Kitabı oxu: «Философия в семи предложениях»

Name: Философия в семи предложениях
Author: Дуглас Гротхайс
ISBN: 978-5-905340-49-9

Şrift:

Д-ру Гордону Р. Льюису,
профессору Денверской семинарии,
чей вклад в христианскую философию
и христианское богословие
на протяжении более шести десятилетий
был настоящим падарком для церкви
и вызовом для неверующего мира.

Douglas Groothuis

Philosophy in Seven Sentences

Originally published in English under the title: Philosophy in Seven Sentences

Published by InterVarsity Press, 430 Plaza Drive, Westmont, IL 60559, USA.

Отзывы читателей

«Философы иногда говорят запоминающиеся слова. И размышление над их высказываниями часто приносит большую пользу. Даг Гротхайс предлагает оригинальное краткое введение в философию, рассматривая семь высказываний, которые нашли отклик в веках. Чтение этой книги похоже на долгую беседу с живым проводником мудрости веков».

Том Моррис, автор книги «Если бы Аристотель управлял General Motors»

«В эпоху, когда статус «профессионального философа» затмил реальную практику философии – стремление к добру, истине и красоте, чтобы жить хорошо, – «Философия в семи предложениях» Дага Гротхайса – глоток свежего воздуха. Слишком часто те из нас, кто считает себя философами, думают о своем ремесле как об упражнении в интеллектуальных играх с собственным набором инструментов и узким списком «проблем», с которыми мы должны иметь дело. В этой небольшой, но сильной книге Гротхайс напоминает нам, что Сократ сказавший, что «жизнь без исследования не стоит и называть жизнью», совершил нечто гораздо большее, чем прорыв в метаэтике, повлиявший на его карьерный рост. Он действительно занимался философией».

Фрэнсис Дж. Беквит, профессор философии, Бэйлорский университет.

Предисловие

Вдохновение – странный зверь, просветляющий здесь и обманывающий там. Иногда оно приходит через озарение, казалось бы, из ниоткуда и поражает оригинальностью и красотой. Так появляются некоторые произведения великой музыки. Фридрих Ницше написал свое анти-Евангелие, «Так говорил Заратустра», в приступе литературного выплеска, длившегося всего две недели. Результат озадачил миллионы людей на целое столетие.

Книга «Философия в семи предложениях» появилась довольно быстро после того, как я всю жизнь занимался философией: после многочисленных дискуссий и споров о философии, после получения трех ученых степеней по философии, после посещения (слишком) многих конференций по философии, после оценки многих работ по философии (как хороших, так и плохих), после публикации многих работ по философии, после изменения некоторых своих взглядов на философию и после того, как я иногда сомневался в собственной способности хорошо заниматься философией.

Меня вдохновили популярные в последнее время книги, в названиях которых фигурируют числа и предметы, такие как «История мира в 100 предметах» Нила Макгрегора, «История мира в шести стаканах» Тома Стэндаджа и «История Америки в 101 предмете» Ричарда Курина. Моим объектом для организации и введения в философию был не физический объект, а объект мысли: предложение. Число семь показалось мне подходящим, учитывая аллитерацию, и потому, что меня привлекали именно такие философски насыщенные предложения. Я надеюсь, что эта книга познакомит новичка с философским ремеслом. Опытный читатель, возможно, найдет идеи, с которыми стоит ознакомиться заново или даже впервые.

Философия – это многогранная дисциплина. Миниатюрные книги, подобные этой, не смогут охватить все и оставят много мечущихся по пастбищу безымянных и неухоженных животных. Если говорить по существу, то «Философия в семи предложениях» больше всего посвящена эпистемологии (как и что мы можем знать) и метафизике (изучению бытия). Путешествующие по страницам этой книги также прочтут кое-что о моральной философии и эстетике.

У философов есть биографии, но их философия не ограничивается биографией. Поэтому каждая глава отчасти касается их жизненного пути. (Поскольку философы спорят и соглашаются с другими философами, я рассматриваю их интеллектуальные отношения с другими членами гильдии, особенно с теми философами, чьими предложениями мы занимаемся. Диалоги и споры на протяжении веков – это философские разговоры. Слушая их, мы можем зажечь истину в наших душах или, по крайней мере, избавиться от некоторых ошибок мышления.

Я не занимаюсь непосредственно теологией, но каждое из семи предложений затрагивает вопросы, касающиеся Бога, Вселенной и человечества. Не думаю, что кого-то заинтересует философия без этого.

Хочется поблагодарить многих, но ввиду краткости книги, упомяну лишь нескольких. Джейсон Краудер нашел ссылки на Августина и Паскаля, которые (к моему стыду) прошли мимо меня. Коллега Сара Гейс дала прекрасный комментарий к Декарту. Элизабет Джонсон великолепно отредактировала мой черновик. Ребекка Меррилл Гротхёйс молилась за этот, как и за все остальные мои книжные проекты. Спасибо также администрации Денверской семинарии за предоставленный мне творческий отпуск, во время которого была проделана большая часть этой работы.

Введение
Изложить философию всего в семи предложениях?

Можно ли охватить ключевые вопросы и ответы философии с помощью всего семи изречений семи известных философов? Думаю, можно! В этот список могло бы войти много других предложений (или отрывков, или книг). А потому некоторые будут утверждать, что мой выбор был предвзятым, невежественным или необъективным. Если это так, то пусть они сами пофилософствуют на эту тему. В конце концов, в этом и заключается цель книги: мыслить и действовать философски.

Я не утверждаю, что книга «Философия в семи предложениях» охватывает все вопросы философии. Я выбрал этих авторов и их предложения по нескольким причинам. Во-первых, я был знаком с их трудами. Как я уже неоднократно отмечал, многие из этих идей имеют для меня глубокое автобиографическое значение. Во-вторых, они поднимают вопросы, актуальные для нашего времени. В-третьих, каждое предложение достаточно широко известно; здесь нет тайных изречений доступных только ограниченному кругу . Я также выбрал этих авторов, потому что их аргументы были достаточно ясными и хорошо подходили для философского анализа, даже на популярном уровне .

Кто-то может подумать, что популярная философия – это оксюморон, глупое противоречие, не заслуживающее серьезного отношения. Ведь философия – это удел экспертов, тех, кто набрал кучу кредитов для получения образования, а потом провел долгие и одинокие годы в аудитории, занимаясь изучением предметов и споря с другими философами о философии. Эти странные души можно назвать глубокомысленными, потаенными, неудобовразумительными и многими другими пафосными прилагательными, не предназначенными для широких масс. Философы пишут друг для друга, спорят друг с другом и часто ставят в тупик или утомляют незадачливых студентов, которые вынуждены общаться с ними, только чтобы выполнить академические требования.

И это, действительно, касается многих философов, но не всех. С самых древних времен философия была призвана посвятить нас в «лучшую жизнь», обучить нас накопленном знаниям и добродетели. Поскольку какую-то жизнь проживает каждый человек, философия исследует способности разума жить в согласии с реальностью. В лучшем случае она помогает «снять зуд» в вопросах человеческого существования, а в худшем – натирает рану. Хотя этимология (изучение происхождения слов) бывает обманчива, она прекрасно объясняет происхождение слова «философия», которое состоит из двух греческих слов – любовь (philos) и мудрость (sophos). Философы не всегда любят мудрость, но таково происхождение их дисциплины. Еврейская Библия предупреждает в книге Притчей, что и мудрость, и глупость требуют размышлений и преданности. Мудрые прилежно учатся, серьезно смотрят в лицо фактам, а глупцы жертвуют характером ради невежества и наивных удовольствий. Но тяга к знанию все же перевешивает, по крайней мере в лучшие моменты жизни. Как писал Аристотель, «все люди по природе своей стремятся к знанию». (Мы рассмотрим эту фразу очень скоро).

Любой мыслящий человек может присоединиться к философской дискуссии, звучащей из глубины веков. Такова цель этой небольшой книги, которую, я надеюсь, смогут с пользой прочитать как неофиты в философии, так и опытные философы, независимо от их мировоззрения. Мои цели универсальны, какими бы ограниченными ни казались мои подборки.

Философия – это не закрытый клуб или тайное общество. Все мы можем размышлять о конечных вопросах. Так давайте займемся этим! Я вообще считаю, что каждый философ (хороший или плохой, крупный или мелкий, профессионал или любитель) должен иметь сильную и живую склонность к поиску истины путем строгого использования человеческих рассуждений, причем делать это с определенным интеллектуальным мастерством. Но, к сожалению, есть философы, которые отказываются от поиска истины. В книге «Что толку от истины?» французский философ Паскаль Энгель пишет: «Никто не обязан говорить или верить в то, что истинно» . Если это так, то почему мы должны читать его труды или труды любого другого философа?

Так неужели каждый может стать философом? С одной стороны, каждый человек немного размышляет о том, откуда мы пришли, кто мы и куда идем. Но не все делают это достаточно хорошо. Так, хотя Джонни Роттен (р. 1956) из группы Sex Pistols в своих панк-рок-композициях и выступлениях затрагивал некоторые философские темы, звание философа ему присваивают неохотно. Потому что «философ» – это своего рода знак отличия, предназначенный для немногих. Недавно десятилетний ребенок по имени Лиам спросил меня, философ ли я? Я ответил, что да. Тогда он спросил: «А чем вы занимаетесь?» Я ответил: «Я много размышляю над аргументами людей». Затем мы обсудили природу аргументации. Немного погодя, он сформулировал, что такое аргумент: приведение доводов в пользу того, во что вы верите, часто в разговоре с теми, кто считает иначе. Я предложил ему (когда подрастет) серьезно подумать о поступлении на философский факультет нашего университета.

Для того, чтобы вызвать интерес к обсуждению философии, я обращусь к семи коротким, но далеко не тривиальным предложениям. Некоторые из них довольно известны. Есть даже пара знаменитых. Нельзя сказать, что это какие-то туманные высказывания, способные сбить с толку неопытного исследователя своей таинственностью, маскирующейся под глубокий смысл. К сожалению, не так уж мало философов маскируют свои идеи идиосинкразией и ненужным жаргоном. Но не таковы Сократ или Иисус, которые говорили на обычном языке и необычными способами с обычными и необычными людьми. Публичная площадь была их классом, а все желающие – их учениками. Ни один из них не написал ни слова, но их слова, как мы увидим, незабываемы. Их идеи подтверждают и опровергают самые простые и самые изощренные мыслители.

Хотя мы не можем напрямую встретиться с Сократом или Иисусом – или с более книжными философами, такими как Платон, Аристотель, Августин, Декарт и другими, – мы можем расспросить их и исследовать вечные вопросы, которые они затрагивают: природа истины, как мы получаем знания, смысл человеческого существования, смерть, источник морали и многое другое. За многие годы работы преподавателем и учеником этого древнего искусства я с ужасом обнаружил, что многие студенты слишком часто сдаются слишком быстро. Они сталкиваются с интеллектуальными затруднениями, с требовательным чтением или с разногласиями во взглядах и сходят с дистанции, несмотря на мои провокации, уговоры и (иногда) гнев. Так не должно быть, и этого можно избежать. Т. С. Элиот должен разжечь в нас пламя: «Но мы, любя и плоть, и кость, хотим лишь с метафизикой обняться» .

Впервые я прочитал эту фразу Элиота в 1977 году и никогда ее не забывал. Да и кто, прочитав, мог бы ее забыть? Мартин Хайдеггер, несмотря на свою мутную прозу, был прав, называя нашу жизнь «бытием-к-смерти», потому что наша окончательная гибель – постепенная или мгновенная – отбрасывает все, что мы думаем, делаем или чего надеемся. «Никто не уйдет отсюда живым» – это, к сожалению, не устаревшее клише. Сэмюэль Джонсон хорошо сказал об этом: «Хотите или нет, сэр, но когда человек знает, что в полночь его повесят, это замечательно концентрирует его ум» . Наша смертность накладывает ограничения на все наши начинания, в том числе и на философствование. Нравится нам это или нет, но впереди на дороге нас ждет мигающий знак «Стоп». Так почему бы не подумать о хорошем сейчас? Или хотя бы попытаться? Мы можем взять или украсть немного спокойного времени, чтобы поразмышлять о главном, и у нас есть несколько проводников – в виде их изречений, – чтобы освещать путь или, по крайней мере, обличать нашу интеллектуальную лень. Позвольте мне представить их в историческом порядке.

Обзор семерки

Протагор – не самое известное имя. Наберите его в поисковике и узнаете кто он. (Первой записью, что неудивительно, будет популярная онлайн энциклопедия.) Вы также не найдете много академических изданий, анализирующих его идеи, хотя его часто объединяют с софистами. Некоторые острословы считают эту философскую группу непорядочной и даже используют оскорбительную присказку: «Ах ты софист!» Софистов обвиняют в корысти, в том, что их заботила не истина, а плата за философствование. Подробнее об этих наемных философах мы поговорим позже. Тем не менее, в этом древнегреческом изречении оформилась мысль некоторых философов и многих простых людей. Вот как звучит это изречение:

Мера всех вещей – человек, существующих, что они существуют, а несуществующих, что они не существуют .

Протагор создает пространство для идеи, над которой многие задумываются: при всем нашем желании мы не можем освободиться от самих себя: наших чувств, наших взглядов, наших ценностей, даже наших «вещей». Мир – это наше суждение и ничего больше. Он не ожидает нашей оценки, он и есть наша оценка. Не существует объективной истины, есть лишь различные взгляды, высказанные разными людьми в разных местах в разное время. Вещи не являются нашей мерой, но мы являемся мерой вещей. Таким образом, Протагор – это представитель релятивизма, который иногда называют нереализмом или перспективизмом. Дело не только в том, что мы не имеем (или имеем ограниченный) доступ к объективной реальности. Об этом говорит скептицизм. Реальность в значительной степени исчерпывается нашим восприятием и мыслями о ней. Реальный мир – это наш мир, мир, как мы его видим. Бессчетное число людей считали Протагора неправым, по крайней мере, в этом, но никто из тех, кто стремится к знаниям и мудрости, не может его игнорировать. Его злой дух преследует нас до сих пор. Найдется ли для него философ-экзорцист?

Следующее предложение мы часто слышим, но редко усваиваем. Я неизменно цитирую его на первых занятиях по введению в философию: «Жизнь без исследования не стоит и называть жизнью». Я пытаюсь убедить своих студентов жить именно так – ради них самих и ради меня. (Так говорил Сократ, овод (или зануда) древних Афин. Как и Протагор, Сократ известен нам только благодаря тем, кто знал его речи, но в отличие от Протагора у нас есть более основательные источники, в частности Платон.

А Сократ – имя нарицательное. Неслучайно человек, который ничего не писал, в итоге стал вдохновителем плодовитого Платона, который был первым в мире систематическим философом. Как заметил философ Альфред Норт Уайтхед: «Самая безопасная общая характеристика европейской философской традиции состоит в том, что она состоит из ряда ссылок на Платона» . Одни Платона хвалят (Августин), другие порицают (Аристотель), но ссылки на его работы, да и целые работы по его философии можно найти повсюду.

Принять философский вызов Сократа – значит исследовать. Что же означает его знаменитое предложение само по себе и что оно значит для нас. Какой может быть исследованная жизнь, учитывая отвлекающие факторы и чрезмерное раздражение постмодернистского времени? Сократ считает, что успокоить ум и докопаться до истины возможно. Но есть ли место сократовскому диалогу сегодня, вне сократовского метода многих юридических школ? Кроме того, старый Платон, летописец и ученик Сократа, может предложить нам мудрые мысли в отношении наболевших вопросов философии, поскольку он отвергает работу филодоксов (любителей мнений) и поддерживает призыв философов (любителей мудрости). Еще хуже были мизологи (одно из самых удачных слов платоновского корпуса), те, кто сыграл активную роль в раздувании ненависти к применению разума как такового. Сегодня мы можем встретить таких людей даже в образованных анклавах и даже в списках бестселлеров.

Но Аристотеля можно найти и в популярных книжных магазинах, в разделе философии (наряду с менее престижными изданиями, такими как «Led Zeppelin и философия», которые мы оставим без дальнейших комментариев). Когда Аристотель писал: «Все люди по природе своей стремятся к знанию», он имел в виду не только ученых или учителей, но и «людей» вообще – весь род человеческий во всех его обстоятельствах и вариациях. Это означает каждого человека, независимо от его социального положения, профессии или интеллекта. Хотя Аристотель не был эгалитаристом (он считал, что женщины уступают мужчинам и что некоторые рождаются для того, чтобы быть рабами), он, тем не менее, апеллирует к универсальному человеческому состоянию: желанию правильно понять реальность за время, которое у нас есть.

Августин, первый великий христианский философ, как и Сократ до него, подчеркивает важность личного опыта для правильного понимания реальности. Исследовав себя и ведущие философии своего времени (включая Платона и ссылки не него), он с криком сердца, обращенным к Богу, признается: «Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе».

Этот возглас не тривиален, как, например, «Моя духовность наполняет меня смыслом». Напротив, это начало аргумента, представленного им с помощью автобиографии. По сути, это, возможно, первая автобиография в истории. Это, несомненно, первая философская автобиография (если не считать книгу Екклезиаста). Несдержанный Жан-Жак Руссо также известен своей автобиографией, но его короткая книга мало что изменила .

Пропустив большую часть истории философии (сохранив при этом уважение к ее персоналиям, но не роняя лишних слов), мы приходим к Рене Декарту, столь оклеветанному, но редко понимаемому «отцу современной философии». Декарта беспокоили мнения, не имеющие под собой основы, – идеи о конечных вещах, не привязанные к определенности. Скептицизм был его врагом, как и в той или иной мере для любого философа. Потому что возникает вопрос: «Откуда вы знаете то, что утверждаете? Простое социальное положение или историческая традиция не помогут этому философу и ученому решить проблему. Говоря нашим языком (который сам нуждается в исследовании), этот человек «требовал доказательств». Хотя ответ «я не знаю» часто бывает наиболее обоснованным, он не должен быть ответом по умолчанию, считал Декарт. Эти опасения привели его к поиску, который начался с него самого. Подобно Августину, но в более кратком объеме, он изложил это в автобиографической форме в книге «Рассуждение о методе» и, в некоторой степени, в книге «Размышления о первой философии». Но, в отличие от современной литературы по саморазвитию, поиски Декарта не закончились на нем самом. Он знаменит фразой «Я мыслю, следовательно, я существую». Но Сам Бог был никак не связан с этим изречением. Для Декарта в нем также не было прыжка веры. Разум был проводником. Но далеко ли может завести нас разум?

У современника Декарта на этот счет была идея. «У сердца свой рассудок, который рассудку недоступен», – писал Блез Паскаль, который умел выражать свои мысли лучше всех наших философов. Это высказывание – окно в мировоззрение. Человек способен методично вычислять и рассуждать, но некоторые вещи он может познать, опираясь только на природу и ресурсы «сердца» – еще одного органа познания. Философы изучают многих мыслителей, но далеко не всех любят. (Я как-то проводил семинар по «Критике чистого разума» Канта, но наши отношения нельзя назвать любовным романом). Паскаль, напротив, любим многими. Его любят настолько, что даже любят то, чего он на самом деле никогда не говорил, например: «У каждого человека есть пустота в форме Бога, которую может заполнить только Бог». Но этот парафраз не так уж далек от истины, хотя его следует рассматривать в более широкой перспективе философии Паскаля.

Философия французского эрудита гораздо увлекательнее, и ее трудно уложить в краткий пересказ. Паскаль не ставил веру на место разума и не был узколобым философом (пари Паскаля ). Клевета и злословие испортили ему имидж, затушевав его утонченный подход к вопросу о том, насколько выгодно верить или не верить в религию. Однако он не был ни плутом, ни позером. У основателя теории вероятностей и изобретателя первой работающей вычислительной машины были причины верить. Как и Декарт, он спорил со скептицизмом, и, как и Декарт, он обращался к человеческой природе, чтобы начать дискуссию.

Последнее предложение в этой книге не так известно, как предыдущие, но оно открывает перед нами дверь для исследования:

Худшая из опасностей – потеря своего Я – может пройти у нас совершенно незамеченной, как если бы ничего не случилось.

Ее написал уникум – знаменитый меланхоличный датчанин по имени Сёрен Кьеркегор, философ, которого очень интересовала проблема самости по отношению к конечной реальности. Это должно звучать знакомо, поскольку все философы так или иначе проявляли интерес к этому вопросу. Но путь Кьеркегора был в некотором смысле не только психологическим, но и философским. Используя философские категории, он смело описывал внутреннюю работу Я, сознания человека. Как и Паскаль, Кьеркегор хотел с помощью экзистенциального анализа отбросить наслоения и динамику Я, которые удерживают реальность на расстоянии. В отличие от Паскаля и других философов, он был больше заинтересован в анализе самости, чем использовании Я для представления доводов в пользу абстрактной объективной реальности. Такой подход может показаться недостаточно философским, но это не так. Но для того, чтобы разобраться в этом понадобится время, которое, я надеюсь, у вас найдется.

Наши семь предложений можно рассматривать как несколько дверей в ранее неизведанные миры. Или же они могут сыграть роль триггеров, которые заставят нас уйти от поверхностных советов – «Занимайся своим делом», «Следуй за своим счастьем», «Сохраняй спокойствие и двигайся дальше» – к более трезвым размышлениям . Или, возможно, эти предложения суть мосты в отдаленные уголки философской мысли. Эти философские изречения не являются итогом жизненного труда представленных здесь философов, поскольку философия этих мыслителей гораздо глубже. Семь предложений также не ставят своей целью подвести итог истории философии. Заявлять такое было бы напыщенно и смехотворно. Есть вопросы, которые невозможно передать ни в семи, ни в семижды семидесяти изречениях. Но определенно – желание изучить философию эта книга вполне может зажечь – и кто знает, к чему это желание вас приведет?

Глава первая
Протагор

Мера всех вещей – человек.
Протагор, «Теэтет»

Греки любили философствовать! Основные вопросы бытия были всегда интересны человеку, но древние греки преуспели в этом особенно. Их размышления – порой фрагментарно, из вторых рук – дошли до нас в письменных текстах. Как бы ни развивалась философия в исключительно устных культурах, греки ценили письменность в дополнение к устной памяти и преданию. Сократ, как вы помните, ничего не написал, но своими диалогами создал огромный пласт литературы. Менее известный человек, живший после него, кое-что все же написал, и его знаменитое изречение заслуживает нашего внимания.

Протагора (V век до н. э.) не следует путать с Пифагором и Парменидом, древнегреческими философами, которые, в числе многих, жили до Сократа. (То, что жизнь Сократа делит историю философии на две эпохи, говорит о его значимости). Эти мыслители также заслуживают внимания, и я помню, как в свое время с огромным удовольствием изучал их творчество на курсе античной философии. Однако Протагор выделяется среди них благодаря своему изречению об абсолютной оценке:

Мера всех вещей – человек, существующих, что они существуют, а несуществующих, что они не существуют .

Он утверждает, что люди не просто измеряют или оценивают вещи – такие, как характер, колесницы, лодки и рыбы, – но что каждый человек сам является мерой. Каждый человек сам по себе есть оценка или суждение. Что же это значит? Ни один человек не является линейкой, весами или счетчиком Гейгера, хотя мы и пользуемся такими измерительными приборами.

Что есть мера?

Обычно считается, что люди пользуются некими абсолютными, объективными стандартами для измерения. Даже такие неадекватные и одномерные показатели, как IQ, не определяются нашим субъективным отношением, а Менса очень придирчиво относится к этому вопросу.

С другой стороны, с Протагором согласен шекспировский Гамлет, по крайней мере в том, что касается этики: «Ибо нет ничего ни доброго, ни худого, а только мышление делает его таковым» . То есть этика не имеет объективной основы; разные люди оценивают ситуацию по-разному. Эти слова появляются в разговоре о Дании, которую Гамлет, в отличие от своего собеседника Розенкранца, называет «тюрьмой». Если Гамлет прав, то и он и его собеседник правы в отношении Дании.

Что же тогда хотел сказать Протагор? (Отложим пока серьезные трактовки Шекспира). Чтобы выяснить это, нам нужно окунуться в греческую философскую среду и не спешить с критикой или с похвалой. (Протагор одобрил бы такой подход.)

Протагор считался главным среди софистов – интеллектуалов, которым платили за отстаивание взглядов их спонсоров. Они были искусными ораторами и глубокими мыслителями. Первоначально слово «софист» означало что-то вроде нашего «профессора», но позже софистами стали называть наемных интеллектуальных убийц, философов по найму, не имеющих собственных принципов. Их аргументы, якобы, были лишь орудием воли их спонсоров. Можно много спорить об этической стороне этого занятия, но сама по себе плата за философствование не отменяет качества аргументации. С другой стороны, если мы будем считать софиста кем-то вроде спичрайтера публичного политика, наше отношение к нему изменится в лучшую сторону. Какова бы ни была здесь нравственная составляющая, Протагор был прежде всего лектором, который формулировал и обсуждал вопросы, возникающие на рынке идей, который, кстати, все еще существует. Давайте же присоединимся к этой дискуссии.

Мифология и философия

Протагор был одним из той смелой группы дотошных мыслителей, которые устали от – или, по крайней мере, стали скептически относиться к – греческой мифологии с ее пантеоном богов. Да, истории о богах часто были захватывающими и достойными повторения. Недавно опубликованная книга Люка Ферри так и называется «Мудрость мифов: как греческая мифология может изменить вашу жизнь» . В мифе всегда присутствовала мораль. Геркулес, последний сын Зевса, был лихим и драматичным персонажем, который начинал как простой (хотя и могущественный) смертный, но после смерти стал богом. Да, он был несколько импульсивен, лишен рассудительности, но он был настоящим героем. Зевс считался апофеозом власти, но не обладал моральным авторитетом. Даже сила Зевса не подтверждает идею о том, что «прав тот, кто сильнее», поскольку невиданная сила может привести к бедам божественного масштаба. Моя цель – не исследование или психоанализ обитателей греческого пантеона, а общий вывод: мифология, в некоторой степени, может формировать и определять, наше отношение к суровым фактам семейных отношений, жизни, смерти и сексуальности (и некоторые боги были склонны к безнравственному поведению).

Тем не менее, проблема греческой мифологии (или любой другой мифологии, восточной или западной) заключается лишь в том, что это именно мифология; не вполне история, и не вполне философия. Слишком часто боги, несмотря на драматичное происхождение и магические способности, были не более чем полупрославленными смертными. Именно это порицала растущая группа греков, которые были обычными людьми, любившими размышлять над смыслом жизни, метафизикой и моралью. А что делать разуму, когда у него появляется возможность исследовать жизнь и ее процессы в отрыве от почитаемых всеми греками освященных веками историй? Разуму остается только философствовать – что он и делал.

Протагор и его соратники искали объяснения более абстрактного, но и более убедительного характера, чем те, что предлагали древние мифы. Они искали универсальные принципы, выстраивающие факты в логическую, связанную цепочку. Хотя сравнение не совсем корректное, попробуем понять их подход на примере веры в зубную фею. Когда у ребенка выпадает молочный зуб, этот зуб следует положить под подушку, и тогда зубная фея проявит к ребенку благосклонность и неким магическим образом превратит зуб в денежку. Это забавная сказочная история, которая нравится детям, но она ничего не сообщает ни о природе благосклонности, ни о значении зубов, ни о значении людей, у которых эти зубы растут и выпадают по естественным причинам или от кариеса.

Так, например, Фалес Милетский пытался найти первооснову всего сущего. Он считал, что такой первоосновой является вода, которая была чем-то большим, чем дождь, океаны, озера и лужи. Она была везде и потому могла быть корнем и первопричиной всего сущего. Воду, или влагу, можно найти в облаках, в растениях, в животных (водных, сухопутных или земноводных) и в жаждущих смертных. Она конденсируется и испаряется, но никогда не покидает планету. Учитывая распространенность и важность воды, Фалес пришел к выводу, что вода – это не просто одно из необходимых для жизни веществ на земле. Скорее, вода – это объединяющий принцип существования. Как бы мы ни относились к Фалесу, его мышление не абсурдно, и оно указывает на стремление, отвергнув мифологические хитросплетения, объяснить устройство мира с помощью философии. По крайней мере, он пытался это сделать.

Определяем ли мы реальность?

И здесь нам стоит обратить внимание именно на Протагора. Вместо того чтобы искать первооснову в природе (что-то типа воды Фалеса), Протагор перешел от природы к человеку. Скептики сомневались в способности простых смертных приобретать объективные знания об окружающем мире. В конце концов, мы всегда смотрим на мир предвзято. Дети видят то, что не замечают взрослые. Взрослые иногда ошибаются – но, возможно, они просто видят то, что большинство людей не замечает. Одному человеку холодно при 20 градусах, а другому – жарко. Возраст меняет слух, зрение, память и может исказить суждения. В итоге получается, что видеть мир таким, какой он есть человеку не под силу. Объективная истина, не зависящая от нашего восприятия, постоянно и беспощадно ускользает от нас.

Мы еще вернемся к скептицизму при обсуждении Декарта и Паскаля, но Протагор не был скептиком. Он не отказывался изучать факты лишь потому, что мы не в состоянии их познать. Признавая, что скептики подорвали нашу уверенность в постижении объективной реальности, он исходил из того, что нам известны наши собственные точки зрения, суждения и убеждения. То есть оценку вещам даем мы; сами по себе вещи себя не измеряют и не оценивают. Например, по моему мнению, большинство картин Фрэнсиса Бэкона уродливы и, соответственно, малопривлекательны. Меня они отталкивают. На этом история, а точнее моя история, заканчивается. Это мой мир, моя система координат. Вас же, напротив, могут радовать искаженные фигуры и цветовые решения Бэкона. Это ваша система координат, границы вашего мира.

А теперь вернемся к высказанной ранее скептической точке зрения. Одному человеку в комнате холодно, а другому – жарко. По мнению скептика, из-за изменчивости восприятия, мы не можем достоверно знать, насколько холодно в комнате. Но Протагор не видит противоречия в том, что одному человеку холодно, а другому – жарко. Противоречие исчезает, как только мы рассматриваем индивидуальное восприятие. Есть два суждения, каждое из которых по-своему достоверно. Так, мне картины Бэкона кажутся дикими, а вы получаете от них эстетическое удовольствие, и это лучшее, чего мы можем достичь. А может быть и так: пройдет время, и я стану обожать картины Бэкона, а свое прежнее суждение буду презирать. В любом случае, это будет мое суждение.

На первый взгляд, выглядит это довольно привлекательно. В конце концов, как говорится, De gustibus non est disputandum – «О вкусах не спорят». Авангардная игра саксофониста Петера Брётцмана может вознести меня на вершину эзотерического восторга, в то время как другие, заткнув уши, выбегут из комнаты. Но Протагор вывел этот принцип далеко за пределы художественных суждений. Обратите внимание на референтный диапазон (или размах) его утверждения: «Мера всех вещей – человек» – и вкусов, и фактов, и принципов, и даже сущности сущего. То есть буквально всего.

Давайте проследим за ходом его мысли. Если довести это утверждение до крайности, древнее высказывание покажется очень современным. Если Протагор прав, то и в вопросах морали не может быть никаких споров. Человек сам решает, что правильно, а что нет, что есть добродетель, а что порок, что следует любить, а что следует ненавидеть – как и утверждал Гамлет. Сегодня эти же рассуждения принято излагать на языке выбора, а не оценки, но идея остается той же. Если вы решили поступить так-то и так-то, то этот ваш выбор. Точка. Или, говоря словами Протагора, если вы решили, что такое-то дело – стоящее, значит, оно того стоит. Это верно независимо от того, что у вас за дело: плавание, воровство или перегон скота поближе к детскому лагерю.

Вопрос «Кто решает?» некорректен. Никто из нас не может возвыситься над всеми и быть объективным? Да, мы в ужасе от некоторых идей – таких, как пытки невинных ради удовольствия или хирургические операции, калечащие женские половые органы. Но что это говорит нам о реальности, если таковая действительно существует? Утверждение, что «человек есть мера всех вещей», само по себе является всеобъемлющим суждением. Ответ на вопрос «Кто решает?» заключается в том, что мы сами являемся мерой всех вещей. Иными словами, помимо человеческого суждения, других источников оценки не существует. Но почему Протагор (или любой, кто придерживается его точки зрения) считает, что мир устроен так?

Что сказал бы Протагор Теду Банди

Тед Банди был серийным убийцей, но он также был философом протагоровского толка. Примечательно, что свои философские идеи он записал на пленку перед тем, как изнасиловал и убил молодую женщину. Она была одной из десятков его жертв. Как сообщается в статье Луи Поймана «Моральная философия», Банди сказал:

Я узнал, что все моральные суждения – это «оценочные суждения», что все оценочные суждения субъективны и что ни одно из них не может быть доказано как «правильное» или «неправильное». Я даже прочитал где-то, что председатель Верховного суда Соединенных Штатов написал, что американская Конституция выражает не что иное, как коллективные ценностные суждения. Хотите верьте, хотите нет, но я выяснил для себя – то, что, видимо, не смог выяснить для себя председатель Верховного суда, – что если рациональность одного ценностного суждения равна нулю, то умножение его на миллионы не сделает его ни на йоту более рациональным. Также нет никаких «причин» подчиняться закону тем, кто, подобно мне, имеет смелость и «силу характера», чтобы сбросить его оковы….

Я обнаружил, что для того, чтобы стать по-настоящему свободным, по-настоящему раскрепощенным, я должен стать по-настоящему раскованным. И я быстро обнаружил, что величайшее препятствие на пути к моей свободе, величайший блок и ограничение для нее заключаются в неподъемном «ценностном суждении», согласно которому я обязан уважать права других. Я спросил себя: «Кто эти “другие”»? Другие человеческие существа, обладающие человеческими правами? Почему убивать человека нельзя, а любое другое животное – свинью, овцу или бычка – можно? Неужели ваша жизнь для вас важнее, чем жизнь свиньи для свиньи? Почему я должен быть готов пожертвовать своим удовольствием ради одного из них больше, чем ради другого? Конечно, вы не станете в наш век научного просвещения заявлять, что Бог или природа обозначили одни удовольствия как «этичные» или «хорошие», а другие – как «аморальные» или «плохие»?

Когда я преподаю этику студентам старших курсов светской школы, я часто предлагаю им прочитать эту цитату Банди, не указывая при этом автора. Затем я прошу студентов написать абзац о том, согласны ли они с основной идеей этого высказывания. Большинство студентов одобряют настроения неизвестного автора. Затем я сообщаю, что это высказывание было философией одного из самых известных серийных убийц в американской истории – философией, которая позволяла и даже подталкивала его к вопиющим преступлениям. Затем я прошу их пересмотреть свои суждения. Результаты, как правило, неоднозначны, но большинство студентов с тревогой и удивлением обнаруживают, что были согласны с мнением, оправдывающим серийные изнасилования и убийства.

И все же сегодня о серийном убийце по имени Декстер снимается телесериал – пусть даже комедийный. В довершение всего даже вышла книга под названием «Декстер и философия: мнение о брызгах [крови]» (Dexter and Philosophy: Mind over Spatter). Можно ли так легко перенести подобные кровавые зверства в нейтральную сферу развлечений? Для многих – да, и поэтому они согласны с Протагором, по крайней мере, косвенно: нет объективного добра и зла, ничего святого или кощунственного, ничего выше нас и ничего ниже нас. Само по себе все нейтрально, оценку всему ставим мы. «Человек – мера всех вещей».

Что же это предложение говорит нам о философии и о ее значимости? Философские утверждения, если они четко сформулированы, дают нам значительные поводы для логических и экзистенциальных размышлений. Часто они несут в себе некую истину и на этом основании соблазняют нас. Но утверждение не может быть истинным, если оно не согласуется с тем, как на самом деле устроен мир и как на самом деле устроены мы. Протагор действительно улавливает некоторые истины о вкусах и взглядах. Например, на основе своих вкусов я оцениваю качество пищи. По крайней мере, в этом вопросе я сам себе судья. И не важно, что думает обо мне гурман. Я выношу суждение на основе того, что чувствую в данный момент. В этом смысле я – судья, но можно ли назвать меня экспертом?

Из взглядов Протагора можно сделать странный вывод. В «Теэтете» Протагор даже утверждает, что ошибиться невозможно . Хотя он был учителем, но, по его собственным представлениям, он сам не может никого учить. На это Сократ спрашивает:

Ведь если для каждого истинно то, что он представляет себе на основании своего ощущения, если ни один человек не может лучше судить о состоянии другого, чем он сам, а другой не властен рассматривать, правильны или ложны мнения первого, но – что мы уже повторяли не один раз – если каждый будет иметь мнение только сам о себе и всякое такое мнение будет правильным и истинным, то с какой же стати, друг мой, Протагор оказывается таким мудрецом, что даже считает себя вправе учить других за большую плату, мы же оказываемся невеждами, которым следует у него учиться, – если каждый из нас есть мера своей мудрости?

Афинский овод вскоре расправится с этим опровергающим самого себя философским феноменом. Но об этом мы поговорим в следующей главе, где главную скрипку будет играть Сократ – наберитесь терпения.

Что такое относительность?

Языки отличаются разнообразием звуков и начертаний. Например, кошка – она и в Китае кошка. Однако, по-китайски и по-русски слово «кошка» пишется по-разному. И произносится «кошка» на разных языках по-разному. В результате долгого и хаотичного процесса, не сдерживаемого каким-либо централизованным планированием, каждая культура вырабатывает собственные конвенции общения. Можно ли считать, что эти две системы письма по-разному оценивают реальность? Вовсе нет.

Обе письменные системы (как и другие средства коммуникации) делают заявления о реальности, которая находится за пределами самих систем и за пределами людей, использующих пиктографические или идеографические методы. Но в обоих случаях речь идет об одном и том же референте – о кошке. Различия в языковых конвенциях не являются различиями в содержании. Кошка – это кошка на любом языке, и она не станет лаять, как бы ее ни оценивали. Более того, хотя местами и возникают трудности, можно перевести книгу с русского языка на китайский. Не все при переводе теряется; даже больше находится, чем теряется. Так что работы у переводчиков всегда будет предостаточно.

Продолжая говорить о вкусах (пока только о вкусах, а не об этике), спросим: все ли оценки одинаково экспертны? Поэт и литературный критик Т. С. Элиот выступал за воспитание «просвещенного вкуса». Вспомните, какую музыку и литературу вы предпочитали в юности. Скорее всего, теперь ваши вкусы поменялись. Возможно, вам по-прежнему нравятся детские стишки, и вы также смеетесь над ними, но ваши вкусы расширились. Да, вы по-прежнему любите смотреть мультфильм про Винни-Пуха (я имею в виду наш, не диснеевский мультик), но теперь вы понимаете и цените его более глубоко. Если это так (вы можете расширить список собственными примерами), то с возрастом ваши вкусы как минимум изменились, а скорее всего, стали изысканнее. Ваши прежние суждения, вероятно, соответствовали возрасту, но были ограниченными и (скорее всего) детскими. Апостол Павел отмечает это в известной фразе: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое» (1 Коринфянам 13:11; см. также Евреям 5:11–14).

Более того, само понятие улучшения или прогресса (а не просто изменения качества) требует и предполагает наличие объективного стандарта, по которому можно измерить улучшение (или ухудшение). Если бейсбольный бэттер бьет.250 в 2013 году и.310 в 2014-м, он стал лучше, если исходить из наилучшего возможного среднего показателя 1.000. Существует объективный показатель, и он определяется не восприятием бьющего. Так же обстоит дело и в искусстве. Мало кто из знатоков джаза будет спорить с тем, что саксофонист Джон Колтрейн за время работы в квартете пианиста Телониуса Монка стал играть лучше, или что его игра получила дальнейшее развитие в «классическом квартете» Колтрейна (1961–1965) . Здесь оценка не количественная или статистическая, а качественная. Кто-то может возразить, что это чисто субъективное суждение (как, например, жарко или холодно), зависящая от слушателя. Тогда кто же должен судить? Ответ прост: тот, чей опыт, знания и мудрость заслуживают одобрения. Хотя многие пьют вино, экспертов-дегустаторов мало. Один мой студент настолько поднаторел в этом деле, что может сказать, из какой части страны привезено то или иное вино. Я не способен на это, потому что не обладаю столь высоким уровнем мастерства. Но я и не утверждаю, что мои суждения о вине так же экспертны, как и суждения Марка. А однажды мне было даже неловко, когда один из моих студентов сказал мне, что вино, которое мне нравится – Кенни Джи винного мира. Поклонники джаза поймут, что это не было комплиментом ни вину, ни моему вкусу .

Художественные предпочтения – тема довольно широкая и основательно рассмотреть ее здесь не представляется возможным; я даже не привел четких эстетических критериев . Но моя мысль заключается в том, что красоту определяет не только эксперт. Иначе нас преследовали бы только объективные критерии, которые не обращали бы внимания на простые предпочтения.

История, добро и зло

Но Протагора еще может спасти Геродот. В своей «Истории» античный историк отмечает, что Дарий, царь древней Персии (который был своего рода антропологом премодерна, поскольку изучал культурные различия), созвал нескольких греков и спросил их, что нужно сделать, чтобы съесть своих мертвых отцов. Грекам не требовалось времени на обдумывание этого предложения, поскольку ничто не могло подвигнуть их на столь одиозное осквернение отцовства. Они практиковали кремацию, которая, по их мнению, была лучшим способом почитания умерших. Тогда Дарий пригласил нескольких каллатиан (выходцев из Индии) и спросил их, что заставило бы их кремировать умерших отцов. Каллатиане были в таком же ужасе, как и греки, и попросили Дария не обсуждать подобные зверства.

Протагор рукоплескал бы этой истории, если бы мог ее услышать, ведь она предоставляла еще одно доказательство правоты его мировоззрения. Но не все достойно аплодисментов. Хотя греки и каллатиане следовали принципиально разным погребальным обрядам, в обеих культурах почитали умерших. То есть в обращении с трупами только определенные (а не все подряд) практики считались правильными и уместными, и эти практики не применялись в отношении живых. Другими словами, смерть была наделена уникальным смыслом, и поэтому требовала, чтобы живые относились к мертвым с ритуальным уважением. Таким образом, греки и каллатиане разделяли глубинный принцип, согласно которому к умершим нужно относиться с глубоким почтением. Они расходились во мнениях относительно практик, вытекающих из этого принципа. Таким образом, культурные различия ни в коем случае не противоречат существующему глубинному моральному согласию между культурами. К. С. Льюис в книге «Просто Христианство» говорит именно об этом:

Я знаю, некоторые думают, что у закона порядочного поведения, знакомого всем нам, нет твердого основания, потому что в разные века разные цивилизации по-своему смотрели на нравственность.

Это неверно. Различия были, но они всегда касались частностей. Если кто-нибудь возьмет на себя труд сравнить нравственные учения, господствовавшие, скажем, в Древнем Египте, Вавилоне, Индии, Китае, Греции и Риме, то его поразит, насколько эти учения похожи друг на друга и на наше, сегодняшнее понятие о нравственности .

Доводы против Протагора сводятся к следующему. Если мы хотим чему-то научиться, если мы хотим совершенствоваться как человеческие существа, если мы хотим осудить Тедов Банди этого мира, если мы хотим иметь хоть какой-то изысканный вкус, если мы хотим понять и уважать человечество, то мы должны отвергнуть идею о том, что «человек есть мера». Каждый человек действительно является мерой некоторых вещей. Иногда он дает вещам правильную оценку, а иногда – нет. И понимание этого помогает отличить одно от другого в этом мире и даже за его пределами.

Глава вторая
Сократ

Жизнь без исследования не стоит и называть жизнью.
Сократ, «Апологии Сократа»

Некоторые люди сверх меры болтливы, причем без видимых причин. Возможно, они нервничают, не знают, чем заняться, или ненавидят тишину. Или им нравится слушать себя, даже если другие не разделяют эту страсть. Некоторые просто не знают, что неясный ум и открытый рот – опасное сочетание. Другие говорят очень мало либо потому, что им нечего сказать, либо потому, что боятся, что их мнение проигнорируют, опровергнут или осудят. Полагаю, что большинство или, по крайней мере, многие люди находятся где-то посередине. Есть и профессиональные ораторы – политики, учителя и продавцы. Их заработок зависит от способности говорить нужные слова в нужном ключе в нужное время – независимо от того, насколько правдивы и разумны их речи. А есть еще Сократ (469–399 гг. до н. э.), который как собеседник не имеет себе равных. Он всегда ценил слова и никогда не тратил их попусту. Эти слова мы помним и продолжаем размышлять над ними даже две с половиной тысячи лет спустя.

Сократ и философы

Все, что мы знаем об этом добродушном скромняге, который любил гулять по улицам Афин, почерпнуто из вторичных источников, в основном из рассказов Платона. Ранние диалоги Платона, вероятно, содержат больше сведений об историческом Сократе, чем поздние, что порождает научные дебаты об «историческом Сократе», в ходе которых достоверные источники отделяются от легенд. Вымышленные персонажи, которых мы встречаем в произведениях Шекспира и Достоевского, могут многому нас научить, но в некоторых случаях вместо вымысла нам нужна реальная историческая фигура, которая существовала где-то и когда-то. Сократ как раз представляет собой такую фигуру, поскольку он представлен нам как реальный человек, живой, дышащий и неповторимый. Отбросив споры, я рассмотрю небольшой отрывок из Сократа, чтобы понять, какие требования он предъявляет к своим собеседникам, живым и мертвым.

Сократ всегда считался типичным философом, хотя никогда не зарабатывал на жизнь преподаванием или написанием философских трудов. В отличие от софистов он не вступал в споры и не писал речей по заказу. Он не создал ни одной философской школы, и не имел официальных учеников. Овод не обитает в группах. Однако у него были враги. По сути, он стал первым философом-мучеником – его казнили за отрицание афинских богов и развращение молодежи. На первый взгляд, он был неудачником. Ведь философы вполне себе обеспеченные люди. У них всегда есть ученики, они пишут книги и статьи в научные журналы. А если они приобретают популярность, то получают школы, здания или именные стипендии?

Но так было не всегда. На Западе философия стала профессией, а сами философы стали получать статусные должности всего лишь несколько столетий назад. Ни Барух Спиноза, ни Дэвид Юм не зарабатывали себе на жизнь философией. Тем не менее, без этих исторических фигур не может обойтись ни одни более-менее толковый курс по истории философии.

Сегодня философ может размахивать визитной карточкой: «Финеас Когитатор, доктор, профессор философии, Университет Уайзекр» – и получать чеки и льготы от учебного заведения. Среди современных философов есть маститые профессора с бессрочным контрактом, есть доценты, стоящие на ступеньку ниже, есть ассистенты, которые работают не так давно и еще не доросли до бессрочного контракта. Далее следуют преподаватели, которые получают регулярное жалование, в отличие от приглашенных лекторов, о бедственном положении которых ходит много слухов. Эта иерархия довольно сложна и часто вызывает споры, вплоть до судебных разбирательств, но как бы там ни было, сегодня в академической среде существует строгая система статусов, которой во времена Сократа еще не было. Он был странствующим, свободным философом, его аудиторией был рынок, а студентами – его собеседники. Поиск истины был его главной задачей, какой бы трудной она ни казалась. Многие современные профессиональные философы полагают, что истина непостижима, тривиальна или несущественна, и что в философии есть рыба покрупнее. Или, как выразился философ Ричард Рорти (своими словами, но довольно точно): «Истина – это единственное, что мои коллеги позволяют мне обходить молчанием». (На что его коллега, Элвин Плантинга, возразил: «Я ваш коллега, и я не позволю вам молчать»). Но у Сократа не было коллег (он был единственным в своем роде), и он не позволял ни себе, ни своим собеседникам замалчивать что-либо. Чем же он занимался?

Сократ задавал вопросы о природе вещей. Он не был ни догматиком, ни скептиком, но любил задавать глубокие вопросы и часто оказывался занозой в той или иной части тела. Он предпочитал приобретение знаний философским спорам. Он был искателем, а не снобом. Он был готов следовать доводам, куда бы те ни вели, и совершенно не заботился о приобретении последователей, и уже тем более подхалимов. А. К. Грейлинг хвалит Сократа за его

…неустанные поиски сущности – абстрактного определения справедливости, непрерывности, истины, мужества, добродетели, знания, блага и т. д., которые в ранних диалогах обычно заканчиваются для участников апорией – состоянием незнания, что делать или думать по этому вопросу .

Сократ не столько приводил заранее подготовленные аргументы, сколько добивался отклика, чтобы прояснить вопросы и найти ответы (если это возможно). Поэтому его часто называют акушером и оводом.

Акушер не рожает, но делает рождение возможным. В «Теэтете» Платона он говорит: «бог понуждает меня принимать [быть акушером], роды же мне воспрещает» . Сократ не столько высказывал идеи, сколько использовал вопросы, чтобы получить ответы. Это называется диалектикой или диалектическим методом. Более технический термин – эленхус . Сократовская диалектика была средством достижения знания через дискуссию. Цель такого подхода в том, чтобы победила лучшая идея, а не лучший оратор (как это часто случалось с софистами). В этом Сократ был за миллион верст от теории Протагора «мера всему – человек». Ни Сократ, ни его собеседники не были мерой всех вещей или даже мерой чего бы то ни было. Напротив, все мы измеряемся истиной и должны стремиться к ней со всей честностью, независимо от того, находим мы ее или нет.

Овод сократовского толка побуждает к диалогу тех, кто довольствуется простым мнением. Платон призывает их к поиску знаний – убеждений, которые действительно согласуются с реальностью, и к мужеству опровергнуть чужие мнения, если они не необоснованные. Овод побуждает их додумать все до конца. Он или она не отвергает и не принимает традиции слепо, а исследует их в поисках истины. Овод – не оппортунист и не карьерист. Озорство необходимо для получения знаний; оно не банально и не продиктовано эгоистическими мотивами, оно служит цели – поиску истины путем проверки всего.

Pulsuz fraqment bitdi.