Kitabı oxu: «Лицензиар Аномалий»
Глава 1. Дело № 0-Ч-3/С-77-бис, или О недопустимости самовольного изменения кадастровых реалий
Авдей Петрович Мышкин любил порядок. Любил так, как иные любят женщин, деньги или, скажем, сдобные булочки с корицей. Порядок был его религией, его музой и его единственным, но надежным как швейцарский сейф другом. На его рабочем столе, отполированном за годы службы до тусклого блеска, каждая вещь имела свое утвержденное многолетней практикой место. Карандаши — строго грифелем вверх, в граненом стаканчике слева. Бланки — тремя стопками справа: для первичного осмотра, для актов несоответствия и, самая пухлая, для служебных записок. Даже чашка с остывшим ромашковым чаем стояла на специальном пробковом кругляше, который, в свою очередь, располагался на расстоянии ровно одного указательного пальца от края стола.
Эта любовь к системе делала его идеальным инспектором 3-го класса Ведомства по Учёту, Надзору и Регламентации Бытовых Аномалий. ВУНРеБА. Само это слово звучало для Авдея Петровича музыкой. В нем слышался скрип перьев, шелест переворачиваемых страниц в архивных папках и мерное гудение охранных рун, отпугивающих от здания Ведомства несанкционированные сквозняки.
Сегодняшнее утро, впрочем, несло в себе едва уловимый аромат хаоса. Он витал в воздухе, как запах гари от неудачного алхимического опыта. Началось всё с того, что секретарь начальника, Верочка, пронеслась мимо его стола, не сказав дежурного «доброго утречка», а лишь метнув на него взгляд, полный сочувствия. Так смотрят на приговоренных к годовой сверке архива. Сердце Мышкина, обычно стучавшее в строгом ритме маятника, потеряло один удар.
Вызов в кабинет начальника, Павла Игнатьевича Боровкова, не заставил себя ждать.
— А, Мышкин! Заходи, сокол! — прогремел Боровков. Начальник был полной противоположностью Авдея. Крупный, громогласный, с пышными усами, которые жили своей, совершенно независимой от регламента жизнью. Его стол был вечным полем битвы между документами, недоеденным бутербродом и коллекцией сувенирных мини-порталов, из которых то и дело высовывалось что-то любопытное и немедленно получало щелбан.
— Вызывали, Павел Игнатьич? — Авдей Петрович вошел, инстинктивно прижав к груди воображаемый портфель.
— Вызывал Петрович, вызывал. Дело есть. Особой, кхм, заковыристости. — Боровков почесал ус и протянул Авдею тонкую, но пугающе потрепанную папку. На обложке выцветшими чернилами было выведено: «Дело № 0-Ч-3/С-77-бис. Объект: жилой дом. Предварительный статус: злостное неповиновение».
У Мышкина похолодело внутри. «Бис». Это коротенькое слово в номенклатуре Ведомства означало только одно: дело было возвращено предыдущим инспектором с пометкой «невозможно к исполнению». А такое случалось реже, чем самовозгорающиеся налоговые декларации.
— Павел Игнатьич, так ведь это дело Горемыкина. Он же после него... — начал было Авдей.
— В бессрочный отпуск пошел, знаю! — отрезал начальник. — Нервишки подлечить. Говорит, дом над ним насмехался. Представляешь? Насмехался! Заявил, что у него лестница в уме не укладывается. Будто она у него, у Горемыкина, в уме поместиться должна! Она в плане БТИ помещаться обязана, вот где!
Боровков побагровел, но быстро взял себя в руки.
— Короче, Мышкин. На этот участок на Заболотистой улице глаз положил «Строй-Магистр». Солидная контора, хотят там возвести жилой комплекс «Изумрудные башни» с централизованным астральным отоплением. А эта развалюха им как кость в горле. Нам нужно дать официальное заключение. Либо ставим на учёт, если оно хоть каким-то нашим ГОСТам соответствует. Либо... — он многозначительно поднял палец, — признаем аномалией класса «Н», нестабильной, и даём предписание на регламентированный снос. Понимаешь?
Авдей Петрович понимал. Он понимал, что его отправляют в пасть к неизвестному чудовищу с одной лишь папкой и верой в силу правильно составленного протокола.
— Задача ясна, — отрапортовал он, чувствуя, как капелька пота медленно ползет по спине, нарушая идеальный порядок его накрахмаленного воротничка.
— Вот и славно! — просиял Боровков. — Ты у нас дотошный, Петрович. Умный. Ты с этим домом не по-горемыкински, не душой, ты с ним по инструкции! По форме! Обложи его актами, предписаниями, запросами! Забюрократь его до смерти! Иди.
Выйдя из кабинета, Авдей Петрович почувствовал себя гладиатором, выпущенным на арену. Путь на Заболотистую улицу был сродни путешествию в другую реальность. Центр города жил своей, упорядоченной магической жизнью. Вот мимо проплыла персональная дождевая тучка над цветочным магазином, орошая петунии; на боку тучки тускло блестел номерной жетон ВУНРеБА. Вот мальчишка пробежал в самозашнуровывающихся ботинках (аномалия класса «Б», пошлина — три медяка в год). Всё было знакомо, учтено и занесено в реестр.
Но чем дальше автобус увозил его от центра, тем более разреженным становился воздух порядка. Заболотистая улица оказалась последним оплотом цивилизации перед бескрайними торфяными полями. Она полностью оправдывала свое название: кривая, сырая, пропахшая тиной и застарелыми тайнами.
Дом №13 стоял в самом конце.
Он не выглядел зловеще. Нет. Он выглядел неправильно. Словно его нарисовал ребенок, еще не до конца освоивший законы перспективы. Один угол казался острее, чем должен быть, крыша была неуловимо асимметрична, а количество окон, если смотреть на фасад слева, никак не хотело совпадать с их количеством, если смотреть справа. Авдей Петрович трижды обошел дом по периметру, и каждый раз его внутренний калькулятор выдавал ошибку.
«Так, спокойно, — сказал он сам себе, доставая из портфеля планшет с зажимом. — Начинаем с первичного осмотра экстерьера. Форма 12-а».
Калитка была ржавой, но не запертой. Она открылась с таким душераздирающим скрипом, что у Мышкина заныли зубы. Скрип был сложным, многотональным, и инспектор невольно отметил про себя: «Тянет на акустическую аномалию 2-й категории. Требуется согласование с отделом Шумов и Вибраций».
Он прошел по заросшей дорожке к крыльцу. Дверь, обитая потрескавшейся кожей, выглядела древней. Никакого звонка, разумеется, не было. Авдей Петрович трижды постучал костяшками пальцев. Звук получился глухим, мертвым, будто он стучал в крышку гроба.
Он подождал минуту. Тишина.
Он постучал еще раз, уже настойчивее, вложив в стук всю мощь и неотвратимость Ведомства.
И тут дверь беззвучно, сама собой, приоткрылась. Из щели пахнуло пылью, сушеными травами и чем-то еще, неуловимо знакомым... запахом бабушкиных сказок.
— Есть кто дома? — робко спросил Авдей, заглядывая внутрь. — Инспектор Ведомства по Учёту...
Договорить он не успел. В темном коридоре, прямо напротив двери, висело старое, тусклое зеркало в почерневшей раме. И в тот момент, когда Авдей заглянул внутрь, его собственное отражение в этом зеркале подмигнуло ему и приложило палец к губам, словно призывая к молчанию.
Авдей Петрович Мышкин замер, глядя на отражение, которое явно жило собственной жизнью. В его голове, как набатный колокол, билась лишь одна мысль, единственно правильная в этой ситуации:
«Это в какой бланк вписывать?!»
Мысль о бланках была не просто панической. Она была спасательным кругом. Для Авдея Петровича любая, даже самая чудовищная аномалия, переставала быть таковой, как только для неё находилась соответствующая графа в документе. Описанное, учтенное и подшитое — значит, практически обезвреженное.
Он застыл, вцепившись в ручку портфеля с такой силой, что побелели костяшки. Его отражение — назовем его для ясности «субъект зеркальный, неустановленный» — не спешило исчезать. Оно, напротив, устроилось в раме поудобнее, чуть склонило голову набок и посмотрело на Авдея с выражением нескрываемого сочувствия. Будто не он, инспектор при исполнении, а оно, отражение, было здесь представителем власти, к которому на прием пришел очередной чудак-проситель.
Авдей Петрович судорожно сглотнул. В голове, как на старинных счетах, щелкали костяшки параграфов. Так. Отражение самопроизвольное, мимическое. Не является иллюзией (глаза не слезятся, в ушах не звенит). Не является призраком (отсутствуют температурная аномалия и эктоплазменные следы). Подпадает под параграф 4, пункт «д» Инструкции по работе с объектами зеркального типа: «Проявление независимой или квазиразумной активности». Требует составления Акта формы З-14 с привлечением специалиста-оптика 2-го разряда и...
Его мыслительный процесс был прерван. Из глубины темного коридора донеслось шарканье. «Шарк, шарк». Звук домашних тапочек, старых и, несомненно, очень удобных.
— Ну чего стоишь на пороге, мил человек? Простынешь, — раздался дребезжащий, но на удивление бодрый старушечий голос. — Петрович-младший, а ну не балуй! Испугаешь гостя, компотом не поделюсь!
Субъект в зеркале тотчас принял испуганный вид, вжал голову в плечи и сделал вид, что он — самое обычное, скучное отражение.
Из темноты появилась хозяйка. Это была крохотная, высохшая старушка в ситцевом халате с цветочками, которые, казалось, были старше самого Авдея. Седые волосы были собраны в небрежный пучок, а на носу сидели очки с такими толстыми линзами, что глаза за ними казались двумя удивленными смородинками.
— Вы Серафима Аркадьевна? — преодолевая оцепенение, спросил Мышкин.
— Она самая, — кивнула старушка. — А ты, чай, из Ведомства? Горемыкин-то, бедолага, всё грозился, что сменщика пришлет. Говорил, умом тронется тут. А я ему: не тронешься, милок, тут трогаться нечем, тут жить надо. Проходи, раз пришел.
Она махнула рукой, приглашая войти. Авдей Петрович, бросив последний подозрительный взгляд на зеркало (оно теперь отражало его с безупречной точностью, но, казалось, в глубине изображения всё еще таилась насмешка), шагнул через порог.
И немедленно споткнулся на ровном месте.
— Осторожнее! — всплеснула руками Серафима Аркадьевна. — Фёдор не любит, когда по нему чужие топчутся.
— Фёдор? — не понял Авдей, оглядывая абсолютно ровные, хоть и старые, половицы.
— Половица эта, — пояснила старушка как о само собой разумеющемся. — С характером. Ты на неё наступил, вот она и выпятилась. Ты извинись.
Авдей Петрович застыл в позе человека, которому предложили провести служебное расследование в отношении асфальтового катка. Извиниться. Перед половицей. Этого не было ни в одной инструкции. Даже в приложении к разделу «Взаимодействие с разумными стройматериалами», которое он, к своему стыду, читал по диагонали.
— Гражданка... — начал он своим самым официальным тоном, пытаясь вернуть ситуацию в бюрократическое русло. — Я инспектор Мышкин. Мне поручено провести инвентаризацию вашего домовладения с целью...
— С целью снести нас к лешему, знаю, — беззлобно перебила старушка. — «Строй-Магистр» этот ваш, как комар зудит, третий год уж. Ты лучше скажи, чай будешь с малиновым вареньем? Дом любит, когда в нём пахнет вареньем, сразу добреет.
Она, не дожидаясь ответа, прошуршала в сторону кухни, оставив Авдея одного в полутемном коридоре. Дом молчал. Но это молчание было тяжелым, внимательным. Инспектор чувствовал себя так, словно его разглядывают сотни невидимых глаз. Скрипнула половица где-то наверху. Тяжело вздохнула печь в гостиной. Даже пылинки, пляшущие в косом луче света из окна, казалось, выстраивались в какие-то осмысленные, но непонятные ему узоры.
«Собраться, нужно собраться!» — приказал себе Мышкин. Страх — это неконструктивно. Есть задача, есть методика. Он достал из портфеля свой главный инструмент, свою гордость — регламентированную лазерную рулетку «Точность-М», поверенную в Главной Палате Мер и Весов.
— Начнем с базовых параметров, — пробормотал он сам себе, направляя красный лучик в дальний конец коридора. — Длина помещения...
Он нажал на кнопку. Рулетка пискнула. На маленьком экране высветилось: 12,04 м.
— Так, — Авдей Петрович аккуратно занес цифру в бланк. — Теперь ширина.
Он повернулся на девяносто градусов, измерил. 1,82 м. Всё шло на удивление гладко. Возможно, Горемыкин был просто истериком? Возможно, дом, почувствовав твердую руку профессионала, смирился?
Чтобы закрепить успех, он решил провести контрольный замер длины. Снова направил лучик в конец коридора. Писк.
На экране было: 11,98 м.
Авдей Петрович моргнул. Он протер экранчик специальной замшевой тряпочкой. Снова нажал.
12,01 м.
Он почувствовал, как по спине снова побежала та самая предательская капелька пота. Он навёл рулетку еще раз.
13,15 м.
Коридор не менялся. Он выглядел абсолютно так же, как и минуту назад. Но цифры... цифры плясали, как пьяные на ярмарке. Это было невозможно. Это было антинаучно. И, что хуже всего, совершенно не документируемо. Какую цифру вписывать в отчет?! Среднее арифметическое?
— А я тебе говорила, — раздался из кухни голос Серафимы Аркадьевны, — дом с характером. Он не любит, когда его меряют. Считает это неприличным. Ты бы лучше чаю выпил.
Из кухни донесся умопомрачительный аромат малины.
Авдей Петрович стоял посреди коридора, который то ли сужался, то ли расширялся, с бесполезным чудом техники в руке. Его мир, построенный на точных цифрах, допусках и погрешностях, трещал по швам. Он посмотрел на рулетку, потом в темный проем кухни, откуда так уютно пахло вареньем.
И впервые за свою многолетнюю службу он понял, что инструкция на этот случай еще не написана. И, возможно, не будет написана никогда.
Глава 2. О недопустимости применения кухонной утвари не по прямому назначению и тактическом значении чаепития
Решение пришло не сразу. Оно зародилось в той части мозга Авдея Петровича, которая отвечала не за параграфы и инструкции, а за выживание. Это было решение, продиктованное веками эволюции, позволившей предкам инспектора Мышкина пережить мамонтов, ледниковые периоды и, что гораздо страшнее, внеплановые квартальные отчеты. Он решил провести тактическое отступление на заранее подготовленные позиции, а именно — на кухню.
Он не сдался. Нет. В его внутреннем лексиконе такого слова не существовало. Он просто менял диспозицию для более глубокого анализа противника. Чаепитие с гражданкой Серафимой Аркадьевной отныне классифицировалось как «сбор устных показаний в неформальной обстановке».
— Иду! — сказал он с той степенью важности, с какой полководец соглашается на перемирие.
Кухня оказалась на удивление уютной. И, к облегчению Авдея, подчинялась законам евклидовой геометрии. По крайней мере, на первый взгляд. Большой деревянный стол, накрытый клетчатой скатертью. Пузатый чайник на плите, уже начинающий добродушно попыхивать паром. И аромат. Этот аромат малинового варенья был настолько плотным, густым и всепроникающим, что, казалось, его можно резать ножом и намазывать на хлеб.
— Присаживайся, милок, не стесняйся, — прошамкала Серафима Аркадьевна, доставая с полки две разные чашки. Одна была солидной, фаянсовой, с изображением пастушки. Другая — простая, граненая, из тех, что переживут падение с пятого этажа и даже не треснут. Солидную чашку она поставила перед Авдеем.
Мышкин сел на краешек табуретки, положив драгоценный портфель на колени. Он был в стане врага, расслабляться нельзя.
— Так вот, гражданка, — начал он, решив ковать железо, пока оно не превратилось в какую-нибудь не классифицируемую субстанцию. — По поводу нестабильности пространственных характеристик коридора.
— А, это он балуется, — отмахнулась старушка, насыпая в заварник щедрую порцию чая. — Настроение у него сегодня игривое. Ты на него не серчай. Он у меня с норовом, но отходчивый. Вот учует запах варенья, сразу покладистей станет.
Чайник на плите вдруг издал тоненький, мелодичный свист. Но это был не просто свист. Это была вполне узнаваемая мелодия старинного вальса. Просвистев два куплета, чайник деликатно замолчал.
Авдей Петрович замер с открытым ртом. «Акустическая аномалия, музыкальная, самовоспроизводящаяся. Класс... класс...» — лихорадочно соображал он. Подходящего класса не находилось.
— О, «Дунайские волны», — улыбнулась Серафима Аркадьевна. — Значит, доволен. Хороший знак.
Она поставила на стол вазочку с вареньем и сахарницу. И тут Авдей Петрович увидел это. Ложечка в сахарнице. Она была абсолютно неподвижна. Но в тот момент, когда Серафима Аркадьевна отвернулась, чтобы снять чайник с плиты, ложечка шевельнулась. Она лениво повернулась, зачерпнула немного сахара и элегантным движением стряхнула его обратно. Словно разминалась.
Инстинкт инспектора взял верх над изумлением. Это! Вот оно! Конкретное, осязаемое нарушение! Не какой-то там неуловимый коридор, а материальный объект!
— Прошу прощения! — почти выкрикнул он, заставив старушку вздрогнуть.
Он молниеносно расстегнул портфель, извлек свежий бланк «Акта о фиксации самодвижущегося объекта, категория „Бытовая утварь“» (форма У-7) и положил его на край стола, подальше от липких следов варенья.
— Что такое, милый? — не поняла Серафима Аркадьевна.
— Объект! — торжествующе произнес Авдей, указывая дрожащим пальцем на сахарницу. — Проявляет признаки несанкционированной автономной моторики!
Старушка посмотрела на ложечку, потом на инспектора.
— А, это Степан, — сказала она. — Он сахар перемешивает, чтобы не слеживался. Очень хозяйственный.
«Степан», — механически записал Мышкин в графу «Предположительное наименование объекта».
— Гражданка, вы понимаете, что любой самодвижущийся столовый прибор подлежит обязательной регистрации? — строго спросил он, чувствуя, как возвращается уверенность. — Необходимо установить его привод, источник энергии и степень потенциальной опасности для пользователя!
— Какая опасность, милок? Он же не кусается, — пожала плечами хозяйка, разливая ароматный чай по чашкам. — Он, наоборот, даже помогает. Заботливый.
Авдей Петрович уставился в бланк. Графа «Источник энергии». Что писать? Магия? Это было слишком общо и ненаучно. «Неустановленный кинетический импульс»? Звучало солидно. Он уже начал выводить буквы, когда ложечка «Степан» снова ожила. Она высунулась из сахарницы, повернулась к бланку, словно прочитала написанное, и осуждающе покачала ручкой из стороны в сторону. Затем снова нырнула в сахар.
Рука инспектора застыла в воздухе. Объект не просто двигался. Объект, похоже, обладал собственным мнением относительно заполняемых на него документов. Это уже тянуло на совершенно другую форму — «Акт о противодействии представителю власти со стороны неодушевленного, но предположительно разумного объекта». Такого бланка в его портфеле не было. Его, скорее всего, вообще не существовало в природе.
— Вы видите? — прошептал он. — Оно выражает несогласие!
— Ну, я же говорю, с характером, — ничуть не удивилась Серафима Аркадьевна. — Ему имя не нравится, которое ты записал. Он не «объект». Он — Степан. Ты пей чай, не отвлекайся, остынет.
Авдей Петрович в полном смятении отложил бланк. Он сделал глоток чая. Чай был восхитителен. С нотками каких-то трав, с глубоким, бархатным вкусом и, конечно, с этим божественным ароматом малины. Он незаметно для себя сделал второй глоток, потом третий. Напряжение, державшее его в тисках с самого утра, начало понемногу отпускать.
— Дом этот, он давно такой? — спросил он, уже не как инспектор, а как простой, сбитый с толку человек.
— Да, почитай, что всегда, — ответила старушка, с удовольствием глядя, как гость пьет её чай. — Его еще мой прадед не строил, а, как бы сказать, выхаживал. Нашел тут саженец каменный, чудной такой. Огородил, поливал. А он расти начал. Не ввысь, а вширь. Комнаты наращивал, окна прорезал. Как дерево. Так что он у нас не постройка, он у нас — урожай.
«Урожай», — повторил про себя Мышкин. В голове пронесся вихрь. Если дом — это растение, то он подпадает под юрисдикцию не ВУНРеБА, а Ведомства по Агро-Магическому Надзору! Это совершенно другие протоколы, другие специалисты! Это гениально! Это лазейка!
— А документы у вас на него есть какие-нибудь? «О происхождении?» —с замиранием сердца спросил он.
— А как же! — обрадовалась Серафима Аркадьевна. — Есть одна бумажка, прадеду еще выдали. Самая главная.
Она встала, подошла к старому комоду и извлекла из него пожелтевший, сложенный вчетверо лист. Авдей Петрович принял его с благоговением. Это мог быть его пропуск из этого ада абсурда.
Он осторожно развернул документ. Это была справка, выданная сто лет назад Земской Управой. На бумаге с водяными знаками каллиграфическим почерком было выведено: «Сим удостоверяется, что подателю сего, Ефиму Скоробогатько, дозволяется на данном участке выращивать „неведому зверушку“, покуда оная не мешает соседям и не нарушает общественное спокойствие». И печать. Размытая, фиолетовая.
Авдей Петрович долго смотрел на справку. «Неведома зверушка». Это была не лазейка. Это была пропасть. Такой классификации не было ни в одном ведомстве. Это был юридический вакуум. Он был в тупике. Снова.
— Ну что, помогла бумажка? — с надеждой спросила старушка.
— Неоценимо, — глухо ответил инспектор, аккуратно складывая документ. Он понял, что легких путей здесь не будет. Прямой штурм провалился. Нужно менять тактику.
Он допил чай, встал и с неожиданной для самого себя решимостью произнес:
— Хорошо. Прямые измерения невозможны. Переходим к плану «Б». Визуально-феноменологическое наблюдение. Мне необходимо составить хотя бы примерный план помещений. Проведите меня по дому. Пожалуйста.
Серафима Аркадьевна просияла.
— Конечно, милок! С этого и надо было начинать! Пойдем, я тебе нашу залу покажу. Она у нас самая нарядная.
Она открыла дверь, ведущую из кухни. Авдей Петрович, приготовившись записывать и зарисовывать, шагнул за ней.
За дверью был тот самый коридор, в котором он уже был десять минут назад. С тем же зеркалом на стене. И его отражение, «субъект зеркальный», снова нахально ему подмигнуло.
Кажется, план «Б» тоже только что с треском провалился.
Глава 3. О тщетности картографии, пользе феноменологии и не классифицируемых пылевых агрегатах
На одно ужасное, тонущее в трясине отчаяния мгновение Авдей Петрович Мышкин заподозрил, что он сошел с ума. Что Горемыкин был прав. Что этот дом — не аномалия, а персональный, выписанный лично ему ад, где коридоры зациклены, а зеркала подмигивают, отправляя инспектора на очередной круг страданий. Он даже проверил, не прилип ли к его ботинку какой-нибудь «блуждающий порог» — редкая, но крайне неприятная аномалия, заставляющая носителя возвращаться в исходную точку. Нет, подошвы были чисты.
— Он так играет, — пояснила Серафима Аркадьевна, глядя на его вытянувшееся лицо. — Не любит, когда по нему ходят с деловым видом. Хочет, чтобы сначала его суть поняли, а уж потом — залы осматривали.
— Суть? — переспросил Авдей, и в голосе его прозвучала вся скорбь мира. — У вашего объекта нет сути! У него есть только набор несоответствий! Его кадастровый номер должен состоять из одних вопросительных знаков!
— Ну зачем же так грубо, — обиделась старушка. — Он живой, всё слышит.
И в подтверждение её слов в коридоре что-то изменилось. Воздух неуловимо потеплел. Из-за закрытой двери, ведущей, предположительно, в гостиную, донесся едва уловимый аромат свежеиспеченного хлеба и далекий, как эхо, детский смех. Всё это длилось не дольше трех секунд, а затем исчезло, оставив после себя лишь гулкую тишину и недоумение.
Мышкин замер, принюхиваясь.
— Что это было?
— А, это сквознячок. Памятный, — буднично ответила Серафима Аркадьевна. — Дом иногда вспоминает. То, как прабабка моя пироги пекла, то, как я маленькая тут с куклами играла. Сквозняки такие, знаешь, с картинками. Главное, форточку не открывать, а то выдует воспоминание, ищи его потом по всей улице.
Авдей Петрович лихорадочно достал блокнот. «Фиксация несанкционированного хроно-сенсорного явления. Тип: ольфакторно-акустический. Категория: блуждающий. Потенциальная опасность: вызывает ностальгию, несовместимую с исполнением служебных обязанностей».
И тут его осенило.
Он посмотрел на свои бланки, на рулетку, на тщательно заточенный карандаш. Всё это было бесполезно. Он пытался измерить океан столовой ложкой. Он пытался применить законы архитектуры к живому, капризному, вспоминающему существу. Он был не прав. Не дом был неправильным. Неправильным был его подход.
— План «Б» отменяется, — торжественно провозгласил он, убирая рулетку в портфель.
— А какой будет? — с любопытством спросила хозяйка.
— План «Ф»! — ответил инспектор, и в его глазах впервые за этот день загорелся не страх, а азарт первооткрывателя. — Феноменологическое наблюдение.
— Чего-чего? — не поняла старушка.
— Я не буду его измерять. Я буду за ним наблюдать. И записывать. Не то, какой он, а то, как он себя ведет. Мне нужна не карта, мне нужен дневник его жизни!
Это была революция. Личная коперниковская революция Авдея Мышкина. Не дом вращается вокруг его инструкций, а его инструкции должны вращаться вокруг дома!
— Ну, это другое дело! — обрадовалась Серафима Аркадьевна. — Это он любит. Внимание — это как удобрение для него. Куда сначала пойдем? Может, на чердак? Там самое интересное.
Чердак. Слово, от которого у любого инспектора ВУНРеБА начинался нервный тик. Чердаки были рассадниками нелицензированных привидений, нелегальных порталов, созданных сквозняками, и, хуже всего, складами старья, каждое из которых потенциально могло оказаться артефактом.
— Ведите, — стоически произнес Авдей, готовясь ко всему.
Лестница на чердак нашлась в самом неожиданном месте — за гобеленом, изображавшим охоту на сиреневого грифона. Она была крутой, скрипучей, и каждая ступенька издавала свой собственный, уникальный стон. Одна стонала, как старый министр, страдающий подагрой, другая хихикала, третья — ворчала. Авдей мысленно отмечал: «Лестничный пролет. Акустическая аномалия, полифоническая. Требуется консультация музыковеда».
Люк на чердак был тяжелым и не поддавался.
— А, ну да, — спохватилась Серафима Аркадьевна. — Он пароль просит.
— Пароль? — брови инспектора взлетели к самой линии роста волос.
— Угу. Загадку. Он любит загадки.
Она прокашлялась и пропищала тоненьким голоском, обращаясь к потолку:
— Зимой и летом одним цветом.
Сверху что-то крякнуло, щелкнуло, и тяжелый люк со скрипом откинулся, открывая темный проем.
— Ёлка? — предположил Авдей, просто чтобы поддержать этот театр абсурда.
— Не-а, — хихикнула старушка. — Твой начальник, когда ему новый квартальный отчет несут.
Авдей промолчал, решив не заносить этот факт в протокол.
На чердаке пахло пылью, временем и чем-то сладковатым, похожим на сушеные яблоки. Пространство было огромным, теряющимся в полумраке под сводами высокой крыши. Повсюду громоздились горы вещей: старые сундуки, сломанная прялка, манекен без головы, одетый в камзол времен очаковских, медный таз, какие-то клетки. Рай для барахольщика и ад для инспектора.
— Вот, гляди, — прошептала Серафима Аркадьевна, указывая в темный угол.
Авдей присмотрелся. Сначала он ничего не увидел. А потом пыль в углу зашевелилась. Она не просто шевелилась. Она собиралась в небольшие пушистые комочки размером с кулак. Комочки отращивали себе крохотные лапки, глазки-бусинки и начинали деловито бегать по полу. Один такой комочек подбежал к старому сапогу, тщательно собрал с него пыль, скатал её в шарик и съел.
— Что это такое? — пролепетал Мышкин, чувствуя, как его мозг отказывается это классифицировать.
— Домовые пыжики, — с нежностью ответила старушка. — Очень полезные в хозяйстве. Уборку делают. Тихие, неприхотливые. Питаются пылью, размножаются сквозняками.
Целая колония пыжиков деловито сновала по чердаку. Они работали слаженно, как команда уборщиков. Вот несколько из них, объединившись, тащили куда-то упавшее перо. Вот один, самый крупный, гонял паука, который сплел паутину в неположенном месте.
Авдей Петрович медленно, как во сне, достал свой блокнот. Его рука выводила слова сама:
«Обнаружен неизвестный науке вид. Предположительное наименование: „Пыжик домовой“ (Pulvex domesticus). Форма жизни: кремниево-органическая, основа — бытовая пыль. Поведение: стайное, выраженная социальная иерархия. Род деятельности: несанкционированный клининг. Степень опасности: минимальная, но подрывает основы лицензированной уборочной деятельности...»
Он оторвался от записей и посмотрел на этот невероятный, кишащий жизнью мир. Он вдруг понял, что этот дом — не просто аномалия. Это целая экосистема. Закрытая, самодостаточная, живущая по своим, неизвестным ему, но, несомненно, существующим законам.
Он, инспектор 3-го класса Авдей Петрович Мышкин, был здесь не судьей и не палачом. Он был Колумбом, высадившимся на берег нового, совершенно неизведанного континента.
Он захлопнул блокнот.
— Мне нужно подумать, — сказал он, и голос его был необычно глухим. — Мне нужно очень много подумать.
Спустившись с чердака, он, не говоря ни слова, прошел на кухню и сел за стол. Проигнорировав все свои официальные бланки, он достал абсолютно чистый лист бумаги. Подумал секунду и вывел наверху красивым, почти каллиграфическим почерком заголовок, который был нарушением всех мыслимых и немыслимых уставов ВУНРеБА:
«Журнал феноменологических наблюдений. Объект: Дом №13, живой».
Кажется, для инспектора Мышкина сегодня начиналась совсем другая служба.
Глава 4. О портретном консенсусе, скрытых помещениях и непредвиденной миграции наблюдаемых
Сидя за кухонным столом Серафимы Аркадьевны, Авдей Петрович Мышкин чувствовал себя человеком, который только что сжег все мосты, а потом с удивлением обнаружил, что ему нравится смотреть на огонь. Его «Журнал феноменологических наблюдений» лежал перед ним как декларация независимости. Первый лист, пока еще девственно чистый, обещал не порядок, но смысл. Это было пугающе и восхитительно одновременно.
Вся его предыдущая служба была построена на борьбе с хаосом. Он был воином света, чьим мечом был циркуляр, а щитом — должностная инструкция. А теперь он понял, что его враг — вовсе не враг, а просто... другой. Непонятный. И чтобы его понять, нужно не воевать, а слушать.
— Итак! — произнес он, поднимаясь. В его голосе появились новые, почти капитанские нотки. — Наблюдение продолжается. Куда мы направляемся теперь? Вы упоминали залу.
— Конечно, милок, пойдем, — Серафима Аркадьевна, кажется, была в восторге от перемены в своем госте. — Только ты это... не удивляйся там особо. Родственники у меня, знаешь ли, с гонором.
«Родственники?» — мысленно переспросил Авдей, но вслух ничего не сказал, лишь покрепче сжал в руке свой новый рабочий инструмент — блокнот.
Дверь в залу на этот раз нашлась именно там, где и ожидалось. Это было самое большое помещение в доме, какое он до сих пор видел. Высокий потолок, подернутый легкой паутиной, казался куполом старинного собора. В центре комнаты стоял круглый стол, окруженный разномастными креслами с высокими спинками, словно застывшими в ожидании вечного семейного совета. Но главными здесь были не они. Главными были портреты.
