Kitabı oxu: «Реальный репортер. Чему не учат на журфаке»

Name: Реальный репортер. Чему не учат на журфаке
Author: Дмитрий Соколов-Митрич
ISBN: 9785000579961

Şrift:

Издано с разрешения автора

В оформлении обложки использована фотография Сергея Каптилкина

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

* * *

Что все это значит

Академии художеств, как правило, выпускают посредственных художников. Литературные институты плодят энергичных эпигонов. Факультеты журналистики дают хорошее образование, но они не могут, да и не должны научить главному – работать журналистом.

Невозможно научить профессионализму. Но можно рассказать, как достичь его самостоятельно.

Исходя именно из таких соображений, 24 июня 2008 года я сделал в своем ЖЖ-блоге такую запись:

«С сегодняшнего дня начинаю вести здесь что-то вроде вялотекущего мастер-класса на тему “Что такое репортажи и кто такой репортер?”
Буду делать это по мере возникновения в голове тех или иных профессиональных соображений, поскольку никакой стройной теории на этот счет у меня нет и никогда не было.
Соображения будут появляться хаотично. Они могут касаться самых разных профессиональных аспектов – от стилистических и технических до моральных и аморальных. Они могут местами повторяться, а иногда даже друг другу противоречить. Ничего страшного.
Прошу не воспринимать эти соображения как образец для подражания.
Все это лишь результат моего опыта – в том виде, в каком он сложился в соответствии с моими личными данными. У кого-то и данные, и опыт могут быть другими, а значит, и по-другому сложится путь.
Чтение этих соображений может лишь способствовать тому, чтобы этот собственный путь скорее обрел какие-то очертания».

С тех пор под тегом «Мастер-класс» я регулярно писал свои профессиональные заметки и соображения. Сначала это занятие казалось мне легкомысленной забавой, но с каждым новым постом реакция аудитории становилась все более живой и заинтересованной. В конце концов идея этой книги родилась самым естественным образом. Читатели в своих комментариях стали требовать, чтобы я объединил разрозненные заметки под обложкой книги и дал им возможность ее купить.

Одни аргументировали это так: «Ну почему всему этому не учат на журфаках?! Ваш мастер-класс возбуждает во мне профессиональные амбиции и в то же время лишает многих подростковых иллюзий. Если бы эта книга вышла, я бы выдавал ее выпускникам нашего факультета вместе с дипломом».

Другие объясняли свой интерес так: «Вообще-то, к журналистике я не имею никакого отношения, я по профессии художник, у меня собственное дизайнерское бюро. Но если бы такая книга вышла, я бы ее купил и поставил на видное место. Многие ваши “соображения” я даю читать своим подчиненным. Даже когда вы пишете о сугубо репортерских делах, эти слова актуальны для любой творческой профессии».

Были и такие комментарии: «Я мать двоих детей, вообще нигде не работаю и не собираюсь. Но мне почему-то все равно интересно следить за этой рубрикой».

В результате я постарался сделать «Реального репортера» таким, чтобы в нем переплетались три начала:

1. Педагогическое. Пусть для кого-то из студентов факультета журналистики эта книга будет просто «учебником будущей жизни».
2. Профессиональное. Настоящим специалистам всегда интересно слушать друг друга, даже если они специалисты в разных областях. Путь репортера мало чем отличается от других профессиональных путей.
3. Литературное. Профессиональные соображения переплетаются в этой книге с репортажами, написанными мною в двадцать первом веке. Я это сделал для того, чтобы показать, как работают те или иные приемы, изложенные в моем «Мастер-классе». Но это не единственная причина.

В первом издании «Реального репортера», которое вышло три года назад и стало бестселлером, хрестоматийный раздел книги представлял собой «краткое содержание эпохи». Так получилось, что я стал свидетелем почти всех важнейших событий и явлений, которые Россия пережила в новом тысячелетии, – от «Курска» до Кущевки, от исламского терроризма до государственного монополизма. Но в новом издании, которое вы держите в руках, я не только существенно расширил список профессиональных соображений, но и полностью обновил хрестоматийную часть. Почему? Просто за эти три года я успел понять, что главное содержание истории не события, а люди. И я вижу, как в нашей стране рождается принципиально новый тип героя – русский оптимист. Это не обязательно тот, кому все нравится или у кого все хорошо. Это обыкновенный предприниматель собственной судьбы. Человек, который не навязывает ответственность за свою жизнь окружающему миру. Он может ошибаться, он не застрахован от жестоких поражений, но он никогда не бездействует. И я решил вам в этой книге про таких людей рассказать. Еще и потому, что если вы хотите достичь успеха в журналистике или любой другой профессии, то прежде всего вам придется научиться оптимизму. Ну что, начнем?

1. Журналист не меняет профессию

Как стать реальной четвертой властью в маленьком дальневосточном городке

2011 год, ноябрь

Татьяна Седых – самый известный в России маленький журналист. Она живет в портовом поселке Ванино Хабаровского края. Семь лет назад начала выпускать здесь независимую газету «Мое побережье». Результат – сожженные дом и автомобиль, покушение на жизнь, премия Артема Боровика, премия Андрея Сахарова, целая стена, увешанная наградами. Но уважение именитых журналистов не мешает ей считать многих первостепенных людей своей профессии предателями. Разговор с коллегами из Москвы Татьяна, как правило, начинает так: «Где вы были, когда меня убивали?» Она не издевается, ей правда интересно.

* * *

Ванино – это место, где соприкасаются два исторических призрака, добрый и злой. Знаменитая Байкало-Амурская магистраль упирается здесь в печально известный Ванинский порт. Последний участок пути построен зэками еще в сороковые годы. Построен на скорую руку, поэтому поезда теперь ходят медленно, прихрамывая – точно так же, как идет по поселку Татьяна Седых.

Возле двери редакции ее ожидает молодой человек с заискивающим выражением лица. Он похож на студента, пришедшего в десятый раз пересдавать зачет. Но сегодня «преподаватель» в плохом настроении: говорит «студенту», что тот опять опоздал, причем на два дня, награждает несколькими жесткими замечаниями и отправляет восвояси.

– Татьяна, я правильно понимаю, что парень пришел к вам устраиваться на работу, а вы его жестоко отбрили?

– На работу?! – Кажется, я резко поднял ей настроение. – Не беспокойтесь, этот мальчик неплохо трудоустроен, он из местного РОВД. Полгода назад к нам в редакцию залезли неизвестные, и этот опер с тех пор только и делает, что назначает время и не приходит, а потом сам является без предупреждения, когда я сильно занята. А главное – никакого толку, только бумажками жонглирует, и все. Кстати, Дим…

– Что?

– Вообще-то, ты тоже не совсем вовремя. – Татьяна меняет тембр голоса, и я сам резко становлюсь «студентом». – Давай завтра после обеда приходи. Я сегодня номер сдаю, дел по горло до самого утра.

«Мое побережье» – это четыре полосы формата А3, то есть с десяток заметок плюс фотографии. Пока Татьяна Седых пашет над номером, я тоже немного поработаю в стилистике районной газеты. Документальная фантастика – самый подходящий жанр, чтобы изложить ее собственную биографию.

Трагедия в Москальво
«Печальные новости пришли из самого дальнего сахалинского порта. Еще год назад в семье местных геологов и представить себе не могли, что травма ноги может стать для их ребенка фатальной. Чтобы избежать заражения крови, двенадцатилетней Тане пришлось ампутировать ногу. Когда девочка поступила в больницу Хабаровска, врач пришел в ужас: случись подобное не в отдаленном поселке, а в краевом центре, ногу удалось бы сохранить. “Все, что нужно было для лечения, – это своевременное профессиональное вмешательство, которого не оказалось в Москальво”, – прокомментировал случившееся заведующий хирургическим отделением».

Почта главного редактора
«Вот какое любопытное письмо пришло к нам в редакцию. “Уважаемая газета ‘Молодой дальневосточник’! Мне 15 лет, но у меня уже есть мечта – стать журналистом. Я выписываю все главные издания страны, но сама пока пишу только в школьную стенгазету. Вот только родители категорически против. Они меня уверяют, что надо выбрать какую-то более простую и сидячую профессию. Но неужели быть журналистом – это так недостижимо?! Мне очень нужна ваша поддержка, я надеюсь на такой ответ, который можно было бы показать родителям и сказать: вот видите, у меня есть надежда! Татьяна, пос. Москальво”.
Что Вам ответить, милая Татьяна? Журналистская профессия действительно привлекает многих, но почему-то мне кажется, что Ваши мама и папа правы. Подобных писем мы получаем много, и каждый раз в голову приходит одна и та же мысль: ну почему все хотят стать писателями, учеными, актерами кино, в крайнем случае журналистами? А кто будет печь хлеб, ловить рыбу, тушить пожары, ловить преступников? Ведь в нашей советской стране в почете любой труд, и творческое начало есть в каждой профессии, надо только по-настоящему ее любить. Подумайте об этом, Татьяна».

Праздник в гарнизоне
«Сегодня в нашем авиаполку пополнение. На торжественном построении командир Джохар Дудаев объявил о прибытии группы лейтенантов из Пермского военного авиационно-технического училища. Вечером в Доме офицеров по этому случаю был организован праздничный концерт, вчерашние курсанты знакомились со старшими офицерами. Сергей Седых представил свою супругу Татьяну – он пока единственный из пополнения женат. “Мы познакомились случайно, на вокзале в Кирове: я ехала в Горький, а он в Пермь, – рассказала супруга офицера. – А потом он мне письмо написал. Откуда адрес узнал, так до сих пор и не признался”.
Кстати, Татьяна Седых – профессиональный портной, шьет на заказ. Так что с сегодняшнего дня в нашем гарнизоне не только окрепнет боевой дух, но и пополнятся гардеробы боевых подруг офицеров».

* * *

– А вот и он! Белый куб.

В среду из типографии в редакцию доставляют большой бумажный постамент – тираж очередного номера «Побережки».

Краткое содержание:

Передовица – репортаж о том, как школьный десант чистил от мусора близлежащий остров Токи, на котором уже много веков тусуется нерпа.

Расследование – попытка добраться на инвалидной коляске от вокзала до администрации района. На эту тему газета долбит местные власти давно и методично: поселок Ванино и так стоит под наклоном в сторону порта, а тут еще бордюры и колдобины. Результат эксперимента: расстояние, которое обычный человек проходит за пять минут, колясочник преодолел за час.

Грустный очерк – о том, как машинист на пенсии тоскует по железной дороге.

Духоподъемный очерк – про молодого и крепкого парня, который начинает карьеру водолаза.

Фельетончик – о том, как главный капитан порта наехал на Таню Седых за то, что ему не понравилось, как о нем написали в предыдущем номере.

Почта читателей – почему в последнее время прибой стал какого-то желтого цвета? Редакция взяла пробу в бутылочку и отправила на экспертизу. О результатах обязательно проинформируем.

Ну и как всегда, «хроника беззакония», спортивные вести и астрологический прогноз.

Вечером в среду у Татьяны самое трудное время – приходится ничего не делать. Две сотрудницы фальцуют газеты, вкладывают в них телепрограмму, грузят пачки в сумки на колесиках и развозят по точкам. А Татьяна, у которой позади сорок часов непрерывной работы, подписывает бумаги, получает деньги и героически борется со сном.

– Леночка у нас молодец. – Это Седых ласкает словом свою первую сотрудницу. – Сын умница, с мужем повезло: он недавно сам всю квартиру отремонтировал. Раньше она в детском саду работала нянечкой, но пальцы не слушались, часто посуду била. К нам сюда Лена приходила за бесплатной газетой, так и осталась. А Надя и вовсе герой: трое детей, спортом занимается – стрельба, шахматы.

Лена с Надей молча расплываются в улыбках и, чтобы как-то справиться с волнением, начинают работать еще быстрее.

В «Побережке» свой КЗОТ: все сотрудники – люди с ограниченными физическими возможностями, других Таня не берет. Впрочем, всю творческую работу Седых делает сама вместе с парочкой внештатных авторов – это единственная бизнес-модель, которая позволяет существовать районной газете. Альтернатива – вплетаться в вертикаль. Так, например, поступила вторая местная районка, газета «Восход». Теперь читать ее невозможно, зато там работают пятнадцать штатных сотрудников. Когда-то там работала и сама Седых.

– Я занялась журналистикой в конце девяностых, когда мне уже было под сорок. – Как мячик из речки, выпрыгивает из сна Таня. – Всю жизнь была женой офицера, кочевала по гарнизонам, зарабатывала на жизнь кройкой и шитьем и все никак не могла окончить свое филологическое образование. Первый наш гарнизон был под Иркутском, на Байкале, там командовал авиаполком Джохар Дудаев, тот самый. А потом нас переводили все дальше, дальше, и в девяностые мы оказались тут, на краю земли. Здесь меня пригласили работать в редакцию, и я решила: все, хватит. Потом мужа опять перевели, а я осталась в Ванине: моя мечта только-только начала осуществляться, и я уже не могла снова все бросить. Я с детства мечтала о журналистике, но после того неудачного письма в «Молодой дальневосточник» осталась неуверенность на всю жизнь.

– А чего вы из «Восхода»-то ушли?

– Сначала мне все очень нравилось: там был отличный главный редактор, и это были еще девяностые. Но потом начались нулевые, в районе сменился глава, он поставил другого главреда, и заскрипели гайки. На меня пошло давление, мои тексты стали все чаще снимать, перестали пускать на планерки в администрацию. В общем, в какой-то момент я поняла, что придется выбирать: либо уходить из редакции, либо из профессии…

Открыть собственную газету оказалось на удивление легко. На регистрацию ушла неделя времени и 500 рублей денег. Первый номер делали в домашних условиях, на одном компьютере. На радостях тираж заказали королевский – 10 тысяч экземпляров.

Ночной пожар
«Чудом удалось спастись из огня главному редактору газеты “Мое побережье” Татьяне Седых и ее дочери Жанне. Возгорание произошло ночью, когда они спали. “Нас спасло только то, что в одном из окон не было решеток”, – рассказали погорельцы, которые пока обитают на съемной квартире.
По мнению Татьяны Седых, пожар случился в результате поджога, эксперты-криминалисты эту версию подтверждают. Благодаря слаженным действиям огнеборцев пожар не затронул вторую половину дома, где проживает еще одна семья, но жилище Татьяны Седых восстановлению не подлежит. Огонь уничтожил также припаркованный рядом автомобиль и весь тираж первого номера газеты “Мое побережье”, которая утром должна была появиться в киосках. “Я уверена, что кому-то очень не хотелось, чтобы это произошло, – считает Татьяна. – Но мы выпустим нашу газету во что бы то ни стало”.
Сбор помощи попавшей в беду коллеге уже объявили среди журналистов всего Хабаровского края».

Вовремя оглянулась
«Загадочное происшествие случилось минувшей ночью во 2-м микрорайоне поселка Ванино. В РОВД обратилась главный редактор газеты “Мое побережье” Татьяна Седых. По ее словам, на нее только что было совершено покушение. Инцидент произошел на пешеходной аллее, идущей вдоль одного из домов. Зимой в результате чистки снега она превращается почти в тоннель. Именно по ней шла гражданка Седых, когда вдруг услышала позади себя подозрительное шуршание. “Я оглянулась и увидела, что прямо на меня несется автомобиль с выключенными фарами, – рассказала пострадавшая. – Он еле помещался в размеры дорожки, снежные завалы больше метра высотой. Попыталась, чтобы выбраться из ловушки, просто упасть в сторону, и каким-то чудом мне это удалось. Номер автомобиля не разглядела, он не был освещен”.
Работникам РОВД еще предстоит выяснить, что это было – действительно попытка покушения или пьяная выходка подгулявшего местного жителя».

Зачем позорить район?
«На минувшей неделе о Ванине говорили не только в Хабаровске, но и в Москве, причем не лучшие слова. Произошло это после того, как краевая радиостанция “Восток России” выпустила в эфир так называемое расследование. Приезжий корреспондент ходил по торговым точкам и спрашивал, почему в них перестали распространять газету “Мое побережье”. И продавцы якобы отвечали ему: потому что поступило негласное указание из администрации района.
Нетрудно догадаться, откуда в краевые СМИ поступил “тревожный сигнал”. Газета “Мое побережье” выходит в районе уже третий год, и положительная публикация о работе местных властей в ней большая редкость. Неудивительно, что все эти годы она неуклонно теряла своего читателя: нельзя постоянно кормить людей “чернухой”, должны быть и хорошие новости. Стоит ли удивляться, что в какой-то момент держать “Побережку” на прилавках стало невыгодно и распространителям? В этой ситуации для ее главного редактора остался единственный способ спасти свой бизнес – громкий скандал.
И неважно, что теперь все герои расследования “Востока России” утверждают, что ничего такого они не говорили. Дело сделано, тень брошена на весь район – ради чего? Ради корыстных интересов одного горе-журналиста, пытающегося любой ценой навязать людям свою злобную газетку».

* * *

– К тому времени я осталась одна в чужой пустой квартире, куда меня пустили друзья и где я живу до сих пор. Сын Тимур еще до пожара уже работал в Хабаровске, а потом уехал в Пекин – можно сказать, стал китайским чиновником. А дочь Жанну, как только она окончила школу, пришлось эвакуировать в Москву. Теперь она работает стюардессой в S7.

Кто воевал против нее, Татьяна так и не поняла. Но период боевых действий странным образом совпал с годами руководства районом Богдана Мусяновича – бывшего главы местной транспортной полиции. В портовом городе это скромное вроде бы подразделение имеет особый вес. В лихие девяностые, которые здесь подзадержались до середины нулевых, Ванинский порт был одним из перевалочных пунктов доставки в Россию японских подержанных иномарок. Те, кто гнал машины стадами, уже знали, кому и сколько надо отстегивать. А случайные бизнес-романтики попадали на беспредел и платили сломанными судьбами, а то и жизнями.

– После первого же критического материала началось что-то мистическое, – вспоминает Татьяна. – Было такое ощущение, что кто-то нажал кнопку, и я оказалась вычеркнута из реальности. После того как сожгли дом и машину, нашу съемную квартиру регулярно пытались грабить. Не давали прохода дочери. Выпустили номер-двойник с лживыми статьями. Угрожали по телефону. Однажды я пришла в редакцию, а компьютер включен – значит, кто-то ночью проник в помещение и что-то скачивал. Зачем-то украли табличку на входе, хотя она не из цветметалла. Дело о покушении завязло в полиции, как в болоте. Газету по указанию сверху перестали принимать в торговых точках. Я думала, с ума сойду. Стала звонить коллегам в Москву: не дайте им меня задушить, нужна информационная поддержка!

Татьяна обращалась к очень известным журналистам: Борису Резнику, Леониду Парфенову, Вадиму Такменеву – ее отфутболивали, принимали за сумасшедшую. Она продолжает называть имена, а я с ужасом роюсь в памяти: нет, мне вроде не звонила.

– Однажды я случайно узнала, что существует какой-то Фонд защиты гласности, и написала туда письмо ненависти: «Где ваша помощь?! Вы кого вообще защищаете?!» После этого они стали интересоваться моей судьбой, регулярно писали со своей стороны какие-то бумаги по инстанциям. Толку от этого было мало, но и на том спасибо. А потом в Хабаровске состоялось выездное заседание Общественной палаты, что-то на тему СМИ и общества. Павел Гусев там был, Николай Сванидзе. Я туда тоже приехала – деньги на дорогу назанимала – и закатила речь, от которой представители краевой администрации съежились. И что? А ничего. Московские гости произнесли какие-то дежурные замечания и на этом успокоились. В общем, журналистская солидарность оказалась понятием весьма относительным. Если бы не хабаровское радио «Восток России», может, «Побережки» уже давно бы не было. Ребята приехали, сделали классное расследование – после этого газета вернулась в торговые точки и вообще нажим на меня немного ослаб.

Однажды каким-то рикошетом из интернета в Татьянин почтовый ящик влетело письмо от оргкомитета премии имени Артема Боровика. С призывом ко всем региональным журналистам присылать на конкурс свои публикации. Кто такой Боровик, Таня знала, что такое его премия – нет, поэтому про письмо благополучно забыла. Но тут в Ванине случилось событие, которое заставило о нем вспомнить.

Пасха для братвы
«Эту пасхальную ночь многие из ванинцев запомнят надолго. Как рассказывают очевидцы, два часа на их глазах какой-то пьяный мужик куролесил в церкви: кидался куличами и яйцами, плевал на иконы, жевал свечи, хватал за грудки и крыл матом всех, кто попадался на его пути. Люди в страхе разбегались кто куда, зато на “карнавал” с разноцветной яичной скорлупой спокойно взирали сотрудники полиции. Со стороны. Словно они не на дежурство выехали, а так, погулять вышли. Многочисленные уговоры пойти и усмирить хулигана на них почему-то не действовали. За два часа к церкви было стянуто четыре экипажа (это восемь полицейских, находящихся при исполнении!), но никто из них так и не отважился помочь напуганным женщинам и детям. Правда, кто-то попытался объяснить самым непонятливым, что, мол, это местный “авторитет” гуляет, а когда он в гневе, то к нему лучше не подходить…»

Награда нашла героя
«На минувшей неделе о Ванине говорили не только в Хабаровске, но и в Москве, причем добрые слова. Все мы помним, какой резонанс вызвал репортаж “Пасха для братвы”, опубликованный в газете “Мое побережье”. Речь в нем шла об инциденте, который случился в ванинском храме на прошлую Пасху. Криминальный авторитет из Октябрьского поселка ворвался в церковь и на глазах у клириков и мирян учинил там погром. Законопослушные прихожане вызвали полицию, но вместо того, чтобы скрутить беспредельщика, стражи порядка предпочли играть роль наблюдателей. И вот теперь нам стало известно, что эта публикация была по достоинству оценена: Татьяна Седых стала лауреатом одной из самых почетных журналистских премий страны – премии Артема Боровика “Честь. Мужество. Мастерство”.
– Честно говоря, я отправляла на конкурс публикацию в последний момент и даже анкету не стала заполнять, потому что была уверена: ничего не выйдет, – рассказала нашему корреспонденту сама Татьяна. – Когда меня пригласили на церемонию вручения, я тоже еще не поняла, что происходит. Боялась одного – как бы не упасть на сцене: после того как сожгли мою машину, увеличилась нагрузка на позвоночник, часто стали полностью отказывать ноги.
Когда Татьяне вручали премию, зал встал. В том числе и журналисты, поэты, общественные деятели, которых знает вся страна. Между тем в самом Ванинском районе это событие вызвало смешанные чувства. Очень многие считают, что премия, тем более подкрепленная внушительной денежной суммой, – это, конечно, хорошо, но из-за этой победы Ванинский порт снова “прославился” на всю страну как криминальное гнездо и рассадник бандитизма».

* * *

– Татьяна? – Новый глава района Николай Ожаровский задумывается, и в этот момент у него появляется очень редкое выражение лица – блаженное недовольство. С таким лицом немолодые уже мужчины, как правило, думают о женщинах, которые им всю жизнь испортили, но которых они все равно любят. – Ну что вам сказать про Татьяну? Наверное, если бы завтра газета «Мое побережье» закрылась, нам стало бы скучно жить. Мы ее выписываем, она для нас такой барометр настроений, не дает расслабляться. Но все-таки очень часто Таня перегибает палку, огульно критикует что-то, даже не попытавшись войти в положение. Ведь районные власти не всесильны. Мне вообще кажется, что это у нее не столько профессиональное, сколько личное. Ну, нравится ей быть героем, вечным оппозиционером, жить в состоянии постоянной обороны. Наверное, если бы завтра она проснулась в другой стране, где все идеально и все счастливы, она тут же впала бы в депрессию. Мы бы уже могли сто раз подать на Татьяну в суд и выиграть, но мы ее бережем и вообще – она для нас вовсе не персона нон грата. Мы даже на планерки ее приглашаем, но она не ходит.

– Знаете что, – заочно отвечает главе района Таня Седых, – вот я с ужасом вспоминаю те годы, когда правил Мусянович, но иногда мне кажется, что при нем было лучше, чем теперь. Он нас давил, но зато по каждой публикации устраивал своим подчиненным разнос – я чувствовала, что каждый текст реально работает. А теперь нас не трогают, но и реакции никакой – что ты пишешь, что не пишешь.

– Но ведь есть же у нас и достойные люди, даже во власти, и почему бы их не прославлять? – парирует из своего кабинета бывший физрук Ожаровский. – Надо же как-то думать и о том, чтобы поднимать планку района, улучшать его имидж.

– Ага, вот и на том выездном заседании Общественной палаты хабаровские чиновники только и говорили: «Имидж края, имидж края». Сколько денег тратится на этот имидж – страшно подумать! Да вы сделайте на эти деньги хотя бы безбарьерную среду в нашем поселке – я же первая об этом положительную статью напишу.

* * *

– Папочка вредничает, папочка вредничает, – вздыхает Ольга Перминова, врач-фтизиатр, многодетная мать с высшим образованием.

– Отстаньте от меня, голова болит! – стонет папочка, не отрывая лица от подушки.

Бывший инспектор лесхоза на 88-м году жизни окончательно понял, что больше никому не верит. Последней, кому верил, была Татьяна Седых.

– Не обижайтесь, Павел Васильевич, – почти про себя говорит Таня, сжимая в руке допотопный крупнокассетный диктофон. – Я сделала все что смогла.

Шесть лет назад у Павла Иванченко, ветерана всего что только можно, выключился свет. Оказалось, что всю свою жизнь он прожил неправильно – злостно питался электричеством от железнодорожной линии, к которой его улицу Встречную подключили еще большевики в мохнатом году. Год назад выиграл суд. К нему даже пришли электрики и даже включили свет. Но тут же выключили, объяснив, что их дело – подключить, а теперь должны прийти те, кто будет эту линию обслуживать. А те, кто должен обслуживать, не идут и не идут, потому что формально никто за эту линию не отвечает, а фактически – никто и не хочет. После таких объяснений у Павла Васильевича выключилось сердце – дочка еле выходила отца после инфаркта.

– Когда я была маленькая, он все рассказывал про японскую войну и приговаривал: «Это ужас, что там японцы творили, это ужас, что японцы творили…» – говорит дочь-фтизиатр. – А теперь рассказывает про свои дела и приговаривает: «Это ужас, что тут русские творят…»

В доме у Павла Васильевича с его супругой Анной Ефремовной давно выполнены заветы президента по части энергосберегающих лампочек: другие от автомобильного аккумулятора долго не горят. Вместо холодильника – холодный ручей, который протекает мимо дома.

– Танечка, ты не расстраивайся, все у нас получится, я ведь тоже пробивная, да-да-да, – тараторит многодетная мать. – Вот у нас в отделении одно время вообще ничего не было, медикаментов не хватало, а я взяла и в «Поле чудес» написала.

– Куда?!

– Ну, Якубовичу. Вы не думайте, я не дура, я до этого и в Минздрав писала, и президенту – бесполезно. Дай, думаю, в «Поле чудес» напишу. И что вы думаете, проходит три месяца – и нас снабжают медикаментами. Мне потом на телевидении по телефону сказали, что они переслали мое письмо в Минздрав с пометкой: «Ну пожалуйста!» А тем, наверное, стыдно стало – все-таки Якубович.

Через час Татьяна решит для себя, что нет, все-таки она сделала не все, что смогла. Через два сядет писать двадцать первый репортаж про ветерана без света. А завтра утром понесет на почту очередную пачку телеграмм и заказных писем во все нужные и ненужные министерства и ведомства страны. После типографии это вторая часть расходов ее маленького бизнеса – такое ощущение, что прибыль для нее выражается не в деньгах, а в хороших новостях. На почте Таню уважают особенно, и не только как постоянного клиента. Пару лет назад она их тоже «опозорила» в своей газете: вы посмотрите, в каких условиях работают наши почтальоны?! После этого почту стремительно отремонтировали.

– Слушай, Таня, но ведь так не должно быть, – говорю я, пока мы ждем из типографии очередной «белый куб». – Журналист не должен помогать людям – в смысле, это не должно быть его целью. Наше дело – информировать, расследовать, вносить ясность в умы, а помогло это кому-то или нет – дело десятое. Я даже в чем-то понимаю тех великих московских журналистов, которые тебя футболили. Правозащитная деятельность – это совсем другая профессия, разве нет?

– Я раньше тоже так думала. Ты посмотри, что у меня написано под шапкой газеты: «Информационно-просветительский еженедельник». Знаешь, где происходят события, о которых писать мне приятней всего? В районной библиотеке и краеведческом музее. Но это в Москве можно написать про то, как погорельцы на улице живут, и забыть. А в маленьком городе ты этих погорельцев каждый день видишь, и они спрашивают: «Ну как?» И ты начинаешь долбить серьезных людей, ты уже не можешь иначе. А они начинают долбить тебя. И если ты не совсем сволочь, то постепенно помощь людям становится главной частью твоей работы.

– Ты ощущаешь себя четвертой властью?

– Наверное, это слишком красиво звучит, но после той истории с «Востоком России» я по-настоящему это осознала. И еще я поняла, что мне тоже нужна своя вертикаль, иначе съедят. В Хабаровске есть несколько приличных изданий, и я с ними сотрудничаю. Они перепечатывают мои тексты, тема попадает в интернет, ее аудитория стремительно растет. Таким образом я расширила сферу своего влияния за пределы района, и с тех пор эффективность моих публикаций возросла в разы. Теперь мне уже никто не говорит: ну чего ты мечешься, все равно ничего не получится. Теперь уже все понимают: получится!

Обыкновенное чудо
«Фантастические события произошли в Александрово-Заводском районе нашего Забайкальского края. По крайней мере так считают мать и дочь Аклановы из села Бутунтай. Невозможно описать условия, в которых они живут, проще сказать, что живут они в девятнадцатом веке. И вдруг их проблема выносится на уровень замгубернатора, и в считаные месяцы вопрос с квартирой решается. Что же случилось?
– Однажды я прочитала небольшую заметку о смелой журналистке из Ванина, которая сама инвалид, но помогает людям, – рассказывает Людмила Акланова. – Я не знаю, зачем я это сделала, но я позвонила ей и разрыдалась в трубку. Татьяна обещала, что попытается помочь. И вот – помогла.
– Я написала о беде этой семьи губернатору Забайкальского края и подписалась не просто своим именем, а добавив: лауреат таких-то премий. Делаю это очень редко и лишь для того, чтобы использовать как инструмент влияния, – рассказала нам по телефону сама Татьяна Седых. – И дело сдвинулось с мертвой точки. Мне позвонил замгубернатора, очень вежливо со мной разговаривал, обещал, что все – решение уже принято, деньги выделяются из краевого бюджета, инвалиду купят квартиру в ближайшее время. Надеюсь, не обманет.
– То есть они просто думали, что имеют дело с каким-то большим и влиятельным журналистом из Москвы?
– Ну да. А когда поняли, что это не так, уже было поздно.
– Ну, почему же не так? Людмила и Диана обращались много куда – толку ноль. А вы помогли. Значит, вы действительно большой и влиятельный журналист, и неважно, где вы живете. Кстати, а где вы живете? В смысле, у вас самой-то квартира есть?
– Нет у меня ничего. Но это действительно неважно».

P. S.

Последние новости из газеты «Мое побережье». Квартиру инвалидам Аклановым все-таки дали: на днях справляют новоселье. Свет Павлу Васильевичу Иванченко коммунальщики наладили окончательно и бесповоротно. А колясочника, который целый час добирался от вокзала до администрации, теперь будет катать персональный социальный работник. Кажется, в администрации района хотели позитива? Получайте!

Профессиональные соображения

Первое соображение очень простое.

Писать репортажи нужно по утрам.

Да-да, я тоже типа сова, но все равно – по утрам. С вечера можно написать начало – знаков тысячу-полторы, а основное усилие лучше совершить с утра пораньше.

Написанные ночью репортажи получаются тяжелыми и вымученными. Кроме того, в это время суток человек подвержен излишней сентиментальности и склонен принимать за «особенности авторского стиля» много всякого такого, что на самом деле является банальной отсебятиной.

Так что будильник – лучший друг репортера.

* * *

Не надо никого жалеть.

Точнее, так – не надо пытаться сделать приятное кому бы то ни было из героев темы. Соображения типа: «Об этом я не буду писать, потому что человек может обидеться» или, наоборот: «Напишу-ка я вот так, потому что человеку это может понравиться», очень сильно портят репортажи.

Это, конечно, не самоцель. Если что-то естественно ложится в ткань сюжета – пусть ложится. Но выворачивать самому себе руки, желая кому-то показаться добрым волшебником, – ни в коем разе.

Причем это «не жалеть» относится не столько к отрицательным персонажам (тут и так все понятно), сколько к положительным. Большинство из «замечательных людей», про которых мне довелось писать, были страшно недовольны тем, какими они в этих репортажах получились. Вон, спросите Юру Огурца из репортажа «Мужик работает» – у него до сих пор дым из ноздрей валит при одном упоминании моей фамилии. Потому что «замечательные люди», особенно в сельской местности, воспринимают журналиста как разновидность медали или почетной грамоты. Они ожидают прочитать про себя что-нибудь типа: «Особенно хочется отметить заслуги такого-то». А в тексте получился настоящий человек. Со всеми его морщинами, прыщами и бородавками. Без прыщей и бородавок эта авторская оценка была бы неубедительной. Герою кажется, что он опозорен, а в редакцию идут отклики и звонки – «побольше пишите про таких героев».

Как правило, разгневанные хорошие люди первые два дня после публикации обрывают мне телефон. А я не беру трубку. Потому что знаю – будут обзываться. А вот на третий день беру. Потому что знаю – этим хорошим людям уже обзвонились друзья-родственники и выразили свое восхищение тем, какой он в этом тексте супермен. И хороший человек уже не будет обзываться. Ну разве что повздыхает для порядка.

* * *

Все думают, что искусство репортера – правильно отображать действительность.

На самом деле искусство репортера – правильно искажать действительность.

Реальность, которую вы видите на месте события, – это стихотворение на иностранном языке. Если вы его просто дословно переведете – получится подстрочник, который никто читать не будет.

Получится тупой снимок мыльницей, который будет представлять интерес только для семейного альбома.

Чтобы в точности передать читателю то, что вы увидели и почувствовали, надо владеть «искусством косого взгляда». Видеть все не так. Лишь в этом случае реальность отобразится в точности.

Например, там, где читатель ждет от вас охов и ахов, потому что вы описываете нечто ужасное, надо подавить его подчеркнутой нейтральностью изложения – и тогда ужас действительно будет ужасом. Если же читатель ждет от вас последовательного изложения событий, можно выстроить эту последовательность в обратном порядке – от последнего дня к первому, как я сделал в своем репортаже из Беслана («Возвращение в август»). Пусть у читателя закружится голова.

И так во всем.

Читатель – это вообще такая сволочь, которой надо все время ставить подножку и бить морду, чтобы он хоть что-нибудь понял. Репортаж – это драка с читателем. С первых же строк – в табло и не давать опомниться ни на секунду. Как только он опомнится – тут же перестанет читать ваш текст.

* * *

Эмоция в репортаже должна быть предательской.

Вот что я имею в виду. Вы с читателем бежите вместе в одном направлении. Вы точно знаете, что впереди обрыв, а он не знает. Перед пропастью вы прибавляете скорость – читатель думает, что, раз вы ускоряетесь, значит, вам известно, что впереди хорошая прямая дорога. Но вот вы тормозите, а читатель с ходу летит в бездну. У него захватывает дух. Получилось! Это и есть правильная работа с эмоцией.

Никаких фраз типа «у меня зашевелились волосы на голове!», никаких «это было нечто невероятное!», никаких ахов и охов, как бы красиво они ни были выписаны. Все это – воровство эмоций у читателя. Авторский эксгибиционизм. Кричать должен он, а не вы. Потому что это читатель летит в бездну, а вы всего лишь стоите на краю.

Когда работаешь с эмоцией, читательские ожидания нужно самым наглым образом обманывать. Выражать эмоцию через контрэмоцию. Если читателю кажется, что сейчас автор начнет хихикать, надо сделать подчеркнуто серьезное выражение лица – получится еще смешнее. Если же он ждет, что сейчас автор будет плакать и ужасаться, надо выразить этот ужас через безразличие, как будто ничего ужасного и не случилось вовсе. Это пробьет его сильнее, чем заламывание рук и прочие дешевые жесты.

Пример из личного опыта. В моем репортаже о гибели «Курска» была сцена с родственниками погибших подводников. Они ехали в автобусе в гарнизон Видяево и почему-то не плакали, а смеялись. Военные психологи объяснили мне, что это называется неосознанной психологической защитой. Если человек в такой ситуации смеется, значит, он дошел до крайней степени своего горя. Я постарался в одном абзаце передать этот ужас через этот смех. Надеюсь, получилось.

* * *

Для того чтобы писать хорошие репортажи, не обязательно хорошо уметь писать.

Репортаж – это прежде всего решение смысловой задачи. Тут важно уметь выстраивать текст, а не писать его. Хороший репортер не тот, кто литературно одарен, а тот, кто умеет нестандартно мыслить.

Можно написать репортаж подчеркнуто вымороженным языком, без всякой стилистической эквилибристики; это даже лучше – главное, чтобы текстом рулила осмысленная, сбалансированная композиция, отвечающая внутренней логике и скрытому ходу мысли. Если есть этот «маршрут текста», тогда все остальное может быть выстроено каким угодно парадоксальным образом – даже лучше, если парадоксальным. Подбор фактов, эпизодов, деталей, их притяжение, а еще лучше отталкивание – сами по себе должны производить такой искрящий эффект, чтобы не нужно было никакого «искусства письма».

Репортаж должен скорее быть похожим на киносценарий, чем на роман в миниатюре. Репортаж – это вообще не литература, как бы вам этого ни хотелось. Представьте себе, что вы не граф Толстой и даже не Федор Михайлович Достоевский, а Леонид Гайдай, Эмир Кустурица или Ларс фон Триер. Вот увидите – текст от этого только выиграет.

2. Мужики летят на биеннале

Кто такой дядя Коля и зачем он уговорил жителей села Звизжи стать великими художниками

2008 год, февраль

Если бы десять лет назад жителям калужской деревни Звизжи сказали, что их имена будут звучать на крупнейших российских и зарубежных арт-площадках, они бы снисходительно улыбнулись и отошли в сторону от того человека, а может быть, и в морду ему дали. Теперь они знают, что такое арт-объект, на их счету десятки работ, отмеченных во всем мире, а их опыту и славе завидуют многие заметные фигуры столичной художественной тусовки. Как современное искусство проникло на берега реки Угры и что оно там натворило – выяснял корреспондент «РР».

Грачи сбежали из мультфильма

– А что это было? – спрашивает 15-летний Витя, кивая на деревянные обломки, скрепленные местами железной арматурой.

– Это был полумост, – отвечает 25-летний Володя Симонов. – Он стоял три года, а потом развалился.

– Разве бывают полумосты?

– Здесь все бывает.

– А вон там что за хрень? – Витя показывает на склон.

Там вроде бы одинокая могилка, огороженная кладбищенским заборчиком, но, если приглядеться, это вовсе не могилка, а кроватка. На нее можно лечь и полежать. Я попробовал. Ощущения пронзительные.

– Это «Кровать Бродского», – отвечает Володя Симонов.

– Кого?

– Архитектор такой есть – Александр Бродский. Он эту кровать придумал.

– А зачем?

– А затем! – взрывается Володя. – Это искусство, понял? Ему «зачем» не нужно.

– А куда ты ворону понес? – не унимается любознательный подросток.

– Ты задолбал, Витек! Это не ворона, а грач. Вам в школе картинку показывали «Грачи прилетели»? Нет? Ну, тогда иди полумост разбирай.

Витька сегодня первый день в Никола-Ленивце, поэтому он еще не врубается. А Володя Симонов работает с дядей Колей с 2000 года и понимает, что, если грачи прилетели из теплых стран, это жизнь, а если из мастерской – инсталляция. На склон, который спускается от заброшенной церкви к реке Угре, Володя несет уже 121-го грача. Всего их будет больше 150. Все грачи деревянные и прикольные, как будто сбежали из мультфильма. Несмотря на то что до Калуги отсюда 60 километров, а до Москвы все 260, недостатка в зрителях не будет. В прошлом году на фестиваль «Архстояние» приехало 3 тысячи человек – машину негде было поставить. В этом ожидается еще больше, причем в два захода: 1 марта на фестиваль, 8-го – на Масленицу.

– А восемь лет назад по этому склону снеговики спускались, 223 штуки. – Володя пытается подавить непроизвольный смешок, но у него не получается. – Мы пока их с пацанами лепили, все друг на друга смотрели, чтобы лишний раз проверить, рехнулись мы или все нормально. Зато когда снеговики были готовы, мы уже все поняли.

– Что поняли?

– Что такое искусство, поняли.

– И что это такое?

– Да просто искусство, и все. Чего тут понимать?

Богатырь терзает свинью

У дяди Коли Полисского в избе первые советские стеклопакеты, за ними – шикарный вид на реку Угру; в сенях звизжане красят гуашью грачей, а жилое помещение кишит деревянными муравьями. Это дядя Коля готовится к Венецианскому биеннале. Десант из Никола-Ленивца собирается слепить там из лозы 5-метровый муравейник, по которому будут ползать 500 муравьев.

– До 2000 года я был вполне успешным живописцем, – вспоминает Полисский. – Родился и вырос в Москве, но попасть в Строгановку в те времена было нереально, поэтому я поступил в питерскую «Муху». Там познакомился с митьками: Шагиным, Флоренскими и другими. После окончания учебы вернулся в столицу, но продолжал поддерживать с ними отношения и вошел в историю митьковского движения как первый после Минина и Пожарского митек, проживающий в городе Москве. Как раз когда я возвращался с акции «Митьки в Париже», мне позвонил мой знакомый архитектор Вася Щетинин и начал взахлеб рассказывать про Никола-Ленивец.

Вася Щетинин и сейчас рассказывает про Никола-Ленивец взахлеб:

– Я тогда был еще студентом МАРХИ, и моя квартира на какое-то время стала негласным митьковским штабом в Москве. За это время мы так сдружились, что я не мог не принять участия в их акции «Транссибирский экспресс». Мы просто сели в поезд Москва – Хабаровск и рисовали все, что видели, а потом сделали выставку. Вышел я из этого поезда с огромной печенью и неизлечимым желанием во что бы то ни стало создать поселение художников. Потом еще керосинчику в мое воспаленное воображение плеснул Слава Полунин – у него была идея создания «Города счастья», в котором жили бы художники-единомышленники. Несколько месяцев я рыскал в радиусе 300 километров от Москвы. Параметры поиска были такие: пустая деревня в балдежном месте, и чтобы обязательно была заброшенная церковь. Однажды гостил на даче у своего друга в Потаповке – это в 8 километрах отсюда. В День Военно-морского флота встретил двух нетрезвых моряков. Они мне это место и указали. Я встал на высоком берегу Угры и понял: вот оно! Церковь, красотища, деревня брошенная, название шикарное – все совпадает. Надо брать!

– Говорят, где-то здесь еще и татарское иго пало.

– Да прямо вот на этом самом месте и пало, причем самым мистическим образом. Сошлись два войска, постояли с месяц на разных берегах реки, посмотрели друг на друга и разошлись. Это бескровное сражение так и назвали – великое стояние на реке Угре. Оно произошло в 1480 году, спустя целых 100 лет после Куликовской битвы.

– А откуда названия такие странные – Никола-Ленивец, Звизжи?

– Точно никто не знает. По поводу Звизжей легенда гласит следующее: в сосновом бору на крутом берегу Угры в трех километрах от Никола-Ленивца русский богатырь, глядя на костры вражеского лагеря на противоположном берегу, мечом булатным мучил свинью, которая визжала как резаная, заставляя врагов содрогаться от ужаса.

– Это он религиозную рознь, что ли, разжигал?

– Татары в те времена еще были язычниками, поэтому религиозного смысла свинячий визг для них не имел. Просто неприятно им было, вот и все. Что же до Никола-Ленивца, то здесь другая легенда. Якобы однажды накануне праздника Николая-угодника враг вероломно напал на русское поселение, и дружинникам пришла в голову та же идея, что спустя века помогла Кутузову победить Наполеона: сдать населенный пункт без боя, зато сохранить войско. Радуясь легкой победе, враг предался пьянству и разврату, в результате потерял бдительность – обленился. Тем временем наши собрали силы в кулак и в Николин день выбили неприятеля обратно за реку. По Угре в те времена проходила негласная граница русского сепаратизма – ее называли поясом Пресвятой Богородицы, – поэтому подобные стычки здесь случались нередко. В мирные времена село разрослось настолько, что на картах девятнадцатого века помечалось значком от 2000 до 10 000 жителей. А когда сюда пришли мы, здесь уже жил один дядя Ваня Соколов. Царствие ему небесное – умер от регулярного недопивания.

Снеговики живут своей жизнью

Взяв штурмом гектар земли, художники еще долго всеми правдами и неправдами добывали стройматериалы – на заре постсоветского мира сделать это было не так-то просто. Построить дом и взяться за кисти Николаю Полисскому удалось лишь в 1994 году. Но прошло еще пять лет, и дяде Коле стало смертельно скучно.

– Я вдруг понял, что превращаюсь в какое-то животное, вечно пережевывающее краску. Вроде все было хорошо: мои картины продавались, я преподавал в Московском технологическом институте легкой промышленности, но при этом чувствовал, что прочно упираюсь головой в потолок. Я видел, что есть другое искусство, но не знал, как в него войти. Идея пришла, когда я ехал на машине в Нижний Новгород. Как раз выпало очень много снега, и я почему-то задумался о том, как много снеговиков можно из него слепить. И вдруг понял, что это не просто мысль. Это проект.

Дядя Коля вернулся в Никола-Ленивец, позвал еще живого тогда дядю Ваню Соколова, и они стали лепить снеговиков. Слепили три штуки, и тут ударил мороз – снег стал нелипким. А надо было срочно куда-то уезжать.

– Я тогда говорю: «Дядя Ваня, собери, пожалуйста, знакомых ребят из Звизжей. Как только начнется оттепель, пусть лепят сколько влезет. За каждое туловище плачу по десятке». И что вы думаете? Когда я вернулся, меня встречала толпа снеговиков. С морковками, но без ведер. Я им поручил искать ведра, и они их нашли, но все – с прогнившим дном. Оказывается, местные женщины используют такие ведра для выращивания рассады. Зимой ведра женщинам не нужны, поэтому они предоставили их в мое распоряжение совершенно бесплатно, но под расписку.

Снеговики тихою толпою спускались к реке и в ней растворялись. Когда стало теплеть, они начали жить своей жизнью: потихоньку таяли и всякий день меняли облик. У каждого снеговика нарисовалась своя судьба, но все вместе они произвели фурор в ЦДХ на ярмарке актуального искусства «Арт-Москва». Дядя Коля понял, что идет в правильном направлении. И что идет он уже не один.

Когда снеговики растаяли окончательно, на их месте выросло намного больше травы, чем вокруг: сработал эффект снегозадержания. Дядя Коля снова созвал мужиков из Звизжей – на этот раз не лепить, а косить. Из скошенной травы построили огромную башню. Она простояла один сезон, и ее скормили коровам. Получился навоз – он тоже послужил актуальному искусству. Дядя Коля и его команда построили башню из лозы, расставили в ней ящики с землей, удобрили ее тем самым навозом и посадили в эту землю всякие овощи. Потом этими арт-плодами угощали публику на фестивале «Арт-Клязьма».

С этого момента арт-объекты стали расти в Никола-Ленивце как грибы после дождя: башня из дров, труба ТЭЦ, сплетенная из лозы, «Шишкин дом», специально сконструированный маститым голландским художником Андрианом Гезе, инсталляция «Граница», конкурс арт-туалетов – каждый новый проект в Никола-Ленивце становился событием. Звизжане стали своими людьми не только на первостепенных отечественных фестивалях – их стали приглашать в европейские страны. А два года назад у дяди Коли возникла идея фестиваля «Архстояние», который теперь проводится в Никола-Ленивце дважды в год.

– У архитекторов работа нудная, а тут мы им предоставляем возможность порезвиться, – говорит Николай Полисский. – Принцип такой: они разрабатывают проекты, а мои ребята их реализуют. Архитекторам отдушина – ребятам заработок. У меня уже художников человек пятнадцать работают постоянно, а иной раз приходится до пятидесяти нанимать.

– Вы их на полном серьезе художниками считаете?

– Абсолютно. Им действительно нравится. Уже много раз было, что кто-нибудь уезжает, например, работать в Москву. Например, охранником. Но потом все равно возвращается. Говорит: «Там скучно». Пока не вернулись только двое: один чересчур удачно женился, а другой ушел в менты. Я принципиально не беру к себе людей с образованием. Зачем? Меня эти ребята еще ни разу не подводили. Все, что мне нужно делать, – это аккуратно их направлять, задавать вектор работы, а дальше они уже сами. Знаете, у немецкого художника Йозефа Бойса была идея принимать в художественные вузы без экзаменов. Он терпеть не мог всю эту академическую братву и грозился, что обычных деревенских мужиков научит работать так, что они сделают прорыв в искусстве. Но ему терпения не хватило, а у меня, похоже, получается.

Деньгам место в унитазе

За советскими стеклопакетами вдруг раздался страшный рев – на горизонте показалось какое-то чудо техники. На бешеной скорости оно ворвалось в Никола-Ленивец, перед самыми нашими воротами затормозило, но таки сбило одну железную опору. Потом чудовище резко развернулось и на такой же сумасшедшей скорости попыталось скрыться за горизонтом. Дядя Коля выскочил за дверь, прыгнул в свой джип и ринулся в погоню.

Тем временем в избу вошли ребята, которые до сих пор работали в мастерской – «лепили» из дерева грачей и муравьев. Весь инструмент звизжинских художников – это болгарка, дрель и сверла, но все равно они «лепят» – это слово осталось в их лексиконе еще со времен снеговиков. Мастерская располагается в здании заброшенной церкви – епархия дала на это добро, потому что священника все равно пока нет, а благодарные Николай Полисский и Василий Щетинин нашли спонсора, который воздвиг на храме новые купола с крестами.

– Кого это дядя Коля поехал догонять?

– Грейдер, – усмехнулись ребята. – Который дороги чистит. Вообще-то он сюда не обязан был заезжать, но водителям, когда они напьются, очень уж работать нравится, так что это не в первый раз.

Ребят зовут Андрей Белов, Алексей Гусев (Гусь), Женя Зеленский и Иван Барыгин. Последний недавно вернулся из Малоярославца. Пытался там учиться в художественном училище. Не понравилось.

– На практике оно как-то интересней, – оправдывается Иван. – У нас тут каждый день животы от хохота болят, потому что работа творческая, креативная. Да и все равно нет лучшего учителя, чем дядя Коля. К нему как-то люди тянутся. В Звизжах поначалу все на нас как на идиотов смотрели. И на него тоже. А потом как-то прониклись. Вот сколько здесь арт-объектов расположено? Штук пятьдесят, наверное. И не было еще ни одного акта вандализма. Потому что люди чувствуют, когда красота реальная, и ее не трогают.

– Да если бы кто и тронул, мало бы ему не показалось, – проговаривается Гусь.

– А главное – он относится к нам как к равным, – продолжает нахваливать куратора Женя Зеленский. – Слов «нельзя» или «плохо» вообще никогда не произносит, а если и накричит, то не от злости, а с досады. И с самого начала называл нас соавторами. Когда звал на работу, так и говорил: «В соавторы пойдешь?»

– Это, наверное, чтобы денег не платить.

– А ты думаешь, мы бесплатно работаем? – снова встревает Гусь. – Он нам платит, причем вовремя и хорошо. Больше, чем на птицефабрике в Острожном. Вот если я завтра уйду, послезавтра в Звизжах очередь выстроится на мое место. Он ведь кроме ежемесячной зарплаты еще долю выплачивает, когда крупные заказы поступают. Вот недавно мы в Москве на Алтуфьевском шоссе слепили из лозы «Лихоборские ворота», так получили по 100 тысяч каждый.

Про этот гигантский гонорар Николай мне уже рассказывал – то вздыхая, то хихикая. Заплатить-то он заплатил, только потратили художники эти деньги феноменально бестолково. Кто-то купил машину и тут же разбил. Кто-то купил машину и тут же продал в три раза дешевле, потому что она, оказывается, не ездит. Кто-то зачем-то купил кучу очень дорогих мобильных телефонов. А кто-то и вовсе объяснить не может, куда эти деньги ушли. «Ребята, – говорил им дядя Коля, – я в следующий раз куплю огромный унитаз, положу ваши деньги в пластиковую коробочку и аккуратно их смою. Потому что это одно и то же».

– А вы небось теперь всю историю искусства знаете лучше Церетели? – интересуюсь у ребят.

– Зачем нам про них читать, это они про нас читают, – с напускной хвастливостью отвечает Андрей Белов. – Мы и так со многими художниками знакомы. Пили вместе сколько раз. С «Синими носами», например. Отличные ребята, хулиганистые такие. Да и Кулик ничего.

Белов, кстати, успел в этой жизни в тюрьме посидеть. Гусь тоже. А теперь он автор стилевого решения грачей, которые прилетели.

– Я сначала нормальную птицу сделал, – раскрывает секреты мастерства Алексей, – какой она вроде должна быть. А дядя Коля мне говорит: «Лучше сделай ненормальную. Чтобы живая была». Я тут же все понял и сделал.

Хлопнула дверь, и на пороге нарисовался дядя Коля в расстроенных чувствах.

– Ну что, догнал?

– Трезвый пьяного разве догонит? Ладно, пойдемте жар-птичку грузить, а то Стребень уже копытом бьет.

Мотоциклист сварил орла

Володя Стребень – это еще один соавтор. А жар-птичка – их совместный с дядей Колей проект. Хотя сам Стребень ни за что не признается, что совместный. Потому что Стребень – человек очень скромный.

– Я эту птичку семь лет вынашивал. – Полисский кивает на подъемный кран, который держит пятиметровую птичку за горло. – Но без Володи ни за что бы этот проект не реализовал, потому что я не спец по металлу. Так что своим вылуплением она обязана именно ему.

Описать это чудо природы невозможно, но я попробую. В принципе, это наш родной двуглавый орел, известный орнитологам как орел-могильщик. Только на этот раз у него массивное туловище, которое своими очертаниями напоминает ненавидимое дядей Колей яйцо Фаберже, на груди печная дверца, а снизу установлен турбоподдув.

– С инженерной точки зрения это такой орел-буржуйка, – объясняет Стребень. – 1 марта мы закинем ему в брюхо грузовик дров, запалим, дадим разгореться, включим поддув и покажем людям красоту неописуемую.

– И как будет выглядеть эта красота?

Вместо ответа Стребень показывает фотографии. На них птичка тужится и пышет огнем. Из-под крыльев, из клювов, из подмышек у нее хлещут ослепительные искры. Металл раскалился докрасна. Зрелище действительно феерическое.

– Это опытный образец, – поясняет Володя. – Он раза в три поменьше, но принцип действия тот же самый.

Орел медленно опустился в кузов грузовика и поехал на «Границу». Так называется инсталляция, расположенная в дальней части никола-ленивецкого арт-полигона. «Граница» – это галерея деревянных колонн, местами похожая на разрушенный греческий Акрополь, местами – на кадры из какого-то веселого мультипликационного ужастика. В сопроводительных документах она описана так: «Художник продолжает разрабатывать тему национальной имперской мифологии…» Рядом с «Границей» проходит автомобильная дорога. На ней то и дело в ужасе останавливаются проезжающие мимо машины. Некоторые даже улетают в кювет. Значит, арт-объект людям нравится.

Здесь, на высоком берегу реки, Стребень с дядей Колей и поставили свое крылатое животное. Чтобы невидимый враг на том берегу Угры видел и дрожал – сильнее, чем от визга той свиньи, которую богатырь терзал мечом булатным. Я стоял, смотрел на птичку, и тут меня начали терзать смутные сомнения:

– Что-то я как-то не пойму, а это вообще патриотично или не очень?

– Какая держава, такой и патриотизм, – улыбается Стребень. – У нас же искусство актуальное.

В патриотизме Володя толк знает. Он уже лет десять как вернулся на родину из Узбекистана и все никак не может получить гражданство. Патриоты-чиновники мучили его года три, потом он на них плюнул и стал жить вообще без документов. Зачем художнику документы? Не нужны они ему.

– В Узбекистане я был мастером спорта по мотокроссу, – вспоминает Стребень. – Чемпионом юго-восточной зоны СССР. А в те времена ведь толковый мотоцикл купить было невозможно – приходилось доводить до ума самому. Поэтому теперь я могу сделать из куска железа все что угодно.

Если бы страна встретила дядю Володю с распростертыми объятиями, он бы уже давно варил какие-нибудь подводные лодки или надводные корабли и получал от этого удовольствие. Но страна повела себя иначе, поэтому Стребень сварил толстую огнедышащую птицу. Душа художника не избирательная урна: что в нее вложишь, то назад и получишь.

– Я бы таких птичек, только меньшего размера, в массовое производство запустил, – мечтает Володя.

– Зачем?

– Эта вещь может быть очень полезной. Вот есть же у нас праздник День России, а как его отмечать, никто не знает. Ну, выпьют люди, ну, гимн споют, ну, салют запендюрят – разве этого достаточно? На Новый год можно елку поставить, на Пасху – яйцами обменяться, а в День России скучать приходится. Так вот вам, пожалуйста, огнедышащий орел! Чем не ритуал? Пусть люди у себя на дачах зажигают этих птичек и радуются. А?

Под вечер из Звизжей прискакал гонец и позвал всех в местный ДК. Сказал, что там будет концерт. Какой концерт, зачем концерт – не сказал и ускакал. Дядя Коля поморщился и решил, что не поедет. Художники почесали в затылках и постановили: мероприятие таки посетить. Оказалось, что концерт посвящен 30-летию трудовой деятельности директора районного дома культуры Елены Юрьевны Кондрашовой. Это большое культурное событие она будет отмечать целый год: каждый месяц в каком-нибудь очередном сельском клубе будет греметь концерт, но самый первый Кондрашова решила устроить в Звизжах, потому что именно здесь она начинала свою трудовую деятельность. В те времена в Никола-Ленивце еще не было дяди Коли, а то карьера Елены Юрьевны могла бы сложиться совсем по-другому.

Художники посмотрели первые два-три номера, а потом ушли куда-то за угол и вернулись уже в состоянии ограниченной трезвости. В этот момент они немножко перестали быть похожими на художников. Когда дядя Коля приехал в Звизжи, чтобы с нами попрощаться, один художник уже валял другого в снегу. Дядя Коля не стал их разнимать. Он стоял рядом, курил и смотрел куда-то в себя. Наверное, туда, откуда грачи прилетели.

Профессиональные соображения

Кирпич – это не размер текста, а его состояние.

Репортаж может быть большим (в разумных пределах), но читаться на одном дыхании. А может быть на четверть полосы – и уже кирпичом.

Мой первый начальник Александр Голубев, который сейчас работает в «Коммерсанте», вместо слова «заметка» иногда употреблял слово «песня»: «Ну что, когда песню напишешь?» В его шутке была доля истины. Чтобы не стать кирпичом, репортаж действительно должен быть похож на песню, в которой припев читается между строк, а текстовая масса разбита на куплеты.

Чем сложнее сюжет, тем лучше будет, если вы раздробите его на небольшие перегоны. У каждого из них будет свое смысловое начало и завершение, но в то же время каждый такой перегон дает очередной импульс всему тексту. Так будет легче и писать репортаж, и его читать. Он станет похожим на извилистую дорогу, ехать по которой гораздо интереснее, чем по прямой. До конца пути сохраняется интрига – а что там, за поворотом? Если этой интриги не получается, значит, у вас выходит кирпич.

* * *

Вещь банальная, но очень важная: если вы хотите СТАТЬ репортером – у вас, скорее всего, ничего не получится. Надо хотеть СТАНОВИТЬСЯ репортером – тогда шансы есть.

В первые лет пять карьеры свое творческое самолюбие следует засунуть как можно глубже. А когда придет время его вынимать, вы уже поймете, что можно обойтись и вовсе без творческого самолюбия.

* * *

Не надо злоупотреблять диктофоном.

Это не только затягивает подготовку текста, но и способствует тому, что репортаж становится перегруженным второстепенными деталями. Процесс расшифровки диктофонных записей так погружает в тему, что каждая фигня кажется архиважной.

Я пользуюсь диктофоном лишь в трех случаях.

1. Когда тема конфликтная и нужно иметь подтверждение слов собеседника.

2. Когда собеседник, выдавая важную информацию, говорит очень быстро, а заставить его говорить медленнее не представляется возможным.

3. Если речь собеседника настолько колоритна, что зафиксировать ее другими средствами просто нереально.

Во всех остальных случаях вполне можно обойтись блокнотом или даже собственной памятью. А иногда это просто необходимо: многим людям свойственно раскрепощаться, когда они видят, что их слова никак не фиксируются.

* * *

Отправляясь в командировку, не стоит заранее становиться экспертом в той теме, по которой предстоит работать. Это сделает вас невосприимчивым к деталям (в лучшем случае) или предвзятым (в худшем). Оставьте себе пространство для удивления и неожиданных открытий. Оптимальная степень первичного погружения должна быть такой, чтобы не испытывать на месте чувство дезориентации – не более того. Если переборщить, то репортаж получится сухим. Если, наоборот, на этой стадии недоработать, вас на месте могут легко ввести в заблуждение. Короче, не надо бояться быть дураком. Главное – чтобы не полным.

* * *

Знаете, чем отличается очень хороший репортаж от просто неплохого репортажа?

Очень хороший репортаж похож на самолет. В нем тоже нет ничего лишнего. Поэтому он летает.

Ничто так не портит репортаж, как этот смысловой целлюлит. Надо уметь уничтожать собственный текст. Даже получать от этого удовольствие. На самом деле процесс написания репортажа начинается не тогда, когда ты с выпученными глазами гонишь текстовую массу, а когда спустя некоторое время начинаешь сбрасывать балласт. Как только твое произведение становится легче воздуха – оно готово, можно сдавать.

Еще у репортажа должен быть «профиль крыла». Но об этом – в следующем соображении.

* * *

Как известно, самолет не полетит, если в результате разгона давление снизу не окажется сильнее давления сверху. Можно развить сколь угодно бешеную скорость, но, если корпус аэролайнера не обладает правильной аэродинамикой, отрыва от земли не произойдет и самолет в небо не втянется.

Профилем крыла репортажа может быть что угодно. Неожиданный угол зрения, ярко выраженное доминирующее настроение, смелое и удачное композиционное решение, сильный сквозной образ… А вот фактура сама по себе профилем крыла быть не может. Фактура – это скорость. Какой бы сенсационной она ни была, если в репортаже нет ничего, кроме фактуры, – он так и будет гонять туда-сюда по взлетке, пока пассажиры не потребуют трап.

Наличие профиля крыла читатель должен почувствовать в первые тридцать секунд чтения. На взлете. Как только это произошло – он уже никуда не денется, шасси убраны.

3. Маленькая гражданская война

Почему шестеро патриотически настроенных юношей решили убивать полицейских

2011 год, декабрь

В июне 2010 года новости из Приморского края можно было перепутать с событиями на Северном Кавказе: серия нападений боевиков на полицейские посты, интернет-обращение к русскому народу, штурм здания в самом центре Уссурийска… Не успели правоохранительные органы нейтрализовать приморскую банду – по аналогичной тревоге была поднята полиция Новгородской области и Пермского края. И все это на фоне горячей поддержки местного населения и чуть ли не аплодирующего интернет-сообщества. Что это: разовая аномалия или начало опасной эпидемии? Корреспонденты «РР» побывали в Приморье и попытались ответить на эти вопросы.

– Когда раздались первые выстрелы, я этому значения не придала, – говорит баба Клара Голевич, жительница дома № 73 по улице Тимирязева, с которого только что сняли оцепление. – Я ведь туговата на ухо, думала, это кто-то молотком в стену стучит, гвоздь забивает. Потом гляжу: кошки мои волнуются, бегают, орут. Тут я поняла: что-то не то. Смотрю в окно, а там под деревом какой-то мужик сидит и из ружья стреляет. Я ему кричу: «Ты что же это, подлец, делаешь?! Сейчас полицию позову!» А он мне: «Бабушка, убери голову! Мы из твоего дома бандитов выбиваем!»

Партизанский беспредел

Штурмом трехэтажного жилого дома в самом центре города Уссурийска закончилась первая в новейшей истории России операция по нейтрализации боевиков нового типа, не имеющих никакого отношения к привычному уже кавказскому подполью, но взявших на вооружение его методы борьбы.

По версии следствия, первое нападение на полицейских было совершено преступниками еще в феврале этого года во Владивостоке. С наступлением весны бандформирование активизировалось, переместившись из больших городов в сельскую местность. К своей «партизанской войне» преступники тщательно подготовились: они ездили и снимали на видеокамеру РОВД и опорные пункты по всему краю, наносили на карту маршруты полицейских патрулей – все это позже будет обнаружено в их схронах, разбросанных по тайге. Тактику ведения боевых действий «лесные братья», судя по всему, тоже позаимствовали у кавказских боевиков: короткие вылазки из леса, на прицеле исключительно люди в полицейских погонах, добыча – огнестрельное оружие. Результат – двое убитых и четверо раненых.

Попутно преступники совершали мелкие грабежи и угоны машин у мирного населения, оправдывая это необходимостью дальнейшего ведения освободительной борьбы. Руководитель УВД Приморского края Андрей Николаев в своем официальном обращении подчеркнул, что целью бандитов было исключительно обогащение за счет преступной деятельности. Но на месте событий отчетливо понимаешь, что это не совсем так.

– Мотивы преступников установят следствие и суд, но лично я считаю, что за их действиями стояла не столько жажда наживы, сколько идеология, – это слова и. о. начальника Уссурийского РОВД полковника Мамеда Терчиева, сказанные им в разговоре с корреспондентом «РР» через полчаса после нейтрализации банды. Квартиру в доме № 73 по улице Тимирязева боевики арендовали накануне штурма. К тому времени их осталось четверо: Андрей Сухорада (Сухарь), Александр Сладких (Кислый), Владимир Илютиков (Лютый) и Александр Ковтун (Саня). Еще двое – Роман Савченко (Сова) и Максим Кириллов (Макс) – были задержаны несколькими днями ранее.

Преступников в новых арендаторах опознал сосед, который и сообщил об этом в РОВД Уссурийска. В ходе короткого боя никто из боевиков не пострадал, легкие ранения получили двое сотрудников полиции. Затем началась длительная осада с участием ОМОНа и спецназа. Что происходило в это время у самих осажденных, «РР» рассказала адвокат одного из бандитов Татьяна Уварова, которая после ареста успела поговорить с ним лично:

– Они решили живыми не сдаваться. Но кончили жизнь самоубийством только двое: Андрей Сухорада и Александр Сладких. По их просьбе это было заснято на телефон, следствие располагает видеозаписью. Владимир Илютиков и Саша Ковтун застрелиться не смогли. Тогда они решили по обоюдному согласию убить друг друга, но ни у того, ни у другого рука не поднялась.

Первым к полиции вышел Илютиков. Чтобы уговорить сдаться последнего «партизана», Александра Ковтуна, к осажденному дому привезли его мать Татьяну и брата Вадима и их адвоката Татьяну Уварову. Они согласились участвовать в переговорах при условии, что по Александру не будет открыт огонь на поражение. Юрист Уварова когда-то проходила курсы по пресечению суицида и знает, как уговорить человека, находящегося в пограничном состоянии, принять единственно правильное решение.

– Главное было вселить в него уверенность, что его ждет справедливый суд, – говорит Татьяна Уварова. – Поэтому я первым делом добилась от полковника Мамеда Терчиева гарантий, что мне в дальнейшем не будут препятствовать в осуществлении защиты моего клиента. Он дал слово офицера и повторил его в присутствии Саши, когда тот вышел на балкон для переговоров. Но уже вечером того же дня я убедилась, что это была обычная полицейская хитрость. Прорываться к своему клиенту мне пришлось с боем – сначала передо мной просто захлопнули дверь. Сейчас, насколько я знаю, Сашу хотят переместить в пресс-хату, где люди обычно сознаются во всем, что было и чего не было. Я, конечно, понимаю эмоции оперов, но слово офицера все-таки надо держать, иначе в следующий раз никто сдаваться не будет и придется рисковать жизнями своих сотрудников.

Корреспонденты «РР» наблюдали за переговорами из-за оцепления, но даже нам было видно, что Ковтун вел себя вызывающе спокойно. Если бы не БТР внизу, можно было подумать, что человек вышел на балкон покурить. Сначала он сбросил вниз один темный предмет – пистолет, потом еще один, затем белую майку. В тот же момент по рации человека из оцепления прозвучало слово «захват». По толпе местных жителей пробежал вздох разочарования.

– Дураки! Накрошили каких-то мелких пэпээсников и даже погибнуть по-настоящему не смогли. Обратились бы ко мне, я бы сам им составил список, кого давно убить пора, – прошипел у меня над ухом высокий человек. В галстуке.

Ментовской беспредел

Приморье действительно обозлено. После введения заградительных пошлин на иномарки и ограничительных мер на мелкую приграничную торговлю с Китаем зарплаты упали в полтора-два раза, а экономика заметно криминализировалась. Незаконная вырубка леса и наркобизнес – вот наиболее доходные виды деятельности на приграничных с Китаем территориях. Разница лишь в том, что в одних районах этот бизнес контролирует криминал, а в других – правоохранительные органы.

Кировский район традиционно считается «красным»: им фактически управляет РОВД. Именно в поселке Кировский выросли все шестеро «приморских партизан». Они учились в одной и той же школе, тусовались в неблагополучном микрорайоне Мелиоратор, затем взялись за ум и стали ходить в центр допризывной подготовки «Патриот». Некоторые СМИ поспешили обозвать этот клуб чуть ли не скинхедовским подпольем, но это не так. «Патриот» – абсолютно легальное муниципальное образовательное учреждение с двадцатилетней историей, из разряда тех, которыми обычно гордятся местные власти. Сегодня в нем состоит более тысячи человек: заниматься в «Патриоте» престижно. Парни и девушки обучаются здесь кикбоксингу, армейскому рукопашному бою, раз в год выезжают на сборы в полевых условиях со стрельбами и спецподготовкой.

– Я этих ребят однозначно осуждаю, – говорит руководитель клуба Александр Чебанюк, ветеран чеченской войны, кавалер ордена Мужества. – Это преступники, которым нет оправдания. Они дискредитировали дело, которым мы занимаемся столько лет. То, что мы якобы учили здесь ненависти к государственному строю, – это бред. Это невозможно хотя бы потому, что местное РОВД на семьдесят процентов укомплектовано выпускниками «Патриота».

И это абсолютная правда: в «Патриоте» ненависти к правоохранительным органам бандитов действительно не учили. Этому их учили сами правоохранительные органы.

– Мы приложили титанические усилия, чтобы вытащить их из грязной мелиораторской подворотни и поставить на верный путь, – вспоминает Юрий Ивашко, человек с арбузными плечами и боцманской грудью, бывший учитель НВП, основатель «Патриота», а затем глава района. – Но мы уже тогда предупреждали наших полицейских: не загубите благое дело. С молодежью надо быть не только ментом, но прежде всего дипломатом.

Из шестерых преступников неоднозначной оценки местных жителей удостаиваются только двое: Андрей Сухорада и Александр Сладких. Первый действительно был замечен в националистических взглядах. При этом все отмечают, что он был очень начитан, обладал даром убеждения – даже учителя в школе заслушивались. Второй вырос в неблагополучной семье, но достиг больших успехов в боевом искусстве и физической подготовке. На него равнялись, именно «Патриот» писал ходатайство в военкомат с просьбой направить Сладких служить в спецназ ГРУ. Почему он оттуда дезертировал, никто сказать не может, но все сходятся на том, что такие люди не могут стать жертвами неуставных отношений. Кстати, самовольно оставив часть, Александр многие месяцы находился в Кировском, свободно перемещался по поселку, но никаких вопросов к нему у правоохранительных органов не возникло.

Именно эти двое, по всеобщему мнению, и могли стать лидерами незаконного вооруженного формирования. Один идеологическим, другой силовым. Но это не значит, что остальные были ведомыми.

– Они все были ребятами волевыми, умными, с крепкими нервами, – считает один из друзей Александра Ковтуна, пожелавший остаться неизвестным. – Саня, например, с тринадцати лет охотник, в пятнадцать завалил медведя. Никто из них не пил и не курил. И главное – они не прощали обид.

А обиды не заставляли себя ждать. Практически все участники банды так или иначе пострадали от неуставных отношений с правоохранительными органами. Все нижеперечисленные случаи мы попросили опровергнуть в Кировском РОВД и в УВД Приморского края. Ответом было категорическое молчание.

Первый разряд шоковой терапии будущие преступники получили два года назад – возможно, именно он и объединил их позже по признаку ненависти к полиции.

– У нашего РОВД есть так называемый малый состав, – продолжает мой анонимный собеседник. – Что-то вроде агентов – пацаны, которые сотрудничают с полицией. Как правило, начинающие бухарики, которые под прикрытием ментов наглеют. Однажды у нас с ними вышел конфликт – мы забили стрелку, на которую они явились при поддержке полиции. Пришлось спасаться бегством. Мы укрылись в гараже одного из наших ребят. Они ворвались туда и избили нас до полусмерти, тот же Сухорада два месяца в больнице лежал. Потом еще таскали нас на допросы с пытками, возили на речку, били. Родители написали заяву в прокуратуру, но дело спустили на тормозах.

Помимо «гаражного дела» почти у всех будущих бандитов с каждым месяцем увеличивался личный счет к своему государству. У Романа Савченко, по признанию его отца Владимира, от пыток в полиции умер старший брат.

– Сам Рома ушел в лес после того, как 22 мая в Кировском РОВД его подвергли допросу с применением пыток, по подозрению в краже, – рассказывает отец. – Позже подозрение не подтвердилось, но от обиды Ромке окончательно снесло голову.

Наиболее показательной выглядит биография Александра Ковтуна – того самого, который сдался последним.

– Он с детства мечтал о военной карьере, целенаправленно готовился к ней, – рассказала нам его мать Татьяна, которая работает секретарем-делопроизводителем в местном суде. – Но не прошел по медицинским показаниям, поступил во владивостокский рыбно-промышленный колледж просто потому, что все друзья туда поступали. Однако мечту о настоящей мужской работе Саша не похоронил: он усиленно занимался спортом, не пил, не курил. Все изменилось после того, как однажды во Владивостоке он попал в Первореченское РОВД.

– Как он сам мне говорил, его задержали после футбольного матча за мелкую драку, а в полиции стали требовать признания в том, что он якобы скинул с моста какого-то корейца, который погиб, – продолжает рассказ брат Александра Ковтуна Вадим. – В комнате, куда его привели, за столом сидели несколько человек, пили водку. Сначала его закормили подзатыльниками до сотрясения мозга: за каждое «нет» – удар по голове. Потом прикатили в комнату покрышку от какой-то большой машины, засунули его туда и стали по очереди на ней прыгать. Серьезно повредили позвоночник, из-за чего на мечте о настоящей мужской профессии пришлось окончательно поставить крест. Признания все равно не добились. Сашку отпустили, убийцу потом нашли. Но в тот момент в нем как будто что-то надломилось.

Наш разговор с Татьяной и ее сыном происходит в больничной палате. Вадим лежит здесь с сотрясением мозга и серьезным повреждением почки – результат допросов с пристрастием, на которые во время поисковой операции затаскали всех друзей и родственников боевиков. Вадим далек от «Патриота», как китайский еврей, – он железнодорожник, в 24 года дослужился до и. о. начальника станции Кабарга. Теперь его карьера под угрозой. Вадим лежит на больничной койке и о чем-то напряженно думает.

Человек Шукшина

Село Ракитное Дальнереченского района, в котором «партизаны» пролили первую кровь, расположено в 70 километрах от асфальта. Проселочная дорога лавирует между сказочных сопок и крепких деревень, в которых не видно ни одного пьяного, из которых – честное слово! – люди никуда не уезжают просто потому, что любят свою родину по-настоящему. Вдова Инна Карась, урожденная Фрейман, – из рода первых немецких поселенцев, которые сто лет назад и основали Ракитное. 27 мая в 3 часа ночи она вдруг открыла глаза и целый час курила: не могла уснуть. Как потом выяснилось, именно в это время убивали ее мужа.

Когда слушаешь отзывы о погибшем Алексее Карасе, невольно вспоминаются ветхозаветные слова о некоторых свойствах Божьей кары. Древние полагали, что если Господь хочет сокрушить грешника, то обрушивает возмездие не на него самого, а на самого невинного из его близких. А грешнику остается лишь казнить себя всю оставшуюся жизнь – что может быть страшнее?

Старшина Карась был человек тихий, упрямый и маниакально честный. Заядлый охотник, он мог неделями пропадать в тайге, причем обязательно с лицензией в кармане. Любимое выражение – «без проМблем». На свою будущую жену запал, потому что при знакомстве она сказала ему: «Стоп! Ближе двух метров не подходи!»

– Ухаживал он некрасиво, по-честному, как все скромные люди, – улыбается Инна, и эта улыбка не кажется противоестественной. Улыбались вообще все, кто в нашем присутствии вспоминал о Карасе. – Когда мы с ним в первый раз одни поехали в город за покупками, он меня насмешил: вырядился в какую-то брежневскую рубашку и брюки клеш – сам он нарядной одежды не держал, пришлось у отца позаимствовать.

Карась был костью в горле у местных черных лесорубов, но даже они не могли на него злиться. Когда другие полицейские ловили кого-нибудь и отказывались от взятки, им так и говорили: «Если бы ты был Леха Карась, я бы слова тебе не сказал. А так ты тварь поганая, потому что сегодня тебе нужна галочка, а завтра ты снова будешь карманы набивать».

Алексей пришел в полицию сразу после армии, работал сначала в ППС, потом в ДПС, затем – характерный факт! – добровольно ушел с коррупционно емкой должности и стал обычным полицейским водителем: просто не любил суеты. Под нож его подвела безотказность.

В ту ночь он дежурил в территориальном пункте вместо друга, который ушел в отпуск. Оружия при нем не было. В Ракитном вообще все полицейские без стволов, потому что своей оружейной комнаты нет, а если по инструкции, то надо каждое утро ездить за 80 километров в Дальнереченск, чтобы взять оружие, и столько же вечером – чтобы сдать. «Лесные братья» нанесли ему 22 ножевых ранения. Забрали полицейскую форму и зачем-то ящик с гаечными ключами.

Сначала районные опера расследовали это дело как обычную бытовуху: под подозрение первым делом попали жена и коллеги. Но у одного из местных полицейских оказались связи в Москве. Он позвонил, и оттуда дали команду оставить ребят в покое и допустить их до следствия. Только после этого дело «приморских партизан» сдвинулось с мертвой точки: друзья покойного выяснили, что убийцы ездили накануне по поселку на темно-синем джипе, свидетели составили их фотороботы, потом возникла версия об убийцах за идею, и начали трясти патриотические организации края.

Хоронили Карася как президента. Село в этот день вымерло: все до единого ушли на кладбище. Поминальный стол накрыли на 180 человек.

– В последнее время, когда по телевизору часто наезжали на ментов, Леша говорил: «Надо валить из этой профессии». Он вообще не был ментом по призванию. А я как раз всегда мечтала работать в полиции. Но когда он это слышал, то спокойно так говорил: «Только через мой труп».

Так и получилось. Да, Инна скоро наденет полицейскую форму. А сейчас она воспитатель в детском приюте. К тем, кто делает из приморских мстителей героев, вопрос один: вы готовы убить Инну Карась?

Профессиональные соображения

Все говорят: «Гражданская позиция! Гражданская позиция! У журналиста должна быть гражданская позиция!»

В некоторых жанрах журналистики она, наверное, действительно должна быть. Например, в публицистике. А в репортаже – ни в коем случае. Репортер с ярко выраженной гражданской позицией – это бракованный репортер.

Если вы собираетесь ехать в командировку лишь для того, чтобы проиллюстрировать свою заведомо сформированную точку зрения на происходящее, то вы должны понимать: это пройдет один раз, второй, но не пятый и не десятый. Репортер с предсказуемым видением окружающей действительности очень скоро становится неинтересен. Но дело даже не в этом. Дело в том, что незыблемая гражданская позиция репортера – это готовая почва для лжи.

Одно время мы работали в «Общей газете» вместе с хорошим репортером Вадимом Речкаловым. Это было еще во время первой чеченской войны. Вернувшись в очередной раз из командировки, он рассказал, как познакомился с одним удивительным боевиком – вполне интеллигентского происхождения. Вадим его спросил: «Как же так – ведь ты читал Достоевского, Толстого, Чехова. А теперь людей убиваешь…» На что удивительный боевик ему ответил так: «Настоящий мужчина должен уметь сбрасывать с себя культуру».

Взгляд, конечно, варварский, но отчасти верный – во всяком случае, если спроецировать его из искусства убивать на искусство делать репортажи.

Настоящий репортер должен уметь сбрасывать с себя свою гражданскую позицию. На задание нужно каждый раз идти как в первый раз и быть готовым к любому повороту сюжета. Гражданская позиция у репортера должна быть одна – маниакальное стремление понять происходящее. Любая другая гражданская позиция в его положении аморальна, как бы красиво она ни выглядела на рынке гражданских позиций.

* * *

А теперь внимание, начинается сеанс саморазоблачения.

Соколов-Митрич не является смелым журналистом, никогда им не был и даже не стремится им стать.

Соколов-Митрич не планирует быть убитым или избитым, не мечтает попасть в плен или сесть в тюрьму и даже не хочет под аплодисменты прогрессивной общественности сбежать за границу.

Соколов-Митрич вообще считает, что, если у журналиста регулярные проблемы с физической или юридической безопасностью, значит, что-то не то с самим журналистом.

Ну и наконец – контрольный выстрел по собственной репутации. По такому случаю даже стоит перейти с третьего лица единственного числа на более привычное – первое.

Меня достала – и как редактора, и как читателя – вся эта «журналистика смелых», мания баррикадного величия, эпидемия мнимого профессионального мужества, охватившая в последнее время медиарынок.

С настойчивостью попрошаек от меня требуют, чтобы я покупал и употреблял все эти пустые, банальные, но зато героические слова. С какой стати?! Как и на любом другом рынке, мне нужен продукт с прибавочной стоимостью. Смелость – это не продукт. Даже на войне нет спроса на голую смелость, а в мирной журналистике и подавно.

Вот смотрите – я захожу в автосалон. Выбираю машину. Ко мне подбегает консультант и начинает активно предлагать новую модель. С виду вроде ничего, но в ходе тест-драйва выясняется, что руль у нее без гидроусилителя, двигатель слабый, в подвеске уже что-то громыхает, а подушки безопасности вообще отсутствуют. Но в ответ на мой вежливый отказ консультант вдруг впадает в героическую обиду: – Вы что, не в курсе, что эту машину сделали на том самом заводе, который в прошлом году объявил всеобщую забастовку?! Это же было событие всероссийского масштаба! ОМОН приезжал, президент топал ногами, главы ведущих государств мира выступили с заявлениями в поддержку забастовщиков!

– Разве это значит, что я должен ездить на плохой машине? – робко интересуюсь у консультанта. – Да вы просто бессовестный человек! Таких, как вы, надо вообще лишать прав на вождение. Вон из нашего автосалона!

Абсурд? Но на медиарынке происходит ровно это.

Острейший дефицит журналистских компетенций на фоне перепроизводства пустопорожнего мужества. Тысячи начинающих, продолжающих и даже матерых коллег по цеху пытаются втюхать аудитории свою смелость – мнимую или реальную – в качестве уникального продукта. И страшно обижаются, когда выясняется, что аудитория не дура.

Подлый читатель смеет требовать от журналиста не героизма, а труда. Сбегать, дозвониться, достать востребованного ньюсмейкера, поймать эксклюзив, провести реальную аналитическую работу, напрячь хоть немного свой ум и талант, а главное – искренне исповедовать принцип «ты для аудитории, а не аудитория для тебя». Даже публицистика вовсе не лужайка для выгула собственной карликовой смелости. Помимо сокровенного знания о том, что наша страна самая вонючая в мире, и вот вам, пожалуйста, очередное тому доказательство, аудиторию волнуют еще тысячи жизненно важных тем.

А смелость… Ну что смелость… В некоторых случаях это всего лишь способ доставки реального журналистского продукта. Но чем реальнее продукт, тем больше других способов доставки и меньше потребности в смелости.

Обыкновенное чудо.

* * *

Чтобы правильно работать со словом, надо уметь молчать.

Не в смысле чего-то утаивать, недоговаривать или бояться, а просто – уметь правильно молчать. Как правильно дышать.

Вот попробуйте во время какой-нибудь бурной дискуссии или на дружеской шумной вечеринке просто взять и пять минут ничего не говорить. А лучше десять. Вы обязательно почувствуете, что я имею в виду.

Молчание – гораздо более эффективный метод познания, нежели говорение.

Если вы научитесь правильно молчать, вы сами поймете, когда репортеру нужно молчать, как и сколько.

* * *

«Вот занесешь пальцы над клавиатурой, уже хочешь что-то высказать по поводу – а потом думаешь: “Ну его, лучше промолчу”. И слышишь, как за спиной ангел-хранитель отчетливо вздыхает с облегчением».

Это из блога Сергея Худиева, писателя, публициста. Таких высказываний в интернете все больше. Вот еще одно, журналист Анна Айвазян:

«Трясет от колонок, трясет от сплетен, трясет от ожидания краха и ожидания неожиданного. Хочется спрятаться в маленьком зале в исторической библиотеке, вдыхать запах дубовой мебели и ветхих книг, которые рассказывают о тех временах, когда в мире еще было достоинство».

Сегодня у нас в стране культ говорящего человека. И как любой культ, он снабжает своих адептов лишь сладкой энергией саморазрушения.

Почему популярный актер должен давать публичные советы о том, как бороться с терроризмом? На основании каких знаний и компетенций великий писатель земли русской выносит заочный приговор сирийскому президенту? Сколько дней и ночей провел ведущий гламурного ток-шоу за анализом ситуации в стране, чтобы потом ответственно заявить, что она катится в пропасть? И почему, когда мне задают вопрос «Как вы оцениваете политику России в Чечне?» и я отказываюсь отвечать, на меня смотрят с высокомерным сочувствием: «Ну да, конечно… Вы не можете себе позволить откровенные высказывания…»

Да могу я себе позволить откровенные высказывания! Но я, во-первых, никогда не был в Чечне. Во-вторых, я не изучал эту тему даже на уровне журналистского исследования. А в-третьих, едва ли сегодня в России найдется больше десятка человек, которые обладают всей полнотой информации по этому вопросу и достаточно беспристрастны, чтобы выносить ответственные суждения.

Среди многих естественных прав человека, в которых мы регулярно отказываем окружающему нас человечеству, – право хранить молчание. У нас вообще какое-то извращенное представление о простом человеческом «не знаю». Со времен Грибоедова воздержание от суждения и осуждения является признаком подлости. «Молчалины блаженствуют на свете!» «Возненавидим воздержавшихся!» «Промолчи – попадешь в палачи!»

Между тем все религии мира, все народные мудрости мира и даже такая сомнительная наука, как психология, свидетельствуют: молчание – это безотказный метод душевного оздоровления. И наоборот, перепроизводство слов – признак серьезной болезни, которая способна довести человека и общество до реального безумия. Чтобы уметь говорить, надо сначала научиться молчать. По крайней мере, так считал Пифагор, который заставлял своих учеников провести три года в полном безмолвии, прежде чем вступать в его общину.

Теперь, когда единственная преграда между человеком и его высказыванием – это кнопка «опубликовать», ловушка многословия стала еще опасней. Лишние слова не только иссушают мозг и душу, они еще отнимают у человека репутацию, друзей, родственников, профпригодность. Каждое безответственное суждение порождает еще десять – плодятся мифы и иллюзии, преумножается градус всеобщей ненависти, публичное пространство страны превращается в какую-то массовую оргию каннибализма.

Писать это соображение особенно трудно. Мешает сопротивление логики: если ты жалуешься на вирус словоблудия, почему бы тебе для начала не заткнуться самому. И сказать в оправдание мне решительно нечего, кроме одного…

Впрочем, ну его – лучше промолчу.

* * *

Старайтесь вообще поменьше торчать в соцсетях. Советую это исключительно из профессиональных соображений. Соцсети очень сильно искривляют зрение, тормозят рабочую активность и постепенно убивают в журналисте инстинкт здравомыслия, превращая его в дешевого словоблуда.

Это уже не говоря о том, что соцсети легко загоняют человека в депрессию. Причем независимо от содержания френд-ленты. Пусть там даже будет один сплошной позитив. Вы никогда не пробовали травить анекдоты в большой компании? Или даже просто читать их в сборнике. Вроде каждый анекдот сам по себе поднимает настроение, но уже через 30–40 минут такого чтения в душе – полная опустошенность. Между тем хорошее кино можно смотреть часа три – и не устанешь. А качественная художественная литература и вовсе читается взахлеб сутками. В чем дело?

Дело в том, что и сборник анекдотов, и фейсбучная лента – это бесконечная череда коротких, но сильных эмоциональных разрядов, разрозненных по смыслу. Мозг вынужден через каждые 30–20–10 секунд перестраиваться, заново фокусировать на новом объекте внимание, и только он это успевает сделать, как тут же получает новый эмоционально-смысловой разряд. Инстинктивно наш рассудок пытается выстраивать между этими элементами причинно-следственные связи – и не может. Потому что никакой причинно-следственной связи в этом потоке нет. В результате – стресс, единственным лекарством от которого становится следующий разряд. И так до бесконечности. Пока ты листаешь эту пеструю ленту, тебе хорошо. Как только ты выходишь из нее – помрачение ума и паралич воли. Постепенно сознание отвыкает строить длинные умозаключения и начинает лишь рефлекторно реагировать: «Мразь!», «Ватник!», «Фашист!», «Мракобес!»

Идем дальше. Соцсети вообще, а фейсбук особенно сильнейшим образом радикализуют сознание. Вы, наверное, заметили, что лента в нем формируется как-то непонятно: что-то от ваших друзей туда попадает, а что-то нет, одни френды там светятся регулярно, а других неделями не дождешься. На самом деле ничего странного нет: фейсбучная машинка просто учитывает ваши собственные лайки и формирует ленту согласно выраженным предпочтениям. Чем больше вы лайкаете котиков, тем больше в вашей ленте будет котиков; чем чаще вы лайкаете антипутинские воззвания, тем больше у вас перед глазами будет антипутинских воззваний; чем охотней вы поддерживаете лайком националистический зубовный скрежет, тем больше в вашей ленте будет националистического зубовного скрежета. Соцсеть ведет вас по длинной пещере, вход в которую вроде был широким, но чем дальше вы по ней продвигаетесь, тем уже она становится, и вот уже приходится нагибаться, а потом на карачках, а потом ползком.

Разумеется, за всем этим нет ничьей персональной злой воли. Просто так устроен алгоритм. Более того – собственному зомбированию изо всех сил помогает и сам зомбируемый. В какой-то момент вы начинаете с большим энтузиазмом расфренживать всевозможных инакомыслящих – чтобы своими постами и статусами не мешали думать единственно правильным образом. В лучшем случае это не сильно отражается на отношениях друзей в реале, но чаще всего очень даже отражается. Надо ли говорить, что соцсети вообще и фейсбук особенно являются сильнейшим генератором ссор и вражды. Отсекая всю «лишнюю» информацию, жертва собственными руками взращивает вокруг себя среду, которая убивает критическое мышление. Все, теперь он беззащитен перед манипуляциями.

Не удивительно, что в последние годы в обедненной информационной среде социальных сетей расплодилось огромное количество откровенной дезы. Запускают ее туда специально созданные под это дело квазиинформационные ресурсы, называть которые я даже не буду, чтобы не делать им лишней рекламы. Причем, в отличие от гнусного зомбоящика, который старается не пропускать в эфир хотя бы стопроцентную лажу, здесь речь идет о запредельно наглом вранье. Расчет на то, что мы с вами, находясь в состоянии шока, успеем нажать лайк или перепост. А глядя на нас, то же самое сделают люди, которые нам верят и нас уважают. Ведь одно дело Киселев с рогами и копытами и совсем другое – лучшая подруга, университетский преподаватель, прогрессивный политик, заподозрить которого в неискренности невозможно. И пока найдется разумный человек, который объяснит нам, что мы идиоты, пока мы успеем удалить свой глупый перепост – эффект от него будет уже необратим, деза по цепочке доверия умчится за горизонт. А там уже пошла следующая деза. За ними, конечно, следуют опровержения, но осадочек остается навсегда.

Среди своих друзей я уже знаю как минимум двоих фейсбучников со стажем, которые лет пять назад убрали зомбоящик в кладовку, а недавно вдруг снова достали. Один из них объяснил свой поступок так: «Вот все говорят: мракобесие, мракобесие. Мне это слово всегда нравилось, красиво звучит. Вот только я не мог понять, что же оно означает. Теперь понимаю».

* * *

За двадцать лет своей карьеры я так и не запомнил, что 13 января – День печати, не вступил в Союз журналистов и только совсем недавно наконец понял разницу между журналистикой и пропагандой. Она, оказывается, очень простая.

Разница в том, что в стране, где существует реальная журналистика, никогда не случится гражданской войны. А в стране, где доминирует пропаганда, она случится обязательно.

Настоящие журналисты – это дипломаты общественного согласия, а настоящая журналистика – затянувшиеся мирные переговоры. Любое государство начинается с прекращенной войны. Генералы передают достигнутый мир политикам, те закрепляют его в политическом поле, а дальнейшая ежедневная борьба за общественное согласие переходит в руки журналистов. Наша профессиональная миссия – усложнять картину мира, без конца рассказывать людям друг о друге, не давать им погрузиться в мифологию ненависти. Единороссам рассказывать про белоленточников, хипстерам – про Нижний Тагил, чиновникам Минздрава – про рядовых врачей, «псам режима» – про «иностранных агентов», жителям Приморья – про жителей Кавказа. Любая вспышка ненависти, как правило, происходит на почве недостатка информации, а всеобщее озлобление – это прежде всего результат деградации общественных коммуникаций. Капитуляция полиции – последняя стадия гибели государства. Гораздо раньше происходит капитуляция четвертой власти. Причем, в отличие от несчастных и озлобленных беркутовцев, наш брат журналист в момент своего поражения выглядит триумфально. Ему аплодируют, его хвалят, у него теперь есть имя и знамя.

Перед нашими глазами теперь есть печальный, но очень наглядный пример Украины. То, что в ней произошло, – это результат не только безответственности политиков, своих и чужих. В не меньшей степени это результат преступной безответственности украинских журналистов. Их стремительного превращения в агитаторов, глашатаев, главарей, а затем и провокаторов.

Процесс деградации местной медиасреды шел долго, но неотвратимо. Нормальных, обыкновенных журналистов с маленькой буквы «ж» становилось все меньше. А количество по-настоящему профессиональных коллективов накануне беспорядков и вовсе можно было посчитать по пальцам одной руки, даже если два загнуть. Этого слишком мало для жизнеспособного государства.

Вы, наверное, еще не поняли, поэтому я повторю. Пропаганда опасна не тогда, когда она пропагандирует что-то нехорошее. Массированная пропаганда опасна сама по себе, как метод. Неважно, белых ты творишь или черных. Важно, что с мозгом пропагандируемого при этом происходят необратимые злокачественные изменения. Агитационный метод подачи информации имеет право на узкое применение: встреча кандидата с избирателями, патриотическое воспитание солдат, корпоративный тренинг, ну или внешняя пропаганда, которая призвана ослабить конкурента. Если же «агитационной болезнью» заражается собственная журналистская элита – обществу конец. И тут уже неважно, что именно эта «элита», хором или вразнобой, будет пропагандировать – светлые идеалы коммунизма, зубовный скрежет фашизма, бесценные ценности демократии или европейский вектор развития. Пропаганда – это современная версия родоплеменного боевого танца, ритм тут важнее слов, а бой последует обязательно, такова неотвратимая сила жанра.

Именно так, а никак не иначе выглядит наше журналистское предательство – профессиональное и гражданское.

На какую сторону баррикад капитулировать – тоже неважно. Взаимопонимание в обществе очень легко уничтожается не только при помощи антигосударственной риторики. Пропагандистская машина столь же разрушительна в руках власти, сколь и в руках ее противника. От перемены мест слагаемых в процессе дегуманизации оппонента сумма не меняется. Это все одно и то же черное топливо ненависти, которое легко наливается в любые сосуды. И этому тоже учит украинский опыт. Развращенные работой на государственную пропагандистскую машину, бывшие журналисты очень легко пересели на машинку антигосударственную. Но вот ходить собственными ногами они уже не научатся никогда.

Я еще раз повторю самую главную мысль этого текста, потому что она слишком проста, чтобы уяснить ее даже со второго раза. Реальная журналистика, которая не «сплачивает» общество, а обременяет его узами взаимопонимания, – это мощнейший фактор стабильности и стопроцентная страховка от гражданской войны. В отличие от журналистов агитаторы учат реальность упрощать, а самая простая реальность, какая только может быть, – это война. В ней нет ничего лишнего: есть только враг и самый простой способ его устранить. Иссушенный какой бы то ни было пропагандой мозг встает на путь прогрессирующего упрощения, и дальнейший процесс дегуманизации почти необратим. В какой-то момент человек начинает просто жаждать войны, потому что в этом проклятом мирном, сложном человечестве ему тяжело, он задыхается, его мозг разучили дышать. Делаем выводы, уважаемые российские коллеги, делаем выводы.

4. Душа фээсбэшника

Разговор с человеком, который никто и звать его никак

2013 год, июнь

Этот текст – результат неудачной попытки серьезного расследования того, что сейчас происходит в ФСБ. Причина неудачи проста: автор испугался. После первого же пятичасового интервью с одним из чекистов стало ясно, что поле взаимодействия вокруг любой спецслужбы устроено по принципу воронки. И как не бывает бывших службистов, так не может быть и журналистов, которые погрузились в эту воронку и смогли из нее вынырнуть. Хиллари Клинтон однажды всерьез предположила, что у работника КГБ по определению нет души. Права она или нет – ответ хотя бы на этот вопрос я теперь знаю точно.

* * *

Из любой точки города видны горы, но это не Кавказ. Главная улица – набережная, но это не Волга. Я стою на крыльце потрепанного зелено-коричневого здания, но это не библиотека. Табличку межрайонного отдела УФСБ можно разглядеть только с очень близкого расстояния. Эти люди форме всегда предпочитают содержание.

В кабинете начальника отдела нет икон, хотя я точно знаю, что он неравнодушен к вере. Зато за его спиной висит деревянный портрет Дзержинского – персоны нон грата для Русской православной церкви. В этом кабинете вообще царство противоречий, но главное противоречие в том, что в результате все равно получается завораживающая определенность.

– Никак не могу понять, почему все фээсбэшники до сих пор так любят Дзержинского? Неужели так приятно быть духовным наследником палача?

– Я не вижу смысла спорить на эту тему, – держит удар начальник отдела. – Для меня Дзержинский – это прежде всего символ чистого и бескорыстного служения. Горячее сердце, холодная голова, чистые руки. Это такой моральный ориентир, который уже не связан с конкретной личностью.

– А иконы для этого не годятся?

– Нет, иконы для этого не годятся. Иконы – это немного о другом.

Хтонический Феликс выглядит особенно нелепо на фоне самого начальника межрайонного отдела. По меркам своего ведомства он еще совсем молод: ему около сорока, и, хотя профессия нагрузила лицо служебной свинцовостью, все равно в нем осталось что-то щенячье.

– Хиллари Клинтон как-то сказала, что у Путина по определению не может быть души, поскольку он кадровый офицер КГБ. Путин в ответ лишь пошутил, что у государственного деятеля как минимум должны быть мозги, а факт наличия или отсутствия у себя души не подтвердил и не опроверг. Вы тоже кадровый офицер ФСБ. У вас есть душа?

– Давайте мы будем просто разговаривать, а потом вы сами ответите себе на этот вопрос.

Ответ на этот вопрос

Общение с сотрудником ФСБ помогает взглянуть на мир более позитивно. Многое из того, что я раньше считал признаками великого беспредела, оказалось всего лишь задачами государственной важности. Вот, например, суд берет и отпускает несерийного насильника. Или даже мелкого наркоторговца. Или даже крупного. А то и человека, про которого всем известно, что он криминальный авторитет. Что это? Коррупция судебной системы? А вот и нет. Всего лишь агентурная работа.

– С одной стороны, мы боремся с преступниками, а с другой – вынуждены постоянно иметь с ними дело, – просвещает меня человек с душой фээсбэшника. – Постоянный агент – это ведь человек, который что-то знает и что-то может, иначе какой он агент? Среди таких людей очень часто попадаются граждане, скажем так, пограничных юридических состояний – по той простой причине, что именно информация из криминального мира нас интересует, как правило, больше всего. Мы их, конечно, держим в тонусе, и они понимают, что сотрудничество со спецслужбами – это вовсе не депутатский иммунитет. Но время от времени у них все равно возникают проблемы. И если эти проблемы грозят потерей агента, приходится их решать. Так что в суде уже все знают: раз мы за кого-то просим, значит, это действительно нужно.

– И вы считаете, это правильно?

– Конечно. Пусть он лучше сегодня не сядет за пьяную драку, зато завтра сдаст нам канал транспортировки наркотиков. Пусть он сегодня использует труд нелегальных мигрантов, мы закроем на это глаза и попросим других закрыть на это глаза. Потому что потом он поможет нам нейтрализовать террористов, и мы предотвратим страшную трагедию. Так работают все спецслужбы мира – в той или иной степени.

– А почему вы думаете, что это вы используете этих людей, а не они вас? Где граница дозволенного в таких опасных связях?

– В таких опасных связях главное – самому держаться на позиции морального превосходства. Твой агент в тонусе ровно до тех пор, пока он тебя уважает, пока он видит, что ты не такой, как он. Если же ты замажешься той же грязью, если начнешь получать от вашего с ним сотрудничества прямые дивиденды – все, ты для него уже не авторитет, ты для него партнер. А для коллег по службе – паршивая овца. Как только это вскроется – а это обязательно вскроется, – тебя осудят все, и никто за тебя впрягаться не станет. Это самое страшное, что может произойти, это то, чего у нас по-настоящему боятся.

У человека с душой фээсбэшника звонит телефон. Он просит кого-то неведомого перезвонить на скайп. И из дальнейшего разговора я понимаю: многочисленные агенты есть не только у ФСБ, но и у других силовых структур – полиции, Госнаркоконтроля, таможенников. И эти структуры тоже иногда вынуждены решать проблемы своих агентов. В результате плотность покрытия местности всевозможными людьми, пользующимися относительным иммунитетом от правосудия, как-то уж слишком велика.

Но быть агентом – это не только привилегия, это еще и серьезный риск. Время от времени в этом силовом подполье возникают большие и маленькие ЧП: то агенты пытаются решить свои проблемы при помощи своих покровителей, то сами силовые структуры начинают между собой воевать и наносят друг другу обиды, в том числе сажая в тюрьму чужих агентов. Вот сейчас, например, идет невидимая миру война между ФСБ и Госнаркоконтролем, и человек с душой фээсбэшника выпадает из нашего разговора минут на двадцать, спасая по телефону своего агента и пытаясь потопить чужого.

– Неужели неприкосновенность – единственный ресурс для вербовки?

– Конечно, не единственный! Можно, например, человека прижать на чем-то, и тогда он будет сотрудничать, чтобы не сесть в тюрьму или не потерять бизнес. Но если говорить о положительной мотивировке, то тут вариантов немного. Вообще, нашему брату гораздо труднее работать в относительно благополучных государствах без сильной идеологии. Во времена СССР люди готовы были сотрудничать за идею, за правду, боялись лишиться доверия товарищей, партбилета, очереди на квартиру, в конце концов. А теперь этот инструмент не работает, и те наши коллеги, кто постарше, до сих пор страдают такой вот патриотической наивностью: ну почему он не хочет нам помочь?! Это же для родины, для страны! Сегодня приходится многое делать на личных отношениях. Когда нет души у государства, приходится работать собственной душой.

– Чем?

– Надо слышать людей, надо их чувствовать. Человек ведь от природы вообще-то создан честным и добропорядочным – это нужно четко понимать. Даже у самых закоренелых преступников тяга к чему-то высокому и светлому все равно остается всю жизнь. И лучшее средство вербовки – дать человеку почувствовать, что, сотрудничая с нами, он как раз и приобщается к этому высокому и светлому. Вы бы видели, как иногда вдохновляются неисправимые уголовники, рецидивисты – хоть к награде представляй! Ты им говоришь: «Да ладно, давай завтра его хлопнем». А он: «Нет, сегодня!» Жизнью готов рисковать. Потому что видит, что мы тоже реально работаем. И это-то вот моральное превосходство и есть главное. Конечно, в нашем деле нельзя без коварства, но одним коварством тут не возьмешь. Тут нужно самому верить в это большое и светлое, работать на износ, блюсти репутацию, уметь жертвовать ради общего дела. В общем, душой работать, душой. Душа – это главное средство производства сотрудника ФСБ. Без души мы как без рук.

Все под контролем

Общение с сотрудником ФСБ помогает прояснить значение многих слов и выражений. Взять, например, популярную фразу «все под контролем». Оказывается, для гражданских лиц она означает совсем не то, что для бойцов невидимого фронта.

– Когда меня сюда назначили, у ФСБ здесь не было взаимодействия ни с полицией, ни с судами, ни с прокуратурой. Я первым делом пришел в местное ГУВД, собрал там всех начальников и сказал: «Значит, так. Завтра каждый из вас придет ко мне в кабинет, честно расскажет, чем он кормится. И если только это не что-то запредельное, ломать ваш бизнес я не буду. Но если кто чего утаит, тут же хлопну». Двое с первого раза не поняли, пришлось посадить. Еще двое попытались втянуть меня в свой бизнес – обломались. В результате с полицией теперь проблем вообще никаких.

– Как же никаких? Они же чем кормились, тем и кормятся: берут взятки, наезжают на коммерсантов.

– Ну и пусть. Это задача не нашего уровня. Наша задача – чтобы полиция не представляла угрозу государственной безопасности. Чтобы они не торговали наркотиками по-крупному. Чтобы не были на крючке у бандитов. Чтобы не сливали в ОПГ оперативные планы. Вот недавно один попробовал – хлопнули, сидит. Потому что разглашение гостайны.

– А может, это не слив бандитам, а агентурная работа. Вы же сами говорили, что приходится обеспечивать своим агентам безопасность. Вот он и обеспечивал.

– Я не говорил, что мы обеспечиваем им безопасность. Я говорил, что мы иногда решаем их проблемы. Это не систематическая работа, а редкие исключения, они воспринимаются как сбой в системе, а не как сама система. Этот же человек просто зарабатывал деньги, торговал офицерской честью. Такое недопустимо.

Еще через пять минут я наконец врубаюсь, что «под контролем» – это вообще не про закон и порядок. Если человек в погонах говорит: «Все под контролем», он вовсе не обязательно имеет в виду, что на данной территории царит справедливость и исполняются законы Российской Федерации. «Все под контролем» – это всего лишь силовой термин. Он означает, что государство так или иначе доминирует, владеет обстановкой и способно на нее влиять. Все остальное можно простить. В душе фээсбэшника всегда найдется место милосердию и гуманизму, только и то и другое особого свойства.

– Нас, чекистов, тут всего пять человек на три района. И мы здесь не для того, чтобы охранять правопорядок и обеспечивать диктатуру закона, – для этого есть полиция, прокуратура, суды, правозащитники и так далее. Наша задача – сохранять общий контроль за обстановкой. Мы – государево око. Мы на все смотрим под углом государственной безопасности. Если кто-то по-мелкому торгует наркотиками – это дело ГНК, нам достаточно просто об этом знать. Но если кто-то торгует наркотиками и при этом выстраивает целую международную сеть из наркодилеров и коррумпированных полицейских, это уже и наша компетенция. Если кто-то ограбил магазин, это дело полиции. Но если кто-то систематически занимается грабежами и вымогательством с целью финансирования экстремистских группировок, это уже наше. Мы все про всех знаем, но активизируемся лишь в тех случаях, когда под угрозой сама система власти.

– Иными словами, мы все знаем, но ничего не можем.

– Нет, не так. Это как раз у моих предшественников была такая позиция. Здесь сидели такие унылые патриоты, которым за державу было обидно, и ждали, что когда-нибудь придет новый Сталин и даст команду «фас!». Но спецслужбы не для того существуют, чтобы жить от «фас» до «фас». Мы здесь, чтобы работать каждый день. Чтобы от нас не было тайн. Чтобы в любой момент мы могли с минимальными издержками повлиять на происходящее. Поэтому мы все про всех знаем, и мы очень даже можем. И все это знают, поэтому не зарываются.

– Какая у вас зарплата?

– Достаточная, чтобы жить, но не настолько, чтобы о ней не думать.

– С таким знанием всего про всех, наверное, непросто жить на одну зарплату?

– Знаете, у нас есть такая поговорка: хороший опер всегда наладит бизнес своей жене.

– Кажется, пришло время поговорить о горячем сердце и чистых руках.

– В ФСБ нет коррупции.

– А как же тогда называется налаживание супружеского бизнеса?

– Это называется рациональным использованием знаний о данной местности. Когда вся твоя территория у тебя как на ладони, тебе совершенно ясно, куда надо вложить деньги, чтобы получился хороший бизнес, как устроить выгодную комбинацию. Более того, присутствие ФСБ в местном бизнесе очень часто помогает контролировать обстановку.

– А тогда что такое коррупция?

– Коррупция – это торговля государственными полномочиями. Это когда ты продаешься на рабочем месте. И тут сотрудник ФСБ находится в самом невыгодном положении: ему просто нечем торговать. Мент – он может какое-нибудь третьестепенное уголовное дело закрыть и на этом срубить денег на новую машину. А в ФСБ с кого ты будешь деньги брать? Ну вот с кого? С террористов? С иностранных шпионов? С воров в законе? Но это уже надо быть совсем подонком – таких наше профессиональное сообщество само моментально выдавливает. У нас масштаб ответственности таков, что зазора между коррупцией и предательством просто нет. Лично я не знаю ни одного сотрудника ФСБ, который зарабатывал бы деньги на своем служебном положении.

Круговое нападение

– Вот смотри, – продолжает мой собеседник, видя в моих глазах стойкое непонимание. – Есть тут у нас начальник ОБЭПа. Приходит он к одному коммерсанту, который запчастями торгует, и говорит: «Давай ты нам на служебные автомобили новую резину поставишь, а мы тебя целый год вообще трогать не будем». Коммерсант чешет репу: «Хорошо, согласен». Обувает полицейские автомобили и думает, что теперь можно спать спокойно. Но уже на следующей неделе двое сотрудников ОБЭПа нарушают договор и нахлобучивают коммерсанта на 1200 долларов. Тот звонит начальнику: мы же вроде договорились?! Начальник сам не в курсе – идет к этим двоим своим подчиненным, устраивает им внеплановое производственное совещание. Те в несознанке: клевета! Начальник ставит им в кабинете жучка и уже на следующий день наслаждается служебными откровениями: «Да мало ли о чем он с ним там договорился! Да пошел он в жопу! У него договоренность, а у нас упущенная выгода! Как брали, так и будем брать». Начальник ОБЭПа вызывает обоих к себе и слушает эту запись вместе с ними. Те падают в ноги: прости, бес попутал! Как ты думаешь, что было дальше?

– Судя по вашей интонации, к коммерсанту эти деньги не вернулись.

– Ты совершенно прав! Начальник взял с каждого опера по триста долларов – свою долю, – на том и поладили. Вот это коррупция! У нас такое даже представить себе нельзя. У нас с полицией вообще сословная несовместимость, мы стараемся с ними без служебной необходимости не контактировать. В ФСБ все-таки до сих пор очень сильны традиции, понятие чести. Осуждение коллектива – самое страшное наказание. Его боятся сильнее любого суда. У нас, с одной стороны, мощнейшая корпоративная солидарность, но с другой – никакой круговой поруки. Если ты свой, ты не пропадешь. Так или иначе тебе помогут – и на службе, и на пенсии. Но если ты злоупотребил доверием, ты потерял все, ты, считай, зря прожил жизнь.

Чем дольше идет разговор о корпоративной солидарности, тем более ярким и красочным становится для меня окружающий мир. Глава этого района – сотрудник ФСБ в отставке. Глава соседнего района – сотрудник ФСБ в отставке. Список крупнейших предпринимателей в регионе изобилует сотрудниками ФСБ в отставке. Список директоров и замдиректоров крупнейших госкомпаний – сотрудник на сотруднике. Один из лидеров «Единой России» в регионе – сотрудник, бывший глава такого же межрайонного отдела, только на другом конце области.

– А я, кстати, проезжал как-то раз мимо этого города, останавливался в гостинице – там еще охранников было больше, чем постояльцев. Я их спрашиваю: чего это вас так много? Молчат. Зато официантка проговорилась, что отель принадлежит двум фээсбэшникам: одному местному, одному московскому.

– У вас верные сведения. – На лице моего собеседника служебное выражение лица уступает место простой человеческой снисходительности. Интересно, а зачем я все это ему сообщаю? Кто меня за язык тянет?

– Там еще на третьем этаже паренек сидит, поддельные чеки рисует – к нему все время очередь из дальнобойщиков, – продолжаю я и с ужасом чувствую, что уже не могу остановиться. Снисходительность на лице моего собеседника резко сменяется искренней заинтересованностью.

– Теперь понятно, почему этот паренек был такой смелый. Я его спрашиваю: «Чего у тебя глаза красные?» А он отвечает: «Да сегодня всю ночь сидели с одним местным – бюджетные деньги осваивали».

Мой собеседник начинает мастерски имитировать по отношению ко мне профессиональное уважение. Аккуратно, но настойчиво интересуется моей биографией, профессиональным опытом, заслугами перед отечеством. В голове у него включился диктофон, зрачки забегали, как бобины аудиокассеты. И хотя я оказался в этом кабинете при посредничестве человека, которому мы оба доверяем, у меня начинается легкая параноидальная атака. Я вдруг осознаю, что грань между завербованностью и незавербованностью предельно тонка и в любой момент может порваться, что вербовка – она вот сейчас, в данный момент, и происходит. Человек с душой фээсбэшника, вне всякого сомнения, включил эту свою душу на полную мощность, и теперь я точно знаю, что она у него есть. Подружишься с ним – и что будет дальше? Он позвонит, попросит что-нибудь узнать – вот ты уже и агент.

– А как сейчас в ФСБ с идеологическим контролем? Вы в курилках у себя Путина ругаете?

– Да ругаем мы Путина, ругаем, – пропел человек с душой фээсбэшника. Мотив получился такой: да не волнуйся ты, тебе у нас будет хорошо! – Ругать нам вообще можно кого угодно. Главное – чтобы не публично. Мы такие же люди, как и все, у нас такие же проблемы, все понимаем. Просто мы все равно исходим из презумпции правоты государства. Потому что государство – это мы.

От приглашения на рыбалку мне отбрыкаться удалось. А вот телефончик пришлось оставить.

– У нас есть такая профессиональная поговорка, – бормочет себе под нос фээсбэшник, записывая мой номер, – лишних людей не бывает.

Вернувшись домой, заглядываю в Википедию:

«Лишний человек – литературный тип, характерный для произведений русских писателей девятнадцатого века. Обычно это человек значительных способностей, который не в состоянии реализовать свои способности на государственной службе…»

Описанный выше разговор состоялся почти два года назад. Человек с душой фээсбэшника с тех пор ни разу не позвонил. Даже не знаю, расслабиться по этому поводу или напрячься.

Профессиональные соображения

Вот многие спрашивают про журфак. А нужен ли он, чтобы стать репортером в частности и журналистом вообще?

Я сам окончил журфак, но ответ на этот вопрос дам неоднозначный.

Не знаю, как в других университетах, но в моем МГУ журфак был самым бестолковым из всех факультетов. Учиться на нем было одно удовольствие – потому что на нем можно было и вовсе не учиться. Но именно по этой причине учиться хотелось, и лично я на журфаке научился многому, но только не тому, как работать журналистом.

И дело тут даже не в профессиональном уровне преподавателей предметов, связанных с профориентацией (хотя Прохорова вспоминаю с содроганием). Дело просто в том, что журналистика – это не наука, а сфера чистой практики. Тут трудно чему-то научить теоретически. Ну можно дать какие-то профессиональные азы, заставить вызубрить закон о СМИ и привить нормы журналистской этики. Но это все помещается в один семестр, а потом надо просто тащить людей в редакции и погружать в работу. Или же наоборот – приглашать в аудитории известных журналистов, чтобы они делились собственным опытом, пусть противоречивым, но заставляющим задуматься о профессии всерьез и надолго. А совсем хорошо – делать и то и другое.

Лучшие из наших преподавателей так и делали – например, Галина Викторовна Лазутина, у которой я учился.

В «Русском репортере», где я сейчас работаю, выпускников журфака ровно двое – я и Юля Гутова. Остальные – бывшие и действующие педагоги, философы, социологи, биологи, военные переводчики и еще хрен знает кто. Это нормально. Во многих передовых странах мира, например, вообще нет никаких журфаков – и ничего, как-то живут. В СССР они появились искусственно – это был такой фильтр, через который пропускали будущих работников идеологического фронта, чтобы у них были правильные головы. В постсоветское время на волне моды факультеты журналистики страшно расплодились, но я, в общем-то, не против. Пусть будут.

Журфак – вещь абсолютно безвредная. Это такой филфак-лайт, он помогает будущему журналисту быть не совсем идиотом. На моем факультете, например, была очень сильная кафедра русского языка (спасибо Розенталю), не менее сильная кафедра литературоведения (спасибо Богомолову), хорошая кафедра зарубежной литературы (да-да, Балдицын) и еще много чего замечательного.

Кроме того, после факультета журналистики психологически легче входить в профессию. Ты избавлен от комплекса неполноценности, и у тебя есть друзья, с ними прорубать себе дорогу проще. Журфаковские дружеские связи – они будут помогать на протяжении всей жизни.

Но вот главная ловушка журфака – это комплекс ПОЛНОЦЕННОСТИ. Это когда, окончив вуз, будущий журналист приходит в редакцию и говорит: «Я журналист, вот диплом, берите меня на работу, но только на хорошую зарплату, потому что диплом красный». Это очень смешно.

Диплом журфака – это вообще такая вещь, которую надо сразу после получения засунуть в укромное место и вспоминать про него только при оформлении ипотечного кредита. Я не знаю ни одного вменяемого редактора, который, общаясь с потенциальным сотрудником, попросил бы его показать документ о профильном образовании.

Потому что сейчас, когда вы окончили вуз, ваше обучение только начинается. И будет продолжаться всю оставшуюся жизнь. И вообще – странно, что вы дожили до пятого курса и до сих пор не в штате какого-нибудь СМИ или хотя бы не в числе его постоянных авторов. Надо было уже курса с третьего прогуливать пары и работать, работать.

На журфаках, как правило, преподают умные люди, они все понимают.

* * *

Замминистра связи и массовых коммуникаций Алексей Волин, выступая на журфаке МГУ, наговорил массу неприятностей учащимся, преподавателям, а заодно и всему журналистскому сообществу. Чиновник призвал «быть честными перед студентами», а именно: учить их тому, что после учебы «они пойдут работать на дядю, и дядя будет говорить им, что писать и как писать… а журналистика – это бизнес, не имеющий никакой миссии». Аудитория отреагировала на его слова «топаньем и хлопаньем».

Чему нас учит китайская мудрость? Китайская мудрость учит нас тому, что в подобных случаях надо вдохнуть побольше воздуха, выдохнуть его с криком «Хо!!!» и спокойно высказываться по существу.

Сначала об отвратительном. А именно – о правде, которая в словах Алексея Волина все-таки частично есть.

Факультеты журналистики (не все, но слишком многие) действительно давно превратились в институты благородных непрофессионалов. Пропасть между академическими и профессиональными кругами – проблема, которая пагубно сказывается и на тех, и на других. В сфере медиа происходят стремительные перемены, и нам, профессионалам, остро не хватает площадок для обсуждения этих перемен, мы тонем в текучке. Но пока это происходит где угодно, только не на журфаках. Стоит ли удивляться, что современное журналистское образование – это смесь схоластики и идеализма…

Поэтому предложение буйного замминистра ввести в журналистское образование больше дисциплин, в которых сочетались бы теория и практика, лично я поддерживаю. Но именно по той причине, что сам являюсь исключительно человеком практики, я никак не могу согласиться с тезисом о журналистике как «бизнесе, не имеющем никакой миссии».

Миссия, как правило, имеется у любого бизнеса, во всяком случае, если он нацелен в будущее. Мотивация «Наша задача – заработать больше денег для нашего дорогого Дяди!» работает только на уровне сети ларьков, и то недолго. Но есть такие сферы деловой активности, в которых амбиции нематериального порядка – определяющий ингредиент успеха. И чем большую роль в том или ином бизнесе играет человеческий интеллект, тем скорее нашему Дяде придется распроститься с навыками рабовладельческого менеджмента.

Pulsuz fraqment bitdi.