Kitabı oxu: «Недра России. Власть, нефть и культура после социализма»

Name: Недра России. Власть, нефть и культура после социализма
Author: Дуглас Роджерс
ISBN: 978-5-6045354-2-4

Дуглас Роджерс

Şrift:

Посвящается Мелани

Douglas Rogers

The Depths of Russia

Oil, Power, and Culture after Socialism

Cornell University Press

Ithaca; New York

2015

Перевод с английского Полины Шубиной

Слово «depths» из оригинального заглавия книги можно перевести с английского и как «недра, глубины земли», и как «районы, находящиеся в глубине страны, глубинка». – Примеч. пер.

Предисловие к русскому изданию

Идея провести в Пермском крае исследование, которое легло в основу этой книги, зародилась у меня в 2008 году, когда мировые цены на нефть достигли своего исторического максимума в 147,27 доллара за баррель, а завершилось это исследование к началу 2012 года. Большая часть текста была написана в 2012–2013 годах, и в 2015 году, когда издательство «Cornell University Press» опубликовало книгу на английском языке, цены на нефть упали примерно до 50 долларов за баррель. Скорее всего, к публикации русского перевода они упадут еще ниже.

В 2020 году некоторые события эпохи нефтяного бума, описанные и проанализированные в этой книге, могут показаться какой-то сказкой. Неужели цены на квартиры правда удваивались и утраивались за несколько месяцев? Неужели в рамках Пермского культурного проекта действительно на эспланаде был устроен веселый «фестивальный пляж» с бассейном и тоннами песка? Узнав во время своих поездок в Пермский край в 2008–2012 годах о странном на первый взгляд отношении к деньгам и культуре в период нефтяного бума, я заинтересовался также воспоминаниями и рассказами о прежних временах: о нефти и промышленности советской эпохи, о протестах горожан против загрязнения окружающей среды, причиной которого в начале 1990-х стал пермский нефтеперерабатывающий завод, о сделках и договоренностях середины 1990-х, которые привели в регион «ЛУКОЙЛ», и о многом другом.

На самом деле чем больше я узнавал и писал, тем меньше был уверен, что моя книга будет посвящена российскому нефтяному буму начала века. Постепенно центральное место в ней начинали занимать две другие темы, которые, как я считаю, весьма актуальны до сих пор. Первая из них – история нефтяного региона, рассказ о том, как на протяжении практически века природные ресурсы влияли на его жизнь – в политическом, экономическом, социальном и культурном смысле. В этой книге его история излагается с точки зрения самого региона, а не с точки зрения Москвы, федерального бюджета или федеральных министерств и компаний. Книга показывает, что в ориентированных на Москву исследованиях упускается важный момент: значение регионов в России велико – причем уже давно, гораздо дольше, чем кажется большинству наблюдателей. С 2012 года в этом регионе произошли новые события, которые могли бы послужить материалом для дополнительных глав, но готов поспорить, что основных выводов книги они бы не изменили. Вторая тема – опровержение распространенного на Западе или, по крайней мере, среди американцев мнение о том, что нефть и нефтяная промышленность в современной России в какой-то мере занимают особое положение по своей социальной и экономической структуре или в своих отношениях с государственной властью. Конечно, справедливо, что у нефти в Пермском крае имеется много важных особенностей, связанных как с советским прошлым, так и с взлетами и падениями постсоветских десятилетий. Эти особенности, однако, вполне можно рассматривать в рамках способов переплетения государства и корпораций, нефти, общества и культуры в современном мире – в том числе в Соединенных Штатах. Это означает, что история пермской нефти может помочь пролить свет не только на историю российской нефти в целом, но и на историю нефти мировой – и на этом я постоянно заостряю внимание в ходе повествования.

К словам признательности, которые уже были мной написаны для англоязычного издания, мне приятно добавить свою благодарность Ксении Тверьянович и ее коллегам по серии «Современная западная русистика» издательства «Academic Studies Press». Никто, кроме разве что меня самого, не потратил на работу над этой книгой больше времени, чем Полина Шубина, работавшая над переводом, и я благодарен ей за ее терпение и бережное отношение к тексту, не говоря уже о десятках обстоятельных комментариев и уточнений к переводу.

Но больше всего я обязан самым разным людям в Пермском крае, которые – с того момента, когда в 1994 году я впервые приехал туда еще студентом, – находили время, чтобы рассказывать мне о своей жизни и работе. Некоторые из этих собеседников были учеными в самых разных областях – в основном, если говорить об этой книге, в области истории, политологии, этнографии и краеведения. Текст и прилагающийся к нему библиографический список в общем и целом показывают, сколь многим я обязан этим исследователям, но не могут полностью отразить мою благодарность за их энтузиазм, поддержку и неустанную помощь в организации полезных знакомств. По большей части на протяжении этих лет моими собеседниками выступали жители Пермского края из самых разных социальных слоев, которым я выражаю свою глубочайшую признательность. // в официальных интервью, и в ходе случайных встреч на публичных мероприятиях, в архивах, библиотеках, музеях и т. п. я знакомился с их разнообразным опытом проживания в Пермском крае, который я стремился понять и описать, пусть лишь фрагментарно и порой с использованием научного языка, который может показаться им самим непривычным.

На протяжении более чем двадцати пяти лет поездок в Россию, разговаривал ли я с учеными или бизнесменами, с жителями деревень или городов, со студентами или пенсионерами, со старыми друзьями или новыми знакомыми, – многие из этих бесед касались политического взаимодействия США и России и международных отношений в целом. Я часто выражал надежду, что исследование, над которым мы трудились, пусть немного, но сделает Россию понятнее для тех, кто живет в Соединенных Штатах. В 2020 году эта надежда кажется еще более несбыточной, чем когда-либо за прошедшие 25 лет. Но мы, ученые, путешественники и все те, кто находит время, чтобы слушать, должны продолжать попытки.

Д.Р

Северный Хэйвен, Коннектикут

Июль 2020 года

Предисловие

В советский период Пермь была важным центром тяжелой и оборонной промышленности. Здешние заводы выпускали ракеты для советской космической программы, авиационные двигатели для военного и гражданского воздушного флота и артиллерийские орудия для армии. В Пермском крае, на западных склонах Среднего и Северного Урала, располагались десятки металлургических заводов и нефтяных месторождений, одно из крупнейших в мире калийных месторождений, а также множество тюрем и трудовых лагерей, входивших в систему ГУЛАГа. И все же немногие в Советском Союзе, не говоря уже об остальном мире, знали об этом хоть что-то, поскольку Пермь была закрытым городом. Иностранцев сюда вообще не допускали, а советские государственные СМИ почти не упоминали о ней. Некоторые из моих русских знакомых рассказывают, что, поработав в других регионах Советского Союза и получив указание отправиться работать в Пермь, они оказывались озадачены этими распоряжениями: у них было лишь смутное представление о том, что Пермь находится где-то на Урале. Другие утверждают, что на картах советских времен Пермь вообще не отмечали, хотя я пока не нашел ни одного экземпляра подобной карты. Мне запомнилось высказывание одного из друзей. Пермь, сказал он, «стерлась из сознания» советского обывателя.

Хотя в наши дни Пермский край занимает территорию около 160 000 квадратных километров с населением около двух с половиной миллионов человек – из них около миллиона живут в самой Перми, – порой кажется, что после распада Советского Союза место этой географической локации в восприятии обывателя не изменилось. В начале 2000-х годов на федеральном телевизионном канале выпустили новостной сюжет, посвященный Перми, перепутав ее с Пензой, которая удалена от Перми почти на тысячу километров. А в 2012 году я наблюдал за тем, как один ученый, приехавший в Пермь из Москвы, поставил себя в неловкое положение, заявив, что не каждый – в отличие от него – полетит «куда-то за Урал» читать лекцию. Но ведь Пермь, недовольным шепотом переговаривались слушатели, определенно находится по ту же сторону Уральских гор, что и Москва!

Интерес к месту, которое занимает постсоветская Пермь в России и в мире, возник не вчера. С тех пор как в конце 1980-х годов город открыли для приезжих, пермские политики и бизнесмены постоянно прилагали усилия к, образно выражаясь, возвращению этого города на карту, борясь за федеральные и зарубежные инвестиции. (Например, в начале 2000-х годов при губернаторе Ю. П. Трутневе Пермь претендовала на статус российской столицы гражданского общества, а при его преемнике, О. А. Чиркунове, – на статус европейской культурной столицы.) Просматривая свои полевые заметки и интервью, собранные за двадцать лет поездок в Пермский край, я отмечаю, что одной из их наиболее устойчивых тем действительно является переустройство пространства: постоянные изменения размеров и названий территорий и районов; качество, направление и ход строительства дорог и трубопроводов; отношения центра и периферии, столиц и провинций. Работая над сбором данных в 1990-х и 2000-х годах, я всюду натыкался на карты: от стен залов выставок современного искусства до глянцевых обложек бесчисленных отчетов органов госуправления и региональных компаний. В 2009 году один журналист организовал серию публичных дискуссий, приглашая на них местных лидеров общественного мнения, чтобы поговорить о «карте мира», служившей для них ориентиром. А одна чиновница, занимавшаяся вопросами финансирования проектов культурного развития в малых городах региона, убеждала меня, что ее задача – помогать людям «найти свое место».

Особенно часто репрезентацией пространств Пермского края пользовались в региональном филиале московской международной нефтяной компании «ЛУКОЙЛ» – «ЛУКОЙЛ-Пермь». К примеру, на крыше штаб-квартиры компании в центре Перми установили медленно вращающийся глобус, украшенный красными логотипами «LUK», которые указывали, в каких точках мира действует компания. В самом здании в нескольких залах открыли музей компании, одним из экспонатов которого стала большая интерактивная карта районов и городов Пермского края. Нажимая на подсвеченные кнопки, выстроившиеся на ней в ряд, можно поочередно выделять районы, где располагаются производство, очистные сооружения, автозаправочные станции и проекты социального и культурного развития, спонсором которых выступает компания. А если нажать на все кнопки сразу – кто же из школьников, посещающих музей с экскурсиями, не сделал бы именно так? – можно заставить весь регион сиять сверху донизу. Эта музейная карта Пермского края совершенно недвусмысленно указывала, что будущее региона связано с нефтью, а в некотором роде повторяла собственную организационную структуру корпорации «ЛУКОЙЛ» в регионе, но в каком-то смысле она была правдива. В 1990-х и начале 2000-х годов нефть практически вытеснила оборону и металлургию, став крупнейшей отраслью промышленности Пермского края.

Научная карта России тоже очень изменилась за последние два десятилетия, и теперь она отражает результаты гораздо большего числа исследований границ, пограничных областей, краев и окраин, чем когда-либо раньше. Большое внимание еще предстоит уделить изучению глубинной России – глубинки. С помощью понятия «глубинка», как правило, описывают локации, лежащие вдали от путей сообщения, наименее развитые, которые кто-то считает безнадежно устаревшими, тогда как другие завидуют устойчивости местных традиций. Глубинкой, безусловно, можно назвать многие отдаленные районы Пермского края, где добывается нефть. С точки зрения многих москвичей и петербуржцев – в число которых, полагаю, входит и упоминавшийся выше ученый, – глубинкой можно назвать весь Пермский край или даже, пусть и в шутку, весь Урал. Слово «глубинка» вошло в обиход в начале XX века, в период продразвёрстки, как и многие другие понятия, используемые в качестве характеристик территории. Эти языковые изменения происходили параллельно с трансформацией глубин России в ином, геологическом смысле – с возрастающей тенденцией к централизации разработки подземных нефтяных и газовых месторождений во всех возможных смыслах. Именно эти недра России – и сами места, которые зачастую рассматривают как удаленные и периферийные, и все более значительные залежи углеводородов в недрах под некоторыми из них – дали название моему исследованию.

Можно сказать, что эта книга является моим вкладом в дело возвращения Перми, Пермского края и его нефтяных месторождений на карту. На протяжении большей части XX века нефть, добываемая из недр Пермского края, питала социалистический политический и экономический строй, не создавший того типа производства, обмена и потребления, который в капиталистическом мире приводил к нефтяным бумам и спадам – а также к появлению целых библиотек исследовательских материалов об этом. Несмотря на то что Советский Союз занимал важное место среди крупнейших мировых производителей и экспортеров нефти, советские граждане не ощутили на собственном опыте, как прочно нефть связана с общественным неравенством, нестабильностью денежных потоков, головокружением от темпов модернизации или грандиозными культурными событиями – со всеми признаками капиталистического нефтяного бума. Советская нефть не стала фундаментом для возникновения финансово-промышленной элиты, которая могла бы влиять на госструктуры, конкурировать с ними или даже выполнять вместо них функции органов управления. Поэтому – и по многим другим причинам – в Советском Союзе нефти придавали совсем иное значение, чем в таких капиталистических державах, как США, или в нефтедобывающих странах европейской и американской постколониальной периферии – Нигерии, Саудовской Аравии, Венесуэле и т. д.

Эти отличия не исчезли ни после распада Советского Союза в 1991 году, ни в годы экономического подъема начала и середины 2000-х годов. Даже когда нефтяная промышленность Пермского края начала встраиваться в глобальную нефтяную индустрию, этот процесс в значительной степени опирался на практики советского периода и переходного постсоветского – например, в вопросах вертикальной интеграции и принятия программ корпоративной социальной ответственности. Получившаяся в результате гибридная многослойная структура, сочетающая в себе как опыт прошлого, так и инновации, является благодатной почвой для теоретического изучения вопроса о роли нефти в современном мире – ив этой книге я применяю к данному вопросу сравнительный подход. Например, нефтяные компании в постсоветском Пермском крае обрели свое влияние не посредством накопления денежного капитала, а, в отсутствие денег, в условиях бартера и суррогатных валют. К началу 2000-х годов запросы советской эпохи и условия эпохи постсоветской привели к возникновению необычайно тесных связей между региональными органами управления и региональными филиалами крупных корпораций, и эти связи оказывали значительное влияние на различные сферы жизни Пермского края – от инфраструктуры до здравоохранения, от экологии до религии. Особо следует отметить усилия этого союза администрации и бизнеса, приложенные к конструированию региональной идентичности и смысловых миров, названных мною постсоветским культурным фронтом. Этот фронт привел к смещению фокуса внимания местного населения с заводов советской Перми – с их долгой историей административных центров, с их символическим статусом цехов, в которых ковались советские люди, – на нефтяные запасы региона и заключенные в них символические возможности переосмысления роли Пермского края и его жителей. «Жить в Пермском крае» все чаще стало значить «жить в нефтедобывающем регионе» – даже для тех, кто не хотел, чтобы будущее региона было связано с углеводородами.

Само по себе влияние нефти на человеческие представления и возможности вряд ли можно рассматривать в глобальном контексте как уникальный случай. Но советское прошлое вкупе с трансформациями постсоветского периода сделали суть этого влияния в Пермском крае в чем-то отличной от сути такого же влияния нефти в других регионах и странах, хотя в чем-то это влияние неожиданно оказывается очень похожим на то, что мы наблюдаем в других местах. Таким образом, исследование недр России выводит изучение нефти на более широкий, чем прежде, глобальный уровень: внимание следует уделять не только странам первого и третьего мира и их взаимоотношениям в период холодной войны, но и, в еще большей степени, политическим системам XX и XXI веков, в которых нефть играла и продолжает играть значимую роль.

Благодарности

Эта книга вышла в свет благодаря поддержке множества организаций и отдельных людей, хотя ответственность за конечный результат следует возлагать исключительно на меня самого. Полевые работы для этого проекта профинансировали Программа культурной антропологии Национального научного фонда (National Science Foundation Cultural Anthropology Program), Национальный совет по евразийским и восточноевропейским исследованиям (National Council for Eurasian and East European Research) и Центр международных и территориальных исследований Йельского университета (Yale University’s MacMillan Center for International and Area Studies), и я благодарен их усердным сотрудникам и координаторам за поддержку и советы. Мэри Смит, Фрэнк Д’Ария и Дженнифер ДеЧелло с факультета антропологии Йельского университета провели меня через тысячи организационных трудностей, тонкостей и форм отчетности, благодаря которым решились практические вопросы организации исследования. Институт перспективных исследований Рэдклиффа при Гарвардском университете, где в 2012–2013 годах я получал стипендию имени Элизабет С. и Ричарда М. Кашин, предоставил мне целый год для работы над текстом, а руководство Йельского университета помогло с организацией поездки в Кембридж. Благодаря Институту Рэдклиффа у меня также появилось множество коллег, послуживших для меня в том году источником вдохновения. Спасибо Брине, Дейзи, Дэвиду, Генри, Джуди, Кэтрин, Мариэлле, Ребекке, Рене и многим другим за дружескую поддержку на протяжении тех моих коротких недель (но долгих дней) в Кембридже. Ваши находчивость и эрудиция дали этой книге больше, чем вы можете представить.

Пермский край многие годы оставался гостеприимным домом для исследователя. Я благодарен кафедре политологии исторического факультета Пермского государственного университета, которой руководит Л. А. Фадеева, за обеспечение организационной поддержки проекта. Публикации преподавателей и аспирантов кафедры оказались просто незаменимы при написании тех глав моей работы, где речь идет о Пермском крае в постсоветские годы, и я особенно благодарен Л. А. Фадеевой, П. В. Панову и Н. В. Борисовой за их уникальные знания и беспримерное желание этими знаниями делиться. Другие мои друзья и знакомые – в их числе ныне покойный Г. Н. Чагин, В. В. Кальпиди, Д. М. Колмогорова, Н. Г. Нечаева, А. В. Шахаев, С. А. и Т. А. Ветошкины, а также Г. А. Янковская – с радостью организовали для меня столько знакомств, затей и восхитительных вечеров, что я не сумел найти время для всех. Особую благодарность я выражаю С. И. Федотовой за то, что она поделилась своими работами – опубликованными и неопубликованными – о Пермском крае и его нефтяной промышленности. А М. Г. Нечаев и С. А. Пономарев, два директора Пермского государственного архива новейшей истории (ПермГАНИ), сделали для подготовки используемой в рамках этого проекта архивной документации гораздо больше, чем входило в их повседневные обязанности. Их преданность делу кропотливого изучения архивных источников по истории Пермского края внушает настоящее благоговение и заслуживает глубочайшей признательности. О. Л. Кутьев, с самого начала видевший потенциал этого проекта яснее кого-либо другого, заслуживает особой благодарности; без него Пермский край уже не будет прежним. Одним из величайших удовольствий в ходе исследований, проведенных для создания этой книги, была возможность улизнуть из Перми, чтобы навестить маленький городок Сепыч, где я проводил изыскания прежде, и побывать в домах своих самых старых и самых дорогих друзей в Пермском крае. Эта книга посвящена совершенно иной теме, чем та, над которой я когда-то работал в Сепыче, но мои друзья, живущие там, наверняка понимают, что в поисках точек взаимодействия между нефтью, властью и культурой в их части Урала я никогда не забывал их воспоминаний и впечатлений, связанных с жизнью в советскую и постсоветскую эпоху.

Также я должен поблагодарить своих многочисленных коллег и друзей, внимательно читавших и комментировавших фрагменты, черновики и наброски, что помогло значительно усовершенствовать эту книгу. Среди них Мариелла Бацигалупо, Маргарита Балмаседа, Барни Бейт, Доминик Бойер, Пол Бушкович, Элизабет Данн, Дэвид Энгерман, Кристен Годзее, Брюс Грант, Крис Ханн, Эрик Хармс, Карен Эбер, Саймени Хоу, Марсия Инхорн, Майкл Кеннеди, Майк Макговерн, Сергей Ушакин, Оскар Санчес-Сибони, Хелен Сиу, К. Сиварамакришнан, Вели-Пекка Тынккинен, Кэтрин Вердери, Майкл Уоттс и Сьюзан Венгл. Все эти годы мне помогала мудрость Билла Келли. Участники лекций и семинаров, проходивших в Университете Майами в Огайо, в Брауновском университете, Миддлберийском колледже, Йельском университете, Пенсильванском университете, Университете Райса, Нью-Йоркском университете, а также в Гарвардском и Чикагском университетах, помогли мне уточнить и в некоторых случаях пересмотреть свои аргументы, – как и многочисленные вдохновляющие беседы с коллегами и студентами на моей родной кафедре. Сара Бринегар, Питер Ратленд, Оксан Баюган и Джулия Хеммент прочитали предпоследний черновой вариант этой книги и оставили комментарии к нему. Глубокие и обстоятельные комментарии Джулии, а также предварительное знакомство с ее собственной книгой о России в 2000-х годах оказались особенно важны на заключительном этапе. Кэтрин Вердери заслуживает специальной награды. Чем дальше я продвигаюсь в своей работе в избранном направлении, тем больше ее пример и поддержка значат для меня.

Сказав о полевых работах и о работе над текстом, нужно упомянуть и подготовку к изданию. Я благодарю Роджера Хейдона из издательства «Cornell University Press» за его энтузиазм, внимательность и скорость редактуры. Я также благодарен Биллу Нельсону за карты, Кейт Мертес за предметно-именной указатель, а также Ким Джамбаттисто и ее коллегам по «Westchester Publishing Services» – за само издание. И. М. Викторов, А. В. Иванов и Ю. Ю. Зайцева дали мне разрешение разместить на обложке замечательную картину Викторова «Трубопровод». Некоторые фрагменты этой книги основаны на моих предыдущих публикациях [Rogers 2011; Rogers 2012; Rogers 2014а; Rogers 2014b; Rogers 2014c], но для этого издания они были разделены на смысловые слои, реструктурированы, переосмыслены и обновлены. Я благодарю издательство «Paradigm Publishers», Американское этнологическое общество (American Ethnological Society), Фонд этнографических исследований Веннера-Грена (Wenner-Gren Foundation for Anthropological Research), Институт этнографических исследований (Institute for Ethnographic Research) и издательство «Indiana University Press» соответственно за разрешение использовать эти фрагменты здесь. В последние несколько лет мне очень везло со студентами-помощниками: Элизабет Бронштейн, Йен Конвей, Наталия Лэнгбурд, Леонид Пейсахин, Меган Рейс и Дэвид Уилли проверяли многочисленные цитаты, вычитывали черновики и оставляли полезные комментарии по важным и неважным вопросам.

И наконец, я выражаю глубокую благодарность Кэрол, Лео, Мелани, Элле, Кэйдену и Энн за их уступчивость, терпение, поддержку и позитивный настрой. Некоторое время назад мы с Мелани решили воплощать свои честолюбивые замыслы параллельно, а не последовательно, и это, скажу я вам, те еще гонки. Лучшего компаньона я и представить себе не могу.

К вопросу о названиях географических объектов и корпораций, а также о личных именах

За тот период, что охватывает эта книга, Пермский край то увеличивался, то уменьшался в размерах, а также несколько раз переименовывался. Например, с 1940 по 1957 год Пермь носила имя Молотов, и территорию вокруг нее называли Молотовской областью. Для ясности я везде использую нынешнее название, «Пермский край», если только смена названия не важна в контексте высказывания. То же относится к названиям городов, поселков, районов и других географических локаций. С названиями компаний все гораздо сложнее, поскольку отслеживание деталей приватизаций, слияний, приобретений и других видов реструктуризации, приводящих к смене названия, лежит в основе многих моих утверждений. Хочу заверить читателей, моментально теряющихся в хаосе компаний, филиалов и корпоративных подразделений: многие из моих собеседников тоже теряются. Словарь и приложение, в котором перечислены постсоветские губернаторы Пермского края с указанием на годы, когда они находились у власти, предназначены для того, чтобы читатель мог быстро сориентироваться.

Многие из тех, чьи слова приведены в этой книге, во время наших с ними бесед состояли на государственной службе, являлись сотрудниками корпораций или занимали другие должности и участвовали в беседе в своем официальном статусе; с их разрешения я подписываю их настоящими именами те фрагменты наших бесед, которые предназначались «для печати». Однако подавляющее большинство моих респондентов предпочли, чтобы в тексте я скрыл их имена и другие детали, указывающие на них. В таких случаях я использую более общие описания, предназначенные для того, чтобы скрыть личность собеседника: «один бывший сотрудник», «знакомый», «участник, с которым я говорил» и т. д.

Введение
Нефть, государства, корпорации и культурная политика

Утром 14 сентября 2008 года я проснулся в своей постели, разбуженный сообщением Национального общественного радио США об авиакатастрофе в Перми. Погибло восемьдесят восемь человек – все, кто находился на борту самолета компании «Аэрофлот-Норд». Российские СМИ могли добавить к этому лишь несколько сообщений очевидцев, слова скорби о погибших и сообщение о том, что ведется расследование. Слухи, конечно же, не заставили себя долго ждать. Кто-то сказал, что пилоты были пьяны. Другой заявил, что на борту находился армейский офицер, участник чеченской войны, и боевики отомстили ему, взорвав самолет. Один из таких слухов привлек мое внимание летом 2009 года, когда я вновь приехал в Пермь. Кавказские террористы угнали самолет, сказал мне таксист. Они планировали врезаться в здание штаб-квартиры компании «ЛУКОЙЛ-Пермь» в центре Перми, но не сумели. На пути к цели самолет был сбит, сказал он мне, либо российскими военными, либо службой безопасности самого «ЛУКОЙЛа». Это, добавил он, объясняет не только само крушение, но и то, что расследование проводят тайно. Расспросив своих друзей и знакомых в Перми, я убедился, что эта версия произошедшего была распространена довольно широко, только в качестве предполагаемой цели теракта выступали попеременно здание администрации компании «ЛУКОЙЛ-Пермь» в центре Перми и крупнейший нефтеперерабатывающий завод «ЛУКОЙЛа» в промышленном районе города, расположенный ближе к месту крушения (а также к аэропорту, в котором самолет должен был приземлиться). На одном интернет-форуме я нашел длинную дискуссию о том, могло ли спланированное крушение самолета на территории завода действительно стать причиной пожара, в котором сгорел бы до основания весь городской район.

Я нахожу эти слухи интересными, поскольку они явно перекликались с нарративом о терактах 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке. Только на месте символического центра финансовой столицы под эгидой США здесь оказывался символический центр (или центр переработки сырья, в версии о заводе) нефтяной промышленности Пермского края. А место террористов «АльКаиды», атакующих Соединенные Штаты, заняли кавказские террористы – предположительно чеченские, – атакующие сердце России. Население здесь оказывалось спасено не благодаря слаженным действиям граждан, приведшим к крушению самолета до того, как он достиг своей цели, а благодаря оперативным действиям военных – или, возможно, самой нефтяной компании, располагавшей, согласно этим слухам, ракетным оружием класса «земля – воздух» наравне с Российским государством. Мыслившие в религиозном, мистическом или конспирологическом ключе – как и любители черного юмора – позднее связывали эту авиакатастрофу с ужасным пожаром, произошедшим в 2009 году в пермском ночном клубе, во время которого погибло более 150 человек. Выдвигались и гипотезы о том, кто на самом деле управляет происходящим в Пермском крае. В качестве кандидатов выступали Бог, дьявол, различные российские или зарубежные заговорщики, а также конкурирующие уральские турфирмы.

Авиакатастрофа рейса «Аэрофлот-Норд» явно не давала покоя многим жителям Перми и в последующие годы не раз еще становилась темой разговоров. Летом 2010 года в рамках проекта, поддержанного и профинансированного региональным Министерством культуры, на площади перед зданием администрации Пермского края из гигантских бетонных блоков сложили слово «власть» (илл. 1).

Илл. 1. «Власть» Н. А. Ридного, инсталляция, установленная в 2010 году перед зданием Пермского законодательного собрания, в конце эспланады в центре города. Штаб-квартира компании «ЛУКОЙЛ-Пермь» находится за кадром слева. Фото автора, 2010

Бетонные буквы должны были в игровой форме материализовать то, что обычно нематериально, – так сказать, опредметить власть¹. Оказалось, что власть могущественного Российского государства можно использовать в качестве обычной скамейки. Этот проект был лишь небольшой частью постоянных усилий региональной администрации по превращению Перми в европейскую культурную столицу и тем самым привлечению туристов, чтобы, с одной стороны, диверсифицировать экономику края, находившуюся в существенной зависимости от нефтяных доходов, а с другой стороны – увидеть город в российских и зарубежных новостях, не связанных с авиакатастрофами или пожарами в ночных клубах. Но Катю, мою знакомую, работавшую в десятиэтажном здании краевой администрации, это не повеселило. Когда через пару дней после установки я смотрел из окна ее офиса на бетонные буквы, она с тревогой глядела в небо. «Здесь постоянно летают самолеты, – сказала она, – а эти буквы достаточно велики для того, чтобы их было видно с высоты. Их, наверное, можно увидеть даже на спутниковых снимках Google Earth. Как будто кто-то хочет сделать государственную власть мишенью». Иными словами, если существует хотя бы малейшая вероятность того, что некие неизвестные направили самолет в здание компании «ЛУКОЙЛ-Пермь», расположенное напротив, разве у нее нет оснований выглядывать в окно с тревогой?

Слухи, теории заговора и тревоги интересны в том числе и потому, что они указывают, какие проблемы беспокоят людей в данное время и в данном месте². Следившие за авиакатастрофой 2008 года выявили и объяснили взаимосвязь между проблемами, волновавшими многих жителей Пермского края в первое десятилетие XXI века: возникновение и рост влияния «ЛУКОЙЛа» почти на все аспекты жизни в Пермском крае; тесные связи компании с государственными органами, пусть порой и неоднозначные; формирование новых идентичностей для Перми и всего региона; роль художественного творчества – в том числе произведений паблик-арта – во всех этих изменениях; и, что не менее важно, общее ощущение уязвимости и неопределенности. Эти проблемы и взаимосвязи между ними также являются предметами моего исследования. Хотя в своих поисках объяснений я опирался на совершенно иные источники и формы изложения, мне – так же как упомянутым выше таксисту и моей знакомой Кате – хочется составить представление о том, как взаимосвязаны эти проблемы. Мое объяснение – не столь монокаузальное, как «Бог» или «конкурирующие турфирмы», и не столь простое и ясное, как «нефть», «деньги», «Путин» или «советское прошлое», каждое из которых уже породило строго научные или более популярные исследования о современной России.

Найденные мной взаимосвязи пронизывают Пермский край вдоль и поперек и уходят корнями в советскую историю. Они тянутся сквозь музейные экспозиции и борьбу за частную собственность, сквозь нефтеперерабатывающие предприятия и органы государственной власти, налоговую политику и фольклорные фестивали; порой они простираются за пределы Пермского края – вплоть до Москвы и до уровня различных транснациональных корпоративных и культурных связей. Я обнаруживал их в архивах и библиотеках, а также в свидетельствах очевидцев, погружаясь в солидный пласт русскоязычных научных исследований и публицистических изданий, посвященных истории, культуре и современной политической экономии Пермского края. Мое понимание этих взаимосвязей опирается на междисциплинарные научные исследования, касающиеся нефти, государства, корпораций и культурной политики. Все эти разнородные элементы – этнографические, исторические, методологические и аналитические – сконцентрированы вокруг одной проблемы, к которой я вновь и вновь обращаюсь, рассматривая ее с множества различных точек зрения: проблемы становления Пермского края в качестве нефтяного региона.

Нефтяные регионы

Рассуждая о европейской историографии конца XX века, Селия Эпплгейт пришла к выводу, что исследования национального уровня подавляют потенциал исследований региональных [Applegate 1999: 1159]. Практически так же дело обстоит с изучением нефтяного вопроса во всем мире: страны – особенно «нефтегосударства» – принято рассматривать как единицы анализа, несмотря на то что в любом из таких государств добыча, потребление и оборот нефти территориально распределены очень неравномерно. Моя книга входит в число немногочисленных исследований нефтяных регионов, в которых детали анализа региональных процессов используются как основа для анализа более масштабного³.

Под нефтяными регионами обычно понимаются регионы нефтедобывающие – то есть те областные административные и ⁄ или политические структуры, на территории которых есть нефтяные месторождения, активно разрабатываемые нефтедобывающими компаниями. Территории нынешнего Пермского края превратились в нефтедобывающий регион в 1929 году, когда здесь случайно обнаружили нефть. После Второй мировой войны эти территории – вместе с соседними Татарстаном и Башкортостаном – стали частью проекта развития «Второго Баку». Так в СССР называли Волго-Уральский нефтегазоносный бассейн, который, по мысли геологов и специалистов по централизованному планированию экономики, должен был стать заменой старым и геополитически уязвимым нефтяным месторождениям Кавказа [Brinegar 2014:264–266]. Добыча нефти в Пермском крае достигла максимальных показателей в конце 1970-х годов, но позднее крупнейшим советским нефтяным центром стала Западная Сибирь. На сегодняшний день примерно в половине из 42 субъектов Пермского края совершаются операции по добыче или разведке нефти, и благодаря новым технологиям бурения и управления нефтяными месторождениями объемы добычи восстановились, хотя они по-прежнему значительно ниже показателей 1970-х годов.

Но становление нефтяного региона может зависеть не только от наличия в нем нефтяных месторождений. Более того, на практике в рамках социалистической политэкономии гораздо более важную роль в экономике региона играла переработка, нежели добыча, и «Пермнефтеоргсинтез», крупный нефтеперерабатывающий завод в Перми, начавший свою деятельность в 1959 году, оказал более существенное влияние на развитие Пермской области конца советской эпохи, чем региональное производственное объединение «Пермнефть». Важность переработки и сбыта сохранялась и в постсоветский период, когда Пермская область пыталась вырваться из глубокого экономического кризиса начала 1990-х годов, реализуя нефтепродукты, полученные в результате переработки, с помощью длинных цепочек бартерного обмена и даже вводя денежные суррогаты, обеспеченные продуктами переработки нефти.

Уделяя внимание становлению нефтяного региона, можно не просто изучить местный колорит или детали, чтобы затем использовать их для более масштабного анализа в рамках исследования системы государственного устройства или нефтяного государства. Я попытаюсь показать, что, проведя теоретически обоснованные исследования в области исторической этнографии и опираясь на данные, собранные только в одном из нефтеперерабатывающих регионов, можно изучить общую картину советской и постсоветской нефтедобычи методами, практически не применявшимися в многочисленных исследованиях, в основном имевших дело с федеральным центром и фокусировавшихся на политике приватизации, на роли нефтяных доходов в федеральном бюджете или на борьбе олигархов с Кремлем. Исследования, в которых основное внимание уделяется федеральному уровню, мало подходят для 1990-х годов, когда центральная власть в России переживала кризис, а решения и методы, которыми пользовались на уровне регионов (и даже районов), оказывали гораздо большее влияние на определение общего хода преобразований. Даже после возрождения крепкого центрального госаппарата в первые два президентских срока В. В. Путина региональные процессы в нефтяной промышленности остались в гораздо большей степени принципиальными, неоднородными и определяющими, чем большинство из проведенных исследований было в состоянии отразить.

Таким образом, эта книга поддерживает уже устоявшуюся в социальных науках тенденцию, согласно которой в результате исследования региональных процессов в Советском Союзе и России ставятся под вопрос представления о центральном государственном аппарате как о всесильном, тоталитарном и способном управлять событиями в провинции. Я полагаю, что нам следует рассматривать Российское государство как построенное на взаимодействии центра и регионов, причем регионы в нем оказываются движущей силой столь же часто, как центр, – и эти взаимосвязи существовали как в период нефтяного бума начала XXI века, так и в царской России, и в Советской России, пусть и выглядели они несколько иначе. Не случайно, как я покажу в главе шестой, компания «ЛУКОЙЛ-Пермь» часто рассматривает себя в качестве преемника Строгановых – дворянского рода, в царскую эпоху контролировавшего значительную часть промышленности и сельского хозяйства Пермской губернии. Иными словами, на Урале центральная власть издавна опиралась на временные договоренности с местной знатью, чьи проекты, доходы и политика одновременно и ослабляли центральную власть, конкурируя с ней, и поддерживали ее существование⁴.

Материальность жизненных циклов нефти

Важнейшей частью моего исследования, наряду с материальными и символическими следами, которые нефть оставила на советском и постсоветском пространстве Пермского края, являются свойства самой нефти. Для того чтобы уяснить в общих чертах, что я имею в виду, предлагаю рассмотреть работы российского концептуального художника Андрея Молодкина, использующего нефть как выразительное средство. Инсталляции Молодкина, которые привлекли внимание международного сообщества, когда он представлял Россию на Венецианском биеннале 2009 года, обычно представляют собой шумные нефтяные насосы и шланги, перекачивающие сырую нефть сквозь слова, человеческие фигуры и предметы, что в совокупности дает наблюдателю пищу для размышлений. Они призывают задуматься о путях, по которым нефть течет сквозь историю и политику – российскую и зарубежную, социалистическую и капиталистическую (илл. 2), – и позволяют нам увидеть то, что Доминик Бойер называет «энерго-материальными переносами и трансформациями, включенными во все прочие социально-политические явления» [Boyer 2014: 325]. Например, работа Молодкина «ОН Evolution», которую в 2009 году можно было увидеть на выставках в Европе и Северной Америке, представляла собой несколько прозрачных черепов гоминидов, частично заполненных пузырящейся нефтью. Казалось, эта инсталляция поднимает вопрос о том, что важнее для человеческого бытия: генетическая наследственность, которую мы обычно связываем с эволюцией человека, или тысячелетняя трансформация живой материи в углеводородное сырье? В работе «Жидкая современность» Молодкин продемонстрировал прямоугольную клетку величиной несколько метров в каждом измерении, построенную из прозрачных трубчатых стержней. Расположенный рядом насос ритмично закачивал в них нефть, пространство галереи заполняли его шипение и лязганье. Что, если, предполагает эта инсталляция, вместо канонической «железной клетки» Макса Вебера (1904–1905) [Weber 1958: 181]⁵ главной метафорой состояния модерна сделать клетку нефтяную? Изменит ли переход от железа к нефти – от твердого к жидкому или, возможно, от шахты к буровой скважине – наше понимание структур и действий, экономики и общества?

Илл. 2. «Das Kapital» Андрея Молодкина связывает классический труд Карла Маркса – краеугольный камень для архитекторов социалистических обществ и аналитическую основу для понимания капитализма, все еще не утратившую своей актуальности, – с материальностью жизненных циклов нефти. Андрей Молодкин. Das Kapital, 2008. Акриловый блок, пластиковые шланги, заполненные сырой нефтью, насос и компрессор. 72x90x10 см

Работа Молодкина обретает свою концептуальную силу благодаря использованию некоторых физических свойств нефти и оборудования нефтяной промышленности – насосов и труб – с целью заставить нас задуматься о многочисленных взаимосвязях и преобразованиях, связанных с нефтью. Его произведение привлекает внимание к техническим системам, объединяющим политические и экономические структуры, и к методам, используя которые можно окрашивать, изменять, формировать, наполнять ассоциациями с нефтью слова, концепты и пространства. Оно наводит на мысли о природе формы и содержания, трансформации и связности, времени и пространства. Безусловно, искусство Молодкина затрагивает некоторые общие вопросы социальных наук, связанные с нефтью: взаимодействие нефти, денег и глобальной политики, которые обычно рассматривают в рамках политологии⁶, или производственную инфраструктуру, имеющую ключевое значение для научных и технических исследований⁷. Но оно привлекает внимание также и к материальности нефти в более широком смысле, связывая ее цвет и вязкость с тем, как повсеместно преображаются под ее влиянием люди и окружающая их среда – от нефтяных месторождений [Rolston 2013] до репрезентации нефти в музейных экспозициях, литературе или кино [Yaeger et al. 2011; LeMenager 2014]. Произведения Молодкина выявляют гораздо больше таких подспудных связей, чем изучение взаимообусловленности объемов экспорта нефти и политических систем, и предлагают гораздо больше способов осмысления зависимости людей от источников энергии, чем данные о количестве добываемой и потребляемой нефти.

В этом отношении полезно сравнить творчество Молодкина, показывающее широкий спектр связей, свойств, трактовок и трансформаций, с бесчисленными исследованиями в области социальных наук, посвященными одному только превращению нефти в деньги. Майкл Росс на первых страницах «Нефтяного проклятия» выражает суть большинства таких социальных исследований нефти, заявляя, что предметом его книги на самом деле является не нефть как таковая, а «необычные свойства нефтяных доходов» [Росс 2015: 28–29]⁸. Пусть и в меньшей степени, но в ряде критических работ в качестве приоритетной темы также рассматривается превращение нефти в деньги и восприятие нефти как товара. «В большей степени, чем любой другой товар, – пишет Фернандо Коронил в своем исследовании нефти, денег и современности в Венесуэле, – нефть является примером как важности природных ресурсов, так и мистификаций, связанных с ними в современном мире» [Coronil 1997: 49]. Коллектив авторов «Реторт», придерживаясь того же мнения, начинает свое исследование нефти замечанием, что если «товар – это экономическая клеточная форма» капитализма, то нефть – «идеальный образец» этой клеточной формы [Retort 2005: 38].

Безусловно, необходимо изучать взаимодействие нефти и капитала и осмыслять особую связь нефти с товарной формой производства – как в России, так и повсеместно. Однако один из тезисов этого исследования состоит в том, что более полное представление о материальности жизненных циклов нефти, подобное предложенному в произведениях Молодкина, позволяет по-новому взглянуть на то место, которое нефть занимает в социальной и культурной жизни человека⁹. Следует упомянуть здесь и исследование Эндрю Аптера, посвященное Нигерии конца 1970-х годов, в котором показано, как черный цвет нефти («черное золото») стал частью той же «матрицы преобразования ценностей» [Apter 2005: 83], что и чернота иного рода: панафриканская черная культура, которую нигерийское государство стремилось возродить с помощью своих нефтяных доходов¹⁰. Конечно, нет никаких оснований ожидать, что черный цвет нефти станут воспринимать подобным образом на российском Урале, и этого действительно не происходит, потому что в крупных «изобразительных экономиках» [Keane 2007: 18–21] выбор важнейшего качества объекта зависит от множества обстоятельств¹¹. Как говорит Коронил, «в случае с природными ресурсами реально социально значимо то, как именно их материальные свойства наделяет смыслом сеть социальных отношений, сплетающаяся вокруг них» [Coronil 1997: 41].

Такой подход к материальности нефти открывает возможность для анализа на разных уровнях, от частного до международного. Он особенно полезен для понимания сути нефтяного региона, поскольку позволяет объединить геологические, географические, инфраструктурные и изобразительные параметры нефтяной промышленности с соответствующими социальными и культурными преобразованиями, причем в форме, доступной изучению методами этнографии. Например, в главе шестой будет показано, что для Пермского края особую значимость имеет не черный цвет нефти, как в нигерийском исследовании Аптера, но ее расположение глубоко в недрах – особенно благодаря усилиям компании «ЛУКОЙЛ-Пермь», направленным на выстраивание имиджа социально ответственной компании, выступающей спонсором исторических и культурных программ. Во множестве мероприятий в рамках этих программ проводились параллели между глубиной залегания нефти и глубиной историко-культурных традиций, что для жителей Пермского края в начале 2000-х годов стало одним из главных способов переоткрытия своего прошлого и формирования новых представлений о своей культурной принадлежности. Я утверждаю, что во многом именно благодаря этой лексике глубины подразделению компании «ЛУКОЙЛ-Пермь» по связям с общественностью, отвечающему за проекты корпоративной социальной ответственности (КСО), удалось изменить советские модели формирования идентичности, культурной аутентичности и национальной принадлежности в соответствии с требованиями нового века, пропитанного углеводородами. Сплав легитимности, подлинности и глубинности, которым были насыщены культурные программы компании, оказался устойчив и влиятелен. Даже независимый фестиваль «Камва», о котором говорится в главе седьмой, – культурная организация, во многом критически относившаяся к компании «ЛУКОЙЛ-Пермь», – свои собственные культурные проекты разрабатывал аналогичным образом, привлекая внимание к материальным свойствам предметов, извлеченных археологами из глубин региона, и подразумевая, что они тоже являются важными источниками энергии – шаманской силы древних обитателей пермских земель.

Корпорации и государства

Изучение жизненных циклов нефти позволяет по-новому взглянуть на взаимоотношения двух важнейших социальных и политических акторов России: энергетических корпораций и государства. Оглядываясь на события, произошедшие более 20 лет назад, мы можем рассматривать приватизацию предприятий в эпоху Б. Н. Ельцина как процесс создания корпораций – как первые шаги на пути создания новых предприятий, в широком смысле воспринимаемых как экономические, социальные, культурные и политические организации. Многие из этих ранних постсоветских корпораций разорились, но за судьбами многих других – особенно в секторах энергетики и природных ресурсов – можно наблюдать и по сей день. Эти корпорации теперь крепко связаны в различных сферах с государственными учреждениями, причем не только на федеральном уровне, но также – возможно, даже чаще – на региональном и местном.

Я взялся исследовать корпорации и государства, задействуя одновременно две стратегии. Во-первых, важно показать, что эти акторы – «левиафаны», согласно современной и в то же время имеющей многовековую историю трактовке Алекса Голуба [Golub 2014], – это не единые силы, какими они зачастую пытаются казаться и какими их представляют другие [Welker, Partridge, Hardin 2011: S5]¹². И корпорации, и государства слагаются из различных подразделений, процессов, учреждений, людей и технологий, развивающихся во многих направлениях сразу. Границы и контуры корпорации находятся всегда в движении, постоянно подвергаются сомнению изнутри и снаружи, всегда скорее находятся в процессе становления, а не заданы априори¹³. Приняв все это во внимание, мы лучше поймем, как на самом деле работают и чем различаются между собой корпорации. То же самое верно и для «государства», которое Кэтрин Вердери и Гейл Клигман трактуют как «внутренне противоречивую совокупность институтов, проектов и технологий, а не [как] единый субъект» [Verdery, Kligman 2011: 454]. Поэтому в описанных ниже полевых исследованиях я буду следовать за языком и стратегиями толкования, которыми пользуются мои собеседники, потратившие немало времени – в беседах со мной или друг с другом, – пытаясь разобраться в подвижности информационных сетей, в связях, командах, союзах, кланах, дружбах, трудовых книжках, семейных отношениях, национальных корнях, возрастных группах, деловых договоренностях прошлого, местах рождения, отношениях студентов и преподавателей, кругах поддержки и во всем остальном, что скрывается под безликими ярлыками «корпорация» и «государство»¹⁴. Мне особенно интересно показать, как эти виды социальных взаимодействий могут распределяться в пространстве, изменяться во времени и формировать подразделения или филиалы внутри крупной корпорации или государства, а порой и в области переплетения их функций. К примеру, вы увидите, что все подразделения и филиалы «ЛУКОЙЛа», специализирующиеся на финансовом капитале, промышленном капитале и спонсорской поддержке социальных и культурных проектов, зародились в особого рода сетях социальных взаимодействий, развитие которых можно отследить. В свою очередь, эти сети, постоянно изменяясь, пересекались с другими, формирующими органы регионального управления – от администрации губернатора до регионального Министерства культуры. В разное время в 1990-х и 2000-х годах эти государственно-корпоративные структуры обеспечивали поставки топлива в Пермский край, определяли задачи социальной политики или поддерживали учреждения культуры.

В любом случае, выделение составных частей и отдельных практик в структурах государств и корпораций сопряжено с некоторыми аналитическими рисками, в особенности с риском упустить из виду важные социальные силы и последствия их действий, который обусловлен широко распространенным мнением о том, что государства и корпорации на самом деле являются единым целым. Огромные социальные и культурные (а также, в добывающих отраслях, экологические) последствия порождает широкий круг участников – от судей до активистов и ученых, включая госслужащих и работников корпораций, – которые своими речами и действиями создают видимость единства государства и корпораций, несмотря на их явную разобщенность¹⁵. Серьезные последствия влияния корпораций на все сферы жизни, особенно в последние три десятилетия глобальных капиталистических преобразований, нельзя объяснить, ограничившись изучением социальных сетей и процессов, которые их составляют [Kirsch 2014].

Потому я также уделяю внимание работе, проводимой в социокультурной сфере в целях проектирования и укрепления связей государства и корпорации, – тому, что Тимоти Митчелл называет «могущественным, почти сверхъестественным эффектом действий, заставляющих поверить, будто такие структуры существуют» [Mitchell 1999: 89], – а кроме того, исследую значение этих связей в процессе преобразования Пермского края. Пермский край 1990-х и 2000-х годов – это среда, пригодная для понимания процессов абстракции, ключевых для создания как «эффекта воображаемого государства» [Abrams 1988; Coronil 1997], так и «эффекта воображаемой корпорации» [Shever 2012: 197–199]. Действительно, условия постсоветского Пермского края, в котором одновременно проходили важнейшие процессы формирования как государственности, так и корпораций, обусловили исключительно тесное взаимодействие между региональными филиалами корпораций и региональными подразделениями российского государственного аппарата в планировании совместных действий, решений и влияния.

Этнографические методы в исследовании мировой нефтяной промышленности широко используются для помещения организационно-правовых форм в исторический контекст и отслеживания их изменений¹⁶. Проведенное Сюзанной Сойер [Sawyer 2006; Sawyer 2012] исследование попыток коренных эквадорцев возбудить дело против компании «Chevron» в суде США показывает, что группы юристов нефтяной компании использовали концепции корпоративной личности и ограниченной ответственности, основанные на полуторавековой истории американского права, чтобы попытаться оградить «Chevron» от предъявленных ей претензий. Удивительно, что подобные представления о корпорации как о личности – например, коренные эквадорцы утверждали, что компания «Chevron» должна нести ответственность, поскольку так поступил бы истинный патрон, – истцы использовали в качестве доводов в суде. Элана Шевер также рассматривает в рамках проведенного ею исследования гендерных аспектов деятельности по развитию и планированию, которую «Shell» вела в Аргентине, длинную родословную корпоративной личности на Западе – от коллективной личности в римском праве до английской концепции «двух тел короля». Шевер сумела показать, что эти концепции, передававшиеся от эпохи к эпохе, отразили даже «повседневную практику определения обязанностей, ответственности и сфер полномочий» [Shever 2010: 30] в Аргентине. На самом деле само представление о современной капиталистической корпорации, в том числе такие ключевые понятия, как трасты, дочерние компании и вертикальная интеграция, развивалось вместе со «Standard Oil» Рокфеллера, как еще в конце XIX века показала в серии репортажей журналистка Ида Тарбелл [Tarbell 1904] и как описано в «Добыче» Дэниела Ергина [Ергин 1999], наиболее актуальном и значительном исследовании.

Становление корпоративной формы собственности в случае с пермским «ЛУКОЙЛом» мало похоже на западные юридические и деловые практики, распространяемые по всему миру международными нефтяными компаниями с евро-американскими корнями, и в значительной степени продолжает в 1990-х годах пути развития советских социалистических государственных предприятий. Следует отметить, что «ЛУКОЙЛ» и другие российские нефтяные компании прилагали немалые усилия, чтобы сравняться со своими западными аналогами и зарекомендовать себя как целиком и полностью международные предприятия – как в отношении юридической и корпоративной структуры, так и во всем остальном. Мировые стандарты отчетности и прочие регламенты предъявляют к выходящим на западные рынки капитала серьезные требования. Западные нефтяные компании также активно ищут партнеров и вкладывают деньги в совместные предприятия на территории бывшего советского мира, стремясь попутно насадить в России предпочтительные для них корпоративные формы и действуя, в широком смысле, так же, как и в любой другой части света. Другими словами, на постсоветском пространстве есть где развернуть исследование способов, при помощи которых мировая нефтяная индустрия стремится – и зачастую успешно – стать «модульной» [Appel 2012а], то есть полностью самодостаточной и не зависящей от социокультурного контекста, в котором находится.

Но другие аспекты выбранной мною проблемы заставили меня обратить не меньшее внимание на судьбы советских типов корпоративных форм в 1990-е и 2000-е годы. Во-первых, «ЛУКОЙЛ» унаследовал от советской нефтегазовой промышленности больше, чем многие другие российские нефтяные компании: его зачастую рассматривают как главное на постсоветском пространстве убежище советских нефтяников. Поэтому он предоставляет материал для анализа как перестройки советских корпоративных форм, так и заимствования западных. Во-вторых, несмотря на то что Волго-Уральский нефтегазоносный бассейн, на территории которого расположен Пермский край, в 1950-70-х годах был в Советском Союзе лидером по добыче, к 1980-м годам он уже пришел в упадок. Поэтому он никогда не представлял интереса для крупных западных нефтяных компаний, чье внимание в то время было сосредоточено на Каспии, Сибири и российском Крайнем Севере. Таким образом, в поворотные 1990-е годы, когда приватизация и ее незамедлительные последствия привели к созданию множества новых организационно-правовых форм, нефтяная промышленность этого региона в гораздо большей степени руководствовалась собственными местными интересами и управлялась региональными корпорациями, чем, к примеру, нефтяные и газовые месторождения острова Сахалин или проекты экспортных трубопроводов в Европу. Не случайно «ЛУКОЙЛ Оверсиз Холдинг» – международное подразделение «ЛУКОЙЛа» – в течение многих лет базировалось в Перми, и в нем все еще работает огромное число бывших пермских нефтяников – даже после того, как центральное управление компании переехало в Москву.

Также важно отметить, что те аспекты формирования и развития компании «ЛУКОЙЛ-Пермь» как корпорации, на которых я намерен остановиться, не всегда могли нравиться (или даже просто демонстрироваться) международным наблюдателям или, если уж на то пошло, федеральным властям России. Региональные коалиции и закулисные приватизационные сделки, обширные временные бартерные цепочки, а также местные особенности организации и кадрового обеспечения проектов развития – всех этих тем мы будем постоянно касаться в следующих главах – оставались сферами, где заимствованные западные представления о корпоративном бизнесе оказывались менее значимы и востребованы, чем в других филиалах «ЛУКОЙЛа» или в сферах деятельности компании, предназначавшихся для наблюдения со стороны мирового сообщества. Само понимание этих различий между внутренним и внешним устройством корпорации показывает, что возможно изложить историю постсоветского предпринимательства, не втискивая его в рамки обобщенного западного или мирового стандарта. Это, в свою очередь, позволит нам увидеть, что советская история и ранние постсоветские пути развития сохраняют свою актуальность для нашего восприятия российской нефти в XXI веке.

Особенно полезно знать эту историю, например, для того, чтобы понять важность события, произошедшего в Пермском крае в 2000-х годах: принятия и внедрения предприятием «ЛУКОЙЛ – Пермь» ставшей теперь общепринятой практики корпоративной социальной ответственности¹⁷. В главах четвертой и пятой мы увидим, как мероприятия компании «ЛУКОЙЛ-Пермь» в области КСО, посвященные всевозможным культурным, экономическим и экологическим проблемам Пермского края, с начала нового тысячелетия набирали обороты параллельно с восстановлением региональных органов власти. Это сотрудничество бизнеса и власти сменило программы развития гражданского общества, в 1990-е годы финансировавшиеся международными организациями по оказанию помощи, переняв многие из их функций (например, проведение конкурсов грантовых заявок) и добавив к ним другие (например, включение создания имиджа компании в программы развития).

К середине 2000-х компания «ЛУКОЙЛ-Пермь» охватила своими программами КСО всё – от здравоохранения до экологии, от спорта до культуры – и уже открыто разделяла с региональными органами власти функции главного координатора и распределителя полномочий в различных сферах социального взаимодействия, а эти роли в социальной теории чаще ассоциируются с государством, чем с корпорацией¹⁸. В результате возникло некое единое пространство влияния государства и бизнеса, в котором – по крайней мере, первоначально – было трудно отделить государство от корпорации, поскольку и по отдельности, и вместе они стремились изменить социокультурный уклад Пермского края. Лишь позднее, в конце первого десятилетия XXI века, «ЛУКОЙЛ-Пермь» и Пермский краевой государственный аппарат стали заметно отдаляться друг от друга, и с этого времени результаты их деятельности становится легче дифференцировать. Ключевые моменты этого процесса изложены в главе восьмой, где основное внимание уделяется общей попытке создать для Перми новый образ постиндустриальной европейской культурной столицы.

Наконец, необходимо упомянуть о сложной проблеме государств, корпораций и неолиберализма. Многие из рассматриваемых в этой книге вопросов – от приватизации до КСО, от новых гибких режимов труда до усилий по превращению Перми в культурную столицу – в известной степени можно назвать аспектами неолиберализма или неолиберализации¹⁹. Можно предположить, что в каждом из этих случаев мы сумеем распознать переработанное и переформулированное понятие государства, а также возрастающую значимость различных форм предпринимательского или корпоративного капитализма – что служит довольно удобной сжатой характеристикой неолиберализма. Однако для обоснования этого утверждения потребуется сформулировать детально разработанную и цельную теорию, что выходит за рамки задач этой книги; к тому же количество источников, посвященных проблематике неолиберализма, уже достигло таких показателей, что даже анализ, необходимый для установления связи двух элементов – таких как гибкие режимы труда и КСО, – требует значительной этнографической и теоретической подготовки (в двух исследованиях это проделано достойно: см. [Smith, Helfgott 2010; Benson 2012]). Я предпочитаю просто оговорить, что все изменения, информация об исследовании которых изложена в этой книге, так или иначе связаны с глобальными трансформациями природы капитализма на протяжении последних четырех десятилетий, и указать там, где, по моему мнению, необходимо, как это произошло. Думаю, что попытка осмыслить все это в рамках теории неолиберализма лишь затруднит понимание читателя.

Культурная политика между социализмом и спектаклем

Культура в Советском Союзе была, по выражению Брюса Гранта, «тем, что нужно произвести, изобрести, построить или реконструировать» [Grant 1995, xi]. Действительно, культурное производство оставалось в центре внимания всех социалистических государств: от самых первых усилий большевиков по созданию новых пролетарских форм театрального и визуального искусства и до национальных идеологий, которые, как это ни парадоксально, способствовали как укреплению легитимности социалистических режимов, так и, во многом, сопротивлению этим режимам. Поэтому деятели культуры и интеллектуалы всех мастей играли важную роль в становлении социалистических обществ: не случайно одно из основополагающих исследований по антропологии социализма – «Национальная идеология при социализме» Кэтрин Вердери [Verdery 1991] – наглядно показывает работу социалистической политической экономии на примере соперничества интеллектуалов и их представлений о румынской нации²⁰.

Однако перемены, последовавшие за падением социализма, привели к быстрым и радикальным изменениям этого положения, особенно в бывшем Советском Союзе, где некогда стойкая интеллигенция оказалась маргинализирована, а с ней утратили свое значение и многие проекты государственного культурного строительства – социалистические, национальные или их гибриды, – бывшие прежде важной частью сферы ее влияния²¹. Во время полевых исследований на Сахалине в начале 1990-х годов Грант обнаружил, что культурное строительство «лежало в руинах» [Grant 1995:163]. В этих условиях внимание исследователей сфер пересечения культуры и капитализма в бывшем социалистическом мире переместилось от интеллектуалов и их усилий по планированию культурного строительства к ставшей актуальной сфере потребления, что привело к изучению национальных брендов [Manning, Uplisashvili 2007], потребления и товаров массового спроса как национальных символов [Humphrey 2002: 40–64; Shevchenko 2008; Klumbyte 2010] и даже к представлению о нациях как коллективных потребителях [Greenberg 2006]²².

Примеры всех этих явлений можно найти в Пермском крае в постсоветские годы. В начале 2000-х годов к ним присоединилась и зачастую превалировала над ними приобретавшая все большее значение сфера культурного производства, в основе которой лежали нефть, нефтяная промышленность и нефтедобывающие районы Пермского края. В главах части третьей описывается это возрождение когорты производителей культуры и менеджеров в сфере культуры – сначала в компании «ЛУКОЙЛ-Пермь», а несколько позднее и в пермской краевой администрации. Однако для того, чтобы разобраться с этими производителями культуры, нам нужно взглянуть не только на их предшественников советской эпохи, но и на некоторые модели культурного производства, которые обычно встречаются в государствах, экспортирующих нефть. Терри Линн Карл однажды заметила, что социалистические государства во многом похожи на государства нефтедобывающие. Она говорила о ключевой роли политики в формировании национальной экономики в ситуации, «когда государству принадлежат основные средства накопления» [Karl 1997:189], но ее наблюдение справедливо и для культурного производства, и, если брать шире, для культурной политики²³. Действительно, многие страны, экспортирующие нефть, имеют особо заметную тенденцию к созданию культурной и исторической идентичности, отчасти потому, что многие из них возникли после освобождения от колониальной зависимости и ⁄ или национализации своей нефтяной промышленности. Как отмечает Карл, в дальнейшем рост национализированной нефтяной промышленности, превратившейся в ведущий сектор экономики, сопровождал начальные этапы процесса формирования государства, выдвигая на первый план проекты создания идентичности – порой даже в ущерб культурному производству и культурной политике. Более того, огромные доходы, поступавшие в государственную казну, позволяли нефтедобывающим странам не только порождать повседневную национальную культуру, но и устраивать грандиозные выставки и фестивали, подобные тем, которые Аптер [Apter 2005] и Коронил [Coronil 1997] анализировали в контексте нефтяного бума 1970-х годов и которые позднее воплотились в блистательных деловых центрах Дубая и Абу-Даби, а по мнению некоторых исследователей [Retort 2005] – в мировом порядке вообще.

И. А. Калинин в короткой статье «Прошлое как ограниченный ресурс» прекрасно иллюстрирует некоторые не привлекшие к себе достаточного внимания способы слияния нефти и культурно-исторического производства в России XXI века²⁴. Калинин цитирует, например, комментарий, широко распространявшийся в Рунете в 2012 году:

История сегодня, как бы это сказать, нечто вроде полезного ископаемого. И у нас вокруг не только залежи минералов, не только газ и нефть где-то глубоко в недрах. Под нашими ногами целый океан тысячелетней истории. Верхние пласты буквально сочатся ею» [Калинин 2013: 213].

Метафоры и сравнения, связывающие производство истории с производством углеводородов, продолжает Калинин, можно легко найти в выступлениях президента Путина, таких как речь о нравственном воспитании молодежи в 2012 году:

Как показывает в том числе и наш собственный исторический опыт, культурное самосознание, духовные, нравственные ценности, ценностные коды – это сфера жесткой конкуренции. <…> Попытки влиять на мировоззрение целых народов, стремление подчинить их своей воле, навязать свою систему ценностей и понятий – это абсолютная реальность так же, как борьба за минеральные ресурсы, с которой сталкиваются многие страны, в том числе и наша страна [Калинин 2013: 214].

Калинин опирается на неоинституционализм Дугласа Норта (как он представлен в [North, Wallis, Weingast 2009]) в сочетании с предложенным Этьеном Балибаром и Иммануилом Валлерстайном определением экономической ренты как владения, в котором доходы зарабатываются без собственного труда владельца [Балибар, Валлерстайн 2003], и утверждает, что российское государство, восстанавливая контроль над нефтяной промышленностью, одновременно пыталось монополизировать и производство российской истории и культуры, финансируя эти свои усилия за счет доходов от нефтяной промышленности. История и культура – две сферы, ресурсы которых являются общим достоянием, но превращаются в источники ренты для элиты, стоящей во главе государственного аппарата. В заключение Калинин иронично предполагает, что будущее – за созданием новой госкорпорации «Росистория» (по образцу государственной нефтяной компании «Роснефть»), задачей которой будет прекратить «срежиссированные атаки» на российское прошлое [Калинин 2013: 214].

В середине 2000-х годов в Пермском крае публикация Калинина была бы вполне уместна. Действительно, если рассматривать ее в свете культурного производства в самой Перми и регионе, приведенные Калининым примеры из 2012 года выглядели бы запоздалыми «переселенцами» на уже густонаселенное дискурсивное и материальное поле. Если бы Калинин писал о Пермском крае в середине 2000-х годов, ему даже не потребовалось бы иронизировать напоследок об открытии исторического производства под эгидой «Росистории», потому что главным спонсором исторического и культурного возрождения в Пермском крае в это время была, благодаря своим резонансным проектам в области КСО и активному сотрудничеству с региональным Министерством культуры, именно корпорация «ЛУКОЙЛ-Пермь».

Хотя я рассматриваю некоторые из тех же тем, что и Калинин, мой подход к взаимосвязи нефтяной промышленности и историко-культурного производства в Пермском крае опирается не на неоинституционализм Норта и концепцию ренты Балибара и Валлерстайна, а на уже упоминавшуюся литературу о советском и раннем постсоветском культурном производстве и о культуре как зрелище в странах – экспортерах нефти. Эта более широкая перспектива позволяет мне показать, что благодаря развитию проектов КСО в компании «ЛУКОЙЛ-Пермь» появилась новая группа менеджеров в сфере культуры, полем действия которой были как сельские библиотеки и музеи, так и центральные государственные и частные культурные учреждения Пермского края. Многие из этих менеджеров, бывших членов коммунистической партии – в основном комсомола – и советских деятелей культуры, переживали тяжелые времена после распада Советского Союза. Если, как будет показано в главах второй и третьей, в 1990-х годах развивалась структура региональных политических и экономических элит, основанная на альянсе выходцев из сообщества нефтяников советской эпохи и новых финансистов, то в 2000-х годах к этой элите присоединилась набиравшаяся сил сеть культурных менеджеров, чьей задачей была, в немалой степени, легитимизация процессов социального расслоения и отчуждения, становившихся все более заметными.

Изучая способы открытия нового культурного фронта в Пермском крае, мы также можем отметить отклонения от привычных моделей культурного производства, подпитываемого нефтяными доходами. Например, в отличие от формирования национальной идентичности и государственности в постколониальных странах, КСО-кампании предприятия «ЛУКОЙЛ-Пермь» следовали советскому проекту создания «семьи народов» путем осуществления культурных программ в различных районах Пермского края, от южных районов, по большей части заселенных татарами и башкирами, до этнически преимущественно русского населения Севера. Это проявлялось как в способах представления различных национальных идентичностей в качестве дополняющих друг друга, так и в методах создания этой конструкции, многие из которых уже использовались в советский период.

К концу 2000-х годов центр тяжести регионального культурного производства переместился с проектов КСО компании «ЛУКОЙЛ-Пермь» на шоу общегосударственного масштаба, начиная с альянса губернатора Чиркунова с московскими благотворителями и менеджерами в сфере культуры и заканчивая общим стремлением добиться признания Перми культурной столицей Европы. Пермский культурный проект, в рамках которого в 2008 году был открыт новый музей современного искусства, встретил огромное сопротивление местных деятелей культуры и – по крайней мере, публично – подчеркнутое безразличие компании. В главе восьмой, в которой раскрываются все эти дебаты и конфликты, будет показано, каким образом культурное поле оказывается различными способами, как официальными, так и неофициальными, привязанным к региональному нефтяному комплексу. К примеру, именно те сети и цепи обмена, на которые опиралось в 1990-х и начале 2000-х годов подпитываемое нефтью ощущение связи с Пермью, теперь бросали вызов новым проектам московских культурных менеджеров и тем новым культурным шоу, что они приносили с собой.

Многие исследователи российской политической арены обращали внимание на то, какое место занимали в некоторых из наиболее глубинных пластов российской государственной политики в эпоху Путина деятели культуры: В. Ю. Сурков, «серый кардинал» путинского Кремля, – писатель, учился на театрального режиссера; К. Л. Эрнст, генеральный директор подконтрольного государству российского Первого канала, организовал и спроектировал множество государственных шоу периода президентства Путина, в том числе церемонию открытия Олимпиады в Сочи; и В. А. Гергиев, художественный руководитель Мариинского театра в Санкт-Петербурге, является видным и влиятельным сторонником президента Путина и идейным вдохновителем российской культурной политики. В своем исследовании я хочу показать, кроме прочего, что такое возвращение творческих людей в российскую политику происходит и на региональном уровне и что подобное положение в регионах следует рассматривать не как простое продолжение федеральной политики в области культуры или культурной политики, а как важнейшую характеристику общего культурного ландшафта, включающего в себя и центр, и периферию. Однако как в случае с взаимодействием государства и корпораций, так и в случае с культурой – из Москвы видна лишь часть картины.

Пространства и времена Пермского края

Пермский край – не статичные декорации, на фоне которых пересекаются различные сферы влияния. Слухи и теории заговора, возникшие в 2008 году после крушения самолета авиакомпании «Аэрофлот-Норд», показали, что процесс создания и преобразования Пермского края не завершен ни в сфере дискурса, ни в материальной жизни. Категории пространства и времени оказались одной из наиболее значимых областей, в которых вновь и вновь комбинируются материальные, корпоративные, государственные и культурные факторы. Потому «где» и «когда» Пермского края – не просто отправные точки, а скорее вопросы, которые я постараюсь изучить досконально.

КАРТА 1. Карта Пермского края с указанием основных локаций, упомянутых в книге

Одной из причин нескончаемого обсуждения пространства – включая, помимо прочего, вездесущие карты и разговоры о картах, которые я уже упоминал, – являются происходящие с ним изменения. 1990-е и 2000-е годы в Пермском крае были периодом значимых территориальных преобразований. Крупнейшим из них стало произошедшее в 2004 году объединение Пермского края (в то время области) с регионом, до того никак с ним не связанным: с Коми-Пермяцким автономным округом. В результате появилось территориальное образование под названием «Пермский край», хотя почти все на протяжении еще долгих месяцев поправляли себя, сказав по привычке «область». На уровне районов территории также довольно часто объединялись и делились, и постепенно улицы повсеместно утрачивали советские названия и вывески, хотя здесь и не обошлось без разногласий. Управлять регионом площадью больше штата Нью-Йорк, особенно в условиях усиления централизации в начале 2000-х годов, – колоссальная техническая задача. Каждую неделю выборные главы всех районов края ездили в Пермь на машинах, некоторые тратили по восемь часов на дорогу туда и обратно. В те же дни, когда они оставались в своих районных управлениях, им приходилось принимать делегации того или иного ведомства пермской краевой администрации. Эти постоянные перемещения туда и обратно были одним из векторов движения многочисленных обменов, социальных сетей и государственных проектов, которые мною рассматриваются; я утверждаю, что различные структуры, связанные с нефтяной промышленностью, в 1990-х и 2000-х годах помогли создать новые пространственные векторы.

В постсоветскую эпоху время в Пермском крае – так же как и пространство – оказалось изменчивой категорией опыта. В 1990-х годах, в условиях повсеместной демодернизации и экономической инволюции, многие из жителей этого региона имели равные основания верить как в то, что история движется вперед, так и в то, что она откатывается назад²⁵. Однако к началу 2000-х годов рост нефтяной промышленности и увеличение связанного с ней денежного потока способствовали распространению ощущения, что, по крайней мере для некоторых, история ускоряется, – этот феномен отмечали и в контексте других нефтяных бумов. Полевые исследования в рамках этого проекта проводились в основном в 2009–2012 годах, когда феноменальный рост спроса на нефть замедлился, а обстоятельства глобального финансового кризиса заставили многих вспомнить о бурных 1990-х. Находилась ли Россия все еще «в переходном периоде»? Или она входила в новый кризис? Или предшествующий рост цен на нефть в итоге вернул ее на верный путь к светлому будущему? И надолго ли, если вспомнить о небесконечности ресурсов, может хватить нефти – и социальных, культурных, экономических и политических схем, опирающихся на ее извилистые пути по региону²⁶?

Различные аспекты возникновения, распространения и использования тех или иных представлений о времени проявлялись и во множестве других контекстов. О геохронологии Пермского края – приобретавшей все большую актуальность, потому что месторождения нефти занимали все более важное место в региональном общественном сознании, – теперь говорили на публичных лекциях и музейных выставках. Земля Пермского края сообщала представлениям о прошлом и другие возможности. Найденные археологами предметы в «пермском зверином стиле» теперь играли ведущую роль в региональном брендинге; в главе седьмой будет рассказано о том, что изображения стилизованных орнаментов появлялись повсюду: и на модных показах, и на обновленном фасаде пермского ЦУМа. Параллельно и Строгановы, хозяева пермских земель времен Российской империи, переживали новый ренессанс. Повсюду отмечали юбилеи, служившие поводами для значительной части социальных и культурных проектов, о чем будет рассказано во второй половине этой книги: 20 лет «ЛУКОЙЛу», 75 лет пермской нефти, 395 лет Перми, 5 лет Пермскому краю, 60 лет с момента окончания Великой Отечественной войны, 580 лет со дня основания Соликамска.

Подобное представление о хронологии Пермского края позволяет мне критически относиться к исследовательским парадигмам «переходного периода» и «ресурсного проклятия», играющим заметную роль в исследованиях о постсоветской России – в том числе о нефти. Эти парадигмы определяют собственные временные рамки, опираясь не столько на жизненный опыт людей, сколько на прогностические модели социальных наук²⁷. Когда и как быстро Россия дорастет до капитализма и демократии? Можно ли предсказать, заставят ли Россию существующие в ней политические принципы и практики вслед за другими странами пережить «ресурсное проклятие» или позволят его избежать [Humphreys, Sachs, Stiglitz 2007; Gelman, Marganiya 2010]? Какие сферы деятельности или территории (России, бывшего Советского Союза, мира) развиваются быстрее или медленнее или до какой степени они уже развиты?

В 1990-х годах излюбленные антропологами категории социализма и постсоциализма послужили для критического переосмысления временных рамок, предложенных теоретической транзитологией²⁸. В последние годы многие сомневаются в том, что эти категории все еще актуальны, подчеркивая, что опыт жизни в постсоветский период уже не так значим. Это, безусловно, правда. Однако, с моей точки зрения, подходы к изучению социализма и постсоциализма всегда включали больше разнообразных теорий, чем этот критический подход позволяет рассмотреть: постсоциализм – это не только опыт жизни после социализма. Таким образом, различие между социализмом и постсоциализмом зависит от контекста, в котором эти понятия используются²⁹. Например, я разделяю нефть социалистического и постсоциалистического периодов, когда мне нужно отследить пути развития государственно-корпоративной сферы, складывавшиеся десятилетиями, и поместить их в глобальный контекст. В других случаях я не говорю об этом различии, но увязываю свои рассуждения с другими релевантными временными периодами, отмеченными мной в процессе полевых исследований: провожу различия между эпохами Ельцина и Путина; между правлениями Игумнова, Трутнева и Чиркунова, губернаторов Пермского края; или между сменявшими друг друга периодами монетизации и демонетизации. Я также показываю, как различные участники часто ссылаются на исторические периоды, чтобы сократить или продлить время в своих интересах.

Изменчивые времена и пространства Пермского края подчеркивают, что история, изложенная мной в этой книге, весьма специфична и зависит от множества обстоятельств. Как и большинство антропологов, я не утверждаю, что представленные мной результаты этнографического исследования следует рассматривать как частный случай некоего всеобщего опыта. Актуальность и, в широком смысле, значимость такого рода исследований заключается в их аналитической составляющей. В дополнение к теоретическим выводам о материальности нефти, о формах государств и корпораций, а также о культурном производстве, о чем было сказано выше, отдельные обстоятельства и непредсказуемые особенности пермской нефти проливают свет на некоторые важные вопросы советской и российской истории в целом. Например, нефть, обнаруженная в 1929 году в недрах Пермского края, была первой действительно советской нефтью. В отличие от нефтяных месторождений Баку и Грозного, разработанных еще в царской России и ставших советскими после революции, нефть Пермского края – с открытия месторождений в 1920-х годах до устойчивого спада добычи, начавшегося в 1970-х годах, – питала социалистическую политическую экономию. Таким образом, нет лучшего места, чем Пермский край, для изучения вопросов о том, насколько социалистической была советская нефтяная промышленность и в чем состоят ее сходства и различия с капиталистической нефтяной промышленностью того же периода.

По поводу исследования постсоветского периода мне часто говорили, что его лучше было бы провести в Западной или Восточной Сибири или на Крайнем Севере – в тех регионах, где добывается больше нефти и где нефтяных доходов больше, чем в Пермском крае, и потому их гораздо чаще включают в государственные стратегические расчеты и в расчеты российских и международных нефтяных компаний. Несомненно, во всех этих регионах есть масса материала для исследования (см., например, [Thompson 2009; Stammler 2005; Stammler 2011]), но неверно было бы полагать, что регионы с большим объемом нефтедобычи или регионы, почти исключительно зависящие от нефтяных доходов, обязательно являются лучшим местом для исследования нефти. Даже в самые прибыльные годы вклад компании «ЛУКОЙЛ-Пермь» в бюджет Пермского края не превышал 20–25 %, и эта доля была весьма немалой, но далеко не исключительной³⁰. Именно потому, что «ЛУКОЙЛ-Пермь» не имеет ни в Перми, ни в Пермском крае такого влияния, каким «ЛУКОЙЛ» (и другие нефтяные компании) обладают в нефтедобывающих районах и областях Сибири, проблемы взаимосвязанности нефтяной промышленности с государственными органами и другими сегментами общества яснее всего видны как раз в Пермском крае.

Один из моих собеседников указал на это, тонко пошутив об отличиях Пермского края от Ханты-Мансийского автономного округа в Западной Сибири, где сосредоточено множество нефтедобывающих предприятий под управлением «ЛУКОЙЛа» и других компаний. Там, усмехнулся он, АО (автономный округ) на самом деле означает «акционерное общество». Целый регион страны по сути стал коммерческим предприятием – не то что густонаселенный Пермский край, где государственно-корпоративный сегмент нефтяного сектора был гораздо плотнее и сложнее. К примеру, именно в Пермском крае, а не в Ханты-Мансийском АО впервые под влиянием общественного мнения сформировались принципы и практика КСО «ЛУКОЙЛа». Уже позднее КСО взяли на вооружение в московском головном офисе и в других регионах, где работала компания. То, что в конце 1990-х и начале 2000-х годов пятая часть мероприятий всего «ЛУКОЙЛа» проводилась в Пермском крае, – еще одна причина считать этот регион идеальной площадкой для изучения процессов приватизации и слияния предприятий постсоветской нефтяной промышленности на региональном уровне. Так или иначе, этнографические данные, собранные в Пермском крае, применимы и за его пределами – не потому, что протекающие в нем процессы типичны, а потому, что в этом регионе несколько макропроцессов вместе дали особый набор результатов; сведения об этой конфигурации, а также ее анализ могут многое поведать нам об указанных выше макропроцессах.

Полевые работы, доступ к источникам и изучение нефти

В главе второй я познакомлю читателя с бывшим сотрудником Пермской товарной биржи, который помог мне разобраться во многих аспектах взаимодействия государства и бизнеса на территории Пермского края в начале постсоветской эпохи. Наша первая беседа началась с обычного предупреждения интервьюируемого, узнавшего, что его будут спрашивать в том числе о нефтяных сделках и товарообмене начала 1990-х годов: «Все это на уровне только слухов, домыслов и прочее. Документов там не найти. Все это не документируется». То же самое говорили некоторые мои ученые коллеги в Соединенных Штатах. Например, когда я описал эту часть плана своей работы опытному политологу, он попытался осторожно убедить меня, что такое исследование невозможно. Сделки были слишком непрозрачными, их ключевых игроков зачастую убивали, данные подчищали. Таковы были условия «дикого капитализма» 1990-х годов, и с этим мало что можно сделать – особенно, по его словам, в российских регионах. Думаю, я сумел узнать больше, чем он полагал возможным, и, что важнее, нашел способы для анализа и теоретической оценки формы и роли сложившейся в России нефтяной корпорации, не требующие точных данных о таинственных акционерах, количестве денег, проведенных через банковские счета на Кипре или в Швейцарии, или о том, как были или не были обмануты налоговые инспекторы.

Однако и мой собеседник с Пермской товарной биржи, и мой коллега-политолог были во многом правы, и я уверен, что многое осталось вне моего поля зрения. Ведь даже в гораздо более стабильных, чем в России 1990-х годов, условиях государства и нефтяные компании являются одними из самых закрытых в мире структур, и поэтому вопрос о «нефтяной туманности», как Коронил [Coronil 2011] охарактеризовал его в работе о политических интригах в Венесуэле, заслуживает особого внимания и как методологическая проблема, и как предмет анализа. Для начала стоит напомнить, что этнограф никогда не получает полного доступа к информации. Проведя целый год за сбором данных в очень гостеприимном маленьком селе – в обстановке, на первый взгляд, гораздо более удобной для исследователя, чем на крупном капиталистическом предприятии в секторе добывающей промышленности, – я могу сказать, что многие вещи остаются невысказанными, неизученными, скрытыми, неуместными для упоминания в разговоре с исследователем (или с кем угодно) не только в том случае, когда темой исследования является нефть³¹. То есть проблема не столько в степени приближения к воображаемому идеалу доступа к информации, сколько в том, соответствует ли собранный в ходе полевых работ материал тем вопросам и аргументам, что были поставлены и выдвинуты в ходе общего анализа.

Начало этому исследованию было положено благодаря предложению моего давнего друга из Пермского края, Олега Леонидовича Кутьева. Мы познакомились с Олегом Леонидовичем в конце 1990-х годов, когда он занимал пост главного специалиста Департамента культуры и искусства в администрации Пермского края. Проведенные им важные и обширные исследования по истории Пермского края, включая работы, касавшиеся старообрядческих сообществ, интересовавших меня в то время, сделали его незаменимым консультантом в работе над моей первой книгой. Когда я был в Перми летом 2004 года, Олег Леонидович удивил меня, сказав, что он сменил должность и теперь работает в компании «ЛУКОЙЛ-Пермь», где курирует гранты в рамках организованной компанией развивающейся программы по финансированию социальных и культурных проектов. Однажды летним вечером в одной из уличных пивных, которые в то время заполняли набережную Перми, Олег Леонидович сказал, что мне просто необходимо заняться проблемами нефти, общества и культуры, над которыми он работает, что эта работа стала одним из самых интересных дел, которыми он занимался, и что он каждый день видит Россию по-новому. Есть вещи, сказал он, о которых ни он сам, ни другие не могут рассказать мне и не расскажут, а во многое он и сам не посвящен, но его руководство, скорее всего, одобрит исследование инновационных социальных и культурных проектов компании. Он сказал, что я познакомлюсь со всеми важными людьми в Пермском крае, если уделю пристальное внимание происхождению, финансированию и реализации осуществляемых в течение года проектов компании «ЛУКОЙЛ-Пермь». Цикл этих процессов, пошутил он, почти не отличается от сельскохозяйственного цикла, к которому я привык в рамках уже проделанной мной полевой работы.

К тому времени, когда я составил проект исследования, основанный на этом предложении, нашел финансирование и организовал себе исследовательский отпуск для проведения полевых работ – на что ушло несколько лет, – Олег Леонидович уже не работал в компании «ЛУКОЙЛ-Пермь». Он был уволен в 2006 году, когда после смены руководства компании из западносибирского подразделения «ЛУКОЙЛа» для управления деятельностью компании в Пермском крае перевели совершенно новую команду менеджеров. В третьей главе я покажу, что эта перестановка, скорее всего, была попыткой «большого “ЛУКОЙЛа”» – так обычно называют московскую холдинговую компанию, дочерним предприятием которой является «ЛУКОЙЛ-Пермь», – несколько охладить отношения предприятия и администрации Пермского края, ставшие чересчур теплыми в 1990-х и в начале 2000-х годов. Вместе с работой Олега Леонидовича у меня пропал и доступ к большей части источников информации, на который я рассчитывал, разрабатывая первоначальный план исследований. И пусть в море оказавшихся под угрозой связей я был лишь ничтожной мелкой рыбешкой, для всех действовал один принцип: к 2006 году отношения и связи, создававшиеся в Пермском крае на протяжении десятилетий, и для меня, и для многих других утратили ту роль путей доступа к нефтяной промышленности, которой обладали еще парой лет раньше. Выяснилось, что я мог располагать доступом лишь к довольно скромному объему информации внутри самой компании «ЛУКОЙЛ-Пермь» – как во время коротких поездок в летние месяцы 2008–2012 годов, так и в ходе более длительных поездок в 2009–2010 годах, – ив подобном же положении в Пермском крае оказались многие другие: и журналисты, и ученые, и государственные служащие отмечали эти последствия смены руководства. Перед визитом в музей компании «ЛУКОЙЛ-Пермь», в который отовсюду привозили школьников, меня даже довольно нервно попросили ничего не снимать и не делать заметок во время экскурсии.

Хотя я до сих пор жалею, что не получил того доступа к информации, который хотел организовать для меня Олег Леонидович, невозможность работать напрямую с компанией «ЛУКОЙЛ-Пермь» открыла мне другие перспективные направления, позволившие мне шире взглянуть на сложную сферу взаимодействия культуры и энергетики (не только нефтяной) и давшие возможность проследить за комплексом длительных изменений – как в государстве, так и в корпорации. Вместо того чтобы заниматься сбором данных на предприятии, как планировалось изначально, основное внимание я уделил проведению интервью с бывшими сотрудниками компании и многими другими жителями края, имевшими дело с компанией в том или ином качестве. Для изучения некоторых аспектов государственной и корпоративной деятельности я пользовался расширенным спектром методологий и подходов, включая архивные и библиотечные исследования, и в процессе начал осознавать важность истории советского и раннего постсоветского периодов для более широкого круга вопросов, к пониманию которых я лишь приблизился. Теперь я посещал гораздо больше различных культурных мероприятий и шоу, чем планировал изначально, прилагая все свои силы к наблюдению за Пермским культурным проектом: на каждом представлении собирались и его сторонники, и его противники.

Гораздо чаще, чем предполагал ранее, я теперь беседовал с различными государственными служащими, проходившими через процесс реорганизации параллельно с реструктуризацией управления в компании «ЛУКОЙЛ-Пермь». Если говорить о государственных органах и учреждениях, то среди российских регионов Пермский край постсоветской эпохи по праву обладает репутацией относительно открытого. Возможно, это побочный эффект усилий, прилагавшихся к «возвращению Перми на карту», после того как в течение нескольких десятилетий она была закрытым городом. Я обнаружил, что официальные лица на всех уровнях готовы к диалогу и желают обсуждать, зачастую очень подробно, те проекты, над которыми работают. Познакомившись со мной поближе и не в стенах своих учреждений, некоторые довольно свободно высказывались о механизмах работы региональной политики и экономики Пермского края, давая откровенные оценки всему происходящему. По сравнению с администрациями других регионов, работники органов управления Пермского края – особенно в период губернаторства Чиркунова, когда я собрал большую часть данных, – оказались весьма словоохотливыми: они вели блоги, публичные дискуссии и форумы, сделали традицией привечать российских и зарубежных ученых с их опросами и вели, казалось, бесконечные споры с зачастую критически настроенными местной прессой и интеллигенцией, имевшими свое мнение о проблемах регионального управления. Незаменимым элементом полевого оборудования стал флеш-накопитель для хранения все возраставшего объема публичных отчетов, брошюр и книг, которые больше не издавались.

Это не значит, что привычка все скрывать, которую часто называют принципом работы государственной власти, здесь не проявлялась – прозрачность может быть великолепным покровом, – но мне действительно кажется, что Пермский край в этом отношении обладал определенными особенностями. Один из моих собеседников, рассуждая об открытом форуме, приуроченном к уходу Чурикова с поста губернатора и передаче власти В. Ф. Басаргину в 2012 году, тонко эти особенности подметил. Он сказал, что не очень доволен новым губернатором, но сразу добавил, что тот, по крайней мере, кажется, понимает, как поступать «по-пермски» – то есть давать общественности и уважаемым представителям местной элиты возможность участвовать в обсуждении широкого спектра вопросов. Я постараюсь раскрыть этот аспект регионального управления с помощью данных, приведенных в следующих разделах моего исследования, уделяя особое внимание формированию самооценки пермской элиты, которая создавалась в постсоветский период на базе союзов, связывавших государственную, корпоративную и культурную сферы³². Надеюсь, избранная мной методика позволит поставить под вопрос уже ставший привычным образ единого, автократического и безответственного государства, оказывающий влияние на многие исследования о России путинской эпохи.

Готовность сотрудников корпораций и государственных служащих – а также бывших сотрудников и служащих – к разговору со мной частично объясняется тем, что я, по крайней мере первоначально, спрашивал их о том, что они сами хотели обсудить: о государственных и корпоративных проектах, направленных на улучшение социальной и культурной жизни в регионе. Я хотел обсудить и проанализировать эти проекты, сравнить их с другими – из других времен, из других регионов, отраслей и стран, – и это хорошо сочеталось с их собственным стремлением прорекламировать Пермский край и узнать о том, как то же самое делается в других местах. Иногда разговоры на этом и заканчивались, но зачастую они давали начало беседам о тесной взаимосвязи социальных и культурных проектов с другими особенностями взаимозависимости государства и нефти в Пермском крае – с выборами и политикой, с инфраструктурами и преобразованием региональной идентичности в нескольких пересекающихся системах координат. Легкость, с которой разговоры переходили от социальных и культурных проектов к другим вопросам, сама по себе свидетельствует о значимости того, что я рассматриваю в части третьей – «Культурный фронт».

Вот, таким образом, несколько вводных примеров тех типов методов и данных, что служат фундаментом данного исследования. Читатель не встретит здесь ни подробных описаний внутренней работы компании «ЛУКОЙЛ-Пермь», ни рассказов о повседневной жизни нефтедобывающих районов Пермского края, сопровождающихся параллельными этнографическими анализами отдельных нефтяных городов или небольших районов в других частях света³³. Чаще всего в разговорах об этом исследовании мне задавали вот какой вопрос: все эти данные о государственных и корпоративных проектах интересны, но как обычные люди реагировали на все эти попытки их переделать? Это важный вопрос, но практики повседневной жизни не являются основной темой данной книги. Антропологи – особенно в последние десятилетия – занимаются не только этими проблемами. Поэтому я не стану утверждать, что изученные мною здесь проекты и процессы одинаково принимались и понимались, а также вызывали сходные отклики на всей территории Пермского края.

Моя позиция по этому вопросу отличается от позиции многих интеллектуалов и ученых в самой Пермской области. В 2011 году в программе «Акцент. Культура» Свердловского областного телевидения (телекомпания «ОТВ») известному пермскому писателю и культурологу А. В. Иванову задали вопрос о его путешествиях по отдаленным районам Пермского края и Урала, описанным как в его романах, так и в культурологических очерках. Иванова спросили, много ли времени он проводил, беседуя с местными жителями об истории и собирая фольклор. Нет, ответил он, эта информация утрачена. Местные жители уже не являются носителями локальной идентичности и не обладают полезными исследователю знаниями об истории, да и подлинного фольклора уже не найти. Они могут знать, где хорошо рыбачить или где найти дрова, но «книжные люди… люди, которые прочитали об этих местах в книгах» теперь стали единственными настоящими источниками информации об историческом и культурном развитии Урала.

Я категорически не согласен. Ранее я написал книгу о том, что жители одного села в глуши Пермского края имеют достаточно развитое и сложное историческое сознание, зачастую ускользающее от внимания случайных, посторонних и так называемых книжных людей – особенно тех, кто ищет его в рамках узких представлений о подлинном фольклоре [Rogers 2009]. Уделив в данной книге основное внимание формированию региональных элит, взаимодействию государства и корпорации, а также тому, как с целью полностью изменить население региона, включающее в себя разные сообщества, разрабатывались социальные и культурные проекты, я очень хорошо осознавал, что рискую – пусть ненамеренно и неумышленно – повторить за Ивановым ошибку в представлении о жизни этих людей. Но я решил пойти на этот риск, чтобы воспользоваться аргументацией иного типа. Роль повседневной практики действительно очень возросла в 1990-х и начале 2000-х годов: в то время, когда общественные структуры и институты были разрушены до основания, жизненный уклад зачастую приобретал огромное значение, что случается нечасто³⁴.

В этих условиях антропологи совершенно обоснованно сосредоточили свое внимание на повседневности, чтобы показать, что для постсоциалистического развития она значит гораздо больше, чем масштабные и в высокой степени отвлеченные планы и проекты, задуманные зодчими переходного периода. Но все изменилось. История, которую я рассказываю в этой книге, в значительной степени повествует о том, как деятельность и проекты формирующейся государственно-корпоративно-культурной элиты приобретали все более ощутимое влияние на перестройку всего региона. Я нисколько не сомневаюсь, что некоторые из живших тогда на огромной территории Пермского края принимали, а некоторые – отвергали планы и проекты этой новой элиты и представляемых ею более масштабных сил, противясь их внедрению на уровне повседневных практик. Однако я утверждаю, что за два последних десятилетия существенно изменились сами условия возможности принимать, отвергать и сопротивляться. И одной из главных задач этой книги является объяснение той роли, которую сыграла нефть в данных изменениях.

Часть I
От социалистической нефти к постсоциалистической

1. Социалистический нефтяной комплекс
Дефицит и иерархии престижа во «Втором Баку»

Да здравствует уральская нефть, бурно стремящаяся на помощь рабочим и крестьянам из глубины Земли!
Транспарант на митинге в поселке Верхнечусовские Городки, 1929 год³⁵

Будет полезно начать с пары нефтяных регионов, имевших большое значение для капиталистического мира XX столетия.

В июле 1929 года в округе Гуадалупе, что в штате Техас, на реке Дарст-Крик, к востоку от города Сан-Антонио, была обнаружена нефть. В самом нефтяном месторождении Дарст-Крик не было ничего особенного или примечательного: к тому моменту нефть в Техасе добывали уже почти тридцать лет. Нефтеносный слой залегал на глубине одной мили на территории прибрежной равнины Мексиканского залива протяженностью в шесть миль и разрабатывался целой группой нефтяных компаний, включавших «Humble Oil and Refining» (позднее ставшую частью «Exxon») и «Texas Company» (предшественницу «Texaco»). К 1930 году здесь пробурили уже 186 скважин, сеть трубопроводов соединяла их с нефтебазами Техаса, и, по оценкам, потенциал ежедневной добычи нефти здесь составлял чуть более 155 000 баррелей³⁶. Однако по распоряжению «Техасской железнодорожной комиссии», ответственной за управление нефтяными месторождениями штата, в Дарст-Крик было разрешено добывать только одну пятую этого объема. Фактически в этом районе Техаса Дарст-Крик стало первым нефтяным месторождением, которое добровольно пошло на искусственное сокращение добычи, работая в рамках широко обсуждавшейся системы производственных квот, призванной избежать перенасыщения рынка и снижения цен.

Искусственное сокращение добычи имеет ключевое значение для добычи и потребления нефти в условиях капитализма. Человечество быстро истощает ограниченные запасы нефти: в рамках текущих моделей потребления нефть рассматривается как абсолютно дефицитный ресурс. Но капиталистическая нефтяная промышленность, как правило, постоянно прилагает все усилия к тому, чтобы ограничить объемы нефтедобычи с целью удержать рыночные цены и тем самым обеспечить устойчивость как прибыли, так и налогов, взимаемых с этой прибыли государством. Другими словами, основным принципом выживания и процветания капиталистической нефтяной промышленности всегда было создание дефицита. Но в период Великой депрессии, когда резкий спад усугубил и без того острый кризис перепроизводства, искусственное сокращение добычи оказалось неадекватным средством поддержания дефицита нефти в Техасе. В 1931 году губернатор Росс Стерлинг объявил военное положение и направил войска Национальной гвардии к обширным нефтяным месторождениям Восточного Техаса, чтобы гарантировать, что нефть останется под землей, и вопрос поддержания дефицита техасской нефти быстро стал проблемой национального масштаба [Huber 2013: 27–59]³⁷.

Техас по веской причине оказался в центре усилий по предотвращению перепроизводства в начале 1930-х годов. Регион США, включающий в себя Техас и Оклахому, оставался центром мировой нефтяной экономики со времени появления первого нефтяного фонтана в местечке Спиндлтоп, что возле Бомонта, в 1901 году [Ергин 1999: 88–92]. Так продолжалось и в годы Великой депрессии и Нового курса, и в течение десятилетий субурбанизации, роста потребления и мобильности, последовавших за Второй мировой войной. В эти послевоенные годы, когда мировой центр добычи нефти переместился в Персидский залив и борьба с перепроизводством перешла из сферы ответственности «Техасской железнодорожной комиссии» к картелю ОПЕК, техасская нефть все чаще стала ассоциироваться с мифами об американском Западе (и ностальгией по нему). В послевоенные годы бурно разрабатывались нефтяные месторождения в западном Техасе, и, как показывает Карен Меррилл [Merrill 2012], люди, сколотившие себе там состояния, продолжили традиции американского Запада XIX века – с обширными ранчо, ковбойскими сапогами и шляпами, а также коллекциями картин, непременно включавшими работы Фредерика Ремингтона. Они стали символами Америки того времени и играли все более заметную роль в политике США – как и их деньги. К лету 1980 года умы большей части страны – и, как отмечает Меррилл, всего мира – занимал крайне насущный вопрос, в равной степени касавшийся нефти, капитала и техасских махинаций: кто стрелял в Дж. Р.? (Дж. Р. Юинг, вымышленный владелец «Ewing Oil», был персонажем популярного телесериала «Даллас»; в самом конце третьего сезона в него стреляли – и все зрители строили догадки о том, кто из многочисленных врагов Юинга нажал на курок.)

В 1929 году Венесуэла, бурно развивавшаяся на протяжении предшествующего десятилетия, стала крупнейшим в мире экспортером и вторым по величине производителем нефти (после Соединенных Штатов). Нефтедобыча в Венесуэле началась в 1914 году на западе страны, возле городка Мене-Гранде, и в 1920-е годы распространилась вдоль берегов близлежащего озера Маракайбо. Иностранные компании – главным образом подразделения «Standard Oil» и «Royal Dutch Shell» – управляли здесь добычей нефти, и расширение их деятельности быстро меняло Венесуэлу. На национальном уровне огромные прибыли компаний и поиски новых месторождений в 1920-х годах стали толчком к укреплению государства, ранее бывшего в высшей степени децентрализованным. Государство Венесуэла, прежде практически во всем ассоциировавшееся с личностью президента Хуана Висенте Гомеса, теперь постепенно становилось все богатеющим арендодателем для иностранных корпораций, а это основной путь развития «природоэкспортирующих» государств, в том числе нефтегосударств [Coronil 1997]. В различных нефтедобывающих регионах Венесуэлы появились многочисленные нефтяные поселки, населенные иностранными руководителями, а также работниками – как из числа жителей Венесуэлы, так и мигрантами. Мигель Тинкер Салас утверждает, что эти нефтяные поселки были движущими факторами для социальных и культурных изменений далеко за пределами их хорошо охранявшихся границ [Tinker Salas 2009]³⁸. Расовая иерархия внутри этих нефтяных поселков – с белыми руководителями наверху и венесуэльцами, а также рабочими-мигрантами, занимавшими более низкие должности, – начала трансформировать представления о расе и идентичности по всей стране. В нефтяных поселках зарубежные управляющие обучали венесуэльцев работать в рамках капиталистической трудовой системы и по расписанию, ожидая от них эффективности и своевременности выполнения задач. «Наличие [этих нефтяных поселков], – пишет Тинкер Салас, – резко изменило картину венесуэльской сельской местности и даже крупных городских районов, внеся в нее новые типы жилой застройки, новые модели потребления и формы социальной организации, повлияв на моду, отдых, спорт и питание» [Tinker Salas 2009: 170]. Эти новые модели и формы распространились, пусть и неравномерно, из нефтяных поселков вокруг озера Маракайбо на остальную часть Венесуэлы. Они выражались и в «нефтяном столкновении» XX века [Ghosh 1992] между богатыми международными корпорациями, базирующимися в Соединенных Штатах и Европе, и местным населением по всему миру.

В апреле 1929 года нефть была обнаружена в Пермском крае в Советском Союзе. В 1925 году исследовательская группа геологического факультета Пермского университета под руководством геолога П. И. Преображенского обнаружила крупные залежи калийных солей на севере Пермского края и искала новые месторождения в аналогичных геологических структурах недалеко от поселка Верхнечусовские Городки, примерно в пятидесяти километрах от Перми.

Пробурив скважину до уровня, на котором ожидали найти калийные соли, и не достигнув нужных результатов, Преображенский и его команда двинулись глубже – как в исследовательских целях, так и для проверки износостойкости своего оборудования [Курбатова, Сафрошенко 2006: 84]. 16 апреля нефть извлекли на поверхность из скважины глубиной 328 метров. 5 мая в газете «Правда» появилась публикация об «огромных перспективах нового нефтеносного района», 7 мая Верховный совет народного хозяйства (ВСНХ) отметил огромную значимость открытия нефти в регионе, где располагались важнейшие металлургические заводы, а 18 мая он распорядился создать «Уралнефтьбюро» для руководства работами по разведке нефтяных месторождений Урала [Биккель, Федотова, Юзифович 2009: 25–26].

Нефть, найденная в Верхнечусовских Городках, была первой в мире полностью социалистической нефтью: обнаруженной, разработанной в социалистическом государстве и пропущенной через ряд политических, экономических, социальных и культурных структур, радикально отличавшихся от структур капиталистических нефтяных регионов Техаса и Оклахомы в Соединенных Штатах, территории озера Маракайбо в западной части Венесуэлы и, по сути, всех прочих нефтеносных районов, открытых к тому моменту³⁹. Советский Союз, конечно, унаследовал огромные нефтяные месторождения Баку и Грозного, которые были разработаны в дореволюционный период [Tolf 1976], но нефть только что открытого Волго-Уральского нефтеносного бассейна питала первый в мире нефтеносный район, оборудованный с нуля в условиях социалистической политической экономии и социалистического социокультурного строительства⁴⁰. Быстрые действия ВСНХ после открытия, сделанного Преображенским, показывают, что нефти придавали огромное значение для социалистического проекта в целом. Без нефти в Советском Союзе не могли бы реализоваться ни знаковые преобразования коллективизации и индустриализации, ни наращивание военной мощи, ни, десятилетия спустя, его экспансионистские цели в Восточной Европе (где было мало собственных нефтяных ресурсов). Л. М. Каганович, заместитель Сталина и народный комиссар нефтяной промышленности с 1939 по 1940 год, так высказался об этом на XVIII съезде коммунистической партии в 1939 году: «Каждый понимает, что без нефти – нет и трактора. А раз нет трактора – нет хлеба, хлопка. Без нефти – нет автомобиля, нет авиации»⁴¹.

Но, что бы ни говорил Каганович, самой примечательной особенностью социалистической нефти была ее незначительная роль по сравнению как с другими секторами экономики Советского Союза, так и с капиталистической нефтяной промышленностью. По сравнению с политическим влиянием техасских нефтяников и советской тяжелой промышленности, социалистические нефтедобывающие производственные объединения не имели большого влияния на региональные или государственные дела, особенно если они не составляли единственную промышленную отрасль региона, как в случае с Волго-Уральским нефтеносным бассейном. По сравнению с престижем и статусом образцово-показательного производства, доставшимися нефтяным поселкам Венесуэлы и советским заводам, нефтяники Пермского края были не в почете. Вспоминая, какого мнения о нефтедобывающей промышленности она придерживалась в советское время, одна моя знакомая, когда-то работавшая на престижном советском оружейном заводе в Перми, презрительно наморщила нос: «Нефтяник? Нефтяник? Это кто?» (Ее слова также ясно показывают, какое место занимала нефть в социальной и культурной истории Советского Союза и Восточной Европы до самого недавнего времени, даже несмотря на то, что целые библиотечные отделы наполнены исследованиями о во многом зависевших от нефти проектах коллективизации, индустриализации и милитаризации.)⁴²

Чтобы разгадать загадку критически важной отрасли советской промышленности, которая, несмотря на свою значимость, не пользовалась заметным политическим влиянием и авторитетом, в этой главе будут рассмотрены некоторые аспекты того, что я назову, позаимствовав термин географа Майкла Уоттса, социалистическим нефтяным комплексом⁴³. Я включаю в социалистический нефтяной комплекс различные элементы: от планов производства, присылавшихся из Москвы в конце 1920-х годов, до экологической активности, направленной против нефтяной промышленности в самом конце советского периода. Конечно, всего одна глава, посвященная шестидесятилетней истории региона, может только дать представление о том, что социальная и культурная история нефти в Советском Союзе требует комплексного изучения. Я скорее ставлю здесь перед собой задачи аналитического и типологического характера, как показывают приведенные мной выше примеры из истории США и Венесуэлы. Я приведу ряд конкретных примеров и для советского Пермского края, чтобы подтвердить: несмотря на значительную разницу между временными периодами и территориальными образованиями, имеет смысл говорить о целостном социалистическом нефтяном комплексе, представлявшем собой единое целое благодаря ряду связующих элементов и принципиально отличавшемся от капиталистического нефтяного комплекса. Схема этого социалистического нефтяного комплекса одновременно и расширяет наше представление о том, как нефть встраивалась в социальные, культурные, экономические и политические системы, и дает предпосылку для анализа периода 1990-х и 2000-х годов, когда нефтяная промышленность в Пермском крае приобрела политический вес и престиж.

Чтобы в наше время получить представление о советском нефтяном комплексе, необходимо оценить многочисленные тексты о пермской нефти, написанные местными исследователями, журналистами и работниками культурной сферы. Я опираюсь на мемуары, интервью, архивные публикации и другие документы, потому что в них содержится огромное количество полезной информации о нефти в советском Пермском крае. В то же время ко многим из этих материалов я отношусь критически, потому что, как я покажу подробнее в главе шестой, большинство из них создавалось, начиная с 2001 года, под патронажем компании «ЛУКОЙЛ-Пермь» и на ее деньги для придания истории нефти Пермского края гораздо большей значимости, чем та, что реально придавалась ей в советскую эпоху. Чтобы сделать первый шаг на пути к решению задач этой главы, следует усомниться в том, что нефть Пермского края в советское время обладала той же важностью, какой обладает в наши дни. По причинам, связанным с внутренними механизмами работы социалистической политической экономии и определенными ею культурными особенностями, это было не так.

Нефтедобыча и советский дефицит

Объем и темпы добычи нефти в Пермском крае в решающей степени зависели от социалистического централизованного планирования, определявшего обязательные производственные задачи для каждой бригады и каждого месторождения, а также для Пермского края и Волго-Уральского нефтеносного бассейна в целом. Эти задачи всегда оставались в центре внимания нефтяников, их руководителей и высокопоставленных представителей партийного аппарата. Некоторое представление о том, насколько важно было выполнить план, дают воспоминания двух нефтяников из Чернушки, что на юге Пермского края, записанные в начале 1950-х годов. «Нефти требовала страна. Спрос с нефтяников был громадный», – вспоминает один из них. «Грамотная разработка месторождений не всегда получалась. Потому что нас всегда торопили. Нефти с нас требовали очень много. “План – любой ценой!”», – сообщает другой [Бондаренко 2003: 50]. Теоретически это планирование должно было координировать работу всех секторов экономики Советского Союза, что позволяло бы реализовать общие цели и стратегию партийного государства, зафиксированные в пятилетних планах. Но несмотря на то, что планированию уделяли значительное внимание, нефти никогда не было достаточно. Ее не хватало повсеместно – не только на таких производственных объектах, как Чернушка, но и на нефтеперерабатывающих заводах и в распределительных центрах. Таким образом, социализм породил свой собственный способ добиться дефицита нефти, кардинально отличавшийся от корпоративно-государственных стратегий, применявшихся для предотвращения кризисов перепроизводства в истории нефти капиталистической. Обращаясь к взаимообусловленности планирования и дефицита при социализме, мы можем выделить ряд важных особенностей социалистического нефтяного комплекса.

Борьба за нефть

Случайное открытие нефти в Верхнечусовских Городках в 1929 году произошло за несколько месяцев до сталинского «великого перелома», положившего конец сосуществованию государственного капитализма новой экономической политики (НЭП) 1920-х годов и всесторонних усилий по построению социализма посредством коллективизации и индустриализации. Возможность открытия новых нефтяных месторождений вблизи центра региона, игравшего важную роль в планах индустриализации Советского Союза, – и далеко от нефтяных месторождений Кавказа, с их географической уязвимостью и сугубо капиталистической историей, – выглядела заманчивой, и потому пермская нефть немедленно появилась в лозунгах того времени. На политических митингах в Перми плакаты гласили: «Мы разбудим спящие недра!», а толпа размахивала маленькими бутылочками с образцами первой уральской нефти [Биккель, Федотова, Юзифович 2009:27]. Сам Сталин уделял большое внимание разработке нефти на Урале и имел обыкновение лично запрашивать информацию, чтобы убедиться, что разведка нефти в регионе получила все необходимое от плановиков из центра [Славкина 2007: 59]. Планы предусматривали постройку от сорока до восьмидесяти буровых скважин в течение года [Иголкин 2005: 132–133], а к 1930 году до Верхнечусовских Городков протянули железнодорожные линии – для быстрой доставки дополнительного бурового оборудования (кое-что даже заказывали в США) и вывоза добытой нефти на переработку. Свыше семисот специалистов по разведке и бурению нефтяных скважин были доставлены на Урал из Баку и Грозного, в том числе ряд наиболее опытных нефтяников и высокопоставленных членов партии, благодаря чему число сотрудников во вновь образованном тресте «Уралнефть» превысило три тысячи [Маркелова 2004; Воробьев 2000]. Некоторые из них сосредоточили свои усилия на бурении дополнительных скважин на уже открытом месторождении в Верхнечусовских Городках и рядом с ним, и к 1932 году число скважин там возросло до пятидесяти. Другие разделились на десятки бригад, чтобы искать нефть на всей территории между Волгой и Камой. Новый нефтедобывающий регион также получил свой первый план из Москвы: пять миллионов тонн нефти к концу первой пятилетки – к 1933 году [Гашева, Михайлюк 1999: 11–14].

Эта цифра изначально была чересчур оптимистичной и фактически приближалась к плановой задаче для месторождений в Грозном, работа которых была давно налажена. Большая цифра, вероятно, была связана не только с амбициями государства, но и с региональными закулисными махинациями. Руководители уральской экономики хотели победить в борьбе за государственные инвестиции и превзойти другие горно-металлургические регионы (особенно Украину), но переоценили свои возможности – особенно во время первой пятилетки [Harris 1999]. План сорвался сразу же, как только выяснилось, что месторождение в Верхнечусовских Городках неглубокое, давление в нем невелико, а нефть низкого качества. В самый продуктивный 1933 год здесь добыли только пятнадцать тысяч тонн, и с тех пор добыча неуклонно снижалась, пока месторождение не забросили навсегда в 1945 году. В начале 1930-х годов к югу от Перми было обнаружено еще несколько небольших месторождений нефти, но существовали очень большие сомнения в том, что Уральский бассейн действительно станет основным нефтедобывающим регионом, как предсказывали некоторые геологи. Новая надежда затеплилась в июле 1934 года, когда телеграфные провода раскалились из-за данных о еще одном случайном открытии – на сей раз в городе Краснокамске, в пятидесяти километрах к западу от Перми, где при бурении артезианской скважины для обслуживания новой бумажной фабрики наткнулись на нефть на глубине 190 метров. Как и в случае с Верхнечусовскими Городками, город немедленно наводнили специалисты с новым оборудованием, причем буровые бригады часто размещались во временных бараках или в домах крестьянских семей на окраинах.

Однако первоначально нефти оказалось немного, и она была более низкого качества, чем предполагалось. К концу 1934 и в течение 1935 года многие геологи приходили к выводу, что Краснокамск – еще один ложный след и, возможно, даже доказательство того, что крупные месторождения нефти на Урале никогда не будут найдены. Москва приказала прекратить буровые работы вокруг Краснокамска в начале 1936 года, но Н. П. Герасимов, главный геолог «Прикамнефтеразведки», решил, что его команда тем не менее продолжит бурение на одной скважине – номер семь, одной из самых глубоких среди запланированных в этом районе [Абатурова 2003: 12–13], – и 2 апреля 1936 года на глубине 934 метра они обнаружили более крупное нефтяное месторождение с более качественными нефтяными запасами. Это открытие было принято в качестве решающего доказательства наличия на Урале новых значительных месторождений нефти, и к 1938 году здесь появилось так много новых скважин и появление стольких еще было запланировано, что высшее руководство рассматривало вопрос о перемещении всего города Краснокамска с целью освобождения территории для объектов нефтедобычи, запланированных к постройке заводов и небольших предприятий по очистке [Биккель, Федотова, Юзифович 2009: 38]. Однако планировщики удовольствовались рядами колодцев и вышек вдоль нескольких основных улиц города. Советский центр по разведке и добыче нефти в Волго-Уральском бассейне переместился в Краснокамск и оставался там еще десятки лет.

В 1939 году, когда добыча в Краснокамске неуклонно росла, XVIII съезд коммунистической партии официально определил приоритетность развития Волго-Уральского нефтеносного бассейна, а В. Н. Молотов заявил, что следует «дело создания в районе между Волгой и Уралом новой нефтяной базы – второго Баку – считать первостепенной и неотложной государственной задачей»⁴⁴. Статья в «Правде» того времени отражает интенсивность кампании по разработке нефти на Урале:

Страна не жалеет сил и средств, чтобы темпами, которых никогда не знал старый Баку, когда им владели капиталисты, создать еще одну мощную нефтяную базу на Востоке, по сути дела – в центре страны. Трудно переоценить громадное политическое, хозяйственное и оборонное значение этого факта⁴⁵.

На самом деле увеличение нефтедобычи в Волго-Уральском бассейне произошло весьма вовремя, для того чтобы поддержать усилия Советского Союза на фронтах Второй мировой войны: это был и резерв (скорее ожидаемый, чем реальный) на случай, если Баку попадет в руки Германии, и, поскольку война затягивалась, источник скромных дополнительных поставок на фронт. Когда эвакуированные жители западных регионов наводнили Пермский край, отсюда потекла переработанная нефть, и большая ее часть поступала из все более интенсивно разрабатывавшихся месторождений в Краснокамске и вокруг него. С помощью эвакуированных из Баку и Грозного экспертов по бурению, прибывших на теплоходах с четырьмя тысячами тонн бурового оборудования [Биккель, Федотова, Юзифович 2009: 46], бригады из Краснокамска установили рекорд по количеству пробуренных метров. Важность развития Волго-Уральского бассейна сохранилась и после войны, и в четвертую пятилетку (1946–1950) развитие этого нефтедобывающего региона было провозглашено приоритетным по сравнению со всеми остальными [Славкина 2007: 55]⁴⁶. В своей речи на предвыборном собрании в 1946 году Сталин поставил цель: к 1960 году добывать 60 миллионов тонн нефти в год, чтобы гарантировать безопасность Советского Союза от всяких случайностей. В то время добыча составляла только 19,4 миллиона тонн, что было значительно ниже довоенного максимума (чуть более 30 миллионов тонн). В послевоенный период управление нефтедобычей в стране стало сферой ответственности заместителя Сталина Л. П. Берии, выпускника Бакинского политехникума, который занялся подготовкой рабочих для нефтяной промышленности [Славкина 2007: 60].

Итак, в первые десятилетия разведка и бурение на нефтяных месторождениях Пермского края развивались поразительными темпами, движимые как амбициозными внутренними планами, так и внешними угрозами, поскольку тогда казалось, что судьба социалистического эксперимента в Советском Союзе висит на волоске. Капиталистическая борьба за контроль над нефтяными месторождениями, будь то для обеспечения доступа к ним или предотвращения кризисов перепроизводства, часто сопровождалась насилием со стороны государства и ⁄ или корпораций – иногда в защиту самих нефтяных месторождений (например, когда Национальная гвардия была вызвана на нефтяные месторождения Восточного Техаса в 1931 году), порой в ходе жестоких столкновений между руководством и работниками (таких как изображенные в разоблачительном романе Эптона Синклера «Нефть!»), а иногда в более крупных массовых выступлениях, межгосударственных войнах и международных конфликтах⁴⁷. В сталинские тридцатые годы от вопроса о том, когда и где будет можно (если будет вообще) добывать больше нефти, – одного из аспектов дефицита нефти в социалистическом контексте – могла зависеть свобода, а порой и жизнь каждого – от геологов до буровых инженеров.

Судьбы многих геологов, к примеру, зависели от открытия нефти на Урале. В 1920-х и начале 1930-х годов ключевые посты в управлении советской геологией – как и многие академические дисциплины – делили между собой лучшие представители дореволюционной профессуры и революционеры нового поколения⁴⁸. Одно из ключевых противоречий было связано с вопросом о том, на каких территориях Советского Союза поиск новых месторождений нефти будет перспективнее. И. М. Губкин, убежденный революционер, глубоко почитавший Сталина, поддерживал геологическую концепцию, согласно которой Волго-Уральский бассейн должен был дать огромное количество высококачественной нефти. Другие геологи скептически относились к исследованию Урала, считая его пустой тратой времени и денег. По мере того как в период с 1929 по 1936 год в Москву поступали доклады из Верхнечусовских Городков и Краснокамска, противоборствующие стороны то приобретали поддержку, то лишались ее. Губкин каждое новое открытие провозглашал подтверждением своих теорий, в то время как его оппоненты на каждую неудачную скважину указывали как на доказательство того, что нефть, которую можно найти в Волго-Уральском бассейне, «мертвая»⁴⁹ и что усилия по разведке следует направить на другие территории.

В конечном итоге ряд открытых вокруг Краснокамска месторождений с нефтью высокого качества подтвердил позицию Губкина, и его назначили главой специальной комиссии, которой было поручено составить рекомендации по дальнейшей разработке нефти в Волго-Уральском бассейне. Губкин умер до того, как смог завершить работу над отчетом комиссии, но некоторые из его последних трудов были опубликованы его коллегами и учениками в 1940 году. Введение к этим материалам содержит беспощадную критику противников Губкина и показывает, что геология нефти оказалась в тисках раннего этапа социалистического планирования и государственного насилия:

Исторические решения XVIII съезда нашей партии, в которых указано, что проблема создания «Второго Баку» является решающей практической задачей Третьей Сталинской пятилетки, застали Ивана Михайловича [Губкина] уже на одре смертельной болезни. Решения XVIII съезда ВКП(б) о «Втором Баку» подытожили ту титаническую борьбу, которую пришлось выдержать И. М. Губкину и всей передовой геологической науке против многочисленных скептиков и врагов народа, все силы употреблявших на дискредитацию нефтеносности Урало-Волжской области [Губкин 1940: 6].

Риски были высоки и для тех, кто находился на нижних ступенях иерархии. К началу 1936 года противники Губкина убедили советское руководство в том, что продолжать исследования территорий вокруг Краснокамска бессмысленно. Пермскому геологу Герасимову, назначенному ответственным за территорию, было приказано прекратить работы и немедленно приехать в Москву для отчета. Даже уезжая в Москву, чтобы предстать перед Советом народных комиссаров, Герасимов разрешил продолжить бурение скважины номер семь возле Краснокамска, полагая, что единственной возможностью избежать ареста и суда для него станет нечаянное открытие нефтяного месторождения. Герасимов привез с собой в Москву ассистента и оставил его на Главпочтамте. Удивительным образом телеграмма с сообщением о том, что из скважины номер семь забила нефть, прибыла в разгар рассмотрения дела Герасимова. Его ассистент ворвался в наркомат, где проводились слушания, с телеграммой в руке, и, как он позже вспоминал, «Герасимов был спасен!» [Биккель, Федотова, Юзифович 2009: 37–38; Абатурова 2003:12].

У Герасимова были все основания для тревоги. 1937 год – второй год второй пятилетки и разгар Большого террора – был судьбоносным для большей части высшего руководства нефтяной промышленности, поскольку в этом году стало ясно, что фактические показатели производства не приблизятся к амбициозным планам, установленным центральными и региональными планировщиками. Десятки геологов и чиновников Главнефти были арестованы и преданы суду [Иголкин 2005: 97-115]. Только в Краснокамске в 1936–1937 годах было произведено 750 арестов, причем большинство пострадавших были арестованы за контрреволюционную деятельность или подрывную работу. Эти расплывчатые термины на Урале тогда использовали для того, чтобы назначать козлов отпущения, ответственных за невыполнение планов [Harris 1999: 170–171]. Однако когда в постсоветский период секретные материалы об арестованных в Краснокамске стали доступны, их анализ дал интересный результат: ни один нефтяник в конечном итоге не был казнен. Через несколько месяцев или лет почти все они вернулись домой и к своей работе, что, кажется, свидетельствует о значении, которое придавали их умению успокаивать всеобщий страх нехватки нефти [Абатурова 2003: 18–19].

Изобилие и дефицит во «Втором Баку»

Хотя в военное время производство было сосредоточено на максимально тщательной разработке уже известных месторождений вокруг Краснокамска, вскоре после окончания Второй мировой войны вновь вспомнили и о разведочном бурении. К 1948 году дюжина геолого-поисковых партий искала нефть на всей территории Пермского края и в соседних регионах [Биккель, Федотова, Юзифович 2009: 56]. После открытий в Татарской и Башкирской АССР требовалось бурить в Пермском крае более глубокие скважины, которые вскрыли бы более старые, девонские геологические формации (а самые ранние открытия в этом регионе были сделаны на менее глубоких и небольших месторождениях пермского и каменноугольного периодов). Перед несколькими бывшими оружейными заводами на Урале поставили задачи по производству новых материалов и оборудования – главным образом стальных и обсадных труб, необходимых нефтедобывающей промышленности для бурения все более и более глубоких скважин [Иголкин 2009:158–160]. В 1950-х годах на южных территориях Пермского края эти скважины помогали вскрыть одно месторождение за другим в районе Чернушки, Осы, Куеды и других небольших городов, которым вскоре предстояло стать основными центрами нефтедобычи края. В период с 1945 по 1969 год в Пермском крае было открыто семьдесят два нефтяных месторождения, на которых пробурили более восьмисот скважин. Добыча росла, воплощая мечту Губкина о том, что Волго-Уральский бассейн станет «Вторым Баку» Советского Союза: в 1960 году было добыто всего чуть более двух миллионов тонн, а в 1977 году был достигнут годовой пик почти в 26 миллионов тонн.

Но тем не менее нефти всегда не хватало, потому что социалистический дефицит не являлся ни следствием проблемы абсолютного ресурсного дефицита, которую можно было бы решить, обнаружив больше нефти, ни следствием чрезмерно оптимистичных планов, которые невозможно было реализовать. Его, скорее, порождало централизованное планирование социалистической экономики, в условиях которого на всех предприятиях во всех отраслях привычным стал ряд явных и неявных способов закрывать планы, в том числе освоение средств, фальсификации, тайные договоренности и т. д. Все это приводило к задержкам в производстве, сокрытию ресурсов, а также к постоянным корректировкам планов и внесению в них дополнений. Эти процессы носили системный характер, их невозможно было ни инициировать, ни остановить усилиями одного человека в один момент на любом уровне. По известному выражению венгерского экономиста Яноша Корнай, социалистическая экономика была экономикой дефицита [Kornai 1980]⁵⁰.

Чаще всего указывают, что при централизованном планировании дефицит нефти в социалистическом стиле создавали планы бурения новых скважин и стимулы к выполнению этих планов⁵¹. Когда планировщики на центральном и региональном уровнях договаривались об общем желательном объеме нефтедобычи, они определяли, с учетом оценок производительности и требуемой глубины скважин на конкретной территории, какую долю этой нефти должна дать каждая из уже разработанных скважин, а какую – вновь пробуренные скважины. Далее эти цифры разбивали и закрепляли в качестве задания за каждой из нефтедобывающих бригад. В практике работы на месторождениях этот метод планирования лишь усугублял дефицит, даже когда увеличивалась добыча. Буровые бригады, для которых планами регламентировалось количество метров, стремились увеличить общее пробуренное расстояние. Зачастую они бурили много неглубоких скважин, набирая метры в тех слоях грунта, которые было легче всего проходить, а о гораздо более необходимых глубоких скважинах просто не думали, откладывая или забрасывая работу над ними. В других случаях скважины бурили поглубже, чтобы накопить метры и не тратить время на перемещение оборудования в другую локацию. Зачастую бурение не прекращали даже для того, чтобы проверить или должным образом обустроить скважины, потому что этот трудоемкий процесс мог уменьшить общее количество метров, пробуренных за плановый период.

Бурение нефтяных скважин, таким образом, переняло характерные черты советского производства в целом. Бригады состязались в скорости выполнения месячных и годовых планов («штурмовщина»). Про запас на будущее сохраняли пробуренные метры (и даже целые скважины), занижая показатели в отчетах, чтобы потом этими метрами можно было закрыть непредвиденную недостачу в следующем плановом периоде («заначка»). Такое запасание метров для решения задач будущих планов было особенно полезно потому, что заводы не особенно стремились производить трубы из высококачественной стали, необходимые для глубокого бурения в девонских отложениях, и часто поставляли трубы с серьезными дефектами, а то и вовсе не поставляли никаких труб [Campbell 1968: 92–93; Goldman 1980: 36–37]. Подобных стратегий придерживались все бригады – и ремонтные, и производственные, и прочие, – ив конечном итоге при составлении планов невозможно было ориентироваться на объемы нефти. Вероятно, в нефтяной промышленности эта проблема стояла острее, чем в других отраслях энергетического сектора, поскольку прогнозирование и нанесение на карту мест расположения нефтяных залежей – о чем свидетельствует ряд пустых скважин, пробуренных в Пермском крае в 1930-х годах, – было, по сути, делом более сложным и менее предсказуемым, чем, например, картирование площадей с залежами угля или прогнозирование объема энергии, которую произведет гидроэлектростанция. Сохранявшаяся непредсказуемость нефтедобычи оставалась головной болью советских планировщиков⁵².

С учетом всего этого неудивительно, что значительная часть воспоминаний, которыми нефтяники советских времен снабдили местных историков, заключается в составлении и пересоставлении на ходу планов. Один нефтяник так описывает условия труда в начале 1950-х годов, во время открытия первой нефти возле Чернушки:

Районы бурения нам определяла Москва – в министерстве было огромное геологическое управление. Оттуда укажут: «Вот вам квадрат, около села Деменево, бурите!» А на месте посмотришь: тут – поле, там – лес, далеко от воды. Как бурить? Поэтому точки бурения мы намечали сами. <…> Потом свои данные посылали в Москву – на согласование в министерство и на личную подпись Сталину. Да, Иосифу Виссарионовичу. Земли-то кругом были колхозные, и основанием для их отвода нефтеразведкам служила личная подпись высшего руководителя [Бондаренко 2003: 26].

Если буровые бригады могли использовать свои знания о местности для внесения корректив в процесс бурения, то нефтяной промышленности в целом было гораздо труднее согласовать общие планы добычи определенного объема нефти. Как только в 1976 году объем добычи достиг 26 миллионов тонн, на 1980 год запланировали 28 миллионов. Согласно одному отчету, кандидат в члены Политбюро, находившийся с визитом в Перми, изучив производственные и плановые показатели, заявил, что это «неровная цифра какая-то», и увеличил целевые объемы до 30 миллионов тонн [Гашева, Михайлюк 1999: 179]. В каком-то смысле Пермский край стал жертвой собственного успеха. Обширные месторождения, открытые в 1950-х и 1960-х годах, убедили некоторых специалистов по централизованному планированию, что нормы выработки в 1970-х годах можно рассчитывать по данным за прошлые десятилетия. К этому времени, однако, добыча в Пермском крае уже достигла пика и начала снижаться, а местные геологи и специалисты по нефтяной промышленности не сумели убедить свое руководство в том, что замедлить добычу возможно и даже благоразумно – с учетом состояния месторождений после долгой разработки.

Непрекращающиеся указания бурить новые скважины и открывать новые месторождения в сочетании с постоянным корректированием планов и дефицитом были кошмаром и для технического обслуживания и ремонта. Из 2200 скважин в Пермском крае в середине 1970-х годов фактически работала только половина [Биккель, Федотова, Юзифович 2009: 81]. В 1978 году ни одно нефтедобывающее подразделение в Пермском крае не выполнило плановых показателей. В протоколе заседания партийнохозяйственного актива НГДУ от 24.01.1979 это объясняется так:

План 1978 года выполнен на 83,3 процента. Главная причина невыполнения государственного плана – обводнение скважин, высокая аварийность водоводов и нефтепроводов. <…> Огромное количество скважин простаивает, отсутствует необходимое количество задавочной жидкости. Ежесуточно теряется 360 тонн нефти [Абатурова2003: 113].

Поскольку в середине 1970-х годов общий объем добычи в Пермском крае уменьшился, многих опытных нефтяников штрафовали за невыполнение планов. Один из партийных функционеров, в те годы состоявший при парткоме в Чернушке, сказал так, вспоминая о несправедливом, по его мнению, обвинении, вынесенном способному руководителю подразделения:

Просто «Пермнефть» завалила производственную ситуацию.
<…> Новые крупные месторождения уже не открывались, а старые обводнялись. И была завышена планка! Под тридцать миллионов тонн нефти взяли тогда обязательство. Нельзя было такую сумасшедшую цифру брать! Тридцать миллионов! Куда там? Не было такой нефти здесь никогда! Нельзя было тридцать миллионов добыть [Курбатова, Сафрошенко 2006: 430].

В лучшем случае можно было задним числом убедить руководство, что в недостаче следует винить отсутствие ресурсов в недрах, а не самих нефтяников. В. Д. Викторин, начальник отдела геологии и разработки месторождения объединения «Пермнефть», так рассказал о своих попытках сделать это в конце 1970-х годов:

Государственный план был завышенным. Но изменить государственный план мы не могли, он имел силу закона. Единственное, что можно было, это установить задание ниже плана, чтобы оценивать все, в том числе премии работникам, по отношению к заданию. Но для этого требовалось разрешение Совета Министров СССР. <…> Я три дня находился в Совете Министров. Мне сказали: «Вам дается пять строк, чтобы изложить суть дела». И мое творчество закончилось предложением, которое вошло в постановление Совета Министров СССР: «В связи с неподтверждением запасов нефти разрешить Госплану и Министерству нефтяной промышленности СССР установить производственному объединению “Пермнефть” задание ниже государственного плана по добыче нефти». Так в конце пятилетки нефтяники выполняли не план, а задание [Курбатова, Сафрошенко 2006: 431].

Таким образом, дефицит нефти в социалистическом контексте создавали миллионы повседневных взаимодействий в рамках централизованного планирования. Эти взаимодействия были системными, и из-за необходимости находить и пускать в оборот нефть и нефтепродукты возникали крупные внутри- и межотраслевые цепочки обмена. Это была знаменитая «теневая экономика» социализма, в которой товары и услуги любого рода по длинным и сложным цепочкам связей распределялись среди друзей, знакомых и деловых партнеров. Все, что я здесь описал, – от различных махинаций, связанных с увеличением количества пробуренных метров (без учета производительности получаемых скважин), до тонких различий между невыполнением плана и невыполнением задания – капиталисту представляется не просто неэффективным, но и прямо-таки порочным. Но с точки зрения советских плановиков времен борьбы за нефть конца 1920-х и 1930-х годов, не менее непостижимым выглядело бы использование сил Национальной гвардии Техаса для прекращения оттока сырой нефти с нефтяных месторождений Восточного Техаса. Как капиталистический, так и социалистический нефтяные комплексы середины XX века создавали относительный дефицит нефти, но делали это по-разному.

Нефть и распределительная власть

Все эти махинации с планами, «заначки» и сверхплановые работы со всей очевидностью показывают, что советская государственно-партийная власть не имела вертикального «тоталитарного» контроля над экономикой. Поэтому необходим другой способ осмысления государственно-партийной власти и влияния, которое она оказывала на советский нефтяной комплекс. Опираясь на результаты нескольких дискуссий о практике работы социалистических систем, Кэтрин Вердери [Verdery 1991: 74–83] приходит к выводу, что центральной движущей силой социалистической политической и экономической организации являлась максимизация возможности перераспределения⁵³. Она называет это «распределительной властью» и отличает как от стремления максимизировать прибыль (характерного для капиталистических систем), так и от простого желания максимизировать количество контролируемых ресурсов. Область распределительной власти была основной территорией борьбы в социалистических обществах – как внутри самого аппарата планирования, поскольку плановики и руководители предприятий на разных уровнях и в разных секторах стремились завладеть большей по сравнению с другими распределительной властью, так и между партийным государством в целом и его гражданами, зачастую выражавшими недовольство по поводу того, что им при распределении выделяется недостаточно.

Важно отметить, что иметь власть распределять не значило фактически заниматься распределением; в действительности это зачастую означало возможность накопить насколько можно больше, а проблемы дефицита решать лишь от случая к случаю. Более того, поскольку распределительная власть давала возможность распределять, особенно плотно она сосредотачивалась в секторах, выпускавших средства производства, – например, в тяжелой промышленности. Другими словами, контролируя возможность производить машины, производящие другие товары, можно было накопить больше распределительной власти, чем контролируя возможность производить готовые товары. И совсем немного власти можно было накопить в точках сбыта и потребления: ведь когда что-то потребляется, оно исчезает из сферы борьбы за распределительную власть. Что же тогда можно сказать о нефтяном секторе, который, по-видимому, был задействован в изготовлении важнейших средств производства, по словам Кагановича, необходимых для всего – от тракторов до грузовиков и самолетов? На этот вопрос можно дать три взаимосвязанных ответа, которые позволят нам лучше понять саму суть советского нефтяного комплекса и сравнительной ограниченности его власти и престижа.

Во-первых, добыча нефти в значительной степени зависит от специальных машин и оборудования – особенно при эксплуатации более глубоких и ⁄ или истощенных месторождений. В капиталистических условиях приобретение этого специализированного оборудования, как правило, не является проблемой. Нефтяные компании много платят за это, а следовательно, берут плату и с потребителей – или посредством розничных цен на бензин, или посредством налоговых льгот для самих компаний. Но советская нефтедобывающая промышленность зависела от советской тяжелой промышленности в вопросе поставок стальных труб, бурильных головок, двигателей и многих других элементов своего основного оборудования, и вспомним, как нехватка высококачественных стальных труб мешала бурить глубокие скважины на юге Пермского края в годы после Второй мировой войны. Поскольку тяжелая промышленность обладала гораздо большей распределительной властью, специалисты по планированию и снабжению в нефтяном секторе должны были конкурировать со своими коллегами в других секторах, чтобы расположить необходимые им детали оборудования повыше в списке заданий для производства. Что производить сталелитейным и машиностроительным заводам: бурильные трубы или рамы тракторов? Нужно понимать, что в этом контексте частые заявления руководителей нефтедобывающей промышленности о ключевой роли нефти для достижения целей Советского Союза были не столько декларативными утверждениями, сколько тактическими ходами, попытками вытрясти те самые трубы и бурильные головки – средства добычи нефти – из более могущественных и скупых распорядителей тяжелой промышленности⁵⁴.

Во-вторых, изучение распределительной власти привлекает наше внимание не только к показателям добычи – количеству добытой нефти, – но также и к важным вопросам о том, куда направлялась добытая нефть и какие отделы аппарата социалистического планирования это определяли. С 1950-х годов до конца советского периода часть нефти Пермского края экспортировалась за границу – либо в страны Восточной Европы (в основном через систему нефтепроводов «Дружба»), либо в капиталистический мир⁵⁵. Западные ученые на самом деле чаще всего рассматривают советскую нефтедобычу именно с точки зрения ее влияния на мировые рынки и ее важности для взаимодействия как с государствами внутри советского блока, так и с огромной мировой социалистической диаспорой⁵⁶. Для меня же здесь важно то, что распределением этой экспортируемой нефти занимались высшие функционеры советской системы планирования на межведомственных переговорах в Москве. Конечно, на эти переговоры могли повлиять политические и экономические коалиции регионального уровня⁵⁷, но Пермское региональное производственное объединение не могло определить, какая нефть пойдет на экспорт, а какая – на внутренние поставки. Весь экспорт осуществлялся через одну организацию – «Союзнефтеэкспорт»⁵⁸, а выручка, полученная от международных обменов, – и товарная, и валютная – поступала в государственный бюджет и не возвращалась напрямую в «Пермнефть». Но какой бы важной эта выручка ни была для советского бюджета на федеральном уровне – а многие наблюдатели утверждают, что по мере приближения конца XX века она приобретала все большее значение⁵⁹, – этот экспорт, контролируемый Москвой, просто выпадал из борьбы за распределительную власть на внутреннем региональном уровне. Безусловно, эта выручка также косвенно влияла на «Пермнефть», так как планировщики в центре настаивали на увеличении экспорта нефти, повышая плановые показатели и стремясь – по крайней мере, официально – предоставить оборудование, которое позволило бы увеличить добычу. Но, как мы видели, официальный план не всегда помогал достижению результатов, и все это не добавляло руководству «Пермнефти» в Пермском крае влияния в той сфере, которая действительно имела значение: в непрекращающейся борьбе за возможность распределять средства производства. В целом советское централизованное планирование и распределительная власть создали принципиально иные отношения между центром государства и нефтяным регионом, чем те, что мы встречаем в капиталистическом мире. В советском контексте экспорт нефти ослаблял региональных производителей, забирая у них нефть и не давая взамен почти ничего – за исключением увеличения плана на добычу⁶⁰.

Это подводит нас к третьему аспекту нефтяной и распределительной власти: движению нефти внутри социалистической системы, от месторождений до двигателей советских тракторов, грузовиков, самолетов и отопительных котлов. Как показывает на основе тщательного экономического и статистического анализа М. В. Славкина [Славкина 2007: 95-142], переработка нефти из Волго-Уральского бассейна сделала возможными некоторые основные преобразования постсталинских десятилетий, среди которых – рост механизации сельского хозяйства в ходе хрущевского поворота от колхозов к совхозам, а также соединение различных регионов Советского Союза грузовыми и автобусными перевозками. Также ясно, хотя информация об этом остается засекреченной, что на советские военные операции уходила огромная доля нефти, добытой в этот период [Славкина 2007:46–47]. Однако и здесь «Пермнефть» как нефтедобывающее объединение занимала относительно слабые позиции. Несмотря на то что нефть «Пермнефти» имела ключевое значение для всех вышеперечисленных аспектов социалистического проекта, добываемая из недр нефть оставалась довольно бесполезной до переработки в различные виды топлива и другие продукты нефтехимии. Сама по себе сырая нефть мало на что годится, и поэтому возможность добывать ее позволяла аккумулировать гораздо меньшую распределительную власть, чем возможность перерабатывать ее в нефтепродукты. Эти нефтепродукты, предназначенные для распределения по всему социалистическому миру, были для нефтяного сектора истинными средствами производства. В целом в практике работы советского нефтяного комплекса – по крайней мере, внутри страны, и особенно на региональном уровне, – наибольший потенциал для накопления распределительной власти находился в руках нефтеперерабатывающих предприятий. И один из крупных нефтеперерабатывающих заводов находился в Перми.

Переработка и распределение нефти при социализме

Империя «Standard Oil» в Соединенных Штатах была построена во второй половине XIX века не на добыче нефти, а на ее переработке и транспортировке. Не сумев справиться с постоянными проблемами перепроизводства и, следовательно, снижения цен, контролируя, кто и сколько нефти добывает из недр – просто потому, что этим занимались слишком многие независимые добытчики, бурившие скважины в слишком многих местах, – «Standard Oil» сконцентрировалась на приобретении как можно большего числа нефтеперерабатывающих заводов, используя все инструменты своего обширного арсенала, чтобы вытеснить конкурентов из бизнеса и завладеть их активами. Дэниел Ергин в своем отчете об американских «нефтяных войнах» сообщает, что к 1879 году «Standard Oil» полностью контролировала 90 % нефтеперерабатывающих заводов в Соединенных Штатах [Ергин 1999: 45]. Этот контроль, в свою очередь, позволил компании бороться с перепроизводством просто за счет отказа принимать больше нефти для очистки, чем она считала необходимым. Практически полная монополия на переработку была одной из частей более широкой стратегии вертикальной интеграции «Standard Oil»: объединения всех аспектов нефтяной промышленности, от добычи до переработки и продажи, в единую корпоративную структуру. Через полтора столетия после американских нефтяных войн вертикальная интеграция стала стандартом в мировой нефтяной промышленности.

В социалистическом мире, где проблемы перепроизводства не возникали, а дефицит нефти имел совершенно иные причины, вертикальная интеграция никогда не была стандартной практикой. Хотя бакинская нефтяная промышленность, национализированная большевиками в 1920 году, тесно объединила производство, переработку и распределение⁶¹, а в период НЭПа эта структура, как правило, воспроизводилась, когда большевики искали международные рынки для своих нефтепродуктов, в целом тенденцией развития в советскую эпоху оставалось институциональное и административное отделение производства от переработки и распределения. В мире капиталистической нефти одни и те же корпорации, как правило, контролировали как добычу, так и переработку – с помощью сложных соглашений с дочерними и холдинговыми компаниями, – и это позволяет аналитикам говорить о единстве нефтяной промышленности и делать основной упор на добычу, оценку размеров резервов и так далее. Но вертикальная интеграция является не единственной формой организации нефтяного сектора, а лишь одной из возможных. Говоря о социалистическом нефтяном комплексе, мы должны особое внимание уделить тому факту, что фактически нефть добывается дважды: сначала на месторождении, а затем в процессе переработки, – и расположение этих точек во всеобъемлющих политических и экономических структурах может очень различаться [Huber 2013: 61–96].

Переработка советской нефти

В 1920-е годы основной формой организации советских предприятий для важнейших отраслей экономики были государственные тресты. В тресты объединялись предприятия, занимавшиеся определенным товаром, и во многом они были похожи на вертикально интегрированные холдинговые компании⁶². В эпоху НЭПа в Советском Союзе было четыре нефтяных треста, которые располагались в четырех нефтедобывающих районах: в Баку, в Грозном, на Кубани и в Эмбе⁶³. Открытие нефти возле Перми в 1929 году потребовало создания нового треста, базировавшегося в этом регионе, – «Уралнефти».

Трест «Уралнефть» (и его преемник «Прикамнефть») включал в себя различные малые предприятия, ориентированные как на добычу, так и на переработку, причем нефтеперерабатывающие заводы находились достаточно близко к самим нефтяным месторождениям. В 1933 году в Верхнечусовских Городках был построен небольшой нефтеперерабатывающий завод с пропускной способностью всего лишь 80 тонн нефти в день [Дементьев 1967: 18]. В 1942 году в результате крупной реорганизации в Пермском крае (в то время он назывался Молотовской областью) была создана еще одна унифицированная структура под названием «Молотовнефтекомбинат», подчинявшаяся Наркомату нефтяной промышленности. Подразделения «Молотовнефтекомбината» занимались как буровыми работами (отдельные группы выполняли задачи по разведке, бурению, транспортировке, ремонту и др.), так и операциями по переработке, особенно в Краснокамске [Абатурова 2003: 42; Курбатова, Сафрошенко 2006: 243]. В 1943 году в Краснокамске был построен крупный нефтеперерабатывающий завод, частично оснащенный оборудованием Бердянского нефтеперерабатывающего завода, эвакуированного с юго-востока Украины. Этот завод вошел в структуру «Молотовнефтекомбината» и должен был способствовать увеличению добычи в военное время, а также обслуживанию новых скважин в Краснокамске, которые продолжали вводить в эксплуатацию.

Открытие более глубоких и богатых месторождений нефти в Волго-Уральском бассейне в 1940-х годах и в последующие десятилетия потребовало значительного увеличения перерабатывающих мощностей. В 1949 году Совет министров СССР объявил о создании новой сети нефтеперерабатывающих предприятий (ее основу составляли девять заводов), которые предполагалось построить по всему Советскому Союзу. Этот план следовал глобальной тенденции размещения нефтеперерабатывающих предприятий ближе к точкам предполагаемого потребления, а не производства [Sagers 1984: 1–8], и параллельно в Восточной Европе также было построено несколько крупных нефтеперерабатывающих предприятий вместе с обширной сетью нефтепроводов, соединившей Волго-Уральские месторождения как с Восточной Европой, так и с густонаселенными Московской и Ленинградской областями.

Один из этих новых нефтеперерабатывающих заводов планировали разместить в Перми, и его немедленно начали строить – в первое время под надзором главы небольшого Краснокамского НПЗ. Хотя первоначальные планы предусматривали, что новый завод будет способен перерабатывать ежегодно три миллиона тонн нефти из Пермского края, Татарской и Башкирской АССР (включая огромное месторождение Ромашкино, на котором добыча началась в 1950 году), уже три года спустя быстрые темпы открытия месторождений в начале 1950-х годов убедили планировщиков удвоить предполагаемую мощность нефтеперерабатывающего завода. Строительство велось в 1950-х годах – отчасти благодаря труду множества политзаключенных из системы ГУЛАГа в Пермском крае [Гладышев и др. 2002: 8–9], а позже добровольцев-комсомольцев из Перми и со всего Советского Союза [Курбатова, Сафрошенко 2006: 288–289]. Первая нефть из Татарской АССР была поставлена по вновь построенному трубопроводу осенью 1958 года, и вскоре на новом нефтеперерабатывающем заводе в Перми начали выпускать керосин и дизельное топливо, а также топливо для автомобилей и самолетов [Сверкальцева 1998: 3–6]. По мере увеличения добычи нефти во «Втором Баку» в 1950-е и 1960-е годы нефтеперерабатывающий завод увеличивался в размерах, а технологическая сложность и количество продуктов, на которых он специализировался, росли⁶⁴. Он стал не только центром переработки нефти в топливные продукты, но и центром всей нефтехимической промышленности Урала.

В 1976 году в результате еще одной ведомственной реорганизации была создана всесоюзная промышленная ассоциация «Союзнеф-теоргсинтез», объединившая переработку нефти с производством всевозможных синтетических органических материалов. Пермский нефтеперерабатывающий завод был переименован в «Пермнефтеоргсинтез», или сокращенно ПНОС, – это название он сохранил и в первые постсоветские годы. Он входил в структуру Министерства нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности – ведомства, отдельного от Министерства нефтяной промышленности. После этой реорганизации количество отделов ПНОС и выполняемых ими операций все росло, и в конечном итоге в их число попало даже производство бутанола и других промышленных растворителей и минеральных удобрений. Вплоть до 1980-х годов основным топливом для советских отопительных котлов оставался мазут, и потому он составлял около трети от общего объема продуктов нефтепереработки [Sagers, Tretyakova 1985:2]. Несмотря на то что нефтяные месторождения Волго-Уральского бассейна достигли своего пика добычи в 1976 году, ПНОС продолжал работать на полную мощность, перерабатывая нефть, поступавшую по трубопроводу с месторождений Западной Сибири. Если в 1959 году на заводе работало 2583 человека [Курбатова, Сафрошенко 2006: 289], то к концу советского периода количество работников увеличилось до 15 000, а его деятельность стала связующим звеном для сельскохозяйственного, оборонного и промышленного секторов хозяйства Пермского края.

Общей тенденцией советского периода в целом было разделение ведомств, занятых добычей и переработкой нефти; при этом координация между двумя отраслями осуществлялась, по крайней мере официально, в основном на самых высоких уровнях планирования и межведомственного сотрудничества, за счет чего уменьшалось взаимодействие руководителей и работников региональных нефтедобывающих и нефтеперерабатывающих предприятий. И «Пермнефть», и ПНОС получали планы добычи и переработки от своих вышестоящих ведомств, которые зачастую вступали друг с другом в противоречия и вели споры о том, куда и как должна течь советская нефть. Предложение таких перерабатывающих предприятий, как ПНОС, конечно, было ограничено непредсказуемыми советскими циклами производства и нехваткой нефти в месторождениях, служивших источниками сырья, а также зависимостью от тяжелой промышленности в вопросе обеспечения производственным оборудованием. Но их способность превращать сырую нефть во все большее количество продуктов переработки, необходимых в местной промышленности и сельском хозяйстве, в производстве тепла и электроэнергии, в грузоперевозках на дальние расстояния, в армии и в авиации, не просто сделала их производственными объединениями регионального уровня, а изменила расстановку сил в борьбе за накопление распределительной власти.

Системы сбыта и потребления

Система сбыта бензина, мазута и других нефтепродуктов, предназначенных для потребления, с самых первых дней существования Советского Союза была отделена от производства и переработки и находилась под контролем других органов государственно-партийного аппарата. Первые советские нефтяные тресты на Кавказе, как я уже отмечал, объединяли добычу и переработку. Но когда период НЭПа сменился полноценным строительством социализма, транспортировка и продажа нефтепродуктов – с сопутствующими им возможностями буржуазной спекуляции – были поделены между другими организациями, находившимися под более жестким контролем партийно-государственной бюрократии [Brinegar 2014: 248–250]. Эта система сохранилась до конца советского периода.

В поздние годы советской эпохи движением товаров от производителей к потребителям, как по железной дороге и трубопроводам, так и с помощью автоцистерн-нефтевозов, занимался Государственный комитет по распределению нефтепродуктов – «Госкомнефтепродукт». Он был разделен по географическому принципу на дочерние предприятия (например, «Пермнефтепродукт» в Пермском крае), у каждого из которых имелись собственные нефтебазы, а также, особенно когда в поздний советский период увеличилось число владельцев автомобилей, автозаправочные станции (АЗС) [Юзифович 2008: 3–4]⁶⁵. Поскольку в советской экономике сферы производства, распределения и потребления связывала воедино система планирования, на добывающих и перерабатывающих предприятиях вряд ли знали, как нефтепродукты попадали из ПНОС к потребителям по государственным распределительным сетям, и не особенно этим интересовались. Более того, многие нефтепродукты по неофициальным каналам утекали из ПНОС еще до попадания в казенные распределительные сети.

Поскольку народное потребление оказалось в иерархии распределения на последнем месте, нехватка топлива была актуальна и здесь. Количество автовладельцев продолжало расти, а с ним развивалась и «автокультура» [Сигельбаум 2011], но вот количество казенных автозаправочных станций было явно недостаточным. В отличие от сырой нефти, которую было довольно трудно сбывать с рук, бензин оставался одним из самых распространенных товаров теневой экономики поздней советской эпохи: его повсюду сливали из топливных баков государственного автотранспорта в баки частных машин, а потом точно так же в баки машин соседей и друзей. Проведя исследование о бензине в поздний советский период, М. В. Алексеев выявил множество способов работы бензиновой теневой экономики: трудившиеся в государственном секторе водители завышали в своих отчетах показатели пробега и веса (тем самым перевыполняя план и оставляя себе неиспользованные талоны на бензин), работники АЗС смотрели сквозь пальцы на казенные талоны на бензин, которые предоставляли им частные автовладельцы, а также широко использовались поддельные или украденные документы. По его оценке, к середине 1980-х годов 68 % от общего потребления топлива частными автовладельцами (или 7,5 миллиарда литров бензина в год), по сути, потреблялись нелегально [Alexeev 1987:18]. Хотя у нас нет точных данных, мы можем предположить, что бензин и другие нефтепродукты также пользовались высоким спросом и в развитой системе теневых обменов между предприятиями. Ведь фактически то, что большое количество бензина попадало с государственных предприятий в частные бензобаки, означает, что предприятия – от совхозов до заводов – всегда стремились заполучить больше бензина, чем им полагалось по официальному плану.

Эти аспекты сбыта и потребления указывают на важнейшую характерную черту советского нефтяного комплекса: ни такие производственные объединения, как «Пермнефть», ни такие нефтеперерабатывающие предприятия, как ПНОС, не получали напрямую тех денег, которые платили за потребление произведенных ими сырой нефти или нефтепродуктов. Несмотря на то что в описанный мной общий цикл время от времени включались – как на международных рынках, так и во внутренней системе сбыта – денежные операции, так или иначе связанные с нефтью, они были надежно отделены от производственных объединений нефтяного сектора и перерабатывающих предприятий. К накоплению распределительной власти они не имели никакого отношения. То есть социалистическая нефть никогда не рассматривалась в советском обществе в качестве денег, и потому не было оснований для возникновения такого термина, как «нефтерубли» – по аналогии с «нефтедолларами». Как следствие, не было и поселков, городов или регионов, поднявшихся на волне нефтяного бума, как это происходило в капиталистическом мире. Этот аспект социалистической нефти окажется чрезвычайно важен в ходе постсоветских преобразований, когда накопление денег постепенно станет для Пермского края важнейшей задачей.

Во время холодной войны обывателю на Западе социалистический дефицит обычно представлялся в виде длинных очередей за вещами и продуктами питания, а не трудностей в получении качественных стальных обсадных труб для нефтяных скважин, – как дефицит потребительских товаров, а не как дефицит на производстве. В научных же исследованиях социализма, напротив, изначально больше внимания уделяли производству [Verdery 1991; Burawoy, Lukacs 1992], и лишь недавно на первый план выдвинулись практики потребления⁶⁶. Хотя эти более поздние подходы к социалистическим обществам проливают свет на многое из того, что в предыдущих исследованиях не было отмечено, нам не следует заменять одни методики другими. Я уже приводил аргументы в поддержку той точки зрения, что для понимания советской нефти требуется уяснить, чем ее добыча, переработка и сбыт ⁄ потребление отличаются от капиталистических аналогов – и по отдельности, и в качестве элементов нефтяного комплекса, обладающего отчетливыми социалистическими характеристиками. В следующих разделах будут рассмотрены другие аспекты проблематики этой главы о ключевом секторе советской экономики, которому, несмотря на его значимость, не хватало ни политической власти, ни более заметного влияния в Пермском крае.

Региональная нефть в советской энергетике и промышленности

Несмотря на то что открытия первых нефтяных месторождений в Волго-Уральском бассейне и ПНОС привлекали всеобщее внимание, нефть в первые десятилетия существования Советского Союза была далеко не главным энергоносителем. На самом деле в Советском Союзе в XX веке значительно дольше использовали гораздо более разнообразный набор энергоносителей, чем в капиталистическом мире. Например, в ранний период истории СССР ключевым для советского руководства был вопрос о том, какое топливо позволит достичь поставленной самим Лениным цели по электрификации советской деревни. Уже в 1920 году приоритеты были расставлены в следующей последовательности: горючие сланцы, подмосковный уголь, торф, уральский уголь, уголь Донбасса, дрова и – только на последнем месте – нефть [Иголкин 19996: 120]⁶⁷. Такой порядок приоритетов задал тон развитию энергетики на весь период НЭПа и, как полагает Иголкин, способствовал тому, что разведке нефтяных месторождений за пределами уже известных нефтеносных отложений Кавказа уделялось недостаточно внимания – до случайного открытия нефти в Верхнечусовских Городках в 1929 году. До 1950-х годов Советский Союз был нетто-импортером нефти (в основном румынской) [Campbell 1976: 11].

Эта иерархия энергоносителей в первые годы существования Советского Союза привела к увеличению значимости угольной промышленности Пермского края, опиравшейся на дореволюционные угледобывающие предприятия в городах на территории Кизеловского угольного бассейна – «уральской кочегарки» – к северо-востоку от Перми. Таким образом, первые усилия Советского Союза по индустриализации и электрификации Урала опирались не на нефть, а на кизеловский уголь, тем более что электрификация самих угольных шахт к середине 1920-х годов позволила значительно увеличить добычу⁶⁸. Даже расширение региональной нефтяной промышленности после открытий в Краснокамске и на юге Пермского края в послевоенные десятилетия не внесло кардинальных изменений в местные представления о низкой значимости нефти в ряду региональных источников энергии. Другие источники энергии, помимо нефти, оставались для Пермского края критически важными и, временами, основными вплоть до конца советского периода, а потому для удовлетворения растущих энергетических потребностей пермских заводов в позднесоветский период продолжалась разработка месторождений Кизеловского угольного бассейна, а также использовалась гидроэнергетика – особенно после строительства в 1948–1959 годах (в одно время с созданием ПНОС) Камской ГЭС. Этот энергетический профиль хорошо укладывался в рамки более общих советских тенденций, и отставание Советского Союза от Запада в переходе на нефть в качестве основного источника топлива было довольно значительным⁶⁹. Место нефти в общем советском энергетическом балансе было, таким образом, еще одной причиной того, что ее добытчики и переработчики гораздо дольше, чем их коллеги на Западе, не обладали политической властью. К 1960 году более половины советской энергии добывалось из угля, 29 % – из нефти и 8 % – из природного газа. К 1982 году, в результате крупных инвестиций и внедрения программ развития, производство электроэнергии из нефти и газа в Советском Союзе выросло до 70 % [Hewett 1984: 34] и продолжал увеличиваться спрос на добычу большого объема нефти и газа для экспорта [Dienes 1985]. Однако к тому моменту – ко времени, когда Советский Союз в целом более всего зависел от валютных доходов от экспорта нефти, – значимость Волго-Уральских нефтяных месторождений резко сократилась, их заменили новые и высокопродуктивные месторождения Западной Сибири⁷⁰.

Заводская элита

На самом деле, если говорить о распределительной власти социалистического типа, истинной гордостью Пермского края никогда не была какого-либо рода энергетика. Так же как и везде на Урале, главными здесь были металлургия, оборонная и тяжелая промышленность. Самые первые пятилетние планы предусматривали для Пермского края строительство и реконструкцию нескольких заводов в Перми и ее регионе: бумажной фабрики на берегу Камы и еще одной возле Вишеры на севере (обе должны были использовать огромные лесные ресурсы региона), металлургического завода в Чусовом, моторного завода в Перми, а в северном районе вокруг Соликамска и Березников предполагалось интенсивно развивать добычу калийных солей и магния [Курбатова, Сафрошенко 2006: 67-140]. Начавшееся в 1934 году строительство нового оружейного завода продолжило дореволюционную традицию производства в Перми вооружений и предметов военного назначения.

Хотя Вторая мировая война, поставив под угрозу кавказскую нефть, увеличила значение недавно открытых нефтяных месторождений Пермского края, пусть объемы добычи там по-прежнему были невелики, еще большее влияние она оказала на развитие заводов и, как следствие, на набор профессий, характерный для Перми, ее политическую элиту и становление ее имиджа. Заводы Мотовилихи по-прежнему оставались ведущими производителями артиллерийских орудий, а новые заводы вносили огромный вклад в поддержку советской авиации военного времени, производя двигатели М-82 для самолетов-истребителей. Кировский военный завод стал первым из нескольких советских заводов, специализировавшихся на минометных и ракетных пусковых установках под общим названием «Катюша» [Федотова 2009: 33–37, 55–70]. Еще 124 завода были эвакуированы в Пермский край из Москвы в первые годы войны, причем 64 из них были перемещены в сам город Пермь [Курбатова, Сафрошенко 2006: 200–205]. О. Л. Лейбович в своем масштабном обзоре этой эпохи в истории Перми показывает, что «военная экономическая политика в наибольшей степени отвечала интересам руководителей предприятий» [Лейбович 2009: 17] – прежде всего директоров заводов. Далее он показывает, что Пермь в то время по большей части представляла собой четко поделенное на сектора пространство промышленного, заводского производства и ее еще нельзя было назвать «индустриальным городом» [Лейбович 2009: 42–43]. Этот статус появился позже – с развитием инфраструктуры и в рамках послевоенной консолидации политической элиты региона вокруг этих заводов.

С ростом числа крупных заводов, каждый из которых отчитывался перед своим министерством и обсуждал (а также «сочинял») свой собственный план, роль региональных лидеров и комитетов компартии стала решающей. Как показало классическое исследование Джерри Хафа, эти «советские префекты» на региональном уровне были одними из главных «смазчиков» советской экономики дефицита: они заключали сделки, оказывали давление на центр с целью увеличения финансирования и выступали посредниками для региональных предприятий [Hough 1969]⁷¹. То было сердце региональной распределительной власти – и ни «Пермнефть», ни ПНОС не входили в этот узкий круг. Тейн Густафсон в «Колесе фортуны» отмечает отсутствие в советской нефтяной промышленности вертикальной структуры – «системы вертикалей», как он ее называет [Густафсон 2017: 42], – и задается вопросом о том, как в отсутствие такой системы министерства могли хоть сколько-нибудь успешно сотрудничать на региональном или местном уровне. На этот вопрос он отвечает так же, как Хаф и Ратленд: параллельной организационной структурой являлась коммунистическая партия, у которой были как представители на каждом предприятии и в каждом министерстве, так и влиятельные региональные и всесоюзные комитеты. В любой момент глава регионального отделения партии мог воспользоваться линией прямой телефонной связи – так называемой вертушкой – и помочь в заключении соглашения между региональными предприятиями или между региональным предприятием и Москвой.

Хочу поделиться забавным фактом относительно вертушки, который мне сообщали не раз и в разных ситуациях, когда я проводил полевые исследования. В 1960-х и 1970-х годах – в период расцвета «Второго Баку», до середины 1970-х годов, когда добыча нефти снизилась, – у главы пермского регионального отделения коммунистической партии рядом с телефоном на столе лежал список номеров. По этим номерам можно было в любой момент связаться с руководителями заводов Пермского края, имевших общегосударственное значение. «Пермнефть» в этот список никогда не входила. Это, конечно, не означает, что лидеры регионального отделения партии никогда не занимались вопросами региональных нефтедобывающих предприятий. Наверняка занимались. Но широко известная история об отсутствии «Пермнефти» в списке номеров вертушки на самом деле указывает на проблему, ключевую для понимания советского нефтяного комплекса: несмотря на то что нефтедобыча имела большое значение для существования и развития социалистической системы – особенно на региональном уровне, – ее значение никогда не трансформировалось в авторитет или политическое влияние нефтяных предприятий в тех регионах, где они работали. Этот рассказ о вертушке излагается в истории одного постсоветского предприятия с учетом постсоветского нефтяного бума – времени, когда добыча нефти действительно стала важнейшей отраслью региональной политической экономии, – и завершается на скептической ноте: «Ну, подумаешь, нефть! Это же не двигатель Д-ЗОКУ!» [Биккель, Федотова, Юзифович 2009:65]. Фактически в случае с социалистической нефтью мы должны представлять себе систему, в которой региональный завод по производству двигателей обладал гораздо большим авторитетом и связями, чем региональное предприятие по производству нефти.

И действительно, ни один из руководителей региональных партийных комитетов советской эпохи не был связан с нефтяной промышленностью. Большинство из них продвигались по службе на металлургических и оборонных заводах Пермского края или во внутренних структурах коммунистической партии, а некоторые – в сельскохозяйственном секторе, в котором трудилась значительная часть населения региона. Крупнейшие политические лидеры Пермского края советской эпохи и начала постсоветского периода также пришли с региональных заводов и добывающих предприятий, не занимавшихся нефтью. Б. В. Коноплев, с 1972 по 1988 год занимавший пост первого секретаря Пермского обкома КПСС, сделал партийную карьеру, сыграв важную роль в строительстве Камской ГЭС. Б. Ю. Кузнецов, первый постсоветский губернатор Пермского края, инженер, до назначения на пост губернатора был начальником Камского речного пароходства и партийным функционером. Г. В. Игумнов, сменивший Кузнецова в 1996 году, начинал работать в угольных шахтах в районе Кизела. Единственным исключением – и то лишь отчасти – здесь является Ю. П. Трутнев, преемник Игумнова, начинавший свою карьеру в нефтяной промышленности в Полазне. Однако, по его собственным словам и чужим отзывам, о которых подробнее будет рассказано в следующих главах, путь Трутнева к политической власти начался именно тогда, когда он ушел из нефтяной промышленности и стал инструктором в Пермском городском комитете комсомола.

Металлургические субъекты социализма

Символические аспекты советской программы – способы, которыми труд, промышленность, человеческая субъективность и движение страны к утопическому будущему были представлены во всем, от искусства и кино до повседневной жизни и массовой культуры, – следовали общей тенденции, не делая почти ничего для формирования значимости и высокого статуса нефти и нефтяной промышленности. Не нефтяные фонтаны и буровые установки, а сталь и железо изображались повсюду в качестве одного из основных визуальных и литературных образов ранней советской эпохи, предоставляя богатые возможности для метафорического описания изменений человека и общества, которые были задуманы и должны были реализоваться в рамках социалистической программы. Рольф Хеллебаст утверждает, что «в советской литературе и культуре в целом основным символом коммунистической трансформации является металлизация революционного тела» [Hellebust 2003: 39]. Возможно, это преувеличение, но нельзя отрицать, что некоторые из важнейших образов социалистического проекта модернизации были связаны с преображением металлов, а не углеводородов – совсем не так, как, например, в Венесуэле, где «с помощью древней магии денег нефть выполнила фокус: положила в шляпу “первозданную” Венесуэлу, а вытащила оттуда уже “нефтяное государство”» [Coronil 1997: 111].

Если на Урале и можно было найти яркий образец того, какими станут советский социализм и его трудящиеся после «великого перелома», то не в Пермском крае, а восточнее – на металлургических заводах Магнитогорска. «Магнитогорск был не просто бизнесом для получения прибыли, – пишет Стивен Коткин, – а проектом преобразования страны: ее географии, ее истории и, прежде всего, ее народа. Магнитогорск был самой Октябрьской революцией, социалистической революцией, сталинской революцией» [Kotkin 1995: 71]. Далее Коткин отмечает, что значение выбранного Сталиным псевдонима – «человек из стали» – было понятно всем. Как и значение псевдонима сталинского протеже и заместителя В. М. Скрябина, взявшего фамилию Молотов – от слова молот. В 1940 году Пермь была переименована в Молотов и стала центром Молотовской области – и из уважения к самому старому большевику, и для того, чтобы ярко подчеркнуть, какая именно отрасль местной промышленности в первую очередь отождествлялась с социалистической программой. (Первоначальное название городу вернули в 1957 году – после секретного доклада Хрущева и последующей отставки Молотова.)

В более поздние годы советской эпохи образ советского металла потускнел, но заводы сохранили гордый статус образцовых. По сравнению с прославленными металлургическими заводами Перми региональная нефтедобывающая промышленность была зловонным, грязным, малопрестижным трудом, который небольшие бригады рабочих выполняли в отдаленных негостеприимных местах, по этой причине проживая в сельских районах. И хотя такие нефтехимические заводы, как ПНОС, гораздо больше соответствовали идеалам урбанизации и индустриализации, чем отдаленные нефтяные скважины, они тоже не могли сравниться с металлургическими заводами. Как показывает Жужа Гиль в своем увлекательном сравнении методов утилизации отходов на металлургических и химических заводах в Венгрии [Gille 2007: 84–87], сама природа химической промышленности в некотором смысле несовместима с системой централизованного планирования, изначально разработанной для заводов и поточного производства. Помимо того что химическое производство требовало меньших затрат мускульной энергии работника, чем сталелитейная и металлургическая промышленность, в нем было труднее определить задачи для каждого, а значит, труднее организовать социалистические соревнования и награды и сделать химические или нефтехимические заводы лидерами производства. Проверка датчиков, поддержание давления и регулировка температуры не подавали примеров высочайшего героизма социалистического труда.

Растущая зависимость Советского Союза в целом от нефтяных доходов тоже не внесла существенных изменений в эту символическую иерархию на региональном уровне. Как я уже отмечал ранее, социалистический нефтяной комплекс четко отделял продажи от добычи и переработки. Одна моя знакомая журналистка, излагая свои воспоминания о советской нефтяной промышленности, очень удачно резюмировала:

Я помню, когда в 1985 году я поступала на истфак [в Пермском государственном университете], моя приятельница поступала на нефтяной факультет в Политехническом институте. И поступала она потому, что там был самый маленький конкурс. То есть там вообще, можно сказать, конкурса не было. То есть, если я поступала, у нас был конкурс пять человек на место, то у них, по-моему, на два места был один человек. <…> Ну, нефтяники, нефтяники – в грязи там где-то колупаются. Плюс у них зарплата была очень маленькая. Вот у меня папа работал на ПНОСе. Он получал примерно 120 рублей [в месяц]. Он ушел в «Пермнефтеоргсинтез» с автобуса, он был водителем автобуса, как водитель автобуса он получал 360 рублей… на тех же [Пермских] моторах по 500–600. <…> То есть существовала нормальная зарплата. Нефтяники действительно 120–140. Но только если там, на буровой где-нибудь, 400.

Хотя она, не вдаваясь в подробности, рассказала только о разнице в зарплатах, на самом деле разница заключалась и в престижности работы, связях, доступе к жилью и отдыху, а также в других аспектах неравенства социалистического типа. Великие герои Пермского края и примеры для подражания, прославившие регион и составлявшие его политическую и экономическую элиту, обычно занимались закаливанием стали или конструированием ракет. В начале советского периода они могли добывать уголь. А вот нефть они добывали лишь в особых условиях, определявшихся географическим положением: в больших и малых нефтяных городах, особенно активно развивавшихся в 1950-70-х годах на юге Пермского края; для обитателей других мест они не являлись образцом для подражания⁷².

Нефтяные города и советская социальная сфера

До сих пор я писал о «Пермнефти», нефтедобывающем производственном объединении Пермского края, как о едином целом. На самом деле «Пермнефть» всегда состояла из нескольких производственных подразделений (их количество менялось), которые назывались нефтегазодобывающими управлениями, или просто НГДУ НГДУ были географически привязаны к нефтяным месторождениям или скоплениям нефтяных месторождений в Пермском крае, а их штаб-квартиры располагались в населенных пунктах – обычно в небольших городах – рядом с нефтяными месторождениями, которые они обслуживали. Каждое такое управление было полностью укомплектовано рабочими бригадами, необходимыми для добычи нефти, ее первоначальной транспортировки, технического обслуживания и ремонта скважин и других работ, обеспечивающих добычу. Это же относится к персоналу центральной конторы. В последние десятилетия советской эпохи НГДУ базировались в Краснокамске, Чернушке, Осе, Полазне (см. илл. 3) и Кунгуре. Это и были нефтяные города советского «Второго Баку».

Илл. 3. Посвященные нефтяной промышленности советская настенная роспись и постсоветский плакат на центральной площади Полазны – нефтяного поселка к северу от Перми. Фото автора, 2010

Нефтяные города и поселки капиталистического нефтяного комплекса – от долины реки Ойл-Крик в Пенсильвании XIX века до городов, возникших в наши дни на волне экономического бума над Баккеновской формацией в районе Бэдлэндс Северной Дакоты, – хорошо изучены и, в общем, хорошо осмыслены⁷³. В них зачастую неприкрыто существовало колоссальное классовое неравенство: высокооплачиваемые специалисты отрасли руководили добычей нефти на фоне отчаянно бедных местных сообществ. Более того, это неравенство часто накладывалось на неравенство расовое: первые американские нефтяные лагерные городки в Саудовской Аравии в середине XX века, как убедительно показывает Роберт Виталис [Vitalis 2006], были почти что «анклавами Джима Кроу», созданными по образцу американского Запада⁷⁴. Проявления подобной динамики наблюдались и в нефтяных городах Пермского края, но, поскольку в условиях социалистического способа производства при партийно-государственном аппарате управления нефть имела иное значение, эти проявления были гораздо менее масштабными, а их последствия не столь существенными. Например, первые открытия нефти на территории Пермского края осуществлялись при помощи приезжих – в основном специалистов и работников, эвакуированных из Баку и Грозного, – но барьер между переселенцами и местными жителями существовал недолго. В довольно короткие сроки были созданы региональные учебные заведения для подготовки нефтяников, и вскоре местные жители взяли на себя руководство разработкой нефтяных месторождений края. Поэтому на юге Пермского края в более поздний период татарская и башкирская этнические общности были широко представлены в местных НГДУ и «Пермнефти» – в том числе на руководящих должностях.

Социализм советского типа стремился так скоординировать все аспекты человеческой жизни, чтобы способствовать движению к светлому социалистическому (и в конечном итоге коммунистическому) будущему⁷⁵. Бесспорно, эти стремления во многом потерпели крах, но они тем не менее создали особые типы организационных структур и среду жизнедеятельности, а также внедрили в массовое сознание ожидания, заложившие условия для всего – от высокой политики до повседневной жизни. Советские моногорода, значительная часть населения которых была занята в одной отрасли, служили основными локациями для всей этой деятельности. Для таких городов местное предприятие было центром, в котором концентрировалась не только четко определенная деятельность в сфере нефтедобычи, но и партийная политика, жилищное строительство, образование, культура и многое другое. Рассмотрим это на примере Осы.

С момента своего основания в 1591 году и до 1960-х годов Оса, расположенная примерно в 125 километрах к югу от Перми, была в основном сельскохозяйственным поселением, а наибольшую известность ей принесли события, произошедшие в конце XVIII века, когда некоторое время здесь базировались восставшие крестьяне во главе с Емельяном Пугачевым. Несмотря на то что другие уезды Пермской губернии в эпоху императорской России стали заводскими центрами под протекторатом дворянских родов Строгановых и Демидовых, Оса оставалась преимущественно сельскохозяйственным районом. Но с полномасштабным открытием Волго-Уральского нефтяного региона ее положение стало быстро меняться. Первая нефть была добыта из недр под Осой в мае 1963 года, и спустя всего несколько лет Оса стала «городом нефтяников» [Гашева 2007: 44]. Она быстро превратилась в одну из основных производственных баз для добычи нефти на юге Пермского края, для чего здесь развивалась инфраструктура как нефтяной промышленности, так и социальной и культурной сферы в целом: были построены первые многоэтажные жилые дома, дворец культуры, новые детские сады и школы, гостиница, а к концу 1970-х и началу 1980-х годов улицы Осы и дороги, соединявшие ее с нефтяными месторождениями и крупнейшими городами региона, Пермью и Чайковским, были заасфальтированы. К концу советского периода в сфере нефтедобычи в Осе работало на десяти отдельных месторождениях около пяти тысяч человек.

Практически всеми этими аспектами общественной жизни управляло Осинское НГДУ «Пермнефти». В «Летописи осинской нефти (1963–1993)» [Калимулин 1993] последовательно рассматриваются составные части Осинского НГДУ, и структура этой брошюры, таким образом, дает некоторое представление о тесной взаимосвязи между деятельностью нефтедобывающего предприятия и остальной жизнью в Осе. Сначала рассматриваются нефтедобывающие подразделения – в соответствии с месторождениями, которые они разрабатывали, – а затем перечисляются различные отделы, обеспечивавшие работу нефтедобывающих подразделений: от тех, что занимались ремонтом и реконструкцией, до тех, что занимались бурением артезианских скважин (в истощенные месторождения закачивали огромное количество воды, чтобы сохранить приток нефти). Половину книжки занимают разделы, посвященные особенностям жизни в Осе, связанным с нефтедобычей. Например, выработка электроэнергии и, одновременно с этим, пара и горячей воды служили как в работе нефтяных компаний на производственных площадках, так и в городских многоквартирных домах, где жили нефтяники и их семьи, в магазинах, школах, детских садах, санаториях и так далее. Дворец культуры нефтяников, построенный в 1985 году, включал в себя концертный зал, кинозал, множество специальных студий, а перед фасадом даже устроили площадь с фонтаном. Здесь проходили не только обычные мероприятия и собрания коммунистической партии, но также выступления танцевальных и инструментальных ансамблей и театральных трупп. Подобным же образом были устроены дома культуры в ряде городов и поселков Пермского края в годы «Второго Баку». К концу советского периода на балансе «Пермнефти» было более миллиона квадратных метров жилья, 44 детских сада и шесть санаториев-профилакториев, а также предприятие несло ответственность за многочисленные дороги общего пользования, связывавшие нефтяные города, такие как Оса, с региональным центром [Биккель, Федотова, Юзифович 2009: 85].

Подобные процессы развернулись вокруг ПНОС и в самой Перми. На территории будущего Индустриального района Перми – на тогдашней городской окраине – первоначально располагалось несколько небольших деревень. После того как в 1949 году было принято решение о строительстве нефтеперерабатывающего завода, здесь возвели несколько небольших фабрик, общежитий и других объектов для обеспечения процесса строительства материалами и рабочей силой. Позднее, в 1950-х и начале 1960-х годов, когда нефтеперерабатывающий завод заработал, на месте этих зданий разместили объекты социальной инфраструктуры для работников завода: множество жилых домов, дворец культуры и, в 1965 году, музей [Сверкальцева 1998: 23]. Они дополнили школы и больничный комплекс, появившиеся здесь еще в начале 1950-х годов. В 1972 году территория застройки вокруг нефтеперерабатывающего завода разрослась настолько, что превратилась в новый городской район – Индустриальный.

В Осе, как и в других моногородах, культурные и развлекательные мероприятия были тесно связаны с градообразующими предприятиями. История Индустриального района дает ответ на риторический вопрос о взаимосвязи промышленного и культурного производства: «Много это или мало на один район: два Дворца культуры, две музыкальные и одна художественная школы, кинотеатр “Мир”, шесть библиотек? Способны ли они “обогреть” население столь обширной территории?» [Гладышев и др. 2002:109].

Ответ занимает десятки страниц, включая длинный список множества предприятий культурной сферы Индустриального района, выдающихся деятелей культуры и ключевых достижений. Развивающая работа с населением, которую вела всесоюзная сеть приписанных к предприятиям домов культуры, принимала различные формы: от скучных лекций, организованных коммунистической партией, – мероприятий, которые обычно плохо посещались и в основном игнорировались, – до гораздо более популярных торжеств по поводу производственных достижений, а также праздников. Если в официозной металлической символике советского культурного производства нефтяники оставались в тени заводских рабочих, то в их собственных клубах и домах культуры это было не так. Здесь, в этом локальном контексте, квалифицированные советские работники культуры, трудившиеся в специальных отделах культуры НГДУ и ПНОС, славили нефть и труд по ее добыче и переработке, вели летопись событий и вписывали их в местную и общегосударственную историю. Одним словом, здесь нефтяники получали «признание» [Donahoe, Habeck 2011: xi]⁷⁶ – зачастую даже большее, чем предполагалось генеральной линией партии.

Оглядываясь на эту эпоху уже из постсоветских лет, Н. И. Кобяков, один из руководителей ООО «ЛУКОЙЛ-Пермнефть», так охарактеризовал нефтяные моногорода региона:

Ведь что представляла собой «Пермнефть»? Натуральное хозяйство, где было все – от научно-исследовательских институтов до сельскохозяйственных ферм и теплиц. Мы сами вели разведку нефти, сами проектировали разработку залежей, сами бурили, обустраивали месторождения, сами эксплуатировали, сами оборудование ремонтировали, сами сельхозпродукцию выращивали, сами своих детей воспитывали в детских садах, сами себе организовывали досуг… [Бондаренко 2003: 126].

Экология, окружающая среда и конец социалистического нефтяного комплекса

Наконец, еще одним значимым элементом социалистического нефтяного комплекса были его отношения с окружающей средой. В течение большей части советского периода в «коммунистических представлениях об окружающей среде»⁷⁷ [Snajdr 2008] природе – как самостоятельному деятельному началу, требующему заботы, а не как инструменту, используемому в социалистических проектах во благо человеку, – уделяли мало внимания. Поэтому довольно удивительно, что к концу советской эпохи экологический активизм стал одним из главных векторов политической критики⁷⁸. В Пермском крае, как на добывающих, так и на нефтеперерабатывающих площадках, нефтяные компании вводили методы работы, которые – после событий Чернобыля и, если смотреть шире, в условиях горбачевской гласности и перестройки – приобретали ключевое значение.

Последствия «ядерных взрывов в мирных целях»

Поскольку советские планировщики, геологи и инженеры стремились максимизировать продуктивность нефтяных месторождений в условиях социалистического дефицита, они снова и снова обращались к технологическим инновациям, в том числе к новым методам бурения. В Пермском крае были проведены первые советские эксперименты с диагональным и горизонтальным бурением [Абатурова 2003: 39], а турбобур стал привычным инструментом именно в Волго-Уральском бассейне [Campbell 1968:108–120]. Другие методики были направлены на трансформацию самих нефтяных залежей, и главной из этих методик было заводнение: практика закачивания значительного количества воды в истощенные скважины с целью повышения давления и добычи большего количества нефти.

В 1960-х годах к этим методам добавили подземные ядерные взрывы, которые, как считалось, могли придать нефтяным пластам иную форму, что позволило бы увеличить добычу. Первые два подземных ядерных взрыва в Пермском крае были проведены в 1969 году в двадцати километрах от Осы, каждый на глубине чуть более 1200 метров и мощностью в 7,6 килотонны. Хотя в бурении специальных скважин для установки ядерных зарядов участвовали бригады из Пермского края, взрывы осуществляли советские военные после одобрения на уровне Политбюро. Они были частью широкой программы Советского Союза «Ядерные взрывы для народного хозяйства», предусматривавшей использование ядерных зарядов для всего – от увеличения добычи нефти и газа до изменения русел рек и формы горных хребтов⁷⁹. (Соединенные Штаты осуществляли аналогичные проекты, включая использование подземных ядерных взрывов для стимулирования добычи природного газа на американском Западе, в рамках операции «Плаушер»⁸⁰. Но масштаб их был значительно меньшим, чем у советской программы.)

Взрывы вблизи Осы не привели к значительному увеличению добычи нефти на окрестных скважинах, хотя дома поблизости тряхнуло так сильно, что пришлось восстанавливать большинство кирпичных печей [Биккель, Федотова, Юзифович 2009: 72]. К 1976 году стало ясно, что в местные грунтовые воды проникает значительное количество радиационного излучения – так же как и в добытую нефть, и в средства транспортировки сырой нефти к перерабатывающим предприятиям [Курбатова, Сафрошенко 2006:401]. Хотя некоторые скважины, в которых уровень радиации признали недопустимо высоким, были закрыты, нефтяное месторождение Оса в целом продолжали эксплуатировать. Эти результаты, однако, не пресекли попыток Советского Союза использовать подземные ядерные взрывы для увеличения добычи нефти. Еще пять устройств было взорвано в недрах Пермского края в 1980-х годах, все – далеко на севере, на Гежском нефтяном месторождении, в восемнадцати километрах от города Красновишерска [Соколова 2003:4]. Результат был таким же, как и в Осе: никакого заметного увеличения добычи нефти не произошло, но повсюду в окружающей среде возрос уровень радиации.

Два последних подземных взрыва под Красновишерском произошли в 1987 году – в период горбачевской гласности и перестройки, а также роста экологического сознания, – и местный геолог, специалист по бурению, во главе группы обеспокоенных жителей Красновишерска потребовал предоставить дополнительную информацию о потенциальной опасности подземных взрывов для здоровья и экологии. Хотя они не получили никакой существенной информации, их требования, по-видимому, способствовали тому, что всего за день до седьмого из запланированных подземных взрывов возле Красновишерска (на самом деле боеголовка уже была в земле) Горбачев ввел мораторий на подземные ядерные испытания и другие взрывы [Курбатова, Сафрошенко 2006: 402].

Тучи над головой

В самой Перми разворачивалось такое же движение активистов, как и в Красновишерске, только более масштабное, и тоже обращенное к проблемам нефтяной промышленности. 15 мая 1987 года газета «Вечерняя Пермь», в то время не являвшаяся официальным печатным органом коммунистической партии, опубликовала статью, которую продолжали обсуждать и цитировать даже почти четверть века спустя, когда я приступил к своему исследованию. Статья называлась «Тучи над головой», и в ней подробно описывались те опасности для окружающей среды и здоровья человека, которые создавались выбросами предприятий ПНОС в Индустриальном районе Перми⁸¹. Вскоре фотокопии статьи были расклеены на стенах и во всех общественных местах города, что положило начало формированию первого городского экологического движения. Редакцию «Вечерней Перми» завалили письмами, и до конца года газета напечатала еще серию откликов и дополнительных интервью. Прежде такой способ открытого обмена мнениями в газете не был знаком региону; спустя десятилетия о нем часто вспоминали как о том моменте в общественной истории Перми, когда стала ощущаться реальность перестройки. Этот момент назван ключевым в мемуарах почти всех известных политиков той эпохи [Сапиро 2003; Сапиро 2009: 70; Игумнов 2008: 286].

В длинной серии статей в «Вечерней Перми» были подробно описаны конкретные случаи несоблюдения существующих стандартов и экологических норм, а также случаи небрежности со стороны надзорных органов, которые обязаны были следить за этими проблемами. Например, в одной статье речь шла о сбросе салициловой кислоты – обычного продукта переработки нефти, который даже в относительно небольших количествах может вызвать ожоги и сыпь, – в реку Каму, несмотря на регламенты и положения, предусматривающие, чтобы никакие вещества, сбрасываемые в реку после обработки, не снижали качество питьевой воды⁸². Даже члены коммунистической партии, работавшие в ПНОС, не стеснялись писать письма редактору, призывая во имя здоровья и благополучия жителей Перми к всесторонней оценке и смягчению экологических последствий и вреда от деятельности предприятия. Газета сделала вывод на основании этих откликов, поощряя дальнейшее участие в движении: «Но времена меняются. Теперь нет зон, закрытых для критики, а значит, стало возможным деловое, конкретное вмешательство и исправление положения»⁸³. Вскоре эта проблема достигла высочайшего уровня в Пермском крае – Областного комитета коммунистической партии, который к лету 1987 года приказал изучить экологические мероприятия и условия на всех заводах и других промышленных предприятиях на всей территории региона⁸⁴.

В начале июня Пермский городской комитет КПСС созвал собрание, чтобы ознакомиться с мнениями специалистов и отреагировать на общественный резонанс. На встрече генеральный директор ПНОС В. П. Сухарев назвал обвинения, перечисленные в «Тучах над головой», «справедливыми и своевременными» и отметил, что, согласно последним пятилетним планам, рост производственных потребностей нефтеперерабатывающего завода опережает рост его возможностей по защите местной окружающей среды. Он сообщил о намеченном капитальном ремонте, о новых процедурах для обеспечения соблюдения существующих правил и активизации усилий по созданию санитарной зоны вокруг ПНОС путем расселения жителей города, чьи дома подвергались необратимым загрязнениям. Он отметил, что такие переселения в какой-то мере проводились уже с 1960-х годов, но теперь зона расселения будет расширена до улицы Первомайской включительно и сто семей из этой зоны будут переселены в 1987 году, а остальные – к 1990 году⁸⁵.

В официальном ответе партии, опубликованном в газете позднее на той же неделе, признавалась серьезность ситуации, а вина частично возлагалась на постоянный спрос на продукцию и решающее значение ПНОС для региональной экономики, которые и стали причиной неприемлемо низкого внимания к экологическим проблемам. Также была обещана программа капитальных улучшений⁸⁶.

В сопроводительном материале, написанном исполняющим обязанности директора и председателем отделения партии в ПНОС, отмечалось, что в 1970-х годах, когда предприятие занималось в основном переработкой нефти, отрицательные последствия его воздействия на окружающую среду были похвально незначительны. Но, по его словам, поскольку ПНОС расширил свою работу, включив в нее другие аспекты нефтехимической и химической переработки – в том числе производство бутана, мочевины и аммиака, – экологический менеджмент усложнился, а завод не был обеспечен ресурсами, необходимыми для выполнения запланированных природоохранных задач. Он обещал, что теперь строительство новых средств производства, которые позволят еще глубже перерабатывать нефтепродукты, развернется с полным вниманием к охране окружающей среды⁸⁷.

Общественный протест не прекратился, и в последующие месяцы ПНОС боролся за то, чтобы его не закрыли, и использовал самые разные стратегии для достижения компромисса. Например, поскольку активисты сосредоточили большую часть своего внимания на новом, строящемся нефтеперерабатывающем заводе ПНОС, нескольким лидерам местного экологического движения оплатили поездку в другой город, где уже работал аналогичный объект, пытаясь продемонстрировать его безопасность. Эта поездка не привела ни к каким компромиссам, и все же серия публичных встреч и газетных статей привлекла внимание к постоянно растущему списку экологических опасностей: горам ядовитых отходов, загрязнению рек, испарению горючих химикатов и многому другому. Несмотря на то что ПНОС все-таки выжил, работа над новым нефтеперерабатывающим комплексом «Парекс» была приостановлена до получения от Министерства нефтепереработки и нефтехимии нового финансирования для экологической модернизации и смягчения последствий переработки.

Полтора десятка лет спустя Сухарев, ставший главой ПНОС всего за год до того, как статья «Тучи над головой» была расклеена по всей Перми, вспоминал:

Иначе как «монстром», губящим природу и здоровье людей, завод тогда не называли. Экологические проблемы стали в Перми толчком для процессов, которые сейчас мы называем демократическими. И так случилось, что на острие крупного социально-экономического конфликта попали мы⁸⁸.

В постсоветском исследовании об истории компании этот эпизод в целом рассматривается схожим образом, и там с некоторой обидой говорится о том, что именно ПНОС, а не какое-нибудь другое из крупных предприятий города, загрязнявших окружающую среду (а в них не было недостатка), принял на себя основной удар общественного гнева:

Пристальное внимание общественности страны привлекает каждый завод, каждая фабрика, чье воздействие отрицательно сказывается на здоровье человека. В нашем городе за примером далеко ходить не надо. Несмотря на то, что завод имени Орджоникидзе со своим ярко-желтым дымом находится прямо в зоне отдыха горожан… город ополчился на нас. Статья в «Вечерке» «Тучи над головой» имеет громадный общественный резонанс: жители Первомайки требуют расселения, а весь город – если не полной остановки «главного монстра», то уж прекращения только что начавшегося строительства «Парекса» – обязательно [Сверкальцева 1998: 57].

Помимо того что ПНОС находился в центре Индустриального района города, имелась, вероятно, еще одна веская причина, по которой именно ПНОС, а не какая-либо другая промышленная организация оказался в центре внимания экологических активистов: он не был самым авторитетным и не обладал самыми тесными политическими связями с промышленными организациями города. Он не отождествлялся с верхними эшелонами регионального политического устройства или с военными и, таким образом, стал идеальной целью для пробной попытки еще не оперившегося экологического движения. Даже когда в самом конце советской эпохи нефтяной сектор занял ключевую позицию в представлениях о регионе, эта позиция досталась ему отчасти из-за сравнительно низкого положения в неофициальной региональной иерархии.

В начале 1990-х и в последующие годы велись серьезные споры о том, действительно ли ПНОС смог многое исправить в короткий срок, но экологические проблемы не исчезли и в 1990-х, и в 2000-х годах. И, пожалуй, наиболее значимым последствием полемики вокруг статьи «Тучи над головой» была наглядная демонстрация того, как проблемы экологии и здоровья человека могут стать каналом для широкомасштабных и, по сути, революционных политических изменений. Задолго до того, как появились пресс-секретари, отделы по связям с общественностью, программы корпоративной социальной ответственности и международные стандарты экологической защиты, разногласия, возникшие вокруг ПНОС в конце 1980-х годов, преподали руководителям нефтяных компаний и политикам региона первый урок того, как экологическая критика может привести к политической реформе. Урок был усвоен. Необходимость предотвращения подобных инцидентов действительно заняла видное место в списке приоритетов этих руководителей и политиков, поскольку после 1991 года нефтяная промышленность стала в регионе основной.

1.«Бетон» по-английски – «concrete». «Concretization» – не только «опредмечивание», но и «бетонирование». – Примеч. перев.

2.О конспирологии в России можно почитать у Ушакина [Oushakine 2009а] и Боренштейна [Borenstein 2019]. У Бойера [Boyer 2006] дан превосходный обзор пользы теорий заговора для антропологии.

3.См., например, исследования, проведенные в районах Восточной провинции Саудовской Аравии [Jones 2010], побережья Мексиканского залива [Breglia 2013], дельты Нигера в Нигерии [Watts 2004; Watts 2012], озера Маракайбо в Венесуэле [Tinker Salas 2009], а также в США – долины Ойл Крик в Пенсильвании [Black 2003], долины Сан-Хоакин и бассейна Лос-Анджелеса в Калифорнии [Sabin 2004; LeMenager 2014], побережья штата Луизиана [Austin, McGuire, Higgins 2006]. Рассматривая эти этнографические исследования как региональные, я в первую очередь опирался на работы Сиварама-кришнана [Sivaramakrishnan 1999] и Фергюсона [Ferguson 1999]. Актуальные антропологические данные по регионам можно найти в работах Битюшковой [Bituskova 2009] и Уилсона [Wilson 2012].

4.К источникам по советским и постсоветским регионам я обращусь в соответствующих разделах; особенно рекомендую ознакомиться с работой Евтухова [Evtuhov 2012] и с широкомасштабным исследованием локальных режимов, проведенным В. Я. Гельманом [Gelman 2002; Гельман, Рыженков, Белокурова, Борисова 2002; Гельман, Рыженков 2010].

5.«Железная клетка» (iron cage) – социологический термин, возникший в результате перевода на английский термина Вебера stahlhartes Gehause. В русском переводе работы Вебера используется более точное выражение «стальной панцирь» [Вебер 1990: 206]. – Примеч. ред.

6.См., например, [Росс 2015].

7.См., например, [Mitchell 2011; Barry 2013]. См. также у Ричардсона и Вешкальнис [Richardson and Weszkalnys 2014] об онтологическом подходе к «материальности ресурсов» как постоянно находящихся в процессе становления.

8.Об антропологическом видении ресурсного проклятия см. у Берендс, Рейны и Шлее [Behrends, Reyna, Schlee 2011].

9.В числе прочих исследований об энергетике в Евразии, в рамках которых удалось творчески объединить государственную и международную политику, политику знаний и культурную политику, а также материальную часть энергетического сектора, рекомендую работы Кеннеди [Kennedy 2008; Kennedy 2014: 195–228] и Барри [Barry 2013].

10.Аптер утверждает, что к нигерийскому нефтяному буму и его последствиям в большей степени применима семиотическая парадигма Бодрийяра [Бодрийяр 2003], поэтому его подход несколько отличается от того, который я использую здесь.

11.Такой подход к определению материальности обусловлен тем, что в антропологии обычно опираются на семиотику Пирса. Отсылаю вас к весьма информативному изложению того, что повлияло на мой подход, в работе Кина [Keane 2003], а в работах Манн [Munn 1986] и Минли [Meneley 2008] можно ознакомиться с общепринятым подходом, который я здесь не разбираю.

12.Обширный обзор антропологических изданий, опубликованных между 1985 и 2003 годами, проведенный Баллардом и Бэнксом [Ballard, Banks 2003], показывает, что государства, корпорации и местные сообщества все чаще дублируют работу друг друга.

13.См. в первую очередь [Welker 2014].

14.Во многих отношениях первым антропологическим исследованием, в котором использовался этот подход к изучению нефтяной промышленности, стало описание племенной политики в Ливии, сделанное Джоном Дэвисом в эпоху «углеводородного общества» [Davis 1987]. Значимые примеры последних лет можно найти в статье Голуба и Ри [Golub, Rhee 2013] и во впечатляющем анализе государства-рантье Саудовской Аравии, проведенном Штеффеном Хертогом, который смог выделить «институты, социальные группы и социальные сети» [Hertog 2013: 3], способствующие неравномерному распределению нефтяной ренты. Для постсоветского пространства лучшие исследования на тему энергетической ренты и ее роли в формировании различного рода элит принадлежат Маргарите Балмаседе – например, [Balmaceda 2013].

15.См., например, [Gal, Kligman 2000: 20].

16.Подробнее о добывающей промышленности и об особом внимании к КСО см. [Rajak 2011]. Антропология корпораций наглядно изложена у Уэлкер, Партриджа и Хардин [Welker, Partridge, Hardin 2011], а представление Ханна и Харта [Hann, Hart 2011: 155–159] о месте корпораций в возрожденной экономической антропологии XXI века во многом отвечает задачам данного исследования.

17.О разнообразных проектах, которые зачастую определяли как КСО, см. у Олда, Бернштейна и Кашора [Auld, Bernstein, Cashore 2008]. Об этнографических и смежных с ними подходах, повлиявших на мой подход к КСО, см. у Барри [Barry 2004]; Уоттса [Watts 2005]; Кирша [Kirsch 2007, 2014]; Уэлкер [Welker 2009]; Раджак [Rajak 2011]; и Уэлкер и Вуда [Welker, Wood 2011]. О странном отсутствии государства во многих исследованиях КСО см. в работе Бонда, Канг и Муна [Gond, Kang, Moon 2011].

18.См., например, [Манн 2018; Бурдье 2007].

19.Действительно, Сойер [Sawyer 2004] и Шевер [Shever 2012] именно так позиционируют свои этнографические исследования нефтяной промышленности, и я убежден, что анализ отношений государств и нефтяных компаний, который дает превосходный материал для теоретической оценки роли государства и корпорации на ранних стадиях капитализма, также можно использовать и в оценке его современного состояния.

20.О роли интеллектуалов и деятелей культуры в социалистических системах и первых последствиях их возникновения см. также у Суни и Кеннеди [Suny, Kennedy 1999], Кеннеди [Kennedy 1992] и Конрада и Селеньи [Konrad, Szele-nyi 1979]; об интеллектуалах и нациях в более широком смысле см. особенно: [Boyer, Lomnitz 2005]. Техническая интеллигенция в основном работала в аппарате перераспределительного планирования, в то время как культурная или творческая интеллигенция – в областях искусства, литературы, театра и т. д. Важно отметить, что советское культурное строительство разворачивалось в сфере повседневной жизни и создания более «культурного» народа. См., например, [Kelly 1999; Kelly 2004].

21.См., например, [Oushakine 2009b].

22.Этот сдвиг произошел в рамках смены парадигм, связанной с тем, что сам капитализм, похоже, переживает фазу, в которой потребление значит больше, чем производство: исследования, посвященные образу товара, рекламе и брендингу играют главную роль в осмыслении культурного опыта как в постсоветском мире, так и на территориях других государств. «Патриотизм отчаяния» Ушакина [Oushakine 2009а] является примером того, что в исследованиях 1990-х и начала 2000-х годов интеллектуалы и потребление еще могли оставаться элементами одной аналитической структуры.

23.Я отложу обсуждение вопроса о том, был ли Советский Союз нефтегосударством, до главы первой; если коротко, я думаю, что этот вопрос лишь отвлекает от главной темы и поиск ответов на него лишь затрудняет понимание решающих отличий социалистической нефти от капиталистической.

24.Спасибо Гульназ Шарафутдиновой, познакомившей меня с работой Калинина.

25.См. также [Verdery 1996: 204–228].

26.Об антропологических исследованиях взаимосвязи природных ресурсов и понимания времени см. [Ferry, Limbert 2008], а также [Limbert 2010]; в [Rogers 2015] дан более детальный обзор исследований отношения нефти и понимания времени.

27.См. особенно [Weszkalnys 2011: 2014].

28.Транзитология – междисциплинарная научная область в западной науке, опирающаяся на экономику и политологию, которая в 1990-х годах была сосредоточена на быстром «переходе» к рыночному капитализму и либеральной демократии после распада Советского Союза.

29.В этом вопросе я присоединяюсь к ряду других наблюдателей продолжающихся постсоветских преобразований: см. работы Ханна и др. [Hann et al. 2007], Чари и Вердери [Chari, Verdery 2009], Крида [Creed 2011: 5-11] и Роджерса и Вердери [Rogers, Verdery 2013].

30.Роберт Орттунг [Orttung 2004: 53] называет Пермский край «неоднородным» регионом, являющимся базой для целого ряда крупных предприятий помимо «ЛУКОЙЛ-Пермь».

31.Я благодарен Стюарту Киршу за то, что он поделился своими соображениями по этому вопросу.

32.См. особенно [Фадеева 2006; Фадеева 2008].

33.В числе монографических исследований подобного типа: [Reed 2009; Auyero, Swistun 2009; Shever 2012].

34.См. [Burawoy, Verdery 1999: 2–3; Humphrey, Mandel 2002].

35.Эпиграф: [Биккель, Федотова, Юзефович 2009: 27].

36.Подробнее о месторождении Дарст-Крик см. у Смит: [Smith 2010].

37.Так же хорошо известными эпизодами долгой борьбы с перепроизводством являются усилия «Standard Oil» по установлению и поддержанию монополии при Дж. Д. Рокфеллере и, спустя десятилетия, основание Организации стран – экспортеров нефти (ОПЕК). «Особые отношения» США с Саудовской Аравией в эпоху холодной войны и после нее в основном были обусловлены нефтяными запасами и производственными мощностями королевства, настолько огромными, что страна с ними становилась стабилизирующим производителем, способным – по крайней мере, теоретически – помешать кризису перепроизводства путем корректировки собственного производства, меняя мировые цены на нефть в ту или иную сторону (см., например, [Mitchell 2011:200–230]). Широко известные прогнозы исчерпания планетарных нефтяных запасов в ближайшем будущем или в среднесрочной перспективе – как те, что циркулировали в обществе в период нефтяного кризиса начала 1970-х годов, так и те, что отразились в недавних опасениях о пике мировой нефтедобычи, – также подпитывают опасения в том, что нефть конечна, и способствуют росту прибыли. Гэри Боуден [Bowden 1985] утверждает, что изменение оценок запасов в нефтяной промышленности в 1970-е годы тесно связано с отраслевыми стратегиями накопления капитала и фактически ими поддерживается; об изучении корпоративных стратегий и их связи с текущими дискуссиями о пике добычи нефти см. у Бриджа и Вуда [Bridge, Wood 2010], а подробное изложение стратегий относительного дефицита нефти и накопительных стратегий в промышленности XXI века см. в [Retort 2005: 38–77]. Лаббан [Labban 2008] теоретически осмысляет отношения между добычей нефти и космосом, а Сабин [Sabin 2004] дает представление о сходных проблемах в другом нефтяном регионе США – Калифорнии.

38.См. также: [Coronil 1997: 109–110].

39.Выбирая аналитическую стратегию, в которой противопоставляются капиталистические и социалистические нефтяные комплексы, я учитываю, что сюжеты, подчеркивающие их общие черты, также могут быть очень полезны – и эта аналитическая стратегия лучше всего была реализована в работе Кейт Браун [Brown 2013] об атомных городах СССР и США. Я не отрицаю, что важные сходства могут быть обнаружены и в вопросе нефти, от технологических приемов до представлений о современности и роли нефтяных доходов в федеральных бюджетах. Я не утверждаю, что не было никаких сходств, а скорее что исследование истории становления некоторых особенностей и характерных черт советского нефтяного комплекса значительно улучшает наше понимание нефти в XX веке в глобальном контексте и, что важнее всего для представленных мной доводов, преобразований 1990-х и 2000-х годов в самой России.

40.Рабочее движение на бакинских нефтяных месторождениях помогло Сталину ступить на путь революционера в 1907–1908 годах [Suny 1972], и значительное число бывших нефтяников из Баку достойно продолжили свои карьеры в Советском Союзе (по словам Сары Бринегар в частной беседе).

41.Цит. по: [Славкина 2007: 44].

42.Главным исключением здесь можно назвать работу Сары Бринегар о нефти в революционном и раннем советском Азербайджане [Brinegar 2014]. Также у Славкиной [2007:13–36] можно ознакомиться с одним из лучших обзоров русскоязычной историографии, связанной с нефтью.

43.См., например, [Watts 2004]. В более поздних публикациях Уоттс убедительно пишет о «нефтяной ассамблее» как о способе связать элементы самой нефтедобывающей промышленности, включая скважины, контрольно-замерные станции промысловой распределительной системы, танкеры и т. д., с «порядками жизни и смерти на постколониальном Юге и передовом капиталистическом Севере» [Watts 2012:440; Watts, Appel, Mason 2015]. Хотя это и близко к тому, что я имею в виду, говоря о советском мире, я предпочитаю использовать более ранний и менее конкретный термин «нефтяной комплекс», отчасти потому, что термину «ассамблея» потребовалось бы точное определение в связи с его все возрастающим использованием в антропологии (например, [Ong, Collier 2004]), что было бы полезно, но отвлекало бы от поставленных мною задач.

44.Цит. по: [Иголкин 2005: 154–155].

45.Второе Баку // Правда. 1939. 7 авг.

46.По вопросу разработки Волго-Уральского бассейна от региона к региону см. [Трофимук 1957: 97-142]: в этой работе рассматривается история Пермского края в контексте разведки и открытия нефтяных месторождений в Татарской и Башкирской АССР. В Татарской АССР находилось крупнейшее в Волго-Уральском бассейне месторождение нефти – месторождение Ромашкино, открытое в 1948 году. См. также: [Иголкин 2005:146–154; Славкина 2007:48–94].

47.О нефти и насилии в капиталистическом мире см., например, работы Уоттса и Хубера [Watts 2001; Watts 2008; Huber 2011]. Среди наиболее неоднозначных работ о взаимосвязи нефти и насилия в капиталистическом контексте – «Глобальная политическая экономия Израиля» Ницана и Бихлера [Nitzan, Bichler 2002], в которой исследуется взаимодействие между корпорациями оружейников и нефтяными корпорациями («оружейно-нефтедолларовая коалиция») в глобальной капиталистической системе и его связь с ближневосточными войнами второй половины XX века.

48.Геологический комитет ранее уже был потрясен серией арестов и расследований в 1929–1930 годах, известной как «дело Геолкома», в ходе которого некоторые ведущие геологи были арестованы и приговорены к длительным срокам тюремного заключения [Заблоцкий 1999].

49.Нефть «мертвая» – нефть в пласте-коллекторе, не содержащая растворенных газов и не находящаяся под напором краевых вод; может встречаться на небольших глубинах. URL: НЦр:/Лл™™^еопаЙ. ги^1°88агу/нефть_мертвая (дата обращения: 06.12.2020). – Примеч. перев.

50.Среди многочисленных исследований, посвященных советскому дефициту, примеры переговоров о планах на уровне предприятия и подобного рода манипуляций, характеризующих добычу нефти в Советском Союзе, см. у Берлинера, а также у Буравого и Лукаша [Berliner 1957; Burawoy, Lukacs 1992]. О том, что планирование носило в основном политический характер, см., например, у Рутланда [Rutland 1985].

51.В нижеследующих абзацах я в основном опираюсь на работы Кэмпбелла, Густафсона и Мозера [Campbell 1968:87-120; Campbell 1976:14–25; Gustafson 1989; Moser 2009: 109–114].

52.Благодарю Питера Рутланда за эту формулировку.

53.См. также [Konrad, Szelenyi 1979].

54.См. [Hewett 1984: П-12].

55.В конце советской эпохи экспорт советской нефти примерно на 70 % состоял из сырой нефти и на 30 % – из очищенных нефтепродуктов [Chadwick, Long, Nissanke 1987: 32], и это означает, что, когда речь шла об экспорте, нефтеперерабатывающие предприятия Советского Союза зачастую не учитывались при планировании. О поставках нефти и других источников энергии в страны Восточной Европы в рамках более широкого товарооборота внутри социалистического блока см. [Stone 2002].

56.См., например, [Gustafson 1981; Hewett 1984; Stern 1987]. В одной из моих работ [Rogers 2014а] я высказываю предположение, что обычно в выводах этих исследований недостаточно внимания уделяется тому, что большая часть советской торговли нефтью осуществлялась на бартерных условиях.

57.См., в частности, [Chung 1987].

58.См., например, [Goldman 1980: 72–73, 186–191].

59.Например, [Коткин 2018; Гайдар 2006].

60.См. [Sanchez-Sibony 2010].

61.См. [Tolf 1976].

62.См. [Shearer 1996: 36].

63.Об этом периоде см. [Иголкин 1999а; Иголкин 19996].

64.См. особенно [Юзифович 2008: 193–318].

65.По Пермскому краю см. [Продукт века 2003].

66.Например, [Fehervary 2013; Oushakine 2014].

67.См. также [Brinegar 2014: 85].

68.Об истории и развитии Кизеловского угольного бассейна см. [Дедов 1959].
В СССР не было общего министерства энергетики, только министерства, связанные с каждым источником энергии (нефть, уголь, газ, атомная энергия и т. д.). В самом конце советского периода, с 1989 по 1991 год, министерства, отвечающие за добычу нефти и газа, были объединены в одно федеральное министерство – Министерство нефтяной и газовой промышленности.

69.О советском энергетическом комплексе см. также [Dienes, Shabad 1979; Campbell 1980; Hewett 1984].

70.Тимоти Митчелл [Mitchell 2011] утверждает, что переход капиталистического мира от угля к нефти в качестве источника энергии в XX веке был связан с усилиями по отмене гарантий социального обеспечения, которых в XIX веке добились профсоюзы. Этих гарантий зачастую добивались посредством забастовок в узких местах экономики, использовавшей уголь в качестве источника энергии – особенно на железнодорожных линиях и в угольных шахтах, где широко использовался ручной труд, что открывало возможности для коллективной организации. По мнению Митчелла, нефть как источник энергии, требующий гораздо меньшего количества рабочей силы и гораздо более транспортабельный, чем уголь (особенно с помощью танкеров и нефтепроводов), способствовала тому, что политическая власть от рабочих перетекла обратно к государственно-корпоративным альянсам. У нас пока нет исследования социалистической энергетики, сопоставимого с проведенным Митчеллом исследованием для капиталистического мира; в существующих работах основное внимание уделяется политическим решениям или экономическим результатам, но в них слабо отражены социотехнические механизмы, являющиеся центральными для исследования Митчелла.

71.См. также [Rutland 1993].

72.Историк Леннарт Самуэльсон [Самуэльсон 2010] утверждает, что тракторный и танковый заводы Челябинска, расположенного к востоку от Уральского хребта, превратили город (который иногда называли Танкоградом) в «зеркало России начала XX века». О нефтяных городах юга Пермского края такого сказать нельзя.

73.Например, [Hinton 2008].

74.«Законы Джима Кроу» – законы о расовой сегрегации в некоторых штатах США в период 1890–1964 годов. «Джим Кроу» – бедно одетый неграмотный чернокожий. «Анклавы Джима Кроу» – районы больших городов и поселки, предназначенные для проживания чернокожего населения. – Примеч. перев.

75.О современном творческом видении монопрофильных городов и советской социальной модерности, важное место в которой занимает энергетическая инфраструктура, см. [Collier 2011].

76.См. также [Grant 2011].

77.Термин «environmentality», который здесь переведен как «представления об окружающей среде», составлен из слов «environment» (окружающая среда) и «mentality» (ум, мышление, мировосприятие). – Примеч. перев.

78.О развитии экологического активизма в позднесоветский период см. [Harper 2006; Snajdr 2008; Henry 2010; Weiner 1999: 429–440]. О случаях, в целом аналогичных тем, что здесь представлены, см. [Tsepilova 2007; Bolotova 2007].

79.См. [Курбатова, Сафрошенко 2006: 401–402].

80.В советской литературе использовалось название «Операция “Лемех”». – Примеч. перев.

81.Голованева Н. Тучи над головой // Вечерняя Пермь. 1987. 15 мая. С. Ф. Журавлев, заместитель редактора газеты, позже рассказал, что государственная цензура посчитала первое предложенное им название, «Тучи над городом», слишком провокационным, но содержание статьи оставила без изменений. См.: Журавлев С. Правду! Ничего кроме правды… // Звезда. 2005. 18 нояб.

82.Корабельников А. Живая вода или мертвая? // Вечерняя Пермь. 1987.28 мая.

83.Голованева Н. Тучи над головой // Вечерняя Пермь. 1987. 26 мая.

84.В Обкоме КПСС // Вечерняя Пермь. 1987. 24 июня.

85.Жеребцов Л., Корабельников А. Охране окружающей среды – рабочую заботу! // Вечерняя Пермь. 1987. 11 июня.

86.Щелгов И. Зона особого внимания // Вечерняя Пермь. 1987. 11 июня.

87.Шуберов В., Власов В. Наш долг // Вечерняя Пермь. 1987. 11 июня.

88.Вениамин Сухарев о времени и о себе // Звезда. 2006. 31 мар.

Pulsuz fraqment bitdi.