эту гипотезу можно подтвердить или опровергнуть, если провести археологические работы вдоль древней береговой линии.

Почему же все-таки Ладога?

Находки скандинавских вещей в Эстонии и Финляндии, а также на островах Финского залива приближают нас к разрешению вопроса о том, что все-таки привело скандинавов на берега Ладожского озера.

Экспедиция Г.С. Лебедева «Нево» в 1986 году сделала экстраординарную находку на острове Большой Тютерс. В южной части этой большой гранитной скалы есть прибрежный участок с дюной, на которой были найдены остатки древнего поселения и могильника. Там же была найдена скандинавская равноплечная фибула, датированная 400–550 годами⁶³. Хотя сейчас Большой Тютерс не имеет населения, поскольку был заминирован во время Второй мировой войны и до сих пор небезопасен, большую часть своей истории он был заселен. Остров очень выгодно расположен: в 40 км к югу побережье Эстонии, в районе Кохтла-Ярве, а к юго-востоку находится Нарвский залив, куда впадает река Нарва, вытекающая из Чудского озера. В устье Нарвы в начале ХХ века был промысел лосося, самый большой на всем побережье Прибалтики.

Лосось представлял собой большой интерес для скандинавских рыбаков. Из лосося готовили gravlax (швед.) или graflax (исланд.) – натертое морской солью филе лосося заворачивали в холст и закапывали в прибрежный песок, а также треска, из которой готовили lutefisk – треску выдерживали в мокрой древесной золе и высушивали. Слабосоленый лосось обладает высокими питательными свойствами (233 ккал на 100 грамм) и ненамного уступает свинине (242 ккал на 100 грамм). Соленая салака имеет всего 128 ккал на 100 грамм, а соленая треска и того меньше – 98 ккал на 100 грамм. К тому же, gravlax в холсте и в прохладном месте пригоден в течение месяца, соленый лосось – также в течение месяца. Вяленый лосось сохраняет в прохладном месте годность в течение года. Отсюда следует вывод, что районы Балтийского моря, где ловили лосося, притягивали скандинавских рыбаков в первую очередь и с давних пор. Находки на острове Большой Тютерс тому прямое подтверждение.

На Тютерсе много рыбаков не поместится, потому скандинавские рыбаки осваивали другие районы. К примеру, в VII веке скандинавы жили в Прооса, близ современного Таллинна, и оставили там четыре могильника VII–IX веков⁶⁴. Вероятно, их привлекало устье реки Харьяпеа. Сейчас эта река исчезла под застройкой Таллинна, но в древности река, вытекавшая из озера Юлемисте, могла быть богатой лососем. Также отмечался приток скандинавов в южную Финляндию, пик которого пришелся на VII век, но уже в VIII веке резко ослабел и практически прекратился⁶⁵.

Иными словами, скандинавские рыбаки обследовали разные рыбопромысловые районы Финского залива, пока не разведали путь на Ладожское озеро, которое было сказочно богато лососем. Достаточно сказать, что годовой улов в 1920-х годах на Ладоге составлял около 4400 пудов или 71,7 тонн лосося. Для сравнения, весь годовой улов в начале ХХ века в водах эстонского острова Вормси, расположенном между побережьем и островом Хийумаа Моозундского архипелага, составлял 7100 пудов или 115,7 тонн, в основном салаки⁶⁶.

Но есть проблема. Между находками на острове Большой Тютерс и находками в Старой Ладоге большой хронологический разрыв, около 400 лет. Свидетельствует ли это о том, что скандинавские рыбаки все это время ограничивались только Финским заливом, а в Неву и Ладогу не заходили? По моему мнению, не свидетельствует.

Во-первых, чтобы обойти на лодке Финский залив, обнаружить устье Невы и подняться вверх по Неве до Ладоги не требуется много времени. От Большого Тютерса до устья Невы 93 мили, при попутном ветре и на 6 узлах это расстояние можно пройти за 16 часов. День или два дня пути, если пристать к берегу на ночь. Поэтому можно считать, что скандинавы знали о Неве с тех пор, как появились в восточной части Финского залива. Результаты экспедиции «Нево» показали, что маршрут: Тютерс – Мощный – Малый – Сескар – Котлин и Васильевский был освоен в VI–VIII веках⁶⁷.

Во-вторых, лосось – проходная рыба, она заходит в Неву, Ладогу и даже впадающие в озеро реки на нерест. Из этого следует, что в устье Невы в древности был отличный улов лосося, скорее всего, побольше, чем в устье Нарвы или Луги. Первоначально для промысла наиболее выгодным местом было именно устье Невы, а в Ладогу скандинавские рыбаки поднялись позднее.

В-третьих, на Ладоге, традиционно лосося ловили переметами, которые имели по 2100–2400 крючков при длине снасти до 9 км. Лов велся с конца мая по август у юго-восточных берегов озера, близ истока Невы, до 12 км от берега. В сентябре лов усиливался и продолжался до ледостава, а иногда до декабря или до начала января. Из этой особенности следует, что летний лов был вблизи истока Невы, и рыбаки могли иметь временные стоянки в любом месте западного побережья бухты Петрокрепость, а на зиму возвращаться в какое-либо место на берегу устья Невы, Финского залива или в Скандинавию. Но найти следы древних стоянок почти невозможно: южное побережье Ладоги подвержено штормам, береговая линия меняется, а устье Невы плотно застроено. Хотя остатки поселения на Васильевском острове все же были обнаружены. Сейчас имеются лишь признаки рыболовного промысла в Старой Ладоге⁶⁸.

В-четвертых, стоит сказать также о длинном споре на тему, могли ли скандинавы подняться вверх по Неве. На сей счет в литературе оформились две точки зрения. Первая состоит в том, что Нева была в древности не рекой, а широкой протокой, которую в летописях называли «оустье». Вторая состоит в том, что течение Невы, особенно быстрое в районе Иваньковских порогов, исключало подъем вверх по реке под парусом или на веслах⁶⁹.

На основании геологических данных еще в начале ХХ века А.А. Иностранцев датировал образование Невской дельты не менее чем 2000 лет назад, то есть более чем за тысячу лет до появления скандинавов. В статье А.А. Никонова, и этот прорыв датируется временем около 3 тысяч лет назад⁷⁰. По всем признакам, прорыв был внезапным, резким и одномоментным, быстро приведшим к образованию реки. Таким образом, Нева в рассматриваемую эпоху была примерно такой же, как сейчас.

Скорость течения Невы по данным сайта «Все реки» составляет от 0,8 до 1,1 м/с, а в устье падает до 0,2 м/с. На Иваньковских порогах скорость течения возрастает до 4,5 м/с. В военно-инженерном справочнике, составленном под руководством генерал-лейтенанта Д.М. Карбышева, рекомендуется идти на веслах против течения, только если скорость течения не превышает 0,5 м/с; скорость движения лодки против течения с такой скоростью составляет 2–3 км/час⁷¹. Устье Невы было доступно для гребли на веслах. Скорость лодки под парусом при попутном ветре составляет 5–6 узлов, а скандинавские суда развивали до 10 узлов. Таким образом, скорость судов под парусом была в диапазоне от 9,2 до 18,5 км/час, то есть от 2,5 до 5,1 м/с. Парусные суда определенно проходили Неву. Это было практически доказано экспедицией «Хольмгард» в 1994 году, когда корабль «Айфур» поднялся по Неве под парусом, чем и опроверг скептиков⁷².

Теперь можно ответить на вопрос, поставленный в названии главы. Скандинавы пришли в Восточную Прибалтику и на Ладожское озеро за рыбой. В первую очередь, за лососем. Финский залив и впадающие в него реки интересовали их в первую очередь. Там скандинавские рыбаки появились примерно за 300 лет до начала эпохи викингов и лишь позднее разошлись по другим районам восточной части Балтийского моря. Нужно подчеркнуть, что речь идет не о разовых плаваниях наудачу, а о постоянном промысле, который велся из поколение в поколение.

Из этого момента следует целый ряд обстоятельств, которые позволяют заглянуть в раннюю историю этого морского скандинавского сообщества, еще до того, как они стали преимущественно воинами, и проследить этот процесс в основных его фазах.

Чтобы ловить рыбу, надо торговать

Итак, викингов, как некое морское сообщество, создал рыбный промысел, имевший регулярный характер. Викинги-рыбаки плавали между несколькими пунктами: местом жительства, местом ведения промысла, местом торга, где продавался улов и закупались необходимые для промысла припасы.

Тогда по Балтийскому морю было в некотором роде регулярное морское сообщение. Опытные люди могли без труда сказать, когда рыбаки отправляются на промысел, обычно в середине или конце апреля, и когда возвращаются с уловом, обычно в августе-сентябре. Также было известно, в какой именно район выходят на промысел те или иные рыбацкие артели. Рыбаки очень дорожили богатыми участками и потому плавали в одни и те же районы регулярно в течение многих лет. Возможно, что некоторые артели существовали десятилетиями, и в них сыновья наследовали промысел отцов; так что нахоженные морские маршруты тоже могли существовать десятилетиями. Транспортные коммуникации на Балтийском море и в ту эпоху подчинялись определенному порядку, сложившемуся в связи с рыболовным промыслом. Для торговых отношений это было очень удобно и важно.

Рыболовный промысел тесно связан с рынком, даже в большей степени, чем крестьянское хозяйство. Улов надо быстро продать, иначе он испортится и все труды пропадут зря. Рыбацкие артели не только продавали, но и покупали, поскольку нуждались в приобретении муки для своих нужд, соли для консервации рыбы, тары для упаковки рыбы, в холсте, канатах, пакле, смоле для ремонта и содержания лодок.

Отдельная статья закупок любой рыболовной артели состояла в приобретении снастей: сетей и переметов. Перемет для лова лосося и трески, имевший от 500–600 до 2100–2400 железных крючков, явно был недешевой снастью. Крючок диаметром 4 мм и длиной около 300 мм имел вес 28,8 граммов, и тогда вес железа в перемете колебался от 14,4 – 17,2 кг для снасти в 500–600 крючков до 60,4 – 69,1 кг для снасти в 2100–2400 крючков. Рыбак потреблял железа значительно больше воина. Также требовались запасные крючки, поскольку они иногда обрываются. Разумеется, изготовить перемет самостоятельно рыбаки не могли и приобретали его у мастеров.

Рыбакам были нужны рынки с покупателями и ремесленниками. Вот объяснение существованию так называемых эмпорий, или временных торговых пунктов на побережье моря. Сезонный характер торга объясняется сезонным характером рыбного промысла.

Даже в рамках обслуживания рыбного промысла, торговля по морю уже складывалась в некоторую сеть, поскольку разные товары, необходимые рыбакам, происходили из разных мест. Железо происходило в основном из Швеции. Соль для консервации рыбы, скорее всего, добывали на южнобалтийском берегу недалеко от Колобжега, причем с VII–VIII веков⁷³. Хлеб, видимо, получали тоже с южнобалтийского берега, из района Щецинского залива⁷⁴. Деревянную тару: бочки или лари, скорее всего, делали в юго-западной Финляндии, в прибрежной области Vakka-Suomi, расположенной немного северо-восточнее Аландских островов⁷⁵.

Вот уже складывается некий треугольник торговых связей, охватывающий центральную часть Балтийского моря. Просто для того, чтобы выловить, засолить и продать рыбу, уже следовало активно торговать по всему Балтийскому морю. Нужда заставляла рыбаков быть отчасти и торговцами. Там, где торговля составляет непременную часть деятельности, там появляются и люди, которым торговля удается лучше, чем другим. В сообществе викингов, несомненно, происходило некоторое расслоение и выделение людей, которые больше интересовались торгом, чем рыбным промыслом; для которых торговать было заметно выгоднее. К тому же, у скандинавов имелся товар, который нужен был всем и каждому – железо.

Избыток железа в Швеции

Железо во всей этой истории представляет собой фактор, недооцененный в наибольшей степени. Фактически, железо исключалось из рассмотрения при изучении социально-экономического развития, вероятно потому, что его производство рассматривалось как обычное, широко распространенное дело.

Например, Б.А. Колчин при рассмотрении технологии производства и обработки железа в Древней Руси, соединил очень широкими мазками несколько фактов обнаружения железоделательных печей разного времени так, что сложилось впечатление, что на Руси железо было всегда, и даже в VII–VIII веках было увеличение выплавки железа⁷⁶. Еще более интересны были заявления Б.А. Рыбакова: «Важнейшее место в хозяйстве северных племен IV–VIII веков занимало изготовление железа и железных орудий. К сожалению, сама техника выплавки металла из руды известна нам для этого времени плохо, так как почти нет исследованных сыродутных горнов»⁷⁷. Далее, говоря уже вообще о развитии выплавки металла, Б.А. Рыбаков пишет, что первоначально выплавка железа могла вестись горшках, в обмазанных глиной ямах, а затем, уже в Х веке в Древней Руси произошел переход к сыродутным горнам⁷⁸. Поразительно, насколько уверенно делались широкие обобщения при фактическом отсутствии доказательств.

Б.А. Рыбаков сформулировал вроде бы логичное утверждение. Он привел карту распространения болотной руды почти по всей Европейской части СССР, и подчеркнул, что древнерусские металлургии были повсеместно обеспечены запасами сравнительно легкодоступной железной руды. Но дальше возможность, ссылками на некоторые находки, превратилась в утверждение о повсеместной выплавке железа.

Однако, материалы славянских поселений и погребений VIII–IX веков, исследованные И.И. Ляпушкиным, вовсе не подтверждали такого вывода. Материал этих памятников очень бедный и однообразный, мало железных орудий и изделий. У юго-западных славян Днепровско-Днестровской лесостепи из 138 памятников лишь на трех найдены относительно многочисленные железные изделия⁷⁹. В инвентаре круглых курганов VIII–IX веков в районе Пскова, по рекам Великой, Ловати и Мсте встречаются лишь мелкие железные изделия, типа ножей или шильев⁸⁰. Лишь славяне, жившие в лесостепи к востоку от Днепра и находившиеся под влиянием хазар, имели железа в достатке, в том числе земледельческие и кузнечные орудия. Обзор И.И. Ляпушкина, который, впрочем, тоже весьма далек от исчерпывающей детальности, говорит о том, что у восточных славян в доваряжскую эпоху железо было, во-первых, редкостью, а, во-вторых, было распространено неравномерно.

Советские и российские исследователи определенно тяготели к изучению технологии выплавки и обработки железа⁸¹. Шведские исследования истории железоделательного производства дали несравненно более богатые результаты для историко-экономического анализа. Было проведено сплошное исследование южной и центральной Швеции на предмет мест выплавки железа. Всего к 2015 году было обнаружено 7070 таких мест⁸². Картографирование их показало, что железоделательное производство было сосредоточено в лесных районах вблизи от месторождений железной руды.

Черная металлургия в эпоху викингов использовала в основном печи с выпуском расплавленного шлака. Выплавка железа шла интенсивно, шлака накапливалось много. Для 3670 мест была сделана оценка количества шлака – 70740 кубических метров. Можно было оценить общий объем выплавки. С учетом того, что около 30 % шлака связано с выплавкой до начала Средневековья, было детально изучено лишь около 40 % мест выплавки железа, а также 1 кг шлака соответствует 1 кг полученного железа, то общий объем железа, произведенный с 400 до 1000 года может быть оценен в 185 000 тонн⁸³. Ежегодный объем выплавки железа в Швеции мог превышать 300 тонн. При том, что около 50 % выплавленного железа переходит в отходы при перековке крицы, объем готового металла достигал примерно 92 500 тонн или примерно 154 тонны в год⁸⁴.

Шведы также сделали примерную оценку потребления железа в раннесредневековом хозяйстве Швеции. Крестьянину требовалось порядочно железа. В среднем на хозяйство приходилось 14 кг железных изделий⁸⁵. Было также текущее потребление железа и весьма значительное. Дело в том, что железные пахотные орудия, такие как железные сошники, сильно стачиваются при пахоте, поскольку в любой почве есть включения твердых частиц песка, которые выступают абразивом. Шведские исследователи провели экспериментальную пахоту со взвешиванием сошника до пахоты и после нее. Результаты были таковы: в среднем на гектар вспашки затрачивается 100 грамм железа⁸⁶. По примерным оценкам запашки в средневековой Швеции, в год затрачивалось 48 тонн железа в год только на текущие нужды крестьянских хозяйств.

Это крайне необычный, интересный и важный вывод, показывающий средневековое хлебопашество совершенно в другом свете, чем было принято считать до сих пор. Оказывается, что хлебопашество непременно требовало крупномасштабного производства железа, которое должно было стать полностью выделившимся ремеслом. Никакое домашнее или сельское производство железа не могло выйти на объемы многих десятков тонн в год. Скажем, производство 48 тонн железа в год требовало добычи порядка 25,2 тысяч кубометров железной руды и расхода 4800 тонн древесного угля, что потребовало бы примерно 80 тысяч кубометров дров. Столько древесины примерно соответствует 170,2 тысячам средних деревьев или 42,5 гектарам леса. Трудозатраты на выплавку железа были очень значительными, потому совмещение хлебопашества с металлургией вряд ли возможно⁸⁷.

Металлургический шлак обычно содержит в себе частицы древесного угля, то его возможно датировать радиоуглеродным методом. Шведский исследователь Герт Магнуссон провел датирование шлаков, давшее, в сочетании с оценками объема шлаков, общую динамику производства железа. Масштабное производство железа в Швеции началось около 430 года до н. э., затем оно росло на протяжении первой половины I тысячеления н. э., пока около 500 года не был достигнут пик. Затем был спад, который около 650 года сменился подъемом до пика около 770 года, который почти вдвое превзошел предшествующий пик. Затем был спад, не слишком значительный, до 890 года, сменившийся небольшим подъемом до 920 года. Около 980 года в Швеции произошел резкий подъем, самый большой за все Средневековье, который около 1100 года сменился резким и продолжительным упадком производства железа до 1250 года и примерно до уровня XI века⁸⁸.

Диаграмма Магнуссона дает сведения исключительной важности. Эпохе викингов предшествовал длительный, более ста лет, период роста выплавки железа в Швеции. Именно в этот период Швеция стала производить железа больше, чем требовалось для собственных нужд, и оно в значительных объемах пошло на экспорт. На явный избыток железа указывают, в частности, корабельные заклепки, характерные для скандинавского судостроения эпохи викингов.

Это обстоятельство, кстати, позволяет отвергнуть тезис, что экспансия викингов будто бы началась из-за нехватки земли и ресурсов в Скандинавии. Это было явно не так. Для экспансии нужен известный избыток населения, не занятый сельскохозяйственным трудом, но обеспеченный продовольствием для занятия ремеслами или тем же рыбным промыслом. Отправлявшиеся за море викинги опирались на некоторый избыток ресурсов, создаваемый скандинавской экономикой в то время. В основе производства этого избытка лежало железо, увеличение количества которого дало больше пахотных орудий, позволивших расширить и улучшить запашку, что привело к росту урожайности и увеличению количества производимого зерна. Этого хватило, что создать достаточно многочисленное сообщество, вероятно около 20–30 тысяч человек, викингов, занятых рыбным промыслом. Затем викинги уже сами нашли за морем ресурсы для своих дальнейших социальных преобразований.

Старая Ладога – большой и богатый торг

Скандинавские рыбаки так и торговали бы рыбой на временных торгах, если бы не одно место, которое, очевидно, сыграло большую роль в дальнейшем преобразовании викингов из сообщества рыбаков в сообщество воинов и купцов. Место это – Старая Ладога, недалеко от впадения Волхова в Ладожское озеро. Это единственная удобная якорная стоянка для судов на всем южном побережье Ладоги. Речная гавань надежно закрыта от волнения и штормов, которым подвержено все южное побережье Ладожского озера⁸⁹. Рыбаки, которые вели промысел лосося на Ладоге, несомненно обратили внимание на это место и стали селиться постоянно. По дендрохронологическим данным, это поселение возникло около 750 года⁹⁰.

Помимо необходимости в безопасной стоянке, у рыбаков были также потребности в зерне и муке, а районы, окружавшие Старую Ладогу, были сельскохозяйственными, причем старопашенными. В Эстонии древнейшая распашка была найдена под слоем поселения Илумяэ позднеримского времени, то есть III–IV веков н. э⁹¹. Это северная часть Эстонии, вблизи побережья Финского залива. При раскопках городища Любша в устье Волхова под валом также были обнаружены следы распашки, при том, что радиоуглеродная дата остатков дерева из-под каменной вымостки первого вала – тоже III–IV века⁹².

Также это было пограничное место, а в пограничных местах часто бывали торги для межплеменной торговли. Волхов разграничивал эстов, живших к западу от реки, и весь, живших к востоку от реки⁹³. У самого устья Волхова была сооружена крепость, городище Любша, которая, очевидно, изначально принадлежала эстам⁹⁴. На торговый характер городища указывает присутствие славянских украшений из свинцово-оловянного сплава, а также стеклянного бисера и бус из Восточной Европы⁹⁵.

Находки позволяют очертить основные торговые маршруты, проходившие через Старую Ладогу и Любшу. Торговый маршрут с востока на запад, связывающий Прикамье с Финляндией и Скандинавией, отмечен кожаными поясами неволинского типа. Эти пояса производились на Сылве и через межплеменной обмен достигали Западной Финляндии и Швеции⁹⁶. Был еще маршрут, с севера на юг, по которому шло олово. Месторождений олова в Европе не так много: Корнуолл на Британских островах, Рудные горы, Бретань, Иберийский полуостров, а также месторождения на Балканах. Эти месторождения эксплуатировались в разные эпохи; в Средневековье важными источниками олова были Корнуолл и Бретань. Можно назвать еще один источник олова, к сожалению, неисследованный – оловянные и свинцово-цинковые руды на северном побережье Ладожского озера между Сортавала и Питкяранта⁹⁷. Есть свидетельства того, что в Старой Ладоге производилась выплавка свинцово-оловянного сплава и отливка слитков для продажи⁹⁸. Вряд ли можно предположить, что в Старую Ладогу для переплавки привозили оловянную руду, к примеру, из Корнуолла; более вероятно, что привозили для переплавки оловянную и свинцовую руду, добываемую на северном побережье Ладожского озера.

Получается, что в Старой Ладоге перекрещивались важные торговые пути. Торг в окрестностях Старой Ладоги в те времена, около середины VIII века, должен быть особенно большим, богатым и прибыльным, привлекательным для скандинавских купцов.

Судя по находкам в древнейших слоях Старой Ладоги, жизнь в этом поселении с самого начала была весьма хорошо организована и устроена. В Старой Ладоге изначально присутствовали скандинавы⁹⁹. Хорошо организованная жизнь на поселении также указывает на скандинавское происхождение этой традиции¹⁰⁰. Перенос этих традиций из Дании не вызывает особых сомнений, поскольку в Ютландии торгово-ремесленные поселения сформировались еще до возникновения Старой Ладоги¹⁰¹.

Скандинавы обустраивали свои усадьбы в Старой Ладоге серьезно и капитально. Сооружался большой жилой дом с печью. К примеру, в слое Е преобладают дома площадью от 42 до 120 кв. метров; чаще всего срубы-пятистенки. Судя облику жилых домов, в них жили круглый год, летом и зимой. Рядом с жилым домом сооружались хозяйственные постройки. В них размещались кухни, кладовки, а также кузни, литейные, ювелирные, косторезные мастерские. Дом, в котором в 1950 году была найдена руническая надпись, отличался основательностью постройки и продуманной организацией двора. Жилой дом был большим – около 114 кв. метров. Его кровлю поддерживали столбы. Дом был высоким и под кровлей, видимо, было сооружено чердачное помещение, очевидно для хранения каких-то запасов¹⁰². Западнее дома стояла хозяйственная постройка: кровля на столбах, на пол были положены подтесанные бревна. За ней находился еще один сруб¹⁰³. Рядом с хозяйственной постройкой была сооружена капитальная деревянная скамейка длиной 3,9 метров, установленная на трех столбах. Она прекрасно сохранилась и всем своим видом указывает на основательность владельца усадьбы¹⁰⁴. Владелец или владельцы этой интересной усадьбы, вне всякого сомнения, были скандинавами, поскольку в доме была обнаружена палочка с рунической надписью¹⁰⁵.

По всей видимости, усадьба, в которой была найдена руническая надпись, принадлежала группе скандинавских купцов, имевших собственный корабль и связанных с западной Скандинавией, скорее всего, с Данией. Они жили в Старой Ладоге подолгу, зимой и летом, поскольку усадьба приспособлена для зимнего и летнего проживания; отдельная кухня и скамейка рядом с ней указывают на летнее пребывание владельцев. Вероятно, они вели какие-то торговые операции в течение довольно продолжительного времени, а потом отправлялись в плавание в Скандинавию¹⁰⁶. Судя по тому, что в доме не было обнаружено потерянных бус, мелких украшений, в усадьбе не было ремесленной мастерской, можно предположить, что эти купцы занимались торговлей пушниной и вывозили ее в Скандинавию. Это были богатые и состоятельные купцы, на что указывает хорошо налаженный быт, а также то, что среди них был человек, очень хорошо и уверенно владевший руническим письмом¹⁰⁷. Купцы устраивались надолго, но потом они покинули свою усадьбу навсегда, бросив в ней ненужный инвентарь и мусор. Почему это было сделано – сказать трудно.

Старая Ладога также была единственным местом, определенно связанным с Булгаром, через который поступали ранние арабские дирхемы¹⁰⁸. Прежде чем скандинавские купцы попали в Булгар, вероятнее всего, приобретали арабское серебро в Старой Ладоге. Именно в Старой Ладоге найдены наиболее ранние арабские дирхемы на территории будущей Руси. Первое достоверное свидетельства присутствия скандинавов в Булгаре относится к середине IX века, может быть, немного ранее¹⁰⁹.

Торговали скандинавские купцы поначалу, чем придется. Например, янтарем. Самый ранний в Прибалтике клад арабских дирхемов был обнаружен в районе Кёнигсберга: 150 монет, датированных 745/746 годом¹¹⁰. Этот район известен древней добычей и обработкой янтаря¹¹¹. Другим товаром, который часто встречается при раскопках и даже выступает датирующим признаком, были бусы и бисер, либо в виде заготовок украшений, либо в виде уже украшенной одежды или каких-нибудь предметов одежды¹¹².

Однако, украшения, такие как янтарь, бисер или бусы, вовсе не являются товаром, который создает крупномасштабную торговлю с большой выручкой. Скандинавские купцы торговали товаром, который в очень большой степени связывал их с местной экономикой – железом и железными изделиями. Во-первых, в Старой Ладоге, в древнейшем слое были найдены остатки кузницы с инструментами и изделиями скандинавского облика¹¹³. Во-вторых, в восточной Швеции, в прибрежных областях, были найдены древнейшие арабские дирхемы, чеканки конца VIII века. Они могли быть получены, пожалуй, только за экспорт железа, которое в то время в Швеции выплавлялось очень активно. В-третьих, железные изделия скандинавского облика, особенно ножи, широко распространились в первой половине IX века во многих поселениях лесной зоны, причем, разных племен, как финских, так и славянских.

В Скандинавии железо выплавляли не только из болотной руды, но из месторождений, в которых железо содержало в себе природные легирующие примеси. Поэтому скандинавские изделия отличались ощутимо более высоким качеством. К примеру, в некоторых районах Швеции переплавлялась руда с довольно высоким содержанием марганца, так что получаемое железо и сталь были более твердыми и износостойкими, чем из обычной болотной руды. Особенно это было важно для изделий, в которых требуется твердость и стойкость к истиранию: ножи, режущий инструмент, а также сошники. Обладая нужными в каждом крестьянском хозяйстве железными изделиями высокого качества, скандинавы быстро оказались вовлечены в торговые связи с местными населением, не только районом Старой Ладоги, но и другими, более отдаленными районами.

Крицу или изделия можно было поменять на другие товары, например, на зерно. Скорее всего, часть железа в крицах и в изделиях менялась скандинавами на зерно для продовольственных нужд¹¹⁴. Можно было также поменять на шкурки пушных зверей – других ценностей у племен лесной зоны не имелось¹¹⁵. Вот пушнина была ликвидной ценностью, которую можно было свезти в Булгар и там продать за серебро.

В Старой Ладоге торговали и пушниной. Например, заготовители продавали шкурки скупщикам, которые формировали более крупные партии для вывоза в Булгар, или в Западную Европу¹¹⁶, или в Скандинавию.

В ответ на известные возражения, что торговать могли, к примеру, медом или рабами, нужно сказать, что количество вырученного арабского серебра очень уж велико. В обороте циркулировали, должно быть, многие десятки миллионов дирхемов¹¹⁷. Есть лишь один товар, который мог обеспечить такую выручку серебром, и это пушнина. Во-первых, пушнина сама по себе стоила дорого. Во-вторых, пушнина могла добываться в очень больших объемах.

Викинги-рыбаки и выделявшиеся из их среды купцы, вероятнее всего, довольно быстро научились оборачивать товары примерно по такой схеме: рыба – железо и железные изделия – пушнина – серебро. Так товары ограниченной годности или с ограниченным рынком сбыта превращались в универсальное платежное средство. Даже небольшие суммы в дирхемах, вырученные от такой торговли, давали купцу значительные привилегии и возможности. Как только скандинавы научились получать в многоступенчатом товарном обмене серебро, произошло обособление купечества от рыбного промысла.

Вот в это время одному из скандинавских купцов, вошедшему в историю безымянным, пришла в голову идея на миллион арабских дирхемов – организовать крупную, в промышленных масштабах, заготовку пушнины для продажи.

Пушнина

Реки лесной зоны Европейской части России не идут ни в какое сравнение с реками Западной Европы. Гидросистема Русской равнины – это лабиринт. Четыре крупные реки, вытекающие из одного места, известного как Оковский лес¹¹⁸, текущие в разные стороны, а также их многочисленные притоки, неоднократно меняющие направление течения. Речные пути были очень протяженными. Если мы примем площадь лесной зоны Европейской части России в 2,5 млн. кв. км¹¹⁹, а среднюю густоту речной системы в лесной зоне в 0,35 км на кв. км, то общая протяженность речной системы этой территории составляет 875 тысяч км.

Тем не менее, археологические находки убедительно показывают, что скандинавы знали этот речной лабиринт в лесной зоне вдоль и поперек. Скандинавы несомненно потратили немало сил и времени, возможно, десятилетия, на экспедиции по рекам, пока хорошо их не изучили. У них была веская причина предпринимать такие экспедиции, и этой причиной могла быть только пушнина, или, точнее, места ее обитания.

Большая часть пушных зверей живет невдалеке от воды. В мелких реках устраивает свои гнезда и запруды бобер, ценный мех которого всегда очень ценился. В пойменной темнохвойной тайге, составленной елями и кедрами, обитает белка, для которой кедровые и еловые шишки доставляют корм, а в густых кронах легко обустроить гнездо и укрыться¹²⁰. В той же темнохвойной тайге, особенно в кедровниках, обитает соболь – животное хищное, питающееся полевками, белками и бурундуками, которые обитают в богатых кормом кедровых и еловых лесах. Там же в основном обитает и куница, которая питается как ягодами и орехами, так и нападает на полевок и белок. В лесах вблизи рек живет горностай, охотящийся в основном на мышевидных грызунов. Природная экосистема, в которой живут пушные звери, тесно связана с темнохвойными лесами, произрастающими поблизости от воды. В сухих и светлых сосновых борах, а также в лиственных лесах, пушного зверя мало. Продуктивность пушных угодий можно приблизительно оценить по количеству белок. Если их много, то, значит, много и другого пушного зверя, особенно соболей и куниц.

Тогда интерес скандинавов к рекам обширной территории будущей Руси становится понятным и легко объяснимым. Знание о богатых пушниной местах становилось очень ценным знанием.

Почему я так считаю? Потому что у меня есть ключ к интерпретации археологических находок варяжской эпохи. Этот ключ – история русского освоения Сибири. Сравнение скандинавского проникновения на территорию будущей Руси и русского проникновения в Сибирь было, своего рода озарением, показавшим очень большое сходство этих двух процессов. Чтобы выручить многие миллионы дирхемов, скандинавы должны были организовать заготовку пушнины в промышленных масштабах, такую… как в Сибири в XVII веке.

Сколько пушнины могли заготовить скандинавы?

Русские осваивали Сибирь ради пушнины. В пушных ресурсах Сибири вроде бы никто не сомневается, но вот про пушнину лесной зоны Европейской части России известно не так много. Поэтому, необходимо рассмотреть саму возможность заготовки пушнины на территории будущей Руси в больших объемах. Это можно сделать двумя способами. Первый способ состоит в рассмотрении статистики русской добычи пушнины в Сибири. Методы добычи в IX–XI веках и в XVII веке были примерно одинаковы: самоловы и добыча с помощью специальных стрел – томаров¹²¹. Второй способ состоит в оценке поголовья пушного зверя и возможных размеров добычи в лесной зоне территории будущей Руси.

Рассмотрим первый способ оценки заготовки пушнины. По документальным данным, с 1621 по 1690 годы в Сибири было добыто 7,2 млн. соболей, в среднем около 100 тысяч штук за десять лет или около 10 тысяч штук за промысловый сезон. Пик добычи наблюдался в 1641–1650 годах, когда было добыто 145,4 тысячи соболей, а к 1681–1690 годам добыча сократилась до 42,3 тысяч штук¹²². Общая стоимость в ценах XVII века составляла 11,3 млн. рублей серебром. Московский счетный рубль составлял 68 граммов серебра, что соответствует 24,2 дирхемам. Стоимость добытых соболей в Сибири за 70 лет в пересчете составляет 273,6 млн. дирхемов. Объектом промысла был не только соболь, но и другие виды пушных зверей. О размерах добычи можно судить по следующим данным. С 1692 по 1696 год в Москву было привезено 91,2 тысяч соболей, 8,2 тысяч лисиц, 14,5 тысяч песцов, 3 млн. белок, 5,8 тысяч горностаев¹²³. Так что традиционными способами промысла можно было заготовить достаточное количество ценной пушнины, продажа которой на рынке давала многие миллионы дирхемов.

Теперь рассмотрим второй способ оценки пушного промысла скандинавов на территории будущей Руси, по продуктивности лесов. Лесная зона Европейской части России имеет площадь примерно в 2,5 млн. кв. км. Данные охотоведов позволяют оценить поголовье пушных зверей и возможные размеры добычи. По отдельным видам пушных зверей получаются следующие данные.

Белка. В среднем на 10 кв. км лесных угодий живет около 140 белок¹²⁴, то на 2,5 млн. кв. км лесной зоны популяция могла достигать максимально около 30–35 млн. белок. Сведения о продуктивности наиболее старого и традиционного способа добычи с помощью плашки-самолова дают возможную заготовку до 900-1000 белок за один сезон с одного участка, площадью до 150 кв. км¹²⁵. На этой площади популяция могла составлять 2100–2500 белок, то есть добывалось около 40 % популяции. Этот уровень добычи можно считать предельным, и он давал бы 12–14 млн. белок в год.

Соболь. В древности соболь водился и в Европейской части России¹²⁶. Популяция соболя оценивается по современным данным, собранным в лесной зоне Западной Сибири, до 1,5 соболей на 10 кв. км¹²⁷. В ненарушенных лесах с умеренной добычей (например, в Эвенкии) популяция соболя достигает 4 особей на 10 кв. км. В среднем добывается около 25 % популяции.

Куница. В Европейской части России ее ареал также приходится на лесную зону со средней популяцией 0,5 особей на 10 кв. км., с резкими колебаниями в разных районах. Наибольшая плотность куницы была вокруг озера Ильмень и по впадающим в него рекам; в Старорусском районе популяция составляла 1,2 особи на 10 кв. км, а в Новосокольническом районе Псковской области даже до 2,5 особей на 10 кв. км, по данным 1950-х и 1960-х годов¹²⁸. Средняя добыча составляла 0,3 особи на 10 кв. км, то есть добывается около половины средней популяции.

Итак, лесная зона Европейской части России площадью в 2,5 млн. кв. км могла дать до 250 тысяч соболей, до 62 тысяч куниц и до 12–14 млн. белок в год. Такую оценку можно признать средней и весьма умеренной, поскольку современные охотоведческие данные оценивают популяцию пушных зверей после длительного интенсивного промысла. Плотность не нарушенной промыслом популяции пушных зверей ощутимо больше.

Теперь обратимся к экономике вопроса. Можно ли было выручить за пушнину миллионы дирхемов? Имеются данные о ценах на пушнину в Булгаре, хотя и отрывочные, но все же позволяющие оценить объем выручаемого серебра. 1 куница по данным ибн-Русте (Х век) была равна 2,5 дирхемам или 7,5 граммов серебра, а в свою очередь 1 куница равнялась 250 белкам¹²⁹. Следовательно, за белку давали 0,03 грамма серебра. При среднем весе дирхема 2,8 граммов, за дирхем можно было получить 93 беличьих шкурки. В более поздние времена цены изменились и пушнина стала стоить дороже. По ал-Гарнати, в XII веке 18 беличьих шкурок обменивались на один дирхем.

Таким образом заготовка белок могла давать до 150 тысяч дирхемов, куниц – до 160 тысяч дирхемов, и соболей (стоимость соболя неизвестна, но можно принять, что соболь по цене был аналогичен кунице) – 625 тысяч дирхемов в год. Всего годовая выручка от пушнины могла составлять до 935 тысяч дирхемов. По современным оценкам, в среднем в год купцами-русами, описанными в арабских источниках, выручалось порядка 1,25 млн. дирхемов¹³⁰. Приведенная выше оценка покрывает около 75 % этой суммы, а с поправкой на дорогие меха высокого качества, почти всю сумму.

Этот вывод может показаться странным, поскольку у исследователей сложился стереотип, что добыча пушнины – это только в Сибири, а в Европейской части России такого пушного промысла не было. Между тем, это не так. Пушной промысел в лесной зоне Европейской части России был, от него даже остались кое-какие археологические следы, вроде томаров. Другое дело, что из-за сильного перепромысла, добыча пушнины перестала быть экономически значимой еще до того, как в Московском государстве стали делать подробные записи о хозяйстве. К примеру, белки водились в Подмосковье еще в XV веке, а по реке Воря, притока Клязьмы, к северо-востоку от Москвы, бобры водились до первой четверти XV века¹³¹. При этом оставалась развитая обработка пушнины, центром чего была Москва, а также развитая пушная торговля. В Торопце, Пскове, Новгороде, Смоленске до 1634 года, а также на Свинской ярмарке у Брянска были рынки пушнины¹³².

Сколько крестьян нужно для заготовки пушнины?

Пушной промысел сложный и весьма тяжелый. Промысловик с середины осени по середину весны живет на своем участке, где у него расставлены плашки-самоловы, простейшие ловушки с приманкой, которые делается на месте. Эти ловушки надо постоянно проверять, чтобы вынуть добычу из них до того, как до нее доберутся лесные хищники, которые испортят шкурку. Промысловик каждый день, с утра до ночи, обходит свой участок и проверяет выставленные ловушки. Кроме этого он должен свежевать добычу и делать первичную обработку шкурок, заготавливать дрова, заниматься всякими хозяйственными работами. С.П. Крашенинников писал о промысловиках: «… препроводя почти целый год в несносных трудах и нуждах… не белее соболей с промыслов возвращаются»¹³³.

Сибирские материалы ценны еще и тем, что они довольно точно характеризуют экономику пушного промысла. Пушной промысел был трудоемким делом, требовавшим многочисленных промысловиков, которым припасы. Промысловая партия, составлявшая от 3–5 до 15–17 человек, должна была иметь все необходимое для промысла, длившегося 8–9 месяцев, а в отдаленных районах почти целый год¹³⁴. Промысловая партия из 5 человек брала с собой около 140 пудов (2,2 тонны) грузов. Так же было и в варяжские времена на территории будущей Руси, поскольку методы, организация и снабжение пушного промысла в обоих случаях были очень близкими, почти одинаковыми.

При средней добыче за сезон одним охотником около 1000 белок или 30 соболей или куниц, ежегодно в добычу пушнины должно было быть вовлечено не менее 14 тысяч промысловиков белки и не менее 15 тысяч промысловиков соболей и куниц, чтобы набрать достаточно пушнины для выручки примерно миллиона дирхемов в год.

На сезон промысла 30 тысячам промысловикам потребовалось бы 750 тысяч пудов (12,2 тысяч тонн) ржаной муки, 30 тысяч пудов (489 тонн) пшеничной муки, 30 тысяч пудов соли¹³⁵ и другие припасы. Количество муки, потребное для пушного промысла вышеописанного масштаба, можно пересчитать в количество крестьянских хозяйств, необходимых для снабжения промысловиков хлебов. При 70 %-ном помоле ржи, 750 тысяч пудов муки соответствует 1,07 млн пудов ржи в зерне. Сколько нужно было крестьян, чтобы произвести такое количество товарного хлеба¹³⁶? Крестьянское хозяйство в районе Новгорода в XVI веке могло дать около 15 пудов товарного хлеба в год¹³⁷. Расчет по максимальному изъятию в 15 пудов показывает, что для обеспечения хлебом 30 тысяч промысловиков потребовалось бы 71,4 тысяч крестьянских хозяйств. Расчет по норме продажи в 9 пудов – 119 тысяч крестьянских хозяйств¹³⁸.

В среднем в крестьянском хозяйстве было 5–6 человек. Таким образом, сельскохозяйственное население территории, способной прокормить пушной промысел, должно было составлять от 428 до 714 тысяч человек.

Чтобы скандинавские купцы могли продать в Булгаре пушнины на миллион серебряных дирхемов, викингам требовалась целая земледельческая страна с населением до миллиона человек. Эту страну предстояло создать из тех племен, разбросанных то тут, то там по обширным лесным пространствам, приобщить их к крупномасштабному пашенному земледелию. Нужно было также создать сеть ссыпных пунктов, которые могли бы принять миллионы пудов зерна от крестьян, нужно было создать сеть мельниц для переработки зерна в муку, нужно было создать транспорт, который позволил бы развезти и раздать сотни тысяч пудов муки промысловикам. Серебро требовало экономики. Огромное количество арабских дирхемов, рассеянных по территории Руси и Скандинавии, всяких прибалтийских земель самым наглядным и неопровержимым образом доказывают, что скандинавам это удалось.

Этот вывод переворачивает все представления об истории скандинавских викингов. Им был присущ мощный организаторский талант. Этот талант был краеугольным камнем всех их знаменитых морских и военных походов, открытия новых земель и большого вклада в историю. Скандинавы сделали огромный и очень важный вклад в историю Руси. Русь быстро стала крупным и влиятельным государством, даже стала исторически молниеносно, именно потому, что скандинавы создали для нее экономическую основу.

Глава 3. Скандинавские каганы финских племен

В рыбацких артелях, которые вели промысел в чужих водах, несомненно с самого начала были люди, которые брали на себя функцию охраны промысла, береговых стоянок и зимовок от различных посягательств. Это были больше воины, чем рыбаки, хотя могли участвовать и в промысле. В этой среде появлялись люди, которые считали более выгодным захватить улов или готовую к продаже обработанную рыбу, чем ловить и чистить самим. Чтобы успешно ограбить рыбаков, надо самому быть рыбаком, чтобы знать, когда и куда нужно нагрянуть с нападением¹³⁹. Скандинавское купечество, обособлявшееся от рыбного промысла, также нуждалось в военной силе, хотя бы для охраны в путешествиях и на торгу.

Но для того, чтобы военная прослойка выросла, требовались экономические ресурсы. Мелкие грабежи вряд ли могли сами по себе перерасти в крупные, поскольку затраты на оснащение и снабжение сколько-нибудь крупного отряда всем необходимым для жизни, похода и боя были весьма велики.

13,5 килограммов серебра на корабль

Сумма затрат на подготовку похода, в целом, складывается из нескольких частей. Во-первых, корабль со снастями. Во-вторых, одежда, обувь и оружие для экипажа. Во-третьих, необходимые продовольственные запасы.

Первое, что требовалось, это обзавестись подходящим кораблем. Хотя драккар несколько человек могут построить за пару недель, будем считать, что корабль заказывали у мастеров и платили за него деньгами¹⁴⁰. Сколько стоил дракар в серебре, нам, конечно, неизвестно. По сибирским материалам XVII века, дощаник, весьма близкий к скандинавским судам по конструкции, размерам и вместимости, стоил вместе с парусами и снастями 30 рублей¹⁴¹ – 2040 грамм серебра (728,5 дирхемов), а коч, предназначенный для морского плавания, стоил 45 рублей¹⁴² – 3060 грамм серебра (1092 дирхема).

Далее, одежда и обувь стоили, как было сказано выше, 41,1 грамм серебра на человека или 1233 граммов серебра (440,3 дирхема) на экипаж из 30 человек. Расходы на оружие можно оценить в 178 грамм серебра на человека или 5340 грамм (1907 дирхемов). Были еще расходы на доспехи, но их размер нам неизвестен.

Наконец, продовольственные расходы только на хлебопродукты составляли 131,3 грамм серебра на человека или 3939 грамм (1406 дирхемов) на весь экипаж.

Итого получается: 13572 грамма серебра или 4847 дирхемов на снаряжение корабля с экипажем в 30 человек. Даже если снаряжался корабль меньших размеров и на 12–15 человек, то все равно меньше, чем 2000 дирхемов не получалось. Снарядить корабль на 15 человек обошлось бы в 7296 граммов серебра или 2605,7 дирхемов, на на 12 человек – 6244,8 граммов серебра или 2230,2 дирхемов. В обоих случаях принято к расчету, что стоимость корабля примерно соответствовала стоимости дощаника.

Этот подсчет разбивает вдребезги все предвзятые представления о викингах. Викингами, то есть морскими воинами, становились не от бедности. Конунг, способный выложить почти пять тысяч дирхемов за снаряженный к походу корабль и его экипаж, безусловно, был очень богат.

Конунги вряд ли смогли бы в Скандинавии накопить необходимую сумму. Но вот зато в богатых пушниной районах будущей Руси это становилось возможно. 2500 дирхемов в пушнине – это 1000 шкурок куницы или соболя, 5000 дирхемов, соответственно, 2000 шкурок.

Основные источники пушнины могли быть такие. Первый источник – это удачное нападение или на купцов, или на какого-нибудь местного князя. К примеру, Ермак захватил в казне хана Кучума 2400 соболей, 50 бобров и 20 чернобурых лисиц¹⁴³. Второй источник – обложение местного населения. Размеры дани в соболях бывали разные. Ясак, который данники платили князьям енисейских кыргызов или джунгарским хунтайджи, составлял 10 соболей с мужчины. Русский ясак обычно составлял 5 соболей с мужчины. Таким образом, 2000 шкурок – это дань с примерно 200–400 данников. Третий источник – скупка пушнины у промысловиков и найм самих промысловиков. К примеру, братья Кирилл и Василий Босые – крупнейшие торговцы пушниной в Сибири в середине XVII века, через своих приказчиков скупили в Якутии в 1643 году 13322 соболя. Или вот купец Остафий Филатьев нанимал промысловиков и в 1679 году, когда промысел уже испытывал упадок, 115 якутских промысловиков добыли ему 2644 соболя или по 23 соболя на каждого¹⁴⁴.

В дополнение к этому немало пушнины давала меновая торговля с обменом каких-нибудь товаров на пушнину, например, тех же железных изделий.

По сибирским материалам видно, что все эти методы часто сочетались. Вскоре после завоевания, захвата трофеев и взимания соболиного ясака начинались вполне себе экономические отношения: торговля и найм на промысел. Скорее всего, таким же образом было устроено дело и у варягов. Часть шкурок взималась в порядке дани, а основная масса или скупалась, или заготавливалась по найму и по договору со скандинавскими купцами или представителями конунгов.

Для добычи 2000 шкурок соболей или куниц за год требовалось около 80-100 промысловиков, для прокормления которых требовалось примерно 170 крестьянских дворов, запахивавших примерно 2040 десятин пашни. Десяток хорошо вооруженных воинов могли бы организовать заготовку такого количества пушнины. Таким образом, подготовка к морскому походу включала в себя стадию, связанную с операциями на территории будущей Руси. Часть отряда во главе с самим конунгом или его представителем, отправлялась туда, заготовляла пушнину, затем продавала ее или купцам, или прямо в Булгаре, после чего вырученные серебрянные дирхемы везла в Скандинавию, где на них проводилось оснащение корабля и экипажа к морскому походу.

На мой взгляд, это единственный вариант, способный объяснить без существенных натяжек и передергиваний этот уникальный в своем роде историко-археологический феномен. Другие гипотезы я не рассматриваю, по причине их явной надуманности и отсутствия у них каких-либо оснований.

Austrvegr

Термин Austrvegr или «Восточный путь», употребляется в скальдической поэзии с IX века, а в рунических надписях в XI веке. Исследователи, в частности Т.Н. Джаксон и Ф.Б. Успенский считают, что этот термин имел самое широкое значение, обозначая все земли на востоке¹⁴⁵.

С этой точкой зрения нельзя согласиться. Путь – это конкретное понятие. Т.Н. Джаксон приводит известный топоним Norрvegr, обозначающий Норвегию, явно аналогичный по значению и смыслу Austvegr. Но в Норвегии в то время практически все населенные места тяготели к морскому пути вдоль побережья, ведущему на север. Именно поэтому страна получила название пути. То есть, Norрvegr или Austrvegr – это должны быть земли, непосредственно прилегающие к пути, ведущему в определенном направлении. Но если с северным путем все ясно, то вот с восточным такой ясности нет.

Думается, что конечным пунктом Austvegr был Булгар. Во-первых, потому, что есть сравнительно легкие речные маршруты, соединяющие Ладогу с Волгой. Вверх по Сяси, волоком на Мологу и вниз в Волгу – Тихвинская система. Или вверх по Свири в Онежское озеро, затем вверх по Вытегре, волоком на Ковжу, далее в Белое озеро, Шексну и Волгу – Мариинская система. Направление пути в целом на восток и юго-восток¹⁴⁶. Во-вторых, на торговую связь Скандинавии с Булгаром уже в первой половине IX века указывает находка среднеазиатского шелка в погребении в южной Норвегии, датированном 834 годом¹⁴⁷. В-третьих, на этом «восточном пути» был важный опорный скандинавский пункт – Тимерево, на Волге, недалеко от Ярославля. Это условное название, данное по расположенной рядом бывшей деревни Большое Тимерёво. Археологический комплекс состоит из двух поселений общей площадью 11 гектаров и большого курганного могильника, в котором насчитывалось до 1500 погребений и было раскопано 472 кургана.

Весьма важна дата появления погребений и поселения. По этому поводу исследователи разделились на две группы. Ряд исследователей (М.В. Фехнер, А.Е. Леонтьев и И. Янссон) датировали появление наиболее ранних курганов концом IX века. Эта группа придерживалась т. н. «короткой хронологии». Другая группа (И.А. Тихомиров, А.А. Спицын и Я.В. Станкевич) датировали ранние погребения VIII–IX веками¹⁴⁸. В последние десятилетия В.Н. Седых выдвигал аргументы в пользу ранней датировки ряда погребений, основанных на стиле скандинавских вещей, дающих даты с середины VIII по начало IX века¹⁴⁹. Ранее В.Н. Седых относил появление комплекса к середине IX века и считал его земледельческим поселением выходцев из Скандинавии¹⁵⁰.

Исследователей явно смущает немногочисленность ранних находок, относимых к концу VIII – началу IX веков, и потому они склонны датировать комплекс по наибольшему массиву находок более поздних датировок. Однако, при основании поселения скандинавов было немного и они оставили мало вещей, а потом население выросло и его хозяйственная деятельность уничтожила многие ранние следы¹⁵¹. Вероятно, скандинавы появились в Тимерево примерно около рубежа VIII–IX веков. Причем скандинавы поселились надолго и даже привезли с собой семьи¹⁵².

Тимерево довольно быстро превратилось в крупный населенный пункт, но при этом не имело выраженных оборонительных укреплений, в частности, валов и рвов¹⁵³. Судя по тому, что многие жилища Тимеревского поселения имеют слой древесного тлена, вероятно от сгнивших стен и кровли, можно сказать, что это поселение никогда не подвергалось военному нападению и ограблению. Оставленные хозяевами усадьбы постепенно приходили в негодность и разрушались. Впрочем, в могильнике было найдено столь много оружия, что становится очевидно – на поселении проживало хорошо вооруженное население, чувствовавшее себя в безопасности и без укреплений.

Это место было очень важным, потому что к нему сходилось несколько водных путей. Первый – это уже рассмотренный выше путь по Сяси и Мологе, соединящий Ладогу и Волгу. Второй – с Чадогощи был удобный волок вверх по рекам Песь и Кушаверка, и далее через цепочку из девяти озер в Мсту на 35 ниже Боровичей с их трудными и опасными порогами и далее в озеро Ильмень. Существовал также волок с Мсты на Мологу через реку Волчина, но скандинавы им не пользовались¹⁵⁴. Третий – вверх по Шексне к Белому озеру, где находится городище Крутик, один из пунктов со скандинавскими находками, а далее в Кожву, Вытегру и в Онежское озеро. Четвертый – вверх по реке Которосль к озеру Неро, где находилось Сарское городище, еще один пункт со скандинавскими находками. К тому же, Тимерево возникло на границе между землями веси и мери¹⁵⁵, как и многие другие скандинавские пункты.

Весьма интересно, что этот древнейший путь скандинавов к Булгару или Austrvegr был проложен в обход Старой Ладоги и Волхова, вверх по реки Сяси, впадающей в Ладожское озеро восточнее. Он контролируется Сясьским городищем¹⁵⁶. Обычно это объясняется удобством водного пути, но, вероятно, это не единственная причина. По материалам Старой Ладоги видно, что около 760 года скандинавы утрачивают этот пункт и возвращаются лишь в 840-х годах¹⁵⁷. Если так, то им действительно требовался обходной маршрут, который и стал одной из веских причин для образования опорного пункта в Тимерево в удачно выбранном узловом пункте.

Меря и весь

Вблизи Тимерево скандинавы нашли два финских племени: меря и весь, с которыми довольно быстро установили отношения.

Центр мери – Сарское городище у южного берега озера Неро, располагалось в 70 км от Тимерево по реке Которосле. Это был хорошо обжитый, сельскохозяйственный район вокруг озера Неро из 19 селищ и одного городища¹⁵⁸. Весь район был радиусом 15–20 км и его можно было обойти за день.

Мерянские селища в среднем занимали 2,8 гектара, поселение Шурскол III занимало площадь в 8 гектаров. Площадь селища позволяет приблизительно определить численность населения. Если принять, что на двор со средним населением в 5 душ приходилось 500 кв. метров площади, то общее население этой группы мерянских селищ можно примерно определить в 5400 человек или 1080 дворов. Это население могло запахивать до 10,8 тысяч десятин пашни, если считать по 10 десятин на двор¹⁵⁹. Таким образом, у этого компактного района был весьма мощный сельскохозяйственный базис. Можно также примерно подсчитать хлебофуражный баланс этого земледельческого района. При урожайности в 21 пудов ржи с десятины, валовый урожай этого района достигает 226800 пудов. На семена требуется по 9 пудов на десятину или суммарно 97200 пудов; на прокорм лошадей 18 пудов на голову в год – 19440 пудов; на продовольственные нужды 15,5 пудов на человека в год – 83700 пудов. Суммарный расход составлял 200340 пудов зерна, товарный остаток составлял 26460 пудов¹⁶⁰. Этого хватило бы для прокормления более чем 1700 человек неземледельческого населения в течение года.

Скандинавам удалось захватить Сарское городище и подчинить себе окружающую его земледельческую округу. Во-первых, на городище были найдены оружие и предметы скандинавского облика¹⁶¹. Во-вторых, на городище было найдено 64 железных ножа типично скандинавского типа и технологии производства¹⁶². В-третьих, напротив городища, на другом берегу реки Сары, в 150 метрах от него была обнаружена временная стоянка. На стоянке не было мерянских вещей, но зато были найдены остатки оружия и доспехов, в частности, сломанная панцирная пластина; кроме того найдены четверть дирхема 811/812 года и дирхем 902/903 года. На этой стоянке был сооружен грандиозный очаг: чашеобразная выемка диаметром около 2 метров, выложенная камнями. Вероятнее всего, отряд скандинавов сначала осаждал Сарское городище, и даже имел бой с его защитниками, на что указывает сломанная панцирная пластина. Но потом защитники городища и все племя меря подчинились скандинавам и вошли с ними в разнообразные экономические отношения. На временном поселении, видимо, стоял скандинавский отряд во время сбора дани. Разведение большого костра вероятно служило сигналом прибытия отряда и наступления времени сдачи дани. Потом скандинавы жили уже на Сарском городище, которое не имело следов штурма и сожжения; напротив, оно было заброшено в XI веке и его постройки разрушились постепенно. В общем, все признаки первоначального столкновения, а потом длительного, мирного сосуществования. Если полагать, что обломок дирхема 811/812 года был потерян именно во время этих событий, то подчинение меры произошло во второй половине 810-х годов.

Подчинившись скандинавам, меря много выиграли. Если ранние мерянские поселения были немногочисленными и занимали компактный район, то в последующем поселения распространились на всю территорию Суздальского Ополья, к югу от озера Неро и до реки Клязьмы на расстоянии около 80 км¹⁶³. Археологические материалы показывают, что в Ополье бурно развивалось пашенное земледелие, причем вероятно многопольное¹⁶⁴. Также в этом районе был развит пушной промысел и обработка пушнины на поселениях¹⁶⁵. На это указывают как остеологические материалы, показывающие очень высокую долю бобра в костных останках на поселении, так и характерные находки – глиняные лапки бобра. Происхождение этих странных вещей, составлявших часть погребального обряда, связывается с Аландскими островами¹⁶⁶. Существует гипотеза, что глиняные имитации лап бобра были связаны с бобровым промыслом, и, очевидно, принадлежали людям, которые отличались умением в промысле ценного пушного зверя. Вполне вероятно, что вместе со скандинавскими викингами прибыли бобровщики с Аландских островов, которые наладили промысел бобра в мерянских землях.

Так что появление варягов в мерянских землях принесло мери рост благосостояния и доходное ремесло. Даже можно сказать, что экономическое развитие было с избытком: население увеличилось настолько, что меря столкнулись с нехваткой земли.

Финское племя весь скандинавы подчинили мирно. Во всяком случае, на известных и исследованных поселениях веси этого периода совершенно отсутствуют следы нападений и штурмов¹⁶⁷. Самое известное и самое богатое поселение – Крутик, к югу от Белого озера, не имело оборонительных сооружений, хотя было, судя по находкам, крупным торгово-ремесленным центром. Причина была проста. Весь, жившая вокруг Белого озера, по реке Суде и юго-восточнее Онежского озера, была очень бедной¹⁶⁸. Только поселение Крутик, возникшее в середине IX века, резко выделяется богатством и разнообразием археологического материала, и на нем есть находки, говорящие о присутствии скандинавов на поселении¹⁶⁹. Богатство пришло вместе со скандинавами.

Ни в одном другом месте экономика этой эпохи не видна столь же ярко, как на поселении Крутик. Она стояла на нескольких основных отраслях. Во-первых, добыча пушного зверя: бобров, куниц и лисиц¹⁷⁰. Во-вторых, производство железа и железных изделий. На поселении раскопаны и изучены остатки нескольких горнов, много железных шлаков, кусков железа, кузнечных заготовок и изделий¹⁷¹. Кузнецы производили широкую номенклатуру изделий: ножи, топоры, рыболовные крючья, в том числе для переметов, корабельные заклепки, ледоходные шипы, гвозди. В-третьих, литейное дело и производство украшений из меди, бронзы, оловянно-свинцового сплава. В-четвертых, обработки кости и рога. Кроме бобров, велась также интенсивная охота на оленей, из рога которых вырезались различные изделия: гребни, в том числе скандинавские, пряслица. В-пятых, разведение скота, обработка кожи и шерсти, видимо, для производства шерстяных тканей и войлока. Продукция ремесла явно шла на продажу или на обмен на пушнину, причем не только в ближних районах, но и в весьма отдаленных¹⁷². Ремесленное производство на поселении обеспечивало промысел орудиями лова, инструментами, текстильными и кожаными изделиями. В целом, поселение можно охарактеризовать как факторию, занимавшуюся заготовкой пушнины в обширном районе вокруг Белого озера.

Время существования поселения Крутик хорошо датируется находками монет и украшений. К 1991 году было найдено 13 монет, самая старшая из которых представляет собой половину аббасидского дирхема 778/779 или 782/783 года, а младшие монеты – саманидские дирхемы 930/931 года. На поселении совершенно отсутствуют бусы X–XI веков, а также отсутствуют столь характерные для древнерусской культуры вещи, как шиферные пряслица¹⁷³. Это говорит о том, что поселение Крутик было заброшено еще до того, как территория вокруг Белого озера перешла в подчинение киевским князьям. Прекращение существования поселения Крутик, очевидно, было связано с изменением политической обстановки, и прошло мирно, без штурма и разорения. Судя по тому, что в одной из кузниц рядом с горном и наковальней были оставлены куски железа и кузнечные заготовки топора и двух ножей, поселение было оставлено одномоментно и его население больше на него не возвращалось. Есть и еще одна интересная находка, показывающая резкое изменение политической и экономической обстановки: местные литейщицы разошлись по окрестностям и жили в соседних поселках¹⁷⁴.

У этого района тоже должен был быть центр, причем центр богатый и весьма развитый. Есть сведения, что на поселении Луковец, расположенном при впадении реки Суды в Шексну¹⁷⁵ и затопленном ныне Рыбинским водохранилищем, при разведочных раскопках были найдены деревянные мостовые – принадлежность большого и богатого города, такого как Новгород.

«Экспедиции за хлебом»

Нужно отметить, что в самую первоначальную эпоху своего проникновения на территорию будущей Руси, скандинавские викинги относились к славянам явно враждебно. По всей видимости потому, что славяне изгнали скандинавов из Старой Ладоги в 760-х годах, разгромив и уничтожив их поселение. Первые такие походы состоялись, очевидно, еще в третьей четверти VIII века. Объектом нападения стали небольшие группы славян, поселившихся вблизи восточного и юго-восточного побережья озера Ильмень. Право открытия этого по праву принадлежит двум исследователям: И.И. Еремееву и О.Ф. Дзюбе. В своем феноменальном исследовании¹⁷⁶, они сумели доказать два важных для понимания истории раннего проникновения скандинавов на озеро Ильмень момента. Во-первых, славяне появились в этом регионе около VII века, заняв старые поселения и городища, которые примерно за 100–150 лет до них заселяли финские племена¹⁷⁷. Во-вторых, в середине или третьей четверти VIII века эти городища и поселения подверглись нападению скандинавов¹⁷⁸.

В это время на городищах на Ильмене появляется чужеродный материал и возникают несколько опорных пунктов явно пришлых и враждебных к местному населению людей. Если ланцетовидные наконечники стрел еще мало что доказывают, поскольку они имеют очень широкие аналогии, то вот появление Рюрикова городища дает более яркие доказательства. Это городище долгое время датировалось серединой IX века, но недавние раскопки позволили удревнить его дату до конца VIII века. Городище очень напоминает городища викингов в Англии¹⁷⁹. Городище появилось при интересных обстоятельствах. Во-первых, под валами были обнаружены следы распашки, то есть создатели этого опорного пункта заняли чью-то пашню или ляд. Во-вторых, в южной части городища было обнаружено большое количество черепов лошадей и коров. Их было очень много, некоторые черепа явно имели вторичное использование. И.И. Еремеев и О.Ф. Дзюба предположили, что это следы массового забоя скота, отнятого у местного населения¹⁸⁰. Это согласуется с остеологическими материалами близлежащих поселений¹⁸¹.

На поселениях и городищах VIII века по берегам озера Ильмень, не встречено следов обширных пожаров, обычно сопровождающих штурм. Присутствуют лишь россыпи наконечников стрел, иногда очень компактные¹⁸². Слабые следы нападений, очевидно, были уничтожены более поздними жителями этих поселений. Если бы не изобилие костей на Рюриковом городище, то трудно было бы понять, что такое грабительские походы были. Можно выдвинуть предположение, что эти нападения осуществлялись в основном, с целью захвата продовольствия: зерна¹⁸³ и скота. Нападения прекратились в самом конце VIII века, на что указывают находки ранних дирхемов¹⁸⁴. Рубеж VIII–IX веков прошел для населения этого региона спокойно, возобновилась торговля, очевидно, с купцами из мери или с их посредством.

Общий контекст позволяет сделать такие заключения. Во-первых, походы совершались еще до того, как возникла налаженная пушная торговля, и целью грабежа было продовольствие. Во-вторых, нападавшие вероятно выходили из Ладожского озера, из устья рек Сясь и Свирь, поднимались вверх по Волхову и некоторое время грабили прибрежные поселения на озере Ильмень и впадающих в него реках, куда могли добраться на кораблях или на лодках. Потом они снова спускались вниз к Ладоге. В-третьих, весьма вероятно, что одной из причин походов скандинавских викингов на славян в Приильменье была также вражда между финским населением и славянскими переселенцами¹⁸⁵. Скандинавы были связаны в то время главным образом с финнами, и вполне могли выступить как их союзники с выгодой для себя.

В результате этих походов скандинавы создали себе опорный пункт в истоке Волхова, возможно временный, а не постоянный. В Старую Ладогу после некоторого замирения с приильменскими славянами они не вернулись. Повторное завоевание Старой Ладоги скандинавами состоялось позднее.

Вверх по Волге

Куда скандинавы пошли дальше? Думается, что пошли они вверх по Волге от впадения Мологи, сначала в юго-западном, потом в западном направлении. При впадении реки Тверцы в Волгу открывался путь на север, через волок в реку Цну, впадающую в реку Мста и далее в озеро Ильмень¹⁸⁶. Дальнейший путь вверх по Волге выводил в район истока, в систему озер и болот, из которых берут исток также реки Днепр и Западная Двина. Этот регион, заболоченный, лесистый и малонаселенный, привлекал их, вероятнее всего, пушными богатствами.

Здесь скандинавы встречают уже совсем другое население. Верховья Волги, от Мологи до устья реки Нерли, впадающей в реку Клязьму, относятся к ареалу дьяковской культуры, вероятно балтской по своему происхождению. Поселения были довольно многочисленными и образовывали группы¹⁸⁷. Немного ниже впадения реки Корожечны в Волгу было крупное скопление дьяковских поселений, известное скандинавам по крайней мере с начала IX века¹⁸⁸. Население дьяковской культуры заселяло районы с черноземными почвами, но при этом основу хозяйства составляло животноводство: разведение лошадей и крупнорогатого скота¹⁸⁹. Нужно отметить, что отнесение этого района к дьяковской культуре для VIII–IX веков носит условный характер, поскольку оказалось очень трудно определить, что происходило на этой территории с конца дьяковской культуры и до появления памятников смоленских кривичей¹⁹⁰. Можно предположить, что эта территория на рубеже VIII–IX веков имела довольно редкое, но смешанное население, составленное из разных компонентов: балтского, финского и славянского.

Монетные находки говорят о том, что в начале IX века, то есть в 800-840-х годах, этот регион был включен в скандинавскую торговлю пушниной. Но скандинавы здесь не задержались. В этом регионе нет ни опорных пунктов, ни ярких скандинавских находок. Они прошли дальше, на водоразделы и перевалили их, следуя в западном и северном направлениях.

За водоразделами был уже совсем другой мир, населенный, в основном, славянами. Славяне, появившиеся в этих лесных районах в VI–VIII веках, основывали свое хозяйство не на скотоводстве, а на подсечно-огневом, впоследствии на пашенном земледелии¹⁹¹.

Население этого региона было очень неравномерным. На водоразделе Западной Двины и Ловати, который в целом был населен мало, было три небольших района расселения славян. Первый при впадении реки Межа в Западную Двину. Второй в верховьях рек Усвята и Кунья. Третий по реке Усвята к северо-западу от Жижецкого озера¹⁹². По Западной Двине насчитывается семь скоплений славянских поселений или отмечающих их курганных могильников, из которых самым крупным было скопление в районе современного Полоцка¹⁹³. Также славянское население было в самых верховьях Западной Двины, вблизи водораздела¹⁹⁴. Археологические материалы показывают, что в то время у славян этого региона какой-либо политической организации не было¹⁹⁵.

Как жители лесного района, славяне также добывали пушнину на продажу. По крайней мере с начала IX века славянское население на днепро-двинском междуречье торговало со скандинавами, на что указывает очень интересный клад у деревни Кислая на реке Каспле¹⁹⁶, а также целый ряд кладов начала IX века в верховьях Волги, Днепра и в верховьях Оки. Торговля со славянами, видимо, велась при посредничестве и участии мери¹⁹⁷.

Ранние монетные клады отражают как вовлечение населения верховьев Волги, Днепра и Оки в торговлю со скандинавами, так и ряд чисто военных скандинавских рейдов по этой территории¹⁹⁸. Когда скандинавы приходили с войной, то местные торговцы прятали свое серебро. Часть из них погибала, так что некоторые клады оставались невостребованными и дошли до наших дней, обозначая некогда свершившиеся события. Около 810 года или немного позднее был рейд вверх по Оке, от котого остались два клада, датируемых 807/808 и 810/811 годами. Около 816 или 818 года скандинавы поднялись вверх по Волге, перешли на Западную Двину, а затем перешли в верховья Днепра. Вероятно, это был больше разведывательный рейд. Но в результате этого рейда в верховьях Западной Двины появились скандинавские поселения с более или менее постоянным населением¹⁹⁹.

Далее, около 820 года скандинавы снова поднялись по Оке и повоевали обширный район по верхней Оке. От этого похода остались по крайней мере четыре клада, младшие монеты которых датируются 816/817 – 817/818 годами. Дальше, вероятнее всего, скандинавы прошли по верховьям Десны, затем повернули на юг, в верховья Сейма и дошли до верховий Псёла. На этих реках остались клады того же времени. Это был грабительский рейд, судя по материалам городища Новотроицкое на Псёле²⁰⁰.

Около 825 года или чуть позднее был еще один рейд в верховьях Волги, Западной Двины и Днепра, в котором они перешли на Десну в верховьях и прошли ее до впадения в Днепр. Видимо, их очень заинтересовал этот район, поскольку скандинавы определенно узнали о том, что Днепр течет на юг и впадает в некое, неведомое пока для них море. Они даже постарались обозначить поворот с Западной Двины к рекам, ведущим к водоразделу с Днепром особым навигационным знаком. Это был большой курган с плоской вершиной, насыпанный на месте взятого и сожженого викингами небольшого славянского поселения Горяны²⁰¹, между Крестовскими и Пушкарскими порогами на Западной Двине, в 20 км от города Велиж. Археологические данные оставили весьма яркие свидетельства об обстоятельствах захвата этого поселка²⁰².

После этого похода, скандинавы включили район водораздела Днепра и Западной Двины в сферу своей торговли. Вероятно, в это время или немного позднее, было основано поселение Гнездово, в тот момент пока еще небольшой скандинавский опорный пункт на Днепре.

С этими походами скандинавы вышли из пределов проживания финских племен, с которыми они поддерживали преимущественные контакты в течение первых десятилетий своего пребывания в лесной зоне нынешней Европейской части России. Перед ними открывались новые перспективы, среди которых, несомненно, почетное место занимало Черное море.

Посольство из Бертинских анналов

Вот здесь подходящее место для знаменитого посольства 839 года от хакана народа Рос, описанного в Бертинских анналах²⁰³. Тема была и есть исключительно важная, поскольку Бертинские анналы, во-первых, дают первое упоминание некоего народа рос в регионе, очень близком к будущей Руси; во-вторых, однозначно связывают этот самый народ рос со свеонами, то есть со шведами. Самых разнообразных попыток истолкования этого сообшения – не счесть. Если вырвать сообщение хроники из контекста, то можно, конечно, нафантазировать много чего, вплоть до всяких славянских держав. Между тем, у славян, обитавших в 40-х годах IX века в лесной зоне, не было никаких причин стремиться к завязыванию отношений с Византией, а уж тем более, с Каролингской империей; вряд ли славяне в лесной зоне даже слышали о таких государствах.

Вот у скандинавов, проникших в эту самую лесную зону незадолго до этого события, такие причины были. Во-первых, организация торговли пушниной. Во-вторых, разведывание маршрутов в незнакомые им страны, как с целью торговли, так и с целью нападения на них. Если уж скандинавы пробрались с Балтийского моря в Поволжье, в Подвинье и Поднепровье, что доказывается объективными археологическими материалами, то для них было вполне логично разузнать, куда им можно пойти дальше.

Название «рос». Латинский текст хроники грамматически ясно показывает, что народ этих послов называют народом рос, а не они себя так называют. В связи с этим, необходимо вспомнить гипотезу финского происхождения слова «русь», которую выдвинул в 1845 году А.А. Куник²⁰⁴. Остальные варианты были отвергнуты²⁰⁵. Лингвистический анализ указывает на то, что слово «русь» возникло в финском языке и перешло в древнерусский язык именно как финское слово, в ряду других финских названий племен. Это слово могло быть исконно финским или заимствовано из германских языков, но очень давно²⁰⁶.

Это может показаться странным, но имеет свои основания. Дело в том, что скандинавы в восточной Прибалтике и в дальнейшем, в Приладожье и в Поволжье, поначалу контактировали почти исключительно с финнами и должны были знать финский язык, те или иные его наречия. Финский язык был языком межплеменных контактов и для славян, которые в VI–VIII веках переселялись в районы, прежде заселенные финнами, и длительное время жили с ними в соседстве. Наконец, финский язык был широко употребим и в Булгаре, на торге, поскольку булгарские купцы имели давние и тесные связи с поволжскими и камскими финскими племенами²⁰⁷, вели с ними весьма интенсивную пушную торговлю еще до появления скандинавов. Таким образом, в IX веке финский язык в тех или иных его наречиях был своего рода lingua franca на обширной территории от Прибалтики до Поволжья. Финны называли скандинавов – Ruotsi, а скандинавы пользовались этим именем как общепонятным и общепринятым. Отсюда и произошло отмеченное в Бертинских анналах: «… которые говорили, что их, то есть их народ, называют рос».

Славяне заимствовали это слово от финнов, что убедительно и неопровержимо доказал еще А.А. Куник. Очевидно, скандинавские купцы ходили в торговые экспедиции вместе с мерянскими купцами в населенные славянами земли в верхнем Поднепровье и Подвинье. Славяне спрашивали меря, кто эти странные люди, что пришли с ними, говорящие на непонятном языке, резко отличающиеся одеждой, украшениями, нравом и поведением. Меря им отвечали – Ruotsi. За несколько десятилетий торговых контактов, по крайней мере с рубежа VIII–IX века и до 60-х годов IX века это слово могло сделаться общеупотребительным среди славян, постоянно контактировавших с финнами, перешло и закрепилось в славянском языке.

Посольство видимо началось с того, что в среде скандинавов в Тимерево, возникла мысль о том, чтобы разведать торговые маршруты и рынки сбыта пушнины насколько далеко, насколько это получится. Было составлено посольство, которое пошло в наиболее логичном направлении, вниз по Волге в Булгар. Правитель Булгарии был вассалом Хазарии, и, вероятно, при его помощи, послы проследовали в Итиль.

Почему именно Итиль? На это указывает титул хакана, упомянутый в Бертинских анналах. Это именно титул, а не имя Хакон, потому, что Ибн Русте в своем сочинении, написанном около 903 года, указывает, что главой русов был хакан²⁰⁸. Хотя такое толкование этого слова стало общепринятым, многих исследователей все еще смущает явно степной титул у правителя скандинавов²⁰⁹. На мой взгляд, титул хакана появился в результате адаптации пояснений, данных послами, к понятной хазарам и византийцам терминологии, вероятнее всего, при составлении сопроводительных писем, когда посольство отправлялось в Византию. Хаканом хазары обозначили некоего скандинавского вождя, под руководством которого были подчинены финские племена, по крайней мере меря и весь, на них наложена дань, а завоеватели расселились в захваченных землях²¹⁰. Это в целом соответствует тому, что должен был делать хакан с точки зрения тюрок и соответствует изученной по археологическим данным картине проникновения скандинавов в верхнее Поволжье. Вероятно, хазарский каган оценил перспективы союзных отношений с новоявленным северным правителем как очень хорошие, потому не поскупился на титул и отправил послов ко двору византийского императора. Почему – неизвестно. Вероятно, вопрос решили богатые дары пушниной.

Интересно отметить, что только в Ингельгейме заподозрили, что загадочные росы – это шведы. Это могло произойти по двум причинам. Во-первых, ни хазары, ни византийцы в то время еще не сталкивались со скандинавами. Во-вторых, все это время послы от хакана народа рос, очевидно, говорили по-фински и сопровождались переводчиком, переводившим с финского на тюркский, а в Византии и далее, должно быть, даже двумя переводчиками, один из которых переводил на тюркский, а второй – на греческий. В Ингельгейме, где были люди, знавшие скандинавские наречия, разговоры послов между собой подслушали и поняли, что они на самом деле скандинавы. Впрочем, инцидент для них окончился благополучно. Послов отпустили, и через Фризию вернулись назад по Балтийскому морю. О том, что послы вернулись, говорят несколько находок византийских монет императора Феофила. Они были найдены в Бирке, Тимерево и Гнездово. Также неподалеку от Тимерево был найден золотой солид императора Феофила²¹¹. Эти монеты, в особенности медные византийские монеты, не имевшие самостоятельной ценности, показывают, что люди, побывавшие в Византии во время правления императора Феофила, вернулись назад и именно в пункты, где присутствовали скандинавы.

Это посольство, как можно судить, не даром осталось в истории. Судя по всему, оно добилось небывалого успеха, и в первую очередь военно-стратегического. Именно после этого посольства викинги на Западе стали действовать крупными флотами, включавшими многие десятки и сотни кораблей.

Глава 4. Морское дело викингов

Флоты викингов – это интересная тема. Они доходили по некоторым сведениям до 800 единиц, были крупнейшими, если не самыми крупными парусными флотами в мировой истории. Для сравнения, испанская Непобедимая Армада, разгромленная англичанами в августе 1588 года, включала 138 кораблей. Ей противостоял флот Англии и голландских Соединенных провинции в составе 227 кораблей. Или вот, в битве при Лепанто в октябре 1571 года сошлись флот Священной лиги в составе 212 кораблей и флот Османской империи в составе до 290 кораблей. Это были крупнейшие морские битвы Средневековья, но в них флоты далеко не дотягивали до огромных флотов викингов.

Но викингам-флотоводцам определенно не повезло. От их выдающихся морских походов очень мало что осталось: очень краткие упоминания в хрониках и немногочисленные остатки кораблей. Причем упоминания в хрониках были оставлены их врагами, не знавшими в деталях, как викинги водили свои флоты по морям, да и не желавшие об этом узнавать и писать. Авторов хроник гораздо больше интересовали династические дрязги и чудеса самых разнообразных святых.

Викинги нам ничего о своем морском деле не оставили; мы лишь знаем, что они имели огромные флоты в многие десятки и даже сотни кораблей. Для понимания вопроса нужен ключ, и этим ключом будет Устав Морской государя императора Петра I.

Корабельная служба и распорядок

Когда Петр I стал работать над уставом для своего морского флота, он отнесся к своей задаче с большим старанием и прилежанием. Устав Морской вобрал в себя все самое ценное, что было в европейском морском деле, и был разработан очень тщательно. Флот Петра I включал в себя в конце царствования 106 ранговых кораблей и 24 корабля вне рангов. Среди них были большие корабли, например, линейный корабль «Гангут», построенный в 1719 году: водоизмещение около 1800 тонн, длина 50 метров, осадка 5,8 метров, экипаж 800 человек и 92 орудия. Вроде бы, не сравнить с драккарами викингов.

Но у петровского флота и флотов викингов определенно было нечто общее: принципы организации корабельного распорядка, корабельной службы, а также управления эскадрами, которые и обеспечивают саму способность флота выйти в море и воевать. Потому можно использовать петровский Устав Морской в качестве ключа. Он был составлен для парусно-гребного флота и наставления устава подходят и для драккаров викингов, ходивших и под парусом, и на веслах.

Начнем наш разбор с обязанностей капитана. У каждого корабля должен быть капитан, и таковой имелся и на любом корабле викингов. Вероятно, он часто совмещал обязанности капитана, штурмана²¹² и рулевого (или кормчего), но при этом был в первую очередь капитаном.

В обязанности капитана входили многие функции, которые, несомненно, были и у викингов.

Во-первых, капитан был обязан руководить приемкой припасов. Капитан в петровском флоте назначал ответственных офицеров, а потом принимал их доклады²¹³. На корабле викингов, видимо, было одно лицо, ответственное за приемку припасов, скорее всего, капитан.

Во-вторых, капитан был обязан разделить экипаж, еще до выхода в море, на части: для управления парусами и для боя, расписав каждому его место²¹⁴. Экипажи кораблей викингов также явно делились на части, на тех, кто будет управлять парусами и помогать капитану в управлении кораблем, и на тех, кто будет участвовать в бою. Каждому определялось место на корабле, которое он не мог покидать без разрешения.

В-третьих, в море капитан был обязан надзирать за расходом припасов, причем не только продовольственных, но и особенно парусов, канатов и прочих главных снастей корабля²¹⁵. Устав Морской был очень строг насчет корабельных припасов. То же было и у викингов, поскольку снаряжение корабля стоило, как было показано выше, очень недешево и его следовало беречь.

В-четвертых, очень важная обязанность капитана формулировалась так: «Во всех местах якорных должен знать грунт, где корабль его станет на якорь, сколько сажен канату выпущено. А в рейдах незнакомых должен знать, каков грунт в расстоянии длины двух канатов, во все стороны вымеряв всюду»²¹⁶. Морской канат в русском парусном флоте XVIII–XIX веков делался длиной 120 сажен или 255,6 метров²¹⁷. Таким образом, капитан должен был знать глубины якорной стоянки на 511 метров вокруг корабля. Несомненно, что подобное правило было и у викингов, но менее строгое, в силу малой осадки драккара. Викинги свои корабли часто вытаскивали на берег, для чего имели специальные катки, подкладываемые под киль; но и в этом случае капитаны должны были знать удобный подход к берегу, грунт дна и глубины, а также учитывать приливы и отливы. При отливе корабль мог оказаться далеко от воды, а приливом его могло унести в море.

В-пятых, капитан обязан был исполнять прилежно исполнять приказы своего командира по его сигналам и движению его корабля, особенно во время боя²¹⁸. Сигналы командующего эскадрой или флотом были абсолютно необходимы для управления кораблями, так что и у викингов капитаны были обязаны следить за сигналами и исполнять их.

В-шестых, флот на море, днем и ночью, а также на якорной стоянке, должен быть в определенном ордере, отчего каждый капитан должен смотреть, чтоб стоять в своем месте, и на море, и на якоре²¹⁹. Отступление от своего места в эскадре ввиду опасности каралось смертной казнью, а при виде неприятеля лишением чина или штрафом. Такой же порядок был и у викингов, особенно в крупных эскадрах и флотах.

В-седьмых, капитан был обязан давать сигнал при обнаружении чужих кораблей или флота, допрашивать любой чужой корабль, идущий к флоту или в гавань, а также искать неприятеля²²⁰. Викинги, безусловно, тоже имели такое же правило, хотя бы потому, что чужой корабль, военный, торговый или рыболовный, вполне мог быть разведчиком.

В-восьмых, капитан при абордаже неприятельского корабля не должен оставлять своего корабля, а должен назначать офицера с людьми для абордажа, дабы свой корабль не потерять²²¹. Вообще, согласно нескольким статьям Устава Морского, капитан в походе не должен был покидать своего корабля. Думается, что похожее правило было и у викингов, только менее строгое, в силу относительной малочисленности экипажа.

Считается, что главным лицом на корабле викингов был кормчий, то есть тот, кто сидел на руле и правил кораблем. Но это мнение неправильно, потому что слишком примитивно. Капитан драккара у викингов действительно часто сидел на руле и правил, но это была лишь небольшая часть его обширных и очень важных обязанностей, которых он имел больше, чем капитан петровского флота. Например, в петровском флоте набором матросов занималась Адмиралтейская коллегия, а капитан не имел прав ни взять на корабельную службу, ни отпустить с нее. У викингов набор команды, прием на корабль и отпуск с него, обучение, производство в чины и назначения на должности, а также наказания за проступки – все это, несомненно, было в единоличном ведении капитана. Все члены экипажа были людьми капитана, возможно за редкими исключениями, и во всем ему подчинялись, буквально жизнью и смертью.

Набирая людей в экипаж, капитан должен был их контролировать во всем. Он должен был знать всю корабельную службу во всех мельчайших деталях, наряду с навигацией и управлением кораблем, и должен был быть самым опытным и знающим моряком на корабле; только так он мог заслужить право командовать. Именно поэтому я думаю, что капитаны драккаров викингов не ходили сами ни на абордаж, ни в десант на берег, а находились неотлучно на кораблях вместе с группой помощников, необходимых для подготовки корабля к снятию с якоря, постановке паруса и к ходу. Это не так просто, как кажется. Потому капитанов берегли. Его легко могли зарубить в бою, а вот заменить его было очень трудно, если вообще возможно.

Отсюда следует вывод, гипотетический, но очень вероятный. Капитаном и у викингов стать было непросто, это требовало обучения и опыта. Между тем, конунги создавали огромные по численности флоты, в десятки и сотни кораблей. Каждому кораблю требовался капитан. Потому, думается, что у сильных и влиятельных конунгов были своего рода морские школы, в которых отбирались моряки, хорошо себя показавшие в морских походах. В этих школах их учили тонкостям и премудростям морского дела, необходимым, чтоб стать хорошим капитаном. Потом их назначали на корабли; вероятнее всего, по решению конунга. С новым кораблем было несколько проще: новоиспеченный капитан получал корабль и набирал себе экипаж. При замене капитана на кораблях с уже сложившимся экипажем, например, при гибели, по ранению или болезни прежнего капитана, скорее всего, требовалось согласие экипажа на замену²²². Все это довольно очевидно и целесообразно.

Далее, рассмотрим структуру экипажа корабля викингов. Устав Морской дает ключ и к этому вопросу, хотя его приходится редуцировать. Экипажи петровских линейных кораблей были многочисленными, до 800 человек, потому в их составе было много старших и младших офицеров, а также унтер-офицеров. Средний экипаж драккара викингов был порядка 30 человек, так что у них не было развитой системы чинов. Но при этом, видимо, было еще как минимум три человека в экипаже, которые исполняли офицерские функции. Один из них, скорее всего, был командиром абордажной команды или десанта на берег. Другой из них, скорее всего, совмещал функции нескольких офицеров: корабельного секретаря²²³, корабельного комиссара²²⁴, шкипера²²⁵, и квартирмейстера²²⁶. Третий из них, скорее всего, выполнял функции лейтенанта²²⁷. Эти функции были постоянными и были на любом корабле, так что у них должны были быть свои устойчивые термины. Они могли сохраниться в древней скандинавской литературе или в скандинавских языках, особенно в исландском. Но, насколько я могу судить, таких лингвистических исследований не делалось; во всяком случае таковые мне не встречались.

Итак, можно сделать гипотетическое описание корабельной службы у викингов, хотя бы в самых общих чертах.

Первое. Член экипажа, выполнявший функции лейтенанта, был заместителем капитана по управлению кораблем. По приказу капитана он ставил и убирал парус, управлял им, ставил весла и командовал гребцами. В функции этого офицера, говоря принятой морской терминологией, входили также сигналы, дневные и ночные, наблюдение за ветром; наблюдение за мелями и камнями, промер глубин при плавании вблизи берега, постановка на якорь и снятие с якоря. Наконец, этот офицер подменял капитана на руле, когда тому требовалось отдохнуть. От этого члена экипажа требовалось навыки и знания по управлению кораблем и навигации, чтобы помогать капитану в управлении. Вероятнее всего, именно эти люди со временем становились новыми капитанами.

Второе. Другой член экипажа, многоликий в едином лице, выполнял целый ряд важных функций на корабле. Он был и секретарем, и комиссаром, и шкипером, и квартирмейстером; от него зависел быт на корабле в море. Этот офицер распоряжался корабельной кассой, выдавал деньги и осуществлял закупки; укадывал груз в корабле для правильной дифферентовки, назначал места членам экипажа и контролировал их передвиния по кораблю на ходу. Также этот же офицер заведовал выдачей провианта и приготовлением еды в море, а также надзирал за приемом пищи. На кораблях готовилась горячая пища, особенно в дальних переходах, например, гороховая похлебка или крупяная каша, а также жареная рыба и мясо²²⁸. Особый надзор был также за расходованием и раздачей питьевой воды в море. В обязанности этого офицера входила чистота на корабле, особый и тщательный надзор за сухостью корабля, снастей, припасов и одежды. Разнообразные и сложные обязанности были у этого офицера. От него зависела сохранность груза, а потом и трофеев, здоровье и боеспособность экипажа, а также остойчивость, чистота и сохранность корабля. В сущности, без этого офицера драккар не мог быть боевой единицей, а мог быть лишь увеселительной лодкой. Таких людей на корабль выбирали очень тщательно, из опытных моряков, с крепкой хозяйственной жилкой и распорядительностью. Как следствие, их очень берегли и в бой, конечно, не отпускали. Этот офицер, вместе с капитаном и его помощниками был неотлучно на корабле, покидал его и сражался только при крайней необходимости.

Третье. Командир абордажной команды или десанта, помимо того, что он непосредственно командовал в бою, имел и на корабле важные функции: раскладка оружия и доспехов так, чтобы ничего не терялось и всегда было под рукой; чистка и исправление оружия; раздача оружия и доспехов перед боем, а также высадка десанта или абордажной команды.

В общем, корабельная служба у викингов была не менее трудной и сложной, чем на любых других парусных флотах. Она требовала разнообразных знаний и навыков, которым требовалось долго учиться, она требовала также дисциплины и исполнительности. Из этого гипотетического, но весьма вероятного обзора корабельной службы и распорядка у викингов вытекает важный исторический и историографический вывод. Викинги не были неорганизованной и разудалой шайкой грабителей. Напротив, они были жестко организованы и крайне дисциплинированы. К этому их приучал распорядок на корабле. Каждый член экипажа, явившись на корабль, занимал свое, строго определенное место. Оно выбиралось исходя из веса каждого члена экипажа и учитывалось при загрузке корабля. Хотя драккар был кораблем с хорошей остойчивостью, все равно требовалось разместить на нем балласт²²⁹, груз и экипаж так, чтобы корабль стоял на воде ровно, без крена и дифферента. Потому всякой вещи и каждому члену экипажа – свое место.

Покидать свое место, ходить по кораблю в море и на ходу запрещалось без разрешения капитана корабля или ответственного офицера по причине опасности крена. Каждый викинг на корабле все долгие дни морского перехода сидел на своем месте, покидая его лишь изредка по разрешению или приказу. Что бы ни случилось, какой бы ни был шторм или волнение на море, он должен был сидеть на своем месте, даже если его смывает волна или корабль тонет. С годами морских походов послушание и неукоснительное исполнение приказов входили у бывалых викингов в стойкую привычку. Соответственно, и сражались они на берегу так же: каждый на своем месте, по приказу командира, дисциплинированно и упорно. Потому-то викинги и могли бить малым числом превосходящие их в числе, но гораздо менее дисциплинированные племенные ополчения и феодальные дружины.

Это было совсем другое общество, чем мы привыкли себе представлять, слушая разного рда недалеких и не желающих думать «исследователей».

Навигация в открытом море

Навигацию в морском деле викингов мы тоже рассмотрим с помощью ключей: Устава Моского, принципов управления парусным кораблем с прямым парусным вооружением, морских лоций морей Северной Атлантики. Нам хорошо известно, какой был корабль у викингов и чем он был оснащен. Руководствуясь перечисленными ключами, мы можем довольно точно сказать, как он ходил по морям.

Известные нам сведения говорят, что викинги ходили по Балтийскому морю, через Северное море в Англию и Ирландию, доходили через всю Северную Атлантику, которая, прямо скажем, весьма сурова к мореплавателям, до Исландии и даже до Гренлании. В самых далеких плаваниях, викинги доходили до Белого моря²³⁰ на востоке и на северо-западе до острова Кингторссуак у восточного побережья Гренландии на 73 градусах с.ш.²³¹.

Как известно, у викингов не было компаса²³², так что для определения направления у них было солнце днем и созвездия ночью. Думается, что в море они чаще всего пользовались солнцем для определения своего курса. Важнейшими точками для них были: восход солнца, заход солнца и полдень. Если иметь для измерения высоты солнца лишь простейший гномон²³³, то «азимутальный круг» делится на четверти. Их можно условно назвать так, начиная от полдня: «послеполуденный» – от полдня до захода, «послезаходный» – от захода до полуночи, «предвосходный» – от полуночи до восхода и «предполуденный» – от восхода до полудня. С помощью гномона «предполуденную» и «послеполуденную» четверти можно разделить на более дробные части – румбы²³⁴. Мы не знаем в точности, как викинги это делали.

Курс, продолженный таким образом, конечно, был далек от точности. Однако, в Балтийском и Северном морях этого было вполне достаточно, поскольку викингам требовалось лишь пересечь море в выбранном направлении, а дальше они определяли свое положение и корректировали курс по береговым навигационным ориентирам. Лишь при переходах по Северной Атлантике викинги прокладывали и корректировали свой курс к берегам Исландии и обратно по звездам, более точным и надежным методом²³⁵.

В плаваниях по морям без карт, компаса и астрономических приборов им очень помогал ветер. Мне до сих пор непонятно, почему «исследователи» эпохи викингов за многие десятилетия не удосужились заглянуть в морские лоции и узнать, какие ветры господствуют в этой акватории. В Балтийском море господствуют ветры, дующие от запада, юго-запада и отчасти с юга, или точнее: юго-западные с повторяемостью 15–30 %, западные – 15–30 %, южные – 15–30 %. В Северном море, в навигационный сезон, то есть летом, господствуют ветры, дующие от юго-запада, запада и северо-запада, с повторяемостью 50–70 %, причем в южной акватории моря, то есть между Британскими островами и континентом, особенно устойчивы ветры, дующие от юго-запада. Это связано с тем, что между 35 и 65 градусами с.ш. ветры премущественно дуют с запада на восток в силу глобальной циркуляции атмосферы. Это обстоятельство все разъясняет с достаточной полнотой.

Таким образом, чтобы проложить курс, капитану корабля викингов следовало определить направление ветра и соотнести его с положением солнца и курсом корабля. Для этого у него был важнейший навигационный прибор – длинный шест, с привязанными к нему цветными ленточками. Он назывался steng и в русский язык это слово перешло в форме «стяг»²³⁶. Понаблюдав за ленточками на шесте, капитан мог определить, подходит ему ветер для нужного курса или нет. С этим «стягом» викинги не расставались и имели привычку, пристав к берегу, тут же втыкать его в землю у корабля.

Теперь нужно рассмотреть способность корабля викингов ходить под ветром. В качестве ключа мы возьмем наставление по управлению учебно-парусным судном «Крузенштерн»²³⁷. УПС «Крузенштерн» – четырехмачтовый барк, но парусное вооружение у него прямое²³⁸, так же как и у драккаров викингов. Потому принципы управления обоими кораблями одинаковые, несмотря на различия в размерах, количестве мачт и парусов.

Корабль с прямым парусным вооружением не может идти против ветра. Сектор противного ветра у такого корабля составляет по 60 градусов от носа по каждому борту. Однако, если ветер дует под углом к носу корабля под большим градусом, то движение становится возможным.

Курс парусного судна относительно ветра получил традиционные названия. В градусах от носа корабля к корме, по обеим бортам соответственно:

Бейдевинд – 60–80 градусов,

Галфвинд – 80-100 градусов,

Бакштаг – 100–170 градусов,

Фордевинд – ветер прямо в корму, 170–180 градусов.

Таким образом, драккар викингов мог идти под парусами и в том случае, если ветер дул в борт. Для того, чтобы идти под таким ветром, капитан должен был приказать брасопить рею к ветру. Рея с парусом могла поворачиваться горизонтально вокруг мачты, изменяя угол положения паруса к продольной оси корабля; брасопить – это поворачивать рею. Для курса бейдевинд 70 градусов, рея с парусом должна ставиться под 45 градусов к продольной оси корабля, раскрывая парус на тот борт, с которого дует ветер. На таком курсе рулевой правит под ветер, но он должен следить и за фактическим курсом, поскольку ветер ощутимо сносит корабль в сторону.