Kitabı oxu: «По поводу самопризнаний двух петербуржцев»

I

Петербуржца всегда изображаютъ сухимъ и порой даже мрачнымъ эгоистомъ; выражается онъ безжизненнымъ, оффицiально-газетнымъ слогомъ; имѣетъ даже отвращенiе нѣкоторое къ кореннымъ русскимъ словамъ. Все это, правда, пожалуй, – но есть предметъ, о которомъ петербуржецъ любитъ особенно поговорить и поговорить съ жаромъ; когда онъ становится такъ-же уморительно краснорѣчивъ, какъ петербуржскiй публицистъ, разсуждающiй о политикѣ г. Бисмарка, или о смерти г. Мокара.

Этотъ предметъ, эта любимая и неистощимая тема – умственное, нравственное и всякое другое превосходство города Санктпетербурга не только надъ прочими городами обширной россiйской имперiи вообще и надъ невѣжественной Москвой въ особенности, но чуть-ли даже не надъ всѣми городами Европы.

Петербуржецъ считаетъ себя, первое, за человѣка образованнаго, который разнымъ наукамъ у нѣмца обучался, – а всю Россiю за дикую и невѣжественную страну. Прислушайтесь, и откроются вещи прелюбопытныя. Напримѣръ, чтó знаетъ петербуржецъ о народѣ, какiе разсказы ходятъ въ петербуржскихъ кружкахъ про мужиковъ, какъ въ нихъ представляется крестьянскiй говоръ?

По-русски петербуржецъ вообще разумѣетъ довольно плохо; быта русскаго совсѣмъ не знаетъ; сближается съ народомъ только трясясь на дрожкахъ, или катя въ санкахъ, когда онъ съ извощикомъ любезно разговариваетъ. Освѣдомится какой губернiи, и положимъ, что извощикъ изъ Опскова, – вотъ ужь нашъ цивилизованный мудрецъ и улыбается: какъ, дескать, смѣшно эти мужички говорятъ. Въ былое время спрашивали еще: помѣщичiй-ли, или государственный? «Мы господскiе», отвѣтитъ извощикъ. И чудно это покажется петербуржцу: «господскiе», а не помѣщичьи. Во глубинѣ души странно ему слышать такiя слова; онъ даже увѣренъ, что извощикъ слово «господскiй» употребилъ единственно по невѣжеству.

Это любезное заигрыванiе съ народомъ весьма любопытно. Теперь, уже многiе цивилизованные петербуржцы, разговаривая съ мужиками, на вы больше говорятъ. Вы – это символъ вѣжливости, шагъ по пути прогресса, признанiе личности простого человѣка. Вѣдь право-же такъ думаютъ истые петербуржцы. Вспомните какiе споры шли о томъ, какъ въ воскресныхъ школахъ мальчикамъ говорить: ты или вы, и какiя горячiя обличенiя сыпались на голову тѣхъ, кто предлагалъ ты говорить. Почему-то это ужасомъ казалось; а почему – въ толкъ взять трудно. «Пусть вамъ мальчикъ ты говоритъ», учили цивилизаторы, «а вы все-таки ему вы говорите». Ну, и говорили.

Но еще лучше поддѣлыванiе подъ народный говоръ. По мнѣнiю петербуржца, крестьянинъ не можетъ двухъ словъ связать безъ различныхъ уснащиванiй и украшенiй рѣчи, въ родѣ словъ «значитъ, теперича, того» и т. п. Анекдоты, которыми увеселяютъ петербуржскiе знатоки народнаго быта честныя компанiи, конечно, касаются невѣжества и грубости мужиковъ. Основа: незнанiе чего-нибудь весьма простого и незнанiе чисто внѣшнее. То мужики идутъ смотрѣть какъ пузыри спущаютъ, то про телегринъ, или пароходъ разсуждаютъ; то препираются о разницѣ между бонмой и ядромъ. Конечно, они показываютъ при этомъ яркое невѣжество и говорятъ чуднӹя слова. «Теперича, значитъ, мы братцы, это, значитъ, идемъ и теперича, значитъ, это идемъ», – такова народная рѣчь этихъ анекдотовъ.

Пора перестать писать для увеселенiя почтеннѣйшей публики. Еще г. Радищеву, путешествовавшему въ концѣ прошлаго столѣтiя изъ Москвы въ Петербургъ, было позволительно сантиментально плакать о бѣдности русскаго народа, – но нынче такая сантиментальность смѣшна. Вѣдь только жидкiе и слюнявые либералы могли пожаловать жиденькаго Радищева въ генiальные писатели. Какъ-бы ни была печальна судьба этого послѣдователя Жанъ-Жака, тѣмъ не менѣе книга его преимущественно состоитъ изъ сантиментальнаго нытья и водянистыхъ общихъ разсужденiй, обличающихъ совершенное незнанiе русской жизни.

II

Мы наглядно хотѣли показать на сколько значительная часть нашихъ передовыхъ писателей знаетъ народъ и какъ изображаетъ его. Конечно, г. Рѣшетниковъ не изъ лучшихъ изображателей народного быта, но появленiе его разсказа въ считающемъ себя передовымъ органѣ нашей словесности весьма знаменательно, тѣмъ болѣе, что въ томъ-же номерѣ трактуется о значенiи Петербурга для Россiи, о его миссiи и о томъ, что такое Россiя и что такое Петербургъ.

«Внутреннее обозрѣнiе», распространившееся на эту тему, написано, правда, талантливѣе «Подлиновцевъ», но при внимательномъ изученiи легко между сими двумя произведенiями замѣтить сильную параллель.

Авторъ пишетъ противъ «Дня», именно противъ той статьи, гдѣ доказывалось, что «если школа съ жизнью, т. е. съ основами предшествовавшаго школѣ и послѣдующаго за школою воспитанiя – въ разладѣ, то отъ такого школьнаго ученiя едва-ли можно ожидать пользы; если уровень ученiя слишкомъ высокъ сравнительно съ общею цивилизацiею края, то если подобное ученiе не всегда бываетъ безусловно вредно, то за то не бываетъ и плодотворно».

«Современникъ», съ свойственной ему легкостью и игривостью мысли, весьма легко порѣшаетъ дѣло. Конечно, разсуждаетъ онъ, наука будетъ всегда въ разладѣ съ жизнью, потому что она разрушаетъ предразсудки и суевѣрiя. Слѣдуетъ нѣсколько истасканныхъ примѣровъ въ родѣ того, что наука разрушаетъ предразсудокъ о трехъ китахъ, на которыхъ будто-бы стоитъ земля, и слѣдовательно тѣмъ самымъ производитъ «несогласiе просвѣтительныхъ началъ, принятыхъ въ школѣ, съ началами дѣйствующими въ быту семейномъ и общественномъ». Такое внѣшнее и мелочное пониманiе по истинѣ замѣчательно.

Это, однимъ словомъ, признанiе, что начала бытовыя и семейныя состоятъ изъ предразсудковъ въ родѣ того, что земля на трехъ китахъ стоитъ. И отсюда конечно выводъ, что надо начать думать по иностранному. Обозрѣватель до того глубоко проникнулъ мысль «Дня», что приходитъ къ заключенiю, что если-бы «предки наши в Х столѣтiи разсуждали также мудро, то мы-бы и доселѣ не пользовались благодѣянiями христiанства». И затѣмъ продолжаетъ: «Къ счастiю, предки наши были проще насъ и заднихъ мыслей не имѣли. Они признали, что христiанская религiя выше ихъ языческой, потому и постарались распространить ее въ цѣломъ народѣ, не заботясь о послѣдствiяхъ».

III

Теперь мы могли-бы перейти къ вопросу: нѣтъ-ли однако признаковъ, что петербуржскiй журнализмъ начинаетъ сомнѣваться въ своемъ цивилизаторскомъ значенiи? Но прежде чѣмъ займемся имъ, прослѣдимъ самымъ бѣглымъ образомъ (ибо полное изложенiе этого потребовало-бы отдѣльной большой статьи): не предъявляла-ли Россiя правъ на свое самостоятельное развитiе послѣ преобразованiя?

Смѣло отвѣчаемъ: да, и во всѣхъ сферахъ гдѣ только можно было.

Не останавливаясь на самостоятельныхъ отвѣтахъ русскихъ людей по случаю созванной Екатериной II коммиссiи для составленiя новаго уложенiя, мы скажемъ нѣсколько подробнѣе о другихъ сферахъ, гдѣ это заявленiе было удобнѣе и результаты были обширнѣе и плодоноснѣе: такова сфера науки и искусства.

Какъ скоро обученiе перестало быть болѣе или менѣе принудительнымъ; какъ скоро кто самъ науку произойти захотѣлъ, – такъ и вышло дѣло заправское. Первый и величайшiй русскiй учоный былъ Ломоносовъ. И посмотрите, какъ онъ упорно самостоятеленъ: и въ жизненныхъ отношенiяхъ, и въ своихъ научныхъ изслѣдованiяхъ. Этой рабской стойки надъ послѣдней вышедшей книжкой у него не было. Онъ стремился къ самостоятельной дѣятельности; его отъ академiи отставить было нельзя, скорѣй академiю отъ него. И дѣйствительно, отъ него могла пойти самостоятельная русская наука, если-бы школьное образованiе не находилось тогда въ рабствѣ у нѣмецкихъ мастеровъ; если-бъ ему была дѣятельная поддержка со стороны образованнаго общества.

Какъ-бы жестоко ни смѣялись надъ нашими учоными, но безъ сомнѣнiя у насъ есть настоящiе учоные, которые ни въ чемъ не уступятъ иностраннымъ. У насъ принято смѣшивать оффицiально-признанныхъ жрецовъ науки съ настоящими учоными. У насъ есть и самостоятельно-работающiе математики, и натуралисты, и медики. Нельзя при этомъ не вспомнить о цѣломъ рядѣ талантливыхъ русскихъ химиковъ, способствовавшихъ развитiю этой науки.

Само собою разумѣется, что самые самостоятельные труды должны были появиться по изученiю русской исторiи и русскаго языка. И здѣсь оказаны нашими учоными незабвенныя заслуги. Они разъсѣяли тотъ туманъ, сквозь который мы смотрѣли на свою прошлую жизнь; бдагодаря ихъ усилiямъ, мы перестали отвергать допетровскiй перiодъ, который носилъ не совсѣмъ лестное названiе перiода квiетизма. Не забудемъ также объ оригинальныхъ трудахъ Хомякова и Кирѣевскаго по философiи; о многихъ статьяхъ славянофиловъ по финансамъ и политической экономiи, гдѣ вопросы разобраны съ совершенно оригинальной точки зрѣнiя.

О сферѣ искусства нечего и говорить. Страна, гдѣ есть такой поэтъ какъ Пушкинъ, не нуждается въ защитѣ своего искусства. Замѣтимъ только, что сфера искусства не только приблизила насъ къ пониманiю русской жизни, но во многомъ примирила насъ съ Западомъ. Западъ, – эта «страна святыхъ чудесъ», – сталъ понятенъ намъ, мы полюбили его, потому что узнали его прекрасное, лучшее что онъ создалъ. Искусство показало намъ, какъ каждый народъ самостоятеленъ; какъ самостоятельно выработывалъ онъ свои идеалы; какъ лелѣетъ онъ ихъ и любитъ. Искусство нагляднѣе и практичнѣе всего можетъ указать и разъяснить идею объ органическомъ въ народной жизни. Ясно стало, что только народное, коренное имѣетъ силу; что только то, чтò бьетъ изъ народной груди, бьетъ мощно и освѣжительно. Что безъ народа нѣтъ спасенiя, и нѣтъ ни государства, ни общества.