Kitabı oxu: «Государство строгого режима. Внутри китайской цифровой антиутопии»

Published by arrangement with The Robbins Office, Inc. International Rights Management: Greene & Heaton

© Geoffrey Cain, 2021

© Дмитрий Виноградов, перевод, 2023

© ООО «Индивидуум Принт», 2023

Маме, которая научила меня заботиться о состоянии мира

Пояснения к исследованию, а также использованию уйгурских и ханьских имен

С августа 2017‐го по сентябрь 2020 года я взял интервью у 168 уйгурских беженцев, работников технологического сектора, государственных чиновников, исследователей, ученых, активистов, а также бывшего китайского шпиона, намеревающегося перейти на сторону противника. Большинство из них попросили, чтобы при публикации наших интервью я использовал псевдонимы.

Это было единственным способом написать правдивую книгу об уйгурах, казахах и других этнических группах, угнетаемых на западе Китая. Их семьи, все еще находящиеся в КНР, в любой момент могут подвергнуться преследованиям или пыткам со стороны полиции или спецслужб. Некоторые из моих собеседников – общественные деятели, чьи истории уже получили широкую огласку, – разрешили использовать их настоящие имена.

«Майсем», имя главной героини этой книги, – псевдоним уйгурской девушки, с которой я познакомился в Анкаре, столице Турции, в октябре 2018 года. Я взял у нее четырнадцать интервью в период с октября 2018 по февраль 2021 года.

В процессе работы над книгой я задумывался о том, насколько целесообразно брать интервью у беженцев, которые, прикрываясь вымышленными именами, могут приукрасить или исказить свои истории, чтобы справиться с невыносимой психологической травмой.

Фиксируя политические катаклизмы и преступления против прав человека, журналисты, исследователи и писатели придерживаются давней традиции опираться на показания беженцев – еврейских, кубинских, китайских и северокорейских, а также русских-белоэмигрантов, – иногда скрывая их настоящие имена и личные данные.

Как и некоторые другие авторы, во время работы иностранным корреспондентом я брал интервью у беженцев и людей, находящихся в опасных ситуациях, чья карьера или жизнь были под угрозой. Я знал, как избежать подводных камней в работе над этой книгой.

Все заявления ключевых персонажей я тщательно перепроверял при помощи людей, которые знали их и слышали их истории раньше. Кроме того, я сверял показания моих собеседников со свидетельствами других беженцев, сообщениями СМИ, общедоступной хронологией событий, базой данных жертв в Синьцзяне на сайте shahit.biz, выступлениями китайских руководителей в государственных медиа, отчетами по правам человека Human Rights Watch, Уйгурского проекта по защите прав человека (UHRP), Конгресса США и Госдепартамента США, а также данными небольшой исследовательской группы, анализирующей спутниковые снимки, компьютерные данные и корпоративные отчеты китайских компаний.

Со своими ключевыми собеседниками я встречался от четырех до двадцати пяти раз, проведя с каждым от восьми до шестидесяти часов. В ходе интервью я возвращался к одним и тем же вопросам, внимательно следя за несоответствиями или упущениями. В двух из 168 бесед я выявил незначительные расхождения. В ходе еще одного интервью я обнаружил, что собеседник утаил дискредитирующую его информацию, пытаясь убедить меня, что является жертвой, а не виновником событий.

Эти три интервью я не использовал в книге.

Все остальные истории оставались последовательными вплоть до мельчайших деталей: дат, мест, адресов и имен. Большинство из них подтверждалось спутниковыми снимками Google Maps, слитыми правительственными документами и тендерной документацией, предоставленной мне собеседниками; годовыми отчетами, опубликованными в интернете китайскими корпорациями, а также моими собственными наблюдениями и путешествиями по Синьцзяну.

С декабря 2020‐го по февраль 2021 года я работал с Вэнь-йи Ли – тайваньской технологической журналисткой и носительницей мандаринского диалекта китайского языка, которая провела строгий фактчекинг и перепроверила материалы этой книги. Она просмотрела записи и расшифровки интервью, созвонилась с моими собеседниками и сверила полученную от них информацию, лишний раз исследовала их истории на предмет изменений или упущений, а также провела скрупулезную проверку первоисточников – как в оригинальном виде, на мандаринском диалекте китайского языка, так и в переводе, в англоязычных материалах СМИ и исследованиях. В дополнение к этому я попросил академических специалистов проверить фрагменты текста, посвященные специфике искусственного интеллекта, распознавания лиц, полупроводников, забора образцов ДНК и другим технологическим аспектам. Эти эксперты – некоторые из них весьма известны в своих областях – подтвердили, что рассказы уйгуров о китайском надзорном государстве достоверны с технологической точки зрения. Ответственность за все оставшиеся ошибки я беру на себя.

Поскольку китайское надзорное государство становится все более искушенным, я утаил или завуалировал некоторую информацию: точную хронологию, местоположение, возраст людей и временной интервал между событиями. Рассказывая историю Майсем (кстати, ее псевдоним был выбран в честь героини из истории уйгуров), я убрал из повествования даты и локации, которые могли бы указать на ее личность, а также скрыл, сколько именно времени прошло между событиями, пока она находилась в заключении. Это был единственный способ защитить моих информантов, не нарушив достоверность их рассказов. Если бы я раскрыл слишком много, спецслужбы без труда вычислили бы моих собеседников, а также их родственников и друзей.

Порядок написания уйгурских имен соответствует следующему принципу: сначала идет имя, затем фамилия. Ханьские имена следуют обратному правилу: сначала фамилия, потом имя. Из уважения к упоминаемым в этой книге людям на английском языке их имена приводятся в том виде, в котором они предпочитают писать их сами. Часть из них предпочитает писать свои ханьские имена так, как это принято на английском: сначала имя, потом фамилия (Кай-Фу Ли), в отличие от обычного варианта (Си Цзиньпин). Для записи ханьских слов и имен буквами латинского алфавита используется система пиньинь – международный стандарт романизации мандаринского наречия китайского языка.

Пояснения к исследованию

Пролог
«Ситуация»

Антиутопию в регионе Синьцзян на западе Китая местные жители называют «Ситуацией».

С 2017 года примерно 1,8 млн уйгуров, казахов и представителей других – преимущественно мусульманских – меньшинств были обвинены властями в вынашивании «идеологических вирусов» и «террористических мыслей» и распределены по сотням концентрационных лагерей. Многие лагеря располагались в зданиях средних школ и других учреждениях, перепрофилированных в места заключения, предназначенные для пыток, «промывания мозгов» и индоктринации. Это крупнейшее интернирование этнических меньшинств со времен Холокоста.

Даже если вы и не попали в лагерь, ваша повседневная жизнь похожа на ад. Если вы женщина, возможно, вам каждое утро приходится просыпаться рядом с незнакомцем, которым правительство заменило вашего партнера, «исчезнувшего» в лагере. Каждое утро перед работой этот соглядатай будет учить вашу семью государственным добродетелям – верности, идеологической чистоте и гармоничным отношениям с коммунистической партией. Он будет следить за вашими «успехами», задавая вопросы, чтобы убедиться, что вы не «заразились» тем, что правительство называет «вирусами разума» и «тремя пороками»: терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом.

После утренней индоктринации вы можете услышать стук в дверь. Представитель власти, поставленный государством следить за кварталом из десяти домов, проверит вас на предмет «нарушений» вроде наличия более трех детей или владения религиозными книгами. Он может поинтересоваться, почему вы вчера опоздали на работу.

Вероятно, он скажет, что «на вас донесли соседи».

Из-за совершенного преступления – например, неправильно поставленного будильника – вам придется явиться на допрос в местный полицейский участок и объясниться.

После ежедневной проверки районный надзиратель сканирует карточку на устройстве, установленном на вашей двери. Это означает, что инспектирование закончено.

Повсюду, куда бы вы ни заехали перед работой – на заправку или в продуктовый магазин, чтобы купить что-нибудь для ужина, – вы сканируете свой ID. Прямо на входе, перед вооруженными охранниками. На дисплее рядом со сканером загорается надпись «заслуживает доверия», означающая, что власти признали вас добропорядочным гражданином. Вам разрешено войти.

Если загорится уведомление «не заслуживает доверия», то человека не пустят внутрь, а быстрая проверка его статистических данных может привести к дальнейшим проблемам. Возможно, камеры распознавания лиц засекли его молящимся в мечети. Или зафиксировали, как он покупает упаковку из шести бутылок пива, и искусственный интеллект (ИИ) заподозрил у него наличие проблем с алкоголем. Он может никогда не узнать причину. Но всем известно, что за любой небольшой прокол государство может понизить ваш рейтинг благонадежности.

К такому человеку подходят полицейские. Они перепроверяют его личность на своих смартфонах с помощью приложения под названием «Интегрированная платформа совместных операций» (англ. Integrated Joint Operations Platform, IJOP), которое содержит массив данных, собранных государством на каждого гражданина с помощью миллионов камер, судебных протоколов и бытового шпионажа и обработанных искусственным интеллектом. В рамках «программы предиктивного полицейского контроля» ИИ определяет, что в будущем этот человек совершит преступление, и рекомендует отправить его в лагерь. Полицейские соглашаются. Его увозят на полицейской машине. После периода «перевоспитания» он сможет вернуться – а возможно, его больше никто и никогда не увидит.

Отстояв очередь на отдельной кассе для меньшинств, вы расплачиваетесь за продукты. Установленные государством камеры и мессенджер WeChat отслеживают ваши покупки. Вы выходите из магазина и едете на работу. По дороге вы проезжаете дюжину полицейских постов – так называемых «удобных полицейских участков». Удобных для кого? На двух постах вас останавливают, требуют предъявить идентификационные документы и спрашивают, куда вы направляетесь. Удовлетворенные, они пропускают вас, но лишь благодаря вашему статусу «заслуживает доверия».

В офисе за вами постоянно следят коллеги. Перед началом рабочего дня все встают и поют национальный гимн, затем смотрят короткий пропагандистский фильм о том, как вычислить террориста. В нем объясняется, что террорист, «весьма вероятно, бросит пить и курить, причем внезапно». Вам становится смешно. Но коллеги могут сообщить о неуважительном поведении в надежде на вознаграждение от государства или повышение рейтинга доверия. На протяжении всего фильма вы не издаете ни звука.

Если вы женщина, то каждый полдень вам нужно принимать предписанное государством противозачаточное средство. И вам еще повезло – ваших коллег часто вызывают в местную клинику на принудительную стерилизацию. Государство заявляет, что хочет сократить рождаемость среди меньшинств, утверждая, что ее снижение приведет к экономическому процветанию.

После работы вы отправляетесь домой, проезжаете еще десяток полицейских постов, а затем сканируете свой ID, чтобы открыть ворота на въезде в ваш район – гетто, окруженное забором или бетонной стеной, куда никто не может войти и выйти без удостоверения личности. Дома ваши дети рассказывают вам о партийных добродетелях патриотизма и гармонии, которые они изучали в школе. Вы не спорите с тем, чему их учат. Учителя велели ученикам доносить на родителей, выражающих несогласие.

Поужинав и посмотрев вечерние новости перед камерой, которую государство разместило в углу вашей гостиной, вы ложитесь в постель со своим государственным соглядатаем. Вы надеетесь, что сможете заснуть. Приходится помнить, что в постели он имеет полную власть, потому что его прислало государство. Воспротивитесь его приставаниям – он придумает обвинение, напишет донос, и вы отправитесь в лагерь.

К счастью, сегодня все прошло хорошо. Но завтра удача может отвернуться. Вы засыпаете, а на следующее утро все повторяется. Это день из жизни уйгура, казаха или представителя другого этнического меньшинства в Синьцзяне.

[ ]

Эта книга рассказывает о том, как Синьцзян стал самой изощренной в мире надзорной антиутопией – как сложилась «Ситуация» и что она значит для нашего будущего в условиях, когда мы осваиваем беспрецедентные достижения в области искусственного интеллекта, распознавания лиц, систем наблюдения и других технологий.

Падение башен-близнецов в сентябре 2001 года в Нью-Йорке стало самым наглядным террористическим актом, когда-либо явленным миру. Китайское правительство в Пекине, находящееся на расстоянии более 10 тысяч километров от произошедшего, увидело в этом возможность укрепить свой авторитарный режим. Месяц спустя Китай начал собственную войну с терроризмом, главным объектом внимания которой стали экстремистские группы мусульман-уйгуров из Синьцзяна.

Однако с 2001 по 2009 год благодаря наличию богатых запасов нефти и строительному буму в Синьцзяне царили относительный мир и благополучие. Но плоды успеха не были справедливо распределены между меньшинствами Синьцзяна, имевшими исторические притязания на эту землю, и ханьцами-поселенцами, прибывшими с востока в поисках богатства и возможностей.

Накапливая недовольство в течение почти десятилетия, в июле 2009 года взбунтовавшиеся уйгуры вышли на улицы Урумчи, административного центра Синьцзяна. В ответ власти отключили интернет и связь и похитили огромное количество молодых уйгурских мужчин. Некоторые из них были казнены по обвинению в разжигании жестокой сепаратистской смуты.

Столкнувшись с преследованием, с 2009 по 2014 год тысячи уйгурских мужчин-мусульман отправились в Афганистан и Сирию. Они тренировались и сражались на стороне объединений, связанных с ИГИЛ, надеясь однажды вернуться в Китай и начать против него ¹джихад, или «священную войну». Новоявленные террористы развернули в Китае кампанию перестрелок, убийств и поножовщины, а также предприняли попытку угнать самолет.

С 2014 по 2016 год борьба Китая с терроризмом достигла уровня невиданной жестокости. В дело пошли традиционный силовой полицейский контроль и «работа с населением», которая в действительности сводилась к вербовке стукачей в семьях, школах и офисах. Но, по мнению правительства, для полного подавления террористической угрозы этого было недостаточно.

В августе 2016 года регион возглавил авторитарный лидер по имени Чэнь Цюаньго, занявший пост лидера коммунистической партии Синьцзяна. Он внедрил новые технологии для наблюдения и контроля над населением. Используя массивы данных, он создал программу предиктивного полицейского учета, в рамках которой подозреваемого могли задержать, если искусственный интеллект предсказал, что тот совершит преступление в будущем. Он построил сотни концентрационных лагерей, официально называемых центрами «содержания под стражей», «профессиональной подготовки» и «перевоспитания». К 2017 году число заключенных в них выросло до 1,5 млн человек – из 11 млн уйгурского населения.

Цель Китая – стереть идентичность, культуру и историю народа и добиться полной ассимиляции миллионов людей.

«Невозможно выкорчевать по одному все сорняки, спрятавшиеся среди посевов, – нужно распылить химикаты, чтобы убить их все сразу, – заявил один чиновник в январе 2018 года. – Перевоспитывать этих людей – все равно что распылять химикаты в поле».

Так Китай построил идеальное полицейское государство.

Глава 1
Новые рубежи

Да здравствует великая, славная и безупречная коммунистическая партия Китая!

Государственный пропагандистский лозунг

«Видишь террориста – бей террориста!» – выкрикнул полицейский.

У рынка под открытым небом стояли трое высоких, коренастых офицеров антитеррористических служб, одетых в черную форму спецназа, в солнцезащитных очках и пуленепробиваемых жилетах. Перед ними выстроились в ряд владельцы лавок, каждый из них сжимал в руках деревянную дубинку. Шли учения. По знаку полицейского зазвучал сигнал тревоги. Тренировка началась: нужно бить сильно и быстро, прижать воображаемого террориста к земле.

«Любим партию, любим страну!» – хором прокричали собравшиеся.

Украдкой засняв происходящее на мобильный телефон, я собрался уходить. Один из полицейских, в солнцезащитных очках со встроенной камерой, подключенной к базе данных китайской системы наблюдения «Скайнет» (камера была подсоединена к мини-компьютеру в его кармане), повернулся и посмотрел на меня. Вероятно, будь я местным жителем, через несколько секунд он увидел бы мое имя и номер национального ID на линзах своих очков. Не успел я опомниться, как полицейские меня окружили. Не знаю, откуда они взялись и как долго наблюдали за мной. Но дружелюбными они не выглядели… Почти двухметровый громила в стандартной полицейской униформе, офицерской фуражке и белой рубашке на пуговицах выхватил у меня телефон и потребовал паспорт. «Пройдемте с нами», – сказал он.

В тот холодный декабрьский день в Кашгаре я выдавал себя за туриста-бэкпекера. Накануне я прилетел двухчасовым рейсом из Урумчи и высадился в маленьком ветхом аэропорту Кашгара. Туристическая виза позволяла мне посетить этот малоизвестный, преимущественно мусульманский край пустынных оазисов и ледяных гор размером вдвое больше Техаса, расположенный на самом западе Китая вблизи границы с Афганистаном и Пакистаном.²

В течение последнего десятилетия я занимался документированием того, как по всему миру возникают авторитарные государства и как они все более изощренно применяют новые технологии для отслеживания, контроля и даже истребления собственного населения. Я описывал повстанческие движения, диктатуры и геноциды в Северной Корее, Китае, Мьянме и России. Но когда меня задержали в Кашгаре, я понял, что никогда раньше не сталкивался с настолько отлаженным и угрожающим государственным надзором.

Скорее всего, за мной следили с момента приезда. Коллеги-журналисты предупреждали меня, что номера в гостиницах прослушиваются, а оставленные в них ноутбуки и смартфоны проверяются властями. Размещенные по всей стране 170 млн камер (многие из них могут идентифицировать человека на расстоянии до 15 км); устройства, называемые вайфай-снифферами, с помощью которых государство собирает данные обо всех смартфонах и компьютерах, находящихся в зоне их действия…³ Вероятно, к моменту, когда я сошел с самолета, здесь обо мне уже многое знали.

«Офицер службы общественной безопасности» – так в Китае называют полицейских, обладающих широкими полномочиями, включая право производить обыски и изымать имущество, – проверил мой паспорт.

– Япония? Камбоджа? Египет? – подозрительно спросил он, глядя на штампы. – Кем вы работаете?

– Бизнес-консультант, – ответил я. – Просто путешествую… с рюкзаком.

Я нервничал. Вокруг не было ни одного другого «туриста» с Запада – стояла глухая зима. Кроме того, я опасался, что полиция обнаружит мой диктофон, замаскированный под наручные часы.

Офицер позвонил кому-то, а затем строго взглянул на меня:

– Вы должны удалить все фотографии с этого телефона.

Телефон я купил пару дней назад уже в Китае и использовал его исключительно для того, чтобы фотографировать необычные здания, пропагандистскую символику и полицию.

Он проследил за тем, как я удаляю фотографии, затем отдал мне паспорт.

– Добро пожаловать в Китай, – сказал он. – Пожалуйста, будьте внимательны, не снимайте ничего лишнего. Теперь можете вернуться в отель.

[ ]

Когда следующим утром я проснулся в своем гостиничном номере, мои мысли неслись галопом. Все это происходило 10 декабря 2017 года, и в восемь часов утра за окном еще было темно. Всю ночь где-то вдалеке выли полицейские сирены. Всего лишь три дня, проведенные в Китае, выжали меня, как лимон. Тогда я еще не представлял себе интенсивность государственного надзора, слежки и паранойи, которые мне предстоит испытать. Казалось, за мной постоянно наблюдают, но откуда и как – я понять не мог.

Меня привело сюда намерение узнать, как Китай создал самый изощренный аппарат надзора в истории человечества. Я думал, что, когда я перекинусь парой слов с местными или столкнусь с полицией, мне удастся получить представление о работе искусственного интеллекта и необъятной китайской сети камер видеонаблюдения, чтобы затем описать это в своих репортажах. Однако уже через три дня я был раздавлен ощущением, что это государство следит за мной.

Я спустился на лифте в вестибюль недавно отреставрированного отеля Qinibagh, бывшей резиденции британского генерального консула. Стены вестибюля украшали панели, имитирующие ковры и настенные росписи, похожие на те, что можно встретить в Афганистане или Иране. Отель казался скорее пластмассовым, нежели историческим, как будто владелец пытался кому-то что-то доказать или – еще хуже – что-то скрыть.

Завтрак представлял собой шведский стол в европейском стиле, и, пока я разбирался с яичницей и сосисками, по телевизору шел документальный фильм о терроризме и хаосе на Ближнем Востоке. Играла жуткая музыка, похожая на мелодию из «Сумеречной зоны». Взрывались бомбы, в пыльных пустынных деревнях террористы палили из AK-47, а мусульмане были изображены молящимися в мечети о том, чтобы погибли невинные люди. Затем показали падение башен-близнецов.

«Любим партию, любим страну», – подытожил диктор.

Поскольку китайское правительство обязало Кашгар придерживаться пекинского часового пояса, несмотря на то что столица страны находится почти в семи часах полета на восток, на улице было темно до десяти часов утра. Пройдя через ворота, возле которых стоял вооруженный охранник, я вышел из отеля в кромешную тьму и приступил к изучению города, прогуливаясь по переулкам, рынкам и площадям. Почти на каждом углу располагался полицейский пост, и даже дети смотрели на меня с подозрением.

– Паспорт! – потребовал китайский полицейский, подойдя ко мне на улице. Он указал на мою бороду. – Пакистанец? Афганец? Мусульманин?

– Американец, – ответил я по-китайски.

Полицейский проверил мои документы и разрешил пройти через контрольно-пропускной пункт.

– Cлишком далеко не заходите, – предупредил он.

[ ]

Перебравшись в 2008 году в Азию, а затем и на Ближний Восток, я открыл для себя мир, который американцы обычно не замечают.

На Западе – регионе, простирающемся через Атлантический океан и включающем в себя Северную Америку и узкую полоску северо-западной Европы, – существует аппарат организованных национальных государств с общим языком и сводом законов и обычаев, который мы ставим выше приверженности этническим группам, политическим фракциям и религиозным лидерам.

Жизнь в Азии научила меня видеть мир иначе – как территорию, сформированную веками торговли, завоеваний и быстро меняющихся идей и верований, которые создавали новые царства и столь же быстро поглощали их.

Я немного коллекционирую антикварные карты, причем основное внимание уделяю не Европе, Восточной Азии и Северной Америке, а землям, простирающимся от Китая до Средиземного моря. Эти карты тоже о многом могут рассказать. Так называемая Евразия – земля оазисов, степей и гор, где царят хаос и вечные конфликты, ее трудно держать под контролем. Достаточно взглянуть на Балканы, Сирию, Турцию, Израиль и Палестину, Ливию, Украину, Чечню, Ирак, Иран, Афганистан и Пакистан… Пересекающихся этнических и религиозных принадлежностей в этом регионе великое множество – и здесь они важнее и древнее современных государств. Большинство вооруженных конфликтов в мире сегодня происходит в Евразии: она богата нефтью, редкоземельными элементами и полезными ископаемыми – и в то же время полна диктатур, неравенства и религиозного фундаментализма.

Меня увлекла история Шелкового пути – сплетения торговых маршрутов из Европы в Азию, по которым золото и драгоценные металлы текли на восток, в Китай, а шелк – на запад, в Европу. На Западе о нем впервые узнали благодаря странствиям Марко Поло в XIII веке. Я читал заметки европейских исследователей, путешествовавших по одной из крупнейших в мире пустынь, суровому и беспощадному Такла-Макану, лежащему сразу за Кашгаром, самым важным городом уйгуров.

«Совершенно неожиданно небо темнеет», – писал в 1928 году немецкий археолог Альберт фон Ле Кок.

Солнце становится темно-красным огненным шаром, проглядывающим сквозь быстро сгущающуюся завесу пыли; за приглушенным воем следует пронзительный свист, и спустя мгновение буря с ужасающим неистовством обрушивается на караван. Огромные массы песка, смешанные с мелкими камнями, с силой вздымаются в воздух, кружатся и обрушиваются на людей и зверей; темнота усиливается, и странные грохочущие звуки смешиваются с ревом и завыванием бури… Все происходящее напоминает ад, вырвавшийся на волю… Любой путешественник, застигнутый такой бурей, должен, несмотря на жару, полностью закутаться в войлок, чтобы избежать травм от камней, несущихся с бешеной силой. Люди и лошади должны лечь на землю и переждать ярость урагана, который часто длится часами.

Беспощадные песчаные бури называли «черными ураганами» – из-за них Такла-Макан был смертельно опасен. Британский генеральный консул в Кашгаре называл пустыню «землей смерти». Свен Хедин, шведский исследователь, окрестил ее «самой страшной и опасной пустыней в мире». Британский корреспондент Питер Хопкирк писал, что на местном тюркском наречии «Такла-Макан» означает «войди – и не выйдешь».

На карте западного пограничья Китая Такла-Макан, протянувшийся примерно на тысячу километров с востока на запад, формой напоминает мяч для американского футбола. Из окружающих пустыню шести городов-оазисов, носящих общее историческое название Алтышахар, западнее других расположен Кашгар. На протяжении веков путники и торговцы, такие как Марко Поло, останавливались здесь на отдых после изнурительного перехода через горы нынешних Ирана и Афганистана, чтобы затем продолжить путешествие вглубь этой опасной земли.

Детство я провел в Чикаго, штат Иллинойс, а из стран Евразии слышал только про Ирак и Афганистан, которые стали известными после терактов 11 сентября. Я почти ничего не знал об Азербайджане, Узбекистане или Таджикистане. Эти страны казались мутным постсоветским захолустьем, волей случая обратившимся в ислам и расположенным где-то на периферии. Однако, чем больше я находился в Азии, тем лучше понимал, что мой западоцентричный взгляд был глубоко ошибочен.

В The New York Times я читал о распространении демократии, о том, как люди приветствуют приход свободного рынка, об отказе от идеологии холодной войны, которая закончилась, когда я был еще ребенком. Но реальная история мира была другой. Я наблюдал, как по всей Евразии рушились демократии, нефтяные олигархи захватывали власть, а религиозные лидеры и племенные вожди разжигали войны.

Все глубже погружаясь в историю, антропологию и мировую журналистику, я начинал осознавать, что история Среднего Запада США, где прошла моя юность, насчитывает всего несколько сотен лет, в то время как Кашгар, сравнительно небольшой город, в котором я проснулся тем холодным декабрьским утром, на протяжении веков служил культурными и торговыми вратами Шелкового пути и некогда был космополитическим центром, где находили приют путешественники со всего мира.

[ ]

В годы, последовавшие за 11 сентября, Китай, культурой которого я давно восхищался, начал продвигаться на запад через регион под названием Синьцзян. С 2013 года Китай строит сеть трасс, портов, нефтепроводов и железных дорог стоимостью в триллион долларов. Эта инициатива называется «Один пояс и один путь».

Китай хочет отдалиться от своего перегруженного побережья и создать глобальные торговые маршруты, способные стать альтернативой пересечению Тихого океана. Он хочет убедить компании (например, Foxconn, собирающую iPhone для Apple на юго-восточном побережье в Шэньчжэне, неподалеку от Гонконга) перенести производство вглубь страны. Затем, посредством дешевеющих наземных маршрутов, компании доберутся до экспортных рынков в Европейском союзе и на Ближнем Востоке. Но за всем этим стоит и более грандиозная идея: если Китай возродит исторический Шелковый путь, это может изменить мировой порядок.

Синьцзян означает «новые рубежи» – и именно отсюда расходится новая сеть дорог и нефтепроводов. Это пограничье Китая быстро приковывает к себе особое внимание, ведь тут проект «Один пояс и один путь» впервые инспектируют иностранцы. Именно здесь мир впервые встречается с Китаем. Но для этого нужно решить одну проблему: усмирить Синьцзян.

С 2011 по 2014 год уйгурские террористы усилили атаки на гражданское население в Синьцзяне и по всему Китаю. Они совершили два автомобильных теракта, включая взрыв на площади Тяньаньмэнь; устроили поножовщину на железнодорожном вокзале в Куньмине на юге Китая; убили известного имама (мусульманского религиозного лидера) в Кашгаре и совершили неудачную попытку угнать самолет, совершавший рейс между двумя городами в Синьцзяне: пассажиры, экипаж и полицейские в штатском одолели шестерых угонщиков и забили двоих из них до смерти.

Нападения были делом рук радикального сегмента террористов-уйгуров, прошедших подготовку в Афганистане и Сирии. Туркестанская исламская партия, как их называли, объявила, что ставит своей целью создание на территории Синьцзяна и Центральной Азии «халифата» – исламского государства под управлением религиозного лидера, который стал бы преемником пророка Мухаммеда⁴. Китайское правительство не упустило возможности воспользоваться терактами, чтобы объединить страну перед лицом общего врага.

«Все этнические группы страны должны оберегать этническое единство и стремиться совместно препятствовать политическим устремлениям трех сил – сепаратизма, экстремизма и терроризма», – так в августе 2014 года прокомментировало ситуацию «Синьхуа», китайское государственное СМИ и рупор власти. Это была декларация о намерениях.

В 2013–2014 годах Китай начал ужесточать проводимую с конца холодной войны политику апартеида в Синьцзяне, открыто признав ее этническую подоплеку. Уйгуры – тюркская этническая группа, которая имеет общее наследие с народами, основавшими Казахстан, Кыргызстан, Азербайджан и еще три государства. С VI по XI век эти народы перебирались в Евразию из степей Сибири и Центральной Азии. Затем, в 1453 году, они завоевали столицу Восточной Римской империи Константинополь (сегодняшний Стамбул), основав Османскую империю, просуществовавшую 450 лет, вплоть до поражения в Первой мировой войне.

Несмотря на общее наследие, уйгуры обитали на весьма удаленной от центра границе Османской империи. Различные тюркские и китайские мусульманские лидеры правили независимыми городами-государствами или присягали на верность монгольским, маньчжурским и ханьским династиям в качестве отдаленных подчиненных субъектов. К середине XVIII века китайская династия Цин, основанная маньчжурами для борьбы против доминировавших в регионе монголов, захватила территорию современного Синьцзяна.

Поначалу его население практически не притеснялось и не подвергалось преследованиям. «Маньчжуры [Цин] запретили китайцам селиться в густонаселенных уйгурских районах, опасаясь дестабилизации, и не вмешивались в уйгурскую религию, традиции в пище или одежде, – пишет Джеймс Миллуорд, профессор истории Джорджтаунского университета. – Такой культурно-плюралистический империализм был работоспособен, и, несмотря на серию незначительных вторжений в юго-западный Синьцзян из Центральной Азии, с середины VIII до середины XIX века в регионе в целом царило спокойствие – до такой степени, что уйгурское население увеличилось в пять раз, а экономика росла еще быстрее».

Но в 1912 году династия Цин рухнула, что привело к 38 годам повсеместных мятежей и разборок между военными лидерами и поддерживаемыми из-за рубежа группировками, а также к движению за реформирование и модернизацию школ и общественного устройства в Синьцзяне, пока в 1949 году Китай не был объединен под знаменем коммунизма. После этого уйгуры и другие тюркские этнические группы превратились в граждан второго сорта и подверглись сегрегации. Им отказывали в приеме на работу, открытии банковских счетов, покупке новых автомобилей и домов.

Пообещав покончить с этническими распрями и сепаратизмом, в течение следующих шести лет, после усиления террористических атак в 2013–2014 годах, китайские лидеры развернули масштабный социальный эксперимент по подавлению, установлению контроля и «промыванию мозгов», призванный обеспечить полную лояльность государству со стороны населения. Китайское правительство превратило Синьцзян в лабораторию по исследованию наиболее продвинутых надзорных технологий самого мрачного будущего.

«Между авторитарными государствами и крупными, владеющими большим объемом данных IT-монополиями, может возникнуть альянс, который объединит зарождающиеся системы корпоративной слежки с уже развитой системой государственного надзора, – заявил финансист Джордж Сорос на Всемирном экономическом форуме в январе 2018 года. – Это вполне может привести к созданию такой паутины тоталитарного контроля, какой не могли себе представить даже Олдос Хаксли или Джордж Оруэлл». Он предсказал, что Китай станет одной из первых стран, где будет заключен «нечестивый союз» между авторитарным режимом и технологическими компаниями.

В августе 2017 года, когда я начал планировать свою поездку, несколько моих коллег, иностранных корреспондентов и дипломатов, посещавших Синьцзян, меня отговаривали.

«Подожди, пока не доберешься до Кашгара, – сказал мне один пекинский журналист. – Это катастрофа».

24 августа 2017 года, когда я уже готовился к посадке на рейс из Чиангмая, где проводил короткий отпуск, мне начали поступать тревожные сообщения от журналистов и правозащитников.

Власти Камбоджи, союзника Китая, каким-то образом узнали о моей работе в западном Китае и заподозрили в ней тайный умысел. Не знаю, откуда камбоджийскому правительству стало известно о планировавшейся мною поездке в Синьцзян. Подозреваю, что каким-то образом они получили доступ к информации о перелете от китайской авиакомпании или отслеживали мои сообщения в социальных сетях. Но я написал всего лишь один пост в фейсбуке об ухудшении политической ситуации в Синьцзяне, причем достаточно сдержанный, чтобы не привлекать внимания властей или спецслужб. Ну или мне так казалось.⁵

«18 августа Джеффри Кейн выехал из Камбоджи в китайскую провинцию Синьцзян, район, где этническое меньшинство уйгуров бунтует против пекинского правительства», – утверждалось в статье на популярном сайте Fresh News, который связан с властями и цитируется во всех вечерних выпусках новостей и крупных газетах Камбоджи. В статье меня обвиняли в разжигании беспорядков по всей Азии – в Южной Корее, Камбодже и еще одной стране, оставшейся безымянной, – а также в шпионаже на неназванную «сверхдержаву». Разумеется, обвинения были абсурдными. Я еще даже не успел побывать в Синьцзяне. Но одного австралийского кинорежиссера уже арестовали в Камбодже по аналогичному обвинению, и вскоре он должен был предстать перед судом.

В итоге я не полетел в Синьцзян. Вместо этого я остался в Таиланде, а затем уехал в Вашингтон, надеясь, что шпионский скандал с участием моей персональной «сверхдержавы» несколько поутихнет.

Однако этого не произошло. Девять дней спустя в Камбодже был арестован лидер оппозиции, обвиненный во взаимодействии с так называемой шпионской сетью, в которую включили и меня.

Премьер-министр Камбоджи приказал правительству «расследовать присутствие всех лиц американской национальности, подозреваемых в шпионаже». Затем представители военного командования объявили своей целью «уничтожение всех иностранцев, которые намереваются совершить акт агрессии против Камбоджи», заявив, что «сокрушат всех до единого».

Я выждал еще четыре месяца, пока паранойя не утихла, и снова ринулся в бой. После освещения авторитарных режимов в разных странах мне стало любопытно взглянуть на антиутопию будущего. На несколько дней я остановился в Пекине, чтобы пообщаться с людьми, знающими Синьцзян, и поужинать с американским дипломатом.

– Куда собираетесь дальше? – спросила она меня.

– В Синьцзян, – ответил я. – Есть один проект.

– Только не туда! – воскликнула она. – За вами будут следить и в конце концов задержат. Там вы не будете в безопасности!

Глава 2
Паноптикон

Паноптикон – чудодейственная машина, которая, как бы ее ни использовали, производит однородные воздействия власти.

Мишель Фуко «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы»⁶

На следующий день я прилетел в Кашгар, где встретился со своим гидом Мансуром (имя изменено из соображений безопасности). Это был дружелюбный и хорошо осведомленный человек, чью жену по совершенно неясным причинам чуть ли не ежедневно заставляли посещать многочасовые уроки патриотизма. Мансур хотел поделиться своей историей с внешним миром. Он рассказал мне, что его жена в течение «нескольких месяцев» ходила на занятия, где штудировала и заучивала наизусть государственную пропаганду.

«Давайте я расскажу вам о „Ситуации“», – начал он.

В первый из четырех дней, проведенных вместе, мы отправились в поездку по заснеженным, покрытым песчаником окрестностям Кашгара, подальше от камер и любопытных глаз.

«Работа гидом – это моя связь с внешним миром, – объяснил он. – Только так я сохраняю рассудок и не схожу с ума».

«Они называют ее [систему наблюдения] „Скайнет“». Название прозвучало зловеще, не в последнюю очередь потому, что именно такое имя носит искусственный интеллект, управляющий миром, в антиутопическом будущем фильмов о Терминаторе.

Три из шести часов, в течение которых мы в полном одиночестве карабкались по горам, Мансур, бизнесмен по образованию и человек, хорошо разбирающийся в текущих событиях, рассказывал мне о трех этапах создания идеального полицейского государства. Я сократил и во многих местах перефразировал его наблюдения.

Шаг первый, говорил он, заключается в том, чтобы определить врага – меньшинства, иммигрантов, евреев или, в данном случае, мусульман – и обвинить их в своих проблемах. Убедите свой народ, что эти враги повсюду и «что они угрожают силе и чести вашей нации».

Шаг второй – получить контроль над технологиями, чтобы следить за своими врагами. На первых порах руководители технологических компаний, если их прибыли высоки, будут делать вид, что все это не имеет к ним отношения, но начнут сотрудничать, как только их прибыли станут снижаться, потому что им понадобится поддержка государства.

Это поможет установить камеры и запустить социальные сети, способные собирать информацию о ваших врагах: черты лица, ДНК, записи голоса, а также данные о том, чем эти люди занимаются в интернете. «Распространяйте фальшивые новости о своих врагах в социальных сетях и приложениях». Цель – создать атмосферу истерии, обвинений и паранойи.

На втором шаге, объяснил он, есть один нюанс. Новые технологии в области ИИ и распознавания лиц почти всегда будут несовершенными. Возможно, новое программное обеспечение или устройства не настолько эффективны или умны, как нам кажется, и не способны с легкостью выслеживать подозреваемых в преступлении. Но из этих технологических несовершенств можно извлечь выгоду.

«Но каким же образом?» – спросил я.

Скрыть и запутать то, как функционируют технологии. Использовать жизнерадостный «новояз», делающий технологию непостижимой для обычного человека.

«Суть не только в том, чтобы заставить людей бояться, – сказал Мансур. – Лишить их уверенности – вот лучший способ держать под контролем».

Третий шаг – непростой для любого режима. Мансур принялся объяснять, какую выгоду можно извлечь из параноидального мира постправды, создаваемого при помощи технических средств. Используя камеры, искусственный интеллект, системы распознавания лиц и речи, «страну можно превратить в паноптикон».

«Что такое паноптикон?» – удивился я.

Паноптикон – это тюрьма, построенная в форме круга, из сторожевого поста в центре которой охранник может наблюдать за всеми заключенными, но никто из них не может видеть охранника, ответил Мансур. Это эффективный инструмент для контроля над людьми: им кажется, что за ними наблюдают, но они не знают, в какой момент и откуда. Идея паноптикона принадлежит британскому философу XVIII века Джереми Бентаму, оказавшему влияние на Джорджа Оруэлла.

«И как это работает сейчас, – спросил я, – здесь, в Синьцзяне?»

«Вы уже видели. Повсюду развешаны камеры, смартфоны и компьютеры взламываются, всех заставляют сканировать ID при входе на рынки и в школы, родственников и друзей вербуют и принуждают доносить друг на друга. Кроме того, каждому присваивается социальный рейтинг для оценки степени благонадежности».

Следующий этап, объяснил Мансур, – «применяйте правила произвольно». Отправляйте врагов в концентрационные лагеря даже за такие незначительные нарушения, как ужин с человеком с низким социальным рейтингом.

«Общество быстро разрушается», – продолжал он. Отгороженные от фактов и правды, постоянно находящиеся под наблюдением, большинство людей не могут отличить врагов от друзей и не обладают информацией, которая необходима, чтобы бросить вызов режиму. Друзья предают друзей, начальники доносят на подчиненных, учителя сдают своих учеников, а дети – родителей. Каждый вынужден обращаться за защитой к государству.

Итак, технологии, используемые таким образом, больше не высвобождают лучшее, что в нас есть. Они становятся тюрьмой, потворствующей самым темным нашим побуждениям. А люди, контролирующие технологии, в Китае контролируют и народ.

[ ]

Через два дня меня задержали за то, что я фотографировал. Я решил, что пора уезжать. Моим следующим пунктом назначения был египетский Каир, где, как рассказал знакомый уйгур, мигрантов из Синьцзяна выслеживают и депортируют обратно в Китай.

Садясь на рейс в Каир, я загрузил на свой компьютер файл, который мне прислал один из моих знакомых в Китае: «75 поведенческих индикаторов религиозного экстремизма». По его словам, полиция Синьцзяна распространяла этот список, рекомендуя гражданам настороженно относиться к определенным аспектам поведения, которые могут указывать на террориста. Ниже перечислены некоторые из подозрительных признаков:

[Люди, которые] «хранят большое количество еды у себя дома». «Курящие и пьющие, но внезапно бросающие курить и пить». «Приобретающие или хранящие инвентарь, такой как гантели… боксерские перчатки, а также карты, компасы, телескопы, веревки и палатки без очевидных на то причин».

Приземлившись в Каире, я поехал на такси в центр города, к небольшому отелю рядом с площадью Тахрир, минуя минареты и торговцев специями, толкающихся в потной толпе.

«Нашел людей, которые хотят встретиться с тобой в Каире», – написал мне на электронную почту знакомый уйгур из Вашингтона, когда я заселился в отель.

С «Асманом» и «Османом» мы договорились встретиться в детском учебном заведении для внеклассных занятий, где для этого была арендована комната. Я выдавал себя за учителя английского языка – мера предосторожности, о которой мы условились, поскольку их разыскивала египетская полиция.

В течение шести месяцев эти двое мужчин и их семьи фактически существовали без гражданства и находились в бегах, каждую неделю меняя место жительства. Руки Асмана дрожали, когда он подошел к окну, чтобы выкурить сигарету.

«Они продали нас! – воскликнул он. – Склонились перед мощью другого государства! Мы думали, что будем в безопасности здесь, но мы нигде не в безопасности!»

По его словам, все началось в сентябре 2016 года, когда Египет и Китай подписали ряд соглашений, согласно которым Китай пообещал Египту 11,2 млрд долларов на строительство новой столицы, электрифицированную железную дорогу, запуск спутников, а также на другие инфраструктурные инвестиции, предусмотренные проектом «Один пояс и один путь». В рамках этих соглашений страны обязались обмениваться информацией об «экстремистских организациях».

«Это означало, что Китай получил право требовать любую информацию, которая есть у систем наблюдения египетской полиции, обо всех нас, мигрантах из Синьцзяна», – подтвердил Осман.

3 июля 2017 года, через тринадцать дней после того, как представители египетских и китайских спецслужб договорились обмениваться информацией, полиция в Египте начала проводить рейды по общежитиям, ресторанам и жилым домам. Они забирали уйгурских студентов и обычных жителей, даже если они находились в стране на легальных основаниях, и депортировали их обратно в Китай.

«Мы знали, что это плохо закончится и они придут за нами, – говорит Асман. – Наше время было на исходе».

В июле 2017 года в его дверь позвонил консьерж.

«Я выглянул в окно и увидел снаружи египетскую полицию, – рассказал он мне. – Поэтому я велел всем гостям и членам моей семьи вылезти на крышу и сидеть тихо».

Обыскав комнату, полицейские ушли, но Асман знал, что они вернутся.

Осман рассказал мне, что планировал сбежать из Египта, но не был уверен, удастся ли ему и его семье выбраться, да и вообще выжить, если их заставят вернуться в Китай. В 2017 году служба новостей «Аль-Джазира» сообщила, что 90% из 7–8 тысяч уйгуров в Египте были возвращены в Китай.

«Все это показывает мощь Китая, – с горечью сказал Асман. – Показывает, что власти охотно делают все, чего требует Китай, если он дает им деньги. Это по-настоящему ужасает».

[ ]

Бóльшую часть 2018 года я провел в Вашингтоне, где взял интервью у более чем сотни уйгурских беженцев, среди которых был Тахир Хамут, один из выдающихся современных поэтов, пишущих на уйгурском языке. С конца 1990‐х годов он работал кинорежиссером в собственной продюсерской компании, снимая художественные и документальные фильмы. Настоящими хитами стали его уйгурские музыкальные клипы и документальные фильмы о культуре и истории уйгуров. Поскольку фильмы Хамута рассказывали об уйгурских традициях, китайское правительство со временем запретило их. В августе 2017 года Хамут вместе с женой и двумя дочерями поселился в пригороде Вашингтона, штат Вирджиния.

«Мы с трудом выбрались [из Синьцзяна], – сказал он. – Исчезало все больше и больше людей. Не хочу думать, что произошло бы, если бы мы не выехали тогда [в августе 2017 года]. Технологии должны служить на благо человечества, но некоторые страны хотят следить за людьми, угнетать и наказывать их… Это одна из величайших трагедий нашего времени».

У каждого из уйгуров, с которыми я побеседовал с 2017 по 2020 год, полиция забрала – и, возможно, вывезла в лагеря – как минимум двух членов семьи и троих друзей. Об их дальнейшей судьбе зачастую ничего не было известно. Примерно треть от числа моих собеседников сообщили, что стали единственными в своих семьях, кому удалось спастись.

[ ]

В 2017 году Китай приступил к строительству системы из не менее 260 концентрационных лагерей по всему Синьцзяну – так называемых центров профессионального образования и подготовки, а кроме того, начал перепрофилировать в лагеря средние школы, гимназии и здания государственных учреждений. Власти заявляли, что люди отправлялись в эти центры добровольно и могли покинуть их в любой момент. В лагерях «гости» получали такие профессиональные навыки, как, например, изготовление обуви и одежды, изучали китайский язык, а также проходили курсы «деэкстремизации», на которых учились «не быть террористами».

Однако реальное назначение лагерей было гораздо более зловещим. Китай не рассматривал их как часть системы уголовного правосудия. Ни одному человеку, которого в них удерживали, не предъявляли обвинений в совершении какого-либо преступления. В лагерях применялись самые страшные методики и технологии синьцзянской полиции – заключительный аккорд эскалации паранойи и контроля над жизнью каждого жителя страны. Режиму было недостаточно вести слежку за своим народом. Он хотел пойти дальше: очистить их мысли, «вылечить, избавить их мозг от вируса и восстановить здоровое сознание». Подобными медицинскими формулировками пестрели речи чиновников, сообщения государственных СМИ и тексты слитых документов.

Во внутренние правительственные документы попали слова Чэнь Цюаньго, главы компартии Синьцзяна, призывавшего «устроить облаву на всех, кого следует». В феврале 2017 года он произнес речь на городской площади в Урумчи, в которой приказал тысячам выстроившихся перед ним полицейских и военнослужащих приготовиться к «сокрушительному и беспощадному наступлению».

В конце 2016‐го и 2017-м году, на раннем этапе внедрения программы перевоспитания, уйгурам, казахам и представителям других, преимущественно мусульманских, этнических меньшинств Синьцзяна предлагалось самим прибывать в полицейские участки. Или же к ним приходили ночью, надевали на головы мешки и увозили в лагеря на заднем сиденье полицейской машины. Множество бывших арестантов рассказывали мне, что полицейские обещали продержать их в заключении десять дней, максимум несколько недель, пока они будут посещать «уроки перевоспитания». Как только они «окончат курс», их отпустят.

Вместо этого они были вынуждены оставаться в лагерях месяцами, а зачастую и годами, обвиненные в вынашивании экстремистских и террористических мыслей. Заключенных перебрасывали из одного лагеря в другой, по-видимому, без всякой системы. В конечном счете их освобождали, когда лагеря слишком переполнялись. Однако перед выходом на свободу охранники заставляли их подписывать документ, в котором они обещали не рассказывать о произошедшем с ними в Синьцзяне.

В 2017 году на Синьцзян пришелся 21% всех арестов в Китае, несмотря на то что в этом регионе проживает всего 2% населения страны. Число арестов в восемь раз превысило показатель предыдущего года. Некоторые партийные чиновники засомневались в эффективности и этичности кампании зачисток. Согласно слитым правительственным документам, один областной чиновник тайно освободил тысячи задержанных, за что был посажен в тюрьму. Китайское правительство ответило чистками и увольнением чиновников, которые, по его мнению, препятствовали проведению кампании.

По мере увеличения числа заключенных правительство строило новые лагеря с еще более жесткими мерами безопасности и внушительной архитектурой: сторожевые вышки, мощные бетонные стены и огромные железные ворота, патрулируемые полицейскими с хорошо выдрессированными служебными собаками. Лагеря были возведены за шесть месяцев, хотя на строительство обычных тюрем иногда уходили многие годы. В некоторых лагерях работали собственные фабрики, где заключенных заставляли трудиться над пошивом одежды и обуви, отравляя всю мировую торговую цепочку использованием рабского труда. Согласно расследованию BuzzFeed, большинство лагерей были крупными и вмещали по десять тысяч заключенных.

К октябрю 2018 года я вернулся в Стамбул, чтобы вновь окунуться в эту историю. Турция стала домом для десятков тысяч уйгуров и казахов из Китая, поскольку и те и другие относятся к тюркским народам. Президент Турции Реджеп Эрдоган приютил беженцев, а позже стал одним из немногих мусульманских лидеров, осудивших обращение Китая с уйгурами.

Тахир Хамут познакомил меня с Абдувели Аюпом – «учителем Абдувели», как называли его ученики и знакомые. Своенравный, вспыльчивый лингвист и писатель, Абдувели получил образование в Канзасском университете и в своем блоге очаровывал уйгуров рассказами о жизни на Западе. В июне 2011 года он вернулся в Китай. Из-за его образования и круга контактов, а также поскольку он руководил в Синьцзяне детским садом, в котором преподавали уйгурский язык, в правительстве сочли его опасным, а чуть более двух лет спустя арестовали на год и три месяца.

«Китай пытал меня. Они лишали меня сна. Они хотели, чтобы я отрекся от всего этого, – рассказывал он мне. – Это был не старомодный геноцид, нацеленный на уничтожение группы людей. Они действовали изощреннее. Хотели стереть мои мысли, мою личность – всё, кем я был, и всё, что я написал. История и культура – там хранится наша память. Сотрите память, сущность, дух – и вы уничтожите народ».

Абдувели удалось сбежать из Китая после того, как он был освобожден из центра содержания под стражей, и в августе 2015 года он оказался в Турции. У него были отличные связи. Будучи влиятельным литературным деятелем в уйгурском сообществе, он публиковал свои антиправительственные произведения в интернете и получал всевозможные похвалы от коллег. После нашей встречи в Стамбуле он отвез меня в Анкару, столицу Турции, где познакомил с молодой уйгуркой по имени Майсем, которой на тот момент было около двадцати лет.

«Тебе нужно с ней познакомиться, – сказал мне Абдувели в поезде. – Она еще не засветилась на публике. А история невероятная…»

Однажды вечером в октябре 2018 года мы пили чай в ее просторной, но пустоватой – Майсем лишь недавно переехала – квартире на окраине города. Она завершала обучение в магистратуре по социальным наукам и готовилась поступать в аспирантуру в США. У нее было бледное лицо и длинные каштановые волосы, изящная манера говорить и держать себя. Но ее хрупкое и стройное обличье не обмануло нас с Абдувели. Разговор выдавал в ней жесткую, сильную личность. В непринужденную болтовню о ее любимом чае и жизни в Анкаре она вплетала литературные отсылки и смелые заявления о положении дел в мире.

«Говорят, женщина не должна быть образованной, – сказала Майсем. – Я же утверждаю, что образование для женщин изменит мир». – Она носилась по квартире, готовя еду на кухне, а через секунду уже показывала книги из своей библиотеки.

Китайские власти вербуют знакомых и родственников уйгуров, уехавших из Синьцзяна, в качестве агентов и информаторов и заставляют их звонить беглецам, чтобы получить сведения об их друзьях и соседях, находящихся за границей. Множество уйгуров в Турции рассказывали мне, что во время таких звонков уйгурские агенты присылали им фотографии и видео с членами их семей, заключенными в центрах содержания под стражей. Агенты обещали беглецам, что им разрешат пообщаться с братьями, сестрами, родителями и детьми, связь с которыми давно оборвалась, а также проследят, чтобы с их родственниками ничего не случилось, – если они предоставят информацию о местонахождении и деятельности других уйгурских беженцев в их окружении.

Сначала Майсем сомневалась, стоит ли рассказывать мне свою историю. Ей было стыдно, что она бросила свою семью. Многие из ее родственников пропали без вести, почти наверняка угодив в концентрационные лагеря.

«Моя ноша тяжела… Моей семьи больше нет, а сама я – пешка в новом мировом порядке, – сказала она. – Но я расскажу вам, как мы дошли до такой жизни».

Глава 3
«Скайнет» тебя нашел

Ни малейшей пощады.

Си Цзиньпин

«В Синьцзяне, где я выросла, – начала рассказывать Майсем, – обо всех заботилась партия. Путь каждого был определен с самого детства. Мужчины обычно становились полицейскими, а женщины – школьными учителями».

Майсем была редким исключением. Она родилась в уважаемой семье, с отличием окончила среднюю школу, сумела попасть в престижный китайский университет и готовилась к работе в дипломатическом корпусе – необычные достижения для молодой девушки, представительницы этнического меньшинства.

Отношение государства к жителям Синьцзяна изменилось не в одночасье, и поначалу Майсем не замечала происходящего вокруг. Как крошечные трещины, разбегающиеся по яичной скорлупе, изменения происходили постепенно. Все началось в июле 2009 года, когда в ответ на вспыхнувшие в Урумчи этнические беспорядки, направленные против властей, полиция устроила облаву на молодых мужчин, подозреваемых в разжигании смуты.

С 2009 по 2014 год недовольные уезжали в Афганистан и Сирию, вставая на путь джихада. Некоторые надеялись вернуться в Китай. Другие хотели остаться в рядах ИГИЛ навсегда, влекомые чувством общности и сопричастности. Китайские власти отвечали на террористические атаки грубой силой, сажая в тюрьмы и казня подозреваемых.

Однако с 2014 года авторитарная длань правительства накрыла все население целиком, уже не делая различий между террористами и невинными жителями. Для начала в августе 2014 года в городских автобусах была запрещена публичная демонстрация религиозной принадлежности во время спортивных соревнований, включая бороды у мужчин и хиджабы у женщин. Вскоре эти запреты были введены во всех общественных местах. Тем летом Майсем пришлось предъявлять удостоверение личности, чтобы попасть в торговый центр и на автомобильную заправку. Пока она заправляла свою машину, вокруг стояли охранники. В том же году она услышала о намерениях властей внедрить в ее родном Кашгаре систему «Безопасный город».

Затем вокруг стали появляться камеры видеонаблюдения: все больше и больше, тысячи – повсюду, куда ни посмотри.

«Полиция говорила, что это делается для борьбы с преступностью и терроризмом, для наблюдения за иностранцами и мусульманами, которые могут иметь экстремистские взгляды, – рассказывала Майсем. – На первых порах слишком многие это поддержали. Слишком многие свыклись».

К 2016 году Майсем была студенткой магистратуры в Анкаре, а летние каникулы проводила в доме своей семьи в Кашгаре. Ей оставался год до получения степени магистра социальных наук. Однажды в июне 2016 года ее вызвали в местное отделение полиции. Стражи порядка проверили документы Майсем, после чего просканировали ее лицо при помощи смартфона и подтвердили личность. Дальше последовал принудительный медицинский осмотр. Офицер взял образец ее ДНК – мазок изо рта, потом кровь – и сверил с государственной базой данных. Затем программа распознавания идентифицировала ее голос. «Скайнет» нашел ее и узнал.

«Имя: Майсем…» – ей был виден экран компьютера, на котором замелькали надписи.

«Социальный рейтинг: неблагонадежная».

Поскольку Майсем проводила время за границей, полиция обязала ее посещать еженедельные пропагандистские занятия по основам гражданственности и государственной власти. После окончания курса она намеревалась вернуться в Анкару, получить степень магистра и поступить на дипломатическую службу, чтобы семья могла ею гордиться.

Но однажды в дверь ее квартиры постучал районный представитель власти, назначенный китайским государством, и вручил документы, предписывающие вновь явиться в районное отделение полиции. Когда Майсем отметилась у стола дежурного, трое мужчин-китайцев, одетых в темные костюмы, усадили ее на заднее сиденье большого черного внедорожника. Час они куда-то ехали. А когда добрались до места назначения, охранники сообщили Майсем, что они находятся в «центре перевоспитания», где ей предстоят ежедневные интенсивные занятия по основам гражданственности. Занятия будут начинаться в восемь утра, а в шесть вечера она сможет уходить домой.

Но через несколько минут ее отвели во второй, еще более строгорежимный комплекс, который охранник назвал «центром принудительного содержания» и который было запрещено покидать. Майсем сопроводили во двор здания, похожего на перестроенный жилой дом, с надписью над входом: «Любим президента Си Цзиньпина».

«Иди внутрь», – сказал ей охранник. За ней закрыли двери, и Майсем в одиночестве оказалась в начале длинного цементного коридора. На нее смотрели камеры, расположенные через каждые несколько десятков метров.

«Стены были покрыты картинами с пропагандистскими лозунгами, – рассказывала Майсем. – На одной стороне стены были изображены мусульманские женщины в хиджабах, выглядевшие печальными и подавленными. А на другой стороне – женщины на высоких каблуках и в современной одежде, наслаждающиеся городской жизнью. На одной стороне были изображены плачущие дети, которых учил мусульманский учитель-уйгур. На другой – счастливые дети на уроке учителя-ханьца».

Майсем снова вывели во внутренний двор и велели ждать. Она стояла там, оцепеневшая и растерянная. Ее окружил десяток охранников.

«Знаешь, почему ты здесь?»

«Это ошибка, – ответила она. – Я не должна быть здесь. Я не сделала ничего плохого. Я из хорошей семьи».

«Покажем этой сучке, кто здесь хозяин, – выкрикнул один из охранников. Двое мужчин повалили ее на землю, сняли обувь и за ноги поволокли ее в другой, маленький дворик, где находились, явно тоже против своей воли, еще несколько мужчин и женщин, выглядевших озлобленными и несчастными».

«Шлюха! – кричали охранники. – Сука! Шлюха!»

Майсем молотила руками и ногами, пытаясь вырваться. Через несколько минут охранники со смехом отступили.

Было уже около полудня. Жаркое августовское солнце стояло высоко в небе. Охранники подняли Майсем и потащили ее к железному стулу с наручниками и ограничителями, к которому пристегнули за руки и за ноги.

«Было чудовищно неудобно, – вспоминала она. – Это был „стул-тигр“. Мы все о нем слышали. Так они наказывают в назидание другим, пытая и калеча тело».

Остальные заключенные наблюдали за происходящим.

«Эти люди были похожи на пациентов, которые оправились от травмы головы после автокатастрофы и потеряли свою личность, – рассказывала Майсем. – Они были неспособны думать, задавать вопросы, проявлять эмоции или говорить. Просто смотрели на меня пустым взглядом, а потом их увели обратно в здание».

Охранники оставили девушку под солнцем на восемь часов, пока ее кожа не покраснела и не обгорела.

«Сидя там, на жаре, я представляла, что просыпаюсь от этого кошмара и оказываюсь дома с мамой. Я чувствовала объятия, поцелуи в обе щеки, слушала истории о жизни, приключениях и путешествиях за границу, бесконечные разговоры о последних прочитанных книгах», – продолжала вспоминать Майсем.

Боль от ожогов вернула ее к реальности. В течение последующих часов Майсем бросало между беспамятством и горячечными снами о своей жизни дома.

«Как я попала сюда?» – вновь и вновь спрашивала она себя.

[ ]

Последние два десятилетия мир Майсем в Синьцзяне находился в медленном падении, а затем резко обрушился в бездну отчаяния и недоверия. В прежние времена ее родина была местом, о котором она думала с любовью. Девушка никак не ожидала, что окажется в таком кошмарном месте, как концентрационный лагерь.

В 1990‐е Майсем жила с родителями в тихой сельской местности.

«Дома мы жили на природе, – вспоминала она. – Просыпались рано и ели на завтрак простые кукурузные супы и фрукты. Никакого телевизора, только не утром. Я все равно любила книги».

Майсем ходила собирать фрукты и овощи на небольшой земельный участок своей семьи в окрестностях Кашгара. Никому из взрослых не разрешалось спать днем, это считалось признаком лени.

«Каждую пятницу мы делали пожертвование в пользу бедных. Мы приносили коробки с едой, деньгами и одеждой малообеспеченным женщинам со всего города. Но моя мама не хотела, чтобы они чувствовали, что берут деньги просто так. Она звонила им и просила о небольших услугах в ответ, например помочь по дому или отвести детей в школу, и давала небольшое вознаграждение за помощь. Пятница важна для мусульман; это день, когда можно сделать что-то хорошее, – рассказывала она. – Так поступали и многие другие семьи».

В безмятежном детстве Майсем расцвели ее творческие способности и воображение.

Когда ей было семь лет, они с семьей ехали вдоль пыльных речных русел к заброшенному святилищу в пустыне. Из окна машины девочка смотрела на бескрайние просторы, раскинувшиеся вокруг.

«Я испугалась пустыни Такла-Макан», – призналась Майсем.

Ее ошеломила увиденная картина, показавшаяся призрачной и зловещей: «череп животного и много-много белых флажков», нацепленных на связку палок или лежащих поверх кирпичей. Это могла быть гробница святого или мемориал исторической фигуре из уйгурских мифов или эпосов. Люди приходили к одному из таких святилищ во время праздников, и его хранитель, знаток поэзии, выступал перед толпой, декламируя истории о покоящихся там людях или рассказывая о легендарных царях, героях и духах.

«Моя родина была волшебным местом, – рассказывала Майсем. – Мы слушали, как на базарах странствующие сказители декламировали эпические поэмы. Герои, боги, искатели приключений, завоеватели, сражения, скитания. Публика раскачивалась и подпевала в такт стихам. Мы верили в духов, которые живут в деревьях и горах, в демонов и джиннов в пустыне. Мы слушали истории о забытых цивилизациях, древних сокровищах, странствующих караванах и поглотивших все это песчаных бурях. Мы постигали красоту нашего места – центра мира, пересечения империй».

В те же годы Майсем вместе с родителями много бродила по базарам Кашгара с их овощными рынками, вертелами для кебабов и закоулками, где торговали коврами. Они смешивались с толпой на главных улицах, останавливаясь возле бродячего поэта, рассказывающего истории. Родители бросали ему несколько монет и присоединялись к публике. Эти рассказчики мифов, которые в устной форме передавались из поколения в поколение и основывались на письменных историях, называемых тазкире, просили слушателей присоединяться к повествованию. Майсем зачаровывало то, как слушатели плакали, вскрикивали и подбадривали своих любимых героев.

Я буду, неповинный, обезглавлен,

Венец мой царский будет окровавлен.

Ни савана, ни гроба не найду,

Лишь вас, хула и злоба, я найду!

Из истории персидского героя Сиявуша⁷

В школе Майсем попала в совершенно другой мир. Утром каждого понедельника – в начале недели – и в пятницу после уроков – в конце недели весь класс выстраивался перед государственным флагом Китая и пел гимн «Марш добровольцев».

Вставай, кто рабства больше не хочет!

Своими кровью и плотью построим нашу новую Великую стену!

Пробил час тревожный! Спасем мы родной край!

Пусть кругом, как гром, грохочет наш боевой клич!

«Эта песня стала частью моего детства», – говорит Майсем.

В свободное от занятий литературой или математикой время она читала комиксы, которые раздавали им учителя. В них американцы были изображены в виде светловолосых мужчин в военной форме, с пивными животами и огромными выступающими носами: «Они направляли дула своих винтовок на несчастных женщин и детей – в общем, нагоняли страху на всех подряд».

Майсем и ее друзья передавали комиксы по рядам и хихикали.

«С раннего детства я не считала себя уйгуркой, – рассказывала Майсем. – Для меня коммунизм, Китай и уйгурское происхождение были одним целым. Я очень этим гордилась».

По выходным Майсем навещала деда по материнской линии, жившего за городом. Бывший глава районного парткома, он сидел в своей гостиной, с головой зарывшись в книги, лишь иногда поднимая взгляд, чтобы обсудить текущие новости.

«У него, наверное, было более тысячи книг, – вспоминала Майсем. – Некоторые – очень старые, практически антиквариат».

Замечала Майсем и переливы пышных древнеперсидского и арабского шрифтов:

«Я крала у деда книги и читала, растворяясь в них. То про историю, то про науку о землетрясениях».

Любовь к чтению она унаследовала от своей матери.

Майсем рассказывала, что ее мать была умной и элегантной женщиной, которая носила изысканные платья и умела всегда найти нужные слова в нужный момент. В этом она опиралась на свои энциклопедические знания, которые подарила ей любовь к литературе.

«Мама хотела, чтобы я училась и добилась успеха, – продолжала рассказывать Майсем. – Она была [всего лишь] школьной учительницей, и у нее даже не было университетского диплома».

Когда остальные члены семьи уходили из-за обеденного стола, мама оставалась, читая, иногда вслух, газеты, журналы и книги.

«Слышали о новом руководителе партии?» – спрашивала она, ни к кому конкретно не обращаясь.

«Джордж Буш приезжает в Китай», – заметила она в другой раз.

Но книги не стали для матери Майсем дорогой к свободе. Однажды она поделилась с дочерью горькой историей своего замужества, показав ей выцветшие фотографии, на которых была запечатлена нарядная невеста, одетая «как истинная леди».

В день свадьбы мать несколько часов прождала жениха у алтаря. Он так и не появился. Наступила ночь. «На следующий день твой отец пришел ко мне домой. Я узнала, что у него была другая. Красивая танцовщица из нашего городка», – рассказывала мать.

Майсем была потрясена. Она молчала, а мать продолжила объяснять, почему она согласилась на брак, несмотря на перенесенное унижение.

«Твой дедушка буквально заставил меня выйти замуж за этого человека, которой не был ни честным, ни умным, но зато был членом коммунистической партии».

«Я участвовал в „культурной революции“», – неоднократно повторял матери Майсем ее супруг, имея в виду десятилетие политического сумбура, царившего в Китае с 1966 по 1976 год, когда объединения молодых коммунистов проводили чистки по всей стране, казня образованных, обеспеченных людей, да и вообще всех, кого они считали противниками коммунизма и классовой борьбы. В этот период погибло от 1,5 до 2 млн человек, хотя официальные подсчеты никогда не публиковались.

Отец Майсем был убежденным коммунистом и вместе с толпами своих сверстников обличал и избивал школьных учителей. Верностью партии он заслужил восхищение и доверие руководства и был продвинут по служебной лестнице, став главой местного парткома.

«В чем вообще, – спрашивал он Майсем, – смысл образования? Будь простой девушкой. Окончишь школу, а потом станешь учительницей».

Майсем видела в этом иронию: ее отец возглавлял толпы студентов, бунтующих против своих учителей, а теперь хочет, чтобы она сама стала учительницей. «В Синьцзяне, чтобы стать учителем, высшее образование не нужно, – рассказывала она. – В нашем обществе это считалось работой для приличных девочек и женщин, которые окончили среднюю школу и вышли замуж. Так это видел и мой отец».

Родители спорили о будущем Майсем. В 1990‐х и 2000‐х годах поколение миллениалов стояло на пороге больших перемен. Мама стала каждый вечер садиться рядом – помогала писать эссе и делать домашние задания, рекомендовала новые стихи и книги: «Она показала мне, как учиться, справляться со всеми заданиями и добиваться успеха в школе».

Мнение отца было прямо противоположным.

«Книги опасны, – убеждал он. – Чтение только создаст тебе проблемы». Но он часто уезжал в командировки и слишком редко бывал дома, чтобы следить за тем, сколько читает Майсем.

Семья Майсем достигла своего положения благодаря налаживанию политических связей.

«На мамину семью повлиял Советский Союз. Ее родители свободно говорили по-русски, – пояснила Майсем. В 1930‐х и начале 1940‐х годов Советский Союз деньгами и оружием поддержал уйгурское и китайское исламское военное командование в Синьцзяне. Мусульманские командиры и военачальники сражались с Китаем, стремясь отделиться и создать независимое уйгурское государство, которое, как надеялся Советский Союз, станет коммунистическим сателлитом в геополитической борьбе против Китая».

Тогда в Китае еще не было коммунистического правительства – войска Мао Цзэдуна захватили контроль над страной в 1949 году. Националистические вожди и коммунистические идеологи были втянуты в гражданскую войну.

«Когда сюда пришел Советский Союз, мои бабушка и дедушка [по маминой линии] попали под его влияние. Они стали первыми партийцами, первыми вожаками коммунистов в своей деревне, – рассказывала Майсем. – Хотя мой дедушка был академиком, политическим влиянием он был обязан своему советскому образованию, а также тому, что как профессор был знаком со многими влиятельными людьми. Поэтому ему было легче получать землю в собственность и скупать недвижимость. Он был арендодателем. Так мы и разбогатели».

К началу нового тысячелетия, когда Майсем почти исполнилось 18 лет, коммунизм в том изначальном виде, в котором его понимал Карл Маркс и впоследствии развивали Владимир Ленин, Мао Цзэдун и идеологи «культурной революции», утрачивал свои позиции в Китае. На смену ему приходила гибридная форма капитализма и демонстративного потребления, управляемая государственным планированием.

В начале 2000‐х годов Майсем первый год училась в старших классах небольшой школы, в которой был всего лишь один компьютер, подключенный к интернету. Но все же Майсем с друзьями были заинтригованы: они сели за компьютер и начали щелкать мышкой.

«Было любопытно, – рассказывала она. – До школы я никогда не видела интернета. А теперь с помощью этой машины я могла скачивать и читать статьи и книги. Интернет был под жесткой цензурой, поэтому читать все подряд было нельзя. Но нам действительно открылся новый мир. Я увидела мудрость нашего времени. Многие говорили, что Китай скоро станет центром притяжения мировых технологий и экономики. У нас было более миллиарда человек, все начинали интересоваться интернетом, хотели оставить в прошлом трудные времена и превратить Китай во что-то большее».

Это был шанс обратить вспять «век унижения», как коммунистическая партия называла длительный период, когда Китай подвергался эксплуатации, насилию и ослабляющему влиянию со стороны иностранных держав.

В то же время в Синьцзяне происходило культурное пробуждение иного рода.

«Это была могучая смесь этнического национализма, религиозного влияния ислама, китайского коммунистического мышления и западной либеральной мысли, – говорил мне Эсет Сулайман, уйгурский историк-интеллектуал, живущий в Вашингтоне. – Так как в действительности все это не могло сосуществовать одновременно, ситуация вылилась в конфликт, противоборство и появление фракций».

Уйгурский писатель-экзистенциалист Перхат Турсун, испытавший влияние французского писателя Альбера Камю, в 1999 году опубликовал свой скандальный роман «Искусство самоубийства». В нем был описан суицид – для общества, закрытого при коммунизме, а теперь находившегося под влиянием суннитского духовенства, эта тема была шокирующей. В роли цензоров должны были выступать редакторы государственных издательств. Турсуну угрожали смертью, и он превратился в символ либеральной мысли для бурно развивавшейся литературной сцены.

«Он бросил вызов запретам, – сказал мне его друг, поэт Тахир Хамут. – Консервативные писатели и исламисты были глубоко опечалены».

В одной из школ в южном Синьцзяне было устроено сожжение экземпляров «Искусства самоубийства». От Турсуна ушла жена, не выдержав угроз толпы в адрес их семьи. Хамут, Турсун и другие стали отказываться от традиционных журналов и газет, подлежавших государственной цензуре, и начали публиковать свои произведения на множившихся сайтах на уйгурском языке, которые каким-то образом избегали государственного контроля.

«Не поймите нас неправильно. В Китае все еще продолжались репрессии, – говорил мне Абдувели, один из сетевых писателей. – Людей сажали в тюрьму, обвиняя в подрывной деятельности. Но мы искренне считали, что ситуация улучшается, что мы живем в эпоху глобализации и никакое правление железной рукой не может длиться вечно».

«Это было волнующее время, полное надежд, – вспоминала Майсем, когда мы беседовали много лет спустя в совсем другой стране. – Но была и проблема. Кое-что мы проглядели: те же силы, что возвысили нас, могли привести к нашему падению».

Глава 4
Восхождение Китая

Нет такой силы, что могла бы поколебать фундамент этой великой нации.

Си Цзиньпин

По мере того как Китай укреплял свое новообретенное положение в мире с помощью торговли, экономического роста и технологий, Майсем испытывала патриотическую гордость: «Став старше, я поняла, что хочу стать дипломатом. Мне хотелось служить своей стране и совершить что-нибудь выдающееся, значимое».

15 июня 2007 года Майсем приступила к сдаче государственного экзамена: два дня подряд по шесть часов изнурительных вопросов по математике, литературе и истории. «Я страшно переживала из-за результатов, – рассказывает она. – Потом на почту пришло письмо». Открывая конверт, Майсем и ее родители затаили дыхание.

«Я получила один из самых высоких баллов во всем Синьцзяне. Для меня это значило все – я могла собираться в Пекин, в столицу. Но было страшно, ведь я никогда раньше не уезжала из дома».

Три месяца спустя, в сентябре 2007 года, отец отвез Майсем в Пекин, где ей предстояло приступить к учебе на факультете социальных наук.

«Я увидела девочку, которая показалась мне дружелюбной, и мы познакомились, – вспоминала студентка-медик, которая стала для Майсем близкой подругой, хоть и была немного старше. – Они с отцом стояли в кафетерии, когда прощались. Она плакала».

Но Майсем была и воодушевлена: «Я попрощалась с отцом и отправилась на занятия в столице. Пекин одновременно и пугал меня, и манил к себе».

[ ]

Впервые я посетил Китай летом 2007 года в качестве студента по обмену, в составе университетской группы. Нам позволили пообщаться с руководителем новой технологической компании, и он поделился с нами восторженным энтузиазмом, который вызвали в Китае открывшиеся возможности.

«Все, что я знал об американцах в детстве, – „большой нос“, – шутил он, отсылая к тем же карикатурным стереотипам о белых американцах, над которыми хихикали Майсем с одноклассниками. – Сегодня Китай – центр мирового производства, и мы увеличиваем добавленную стоимость производимых у нас товаров. К тому же мы начинаем выпускать наши собственные компьютеры и программное обеспечение».

Настроение в стране и впрямь царило приподнятое. В Пекине наша группа посетила улицу под названием Чжунгуаньцунь («Проспект электроники»). «Microsoft, можно сказать, стал главной опорой новых технологий в Китае, – услышали мы от встреченного там сотрудника китайского офиса корпорации. – Трудно выразить словами, как многого мы добились».

За семь лет до этого Билл Гейтс, в то время руководитель Microsoft, направил в Китай своего старшего советника Крейга Манди. Его задачей было разработать новую схему сотрудничества, которая помогла бы властям Китая с внедрением технологий – в стране с миллиардным населением и 120 млн персональных компьютеров, а значит, со 120 млн потенциальных пользователей Windows.

Китайские пользователи за несколько долларов покупали на улицах пиратские версии Microsoft Windows. В ответ Microsoft активно подавала иски в китайские суды, проигрывая большинство дел. В то же время китайское правительство беспокоилось, что Windows содержит вредоносные программы, которое власти США могут использовать для шпионажа.

«Помню, как приехал обратно в Редмонд и сказал: „Наш бизнес в Китае просто разваливается“, – рассказывал Манди в интервью Fortune о своем возвращении в штаб-квартиру Microsoft в Вашингтоне. – В первую очередь потому, что наши управленческие методы и деловые обязательства не учитывают важности сотрудничества с правительством».

«В результате в 2003 году компания предложила Китаю и 59 другим странам ознакомиться с исходным кодом операционной системы Windows и заменить некоторые ее составляющие своим программным обеспечением, чего в прошлом Microsoft никогда не разрешала», – сообщает Fortune.

Выслушав отчет Манди, Гейтс понял, что Microsoft сама виновата в своих бедах. Фиксированная цена на Windows по всему миру, как в богатых, так и в бедных странах вроде Китая, – нежизнеспособная политика. Пиратство становилось неизбежным.

В качестве жеста доброй воли Гейтс построил в Пекине научно-исследовательскую лабораторию под названием Microsoft Research China, позже переименованную в Microsoft Research Asia (MRA). Лаборатория была расположена в новом районе города, Чжунгуаньцунь. До недавнего времени фермеры ездили здесь на повозках, запряженных волами; «мужчины в дешевых костюмах торговали блоками питания и чернилами для принтеров в уличных киосках, а пиратский софт был настолько обычным явлением, что улицу называли „кварталом аферистов“», – пишет журналистка Мара Хвистендаль.

Но теперь Чжунгуаньцунь превращался в технопарк, который со временем перешел под непосредственный контроль государства. Гейтс доверил создание лаборатории MRA восходящей звезде, гражданину Тайваня по имени Кай-Фу Ли. Ли сделал себе имя в области искусственного интеллекта и систем распознавания речи. В 1980‐х годах, будучи аспирантом по компьютерным наукам в Университете Карнеги – Меллона, он разработал первую программу искусственного интеллекта, которая смогла победить чемпиона мира в относительно простой настольной игре «Реверси» на доске восемь на восемь клеток, что стало большим достижением для того времени. Затем он перешел в Apple на должность руководителя программного обеспечения и в начале 1990‐х годов создал первую в компании технологию распознавания речи – Casper.

В Калифорнии развитие карьеры Кай-Фу Ли застопорилось, но затем компания Microsoft предложила ему поработать над созданием MRA. В его задачи входило отбирать лучшие умы Китая и разрабатывать передовые технологии с опережением рынка на пять-пятнадцать лет.

«[Microsoft Research Asia] продолжила работу и вырастила более пяти тысяч исследователей ИИ, – пишет Ли в книге «Сверхдержавы искусственного интеллекта», – включая топ-менеджеров Baidu, Alibaba, Tencent, Lenovo и Huawei»⁸ – пяти крупнейших и наиболее дорогих технологических компаний Китая.

До этого момента условия во всем мире диктовали американские корпоративные гиганты – Microsoft, Apple, Yahoo! и IBM. Но с помощью MRA Китай закладывал основу для потенциально самостоятельной экосистемы.

Зарождающаяся экосистема была беспощадной. Казалось, компании приходили к успеху и рушились чуть ли не каждую неделю. Предприниматели копировали продукты и веб-сайты друг друга, вместо того чтобы внедрять собственные новаторские решения. Работа над инновационными системами, с помощью которых происходило быстрое отлаживание аппаратного и программного обеспечения, начиналась в гаражных условиях. Это позволило оперативно копировать и имитировать западные и японские технологии, а затем дешево продавать их ненасытному потребительскому рынку Китая.

«Грязные рынки и грязные трюки эпохи „подражательства“ в Китае дали жизнь некоторым не совсем порядочным компаниям, – пишет Кай-Фу Ли, – однако благодаря им же выросло поколение самых ловких и сообразительных в мире предпринимателей – настоящих трудяг».

Ситуация изменилась, когда в дело вмешалось государство. Власти Китая признавали потенциал интернета в создании вожделенной экономики будущего, облегчении обмена товарами и данными научных исследований, а также в исполнении своей мечты о выходе китайских технологий на общемировой уровень. Однако угроза организации протестов с помощью интернета или доступа к антиправительственным сайтам вызывала серьезное опасение у тех государственных чиновников, которые считали, что Китай должен оставаться однопартийным авторитарным государством. С 2000 года правительство начало принимать постановления, требующие от интернет-провайдеров следить за тем, чтобы информация, передаваемая через их сервисы, не противоречила политике государства.

В 2002 году Китай впервые заблокировал Google и установил четыре принципа «самодисциплины» в интернете: патриотическое соблюдение закона, справедливость, благонадежность и честность. Это означало, что интернет-компании, находясь в Китае, должны подчиняться китайским правилам, независимо от того, насколько деспотичными или авторитарными они будут.

Yahoo!, владеющая одноименной поисковой системой, стала одной из первых компаний, подписавших это обязательство. Два года спустя, в апреле 2004 года, Yahoo! сообщила властям, что китайский журналист Ши Тао слил в сеть документ коммунистической партии с инструкциями для СМИ о том, как следует освещать годовщину бойни на площади Тяньаньмэнь 1989 года. Документ попал на сайт в Нью-Йорке. Ши Тао был приговорен к десяти годам тюремного заключения. В следующем, 2005 году обязательство подписала компания Microsoft. Годом позже присоединилась и Google.

«Великий Китайский файервол» – так прозвали китайскую систему интернет-цензуры, блокирующую сайты за пределами страны. Ее разработал академик Фан Биньсин. За его роль в цензурировании интернета Фана возненавидела вся страна – в 2011 году разгневанный мужчина забросал его ботинками и яйцами. Но меры прижились, и Китай внедрил вторую систему под названием «Золотой щит», позволяющую властям просматривать любые принимаемые или отправляемые данные, а также блокировать домены на территории Китая⁹.

Американские власти заметили рождение и динамичное развитие китайских высокотехнологичных компаний и начали беспокоиться, что модернизация Китая может представлять угрозу для военных интересов и национальной безопасности США.

В 2005 году ВВС США поручили корпорации RAND, известному аналитическому центру, созданному во времена холодной войны, подготовить обстоятельный доклад о будущем военного потенциала Китая. Этот доклад стал точкой отсчета в разговоре о китайских технологиях и о том, способны ли они укрепить авторитарный режим и повысить вероятность военного столкновения. Начались разговоры о второй холодной войне.

«Китайские вооруженные силы находятся в самом разгаре революции в области АСУВ (автоматизированная система управления войсками), – отмечали авторы доклада, – характеризующейся массовым переходом к цифровой защищенной связи с использованием оптоволоконного кабеля, спутников, микроволн и зашифрованной высокочастотной радиосвязи».¹⁰

Исследователи RAND окрестили создаваемую Китаем систему «цифровым треугольником», состоящим из «бурно развивающихся коммерческих информационно-технологических компаний» (например, Huawei), «государственного научно-исследовательского и проектного института и его инфраструктуры финансирования», а также «вооруженных сил».

Иными словами, в докладе утверждалось, что Китай строит новый военно-промышленный комплекс, ориентированный на нужды будущего.

[ ]

В действительности подозрения и страхи Пентагона по поводу китайских технологий все еще были существенно преувеличены. В 2005 году Китайская академия наук жаловалась на недальновидность и недостаток изобретательности технологических компаний. Власти понимали, что придется наверстывать упущенное – или отказаться от мечты об «экономическом чуде».

«Китайский интернет непригоден для использования, – говорил мне в 2014 году один китайский писатель в Пекине, – и это огромная проблема. Правительство так жестко цензурирует собственный народ, что вряд ли оно знает, что происходит в стране».

Я был с этим согласен. Недавно я принимал участие в одном проекте в качестве консультанта Всемирной организации здравоохранения в Пекине и подготовил учебный курс для китайских журналистов о том, как освещать вполне безобидную тему безопасности дорожного движения.

По словам представителя ВОЗ, почти половина аудитории из сорока человек на моем тренинге состояла из полицейских. Их пригласили, чтобы наладить «доброжелательные отношения» между прессой и полицией, но подозреваю, что в действительности власти пытались проконтролировать процесс, дать полиции проследить за тем, что говорят репортеры, и, возможно, даже запугать их.

«Если вы не знаете тему как следует, – высказался один полицейский из аудитории, поднявшись с места, – то не следует о ней писать».

Проблема заключалась в том, что почти никто из репортеров не имел доступа к достоверным данным. У них не было возможности авторитетно сообщать о вале дорожных происшествий со смертельным исходом и беспорядочной работе правоохранительных органов на улицах Китая, где не действовали законы.

Позже Джеймс Палмер из Foreign Policy в статье «Никто ничего не знает о Китае» сетовал на почти полное отсутствие надежной информации о стране:

Мы не знаем реальных цифр роста ВВП… Мы не знаем истинную численность населения Китая… Мы ничего не знаем о политике Китая на высоком уровне… Не знаем, что на самом деле думают люди… Не знаем реального оборонного бюджета… Не знаем, насколько на самом деле хороши китайские школы.

[ ]

Китайское государство пребывало почти в таком же неведении относительно жизни своих граждан, как и иностранные наблюдатели. Поэтому власти пытались разработать системы контроля над населением. Ирфан, специалист в области информационных технологий, родившийся и живший в Урумчи, региональной столице и важном торговом узле северного Синьцзяна, был одним из тех уйгуров и казахов, которые когда-то работали на китайское правительство. В возрасте около тридцати лет он начал заниматься реализацией проектов в области массовой слежки, пока не уволился в 2015 году. Три года спустя он сбежал из Синьцзяна и поселился в Турции.

Сначала Ирфану было непросто найти работу в бедном регионе Урумчи. Многие руководящие должности доставались приезжим ханьцам, оставлявшим местных уйгуров не у дел.

«Но у одного моего приятеля были налажены связи с мэром Урумчи, – объяснил Ирфан. – Он позвонил мне, и тогда, в 2007 году, на меня вышла телекоммуникационная компания. Им нужен был IT-менеджер, который помог бы внедрить одну из первых систем наблюдения. Вы не представляете, насколько это было для меня важно: уйгурам редко удается попасть на такую работу. А я все-таки сумел получить должность с хорошей зарплатой и гарантиями от государства».

На новой работе Ирфану предоставили доступ к двум ключевым локациям: к местному управлению общественной безопасности, где он помогал управлять сетью камер видеонаблюдения компании, а также к самой сети телеком-компании.

«У меня был довольно серьезный допуск, – рассказывал он. – За два года до этого Китай создал „Скайнет“. В наши обязанности входило прочесывать город и устанавливать камеры везде, где только можно. Начальство говорило, будто правительство хочет, чтобы мы боролись с преступностью. Я соглашался. Мне казалось, что это достойное дело».

Вместе с небольшой командой Ирфан рыскал по перекресткам и аллеям, улицам, где водители любят превышать скорость, и темным закоулкам, в которых, согласно информации, имевшейся у городских служб, случались грабежи и кражи. Затем его команда подключала камеры к оптическим кабелям, тянувшимся в управление общественной безопасности, откуда оперативники в диспетчерской наблюдали за городом.

«Когда я видел подходящее место для камеры, у меня в голове словно загоралась лампочка. „Вот здесь!“ – говорил я своим коллегам. Со временем это превратилось в искусство».

В районах города, которые все еще не были электрифицированы, они устанавливали камеры, работающие на батарейках, – их хватало на восемь часов.

Техник привозил камеру с логотипом правительственного агентства Zhongdian Haikang Group, владевшего 40% акций компании Hikvision – набирающего обороты гиганта по производству средств наблюдения. Ирфан смотрел, как техник устанавливал камеру на столбе или здании, а затем подключал устройство к государственной системе слежки. Huawei, еще одна крупная китайская компания, предоставляла коммутационное оборудование для электроснабжения камер.

Ирфан рассказывал, как в конце 2000‐х годов несколько высокотехнологичных китайских компаний объединились, чтобы создать систему наблюдения нового образца – так называемые IP-камеры, работающие по интернет-протоколу. Эти камеры передавали видео по сети, оставив в прошлом старую систему замкнутого телевидения (CCTV), для которой требовалось локальное записывающее устройство, например видеомагнитофон. Китай быстро освоил эту относительно новую и более эффективную технологию, используя возможности интернета для передачи данных с камер в центры управления.

Ирфан понимал, что происходит нечто важное. До сей поры американские, европейские, японские и тайваньские компании в общем и целом доминировали на рынке камер видеонаблюдения. Но большинство этих титанов «зациклились» на аналоговых устройствах, продавая камеры системы телевидения замкнутого контура (CCTV). Их отпугивала дороговизна IP-камер, которые во всем остальном были значительно эффективнее и при подключении к вайфаю могли обрабатывать поступающие данные в гораздо более высоком качестве и без необходимости осуществлять запись на пленку или компакт-диск.

Отчасти это было обусловлено тем, что в США и других странах люди обычно медленно осваивают новые технологии. Производители камер видеонаблюдения, такие как американская Cisco и шведская Axis, реализовывали свою продукцию через двух американских дистрибьюторов, которые противились переходу на цифровую основу, – для установки камер нового образца у них просто не хватало компетентных сотрудников. Вместо этого производители сосредоточились на аутсорсинге производства в Китае, надеясь сократить расходы.

Но их нишу заняла «Большая двойка» – компании Hikvision и Dahua. В будущем они захватят треть мировой индустрии видеонаблюдения, внеся свою лепту в расцвет полицейского государства в Китае.

«Государственная система слежки, все сервисы которой объединены под общим названием „Скайнет“, была прямиком завязана на нашу телекоммуникационную компанию, – описывал Ирфан то, как камеры видеонаблюдения передавали видеосигнал в управление общественной безопасности. – У бизнеса и властей почти не было разногласий. Мечети и другие места богослужения стали нашими первыми мишенями».

После установки последних камер, которые быстро превращались в огромную сеть наблюдения, Ирфан возвращался в диспетчерский пункт, расположенный в неприметном бетонном строении, где вместе с другими сотрудниками информационного отдела садился перед большими настенными экранами. Семь этажей были заполнены серверным оборудованием и работающими с ним программистами, которые пытались найти способы расположить камеры таким образом, чтобы ловить нарушителей закона, бандитов и других подозреваемых в совершении преступлений.

Но ограбления происходили очень быстро, и преступники ускользали, прежде чем их удавалось задержать.

«Насущный вопрос заключался в том, как быстрее устанавливать их личность нарушителей, – рассказывал Ирфан, – пользуясь операционной системой Unix, тоже разработанной компаниями Dahua и Hikvision, которая обеспечивала питание оборудования и управление им». (Unix – операционная система с открытым исходным кодом и широкими возможностями настройки, позволяющая любой компании разработать собственный вариант системы для решения своих задач.)

Каким был ответ? Искусственный интеллект.

В 2010 и 2011 годах Ирфан с коллегами все больше и больше занимались вопросами обучения ИИ тому, как распознавать лица и поведение, сопоставлять информацию с государственной базой данных и помогать полиции в поиске преступников.

Ирфан видел, как в их центр начало поступать оборудование, предназначенное для работы с ИИ. В 2011 году руководитель Ирфана объявил, что его команду посылают на тренинг, который называется «Безопасный город». «В ходе того тренинга [в пределах Китая] мы должны были научиться пользоваться системами „Безопасного города“. В реальности мы пятнадцать дней пьянствовали и пели под караоке. Организаторы наняли двадцать симпатичных девушек, которые составили нам компанию. По сути, они оказывали эскорт-услуги. Так что мы ничему не научились. На работе мы ловили преступников и испытывали много стресса. А так хотя бы отдохнули и расслабились».

[ ]

На пятнадцатый день тренинга Ирфан получил «сертификат о прохождении курса» и вернулся в офис. Пришло время бороться с преступностью; посмотреть, на что способна новая система «Безопасный город». «Поскольку на тренинге я ничему толком не научился, даже не знаю, почему решил, что теперь смогу побороть преступность», – шутил он.

Вооружившись новейшими технологиями искусственного интеллекта, Ирфан расположился в диспетчерской. К своему ужасу, на экране он увидел убийство владельца близлежащего ресторана. Ирфан ввел команды, чтобы получить крупный план убегающего убийцы.

«Это был решающий момент, – рассказывал он мне. – Проверка всей нашей системы. Мы определяли, кто он такой, с помощью нашей технологии распознавания лиц. Но она была еще недостаточно хороша, чтобы с точностью сопоставить его лицо [с изображениями из базы данных. – Прим. пер.]. Мы передали фотографии в полицию».

К большому удивлению Ирфана, в полиции составили протокол, но больше ничего делать не стали. Убийца скрылся, он так и не понес наказания.

«В другой раз разбили окно моей машины и украли компьютер. Мы предоставили видеозапись, но полиция так и не смогла найти преступника и предъявить обвинения», – рассказывал Ирфан.

Во многих подобных ситуациях ИИ раннего образца не справлялся со своими обязанностями. Все усугубляла еще и халатность полиции.

«Мы поняли, что нельзя полагаться только на программное обеспечение. По-прежнему было важно человеческое участие, – говорил он. – Почему же полиция ничего не делала? Позже я узнал, что у них были другие приоритеты».

Однажды возле офиса Ирфана один из сторонников независимости уйгуров вывесил синий флаг с полумесяцем – символ периодически вспыхивающего сепаратистского движения, которое началось в регионе после окончания холодной войны.

«Разумеется, полиция прибыла незамедлительно», – вспоминал Ирфан.

Извещенные о происходящем расположенными на месте происшествия камерами, полицейские арестовали и увезли диссидента, а также сняли флаг.

Работа Ирфана заключалась в том, чтобы продолжать отлаживать систему, и он знал, как ему нужно действовать: «У нас было оборудование, у нас были камеры, у нас было почти все, что нужно, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Но мы поняли, что нам не хватает ключевого ингредиента: нам нужно было больше данных».

«В противном случае технология распознавания лиц была бесполезна. ИИ нужна была информация: изображения лиц, социальные сети, сведения об уголовном прошлом, операции с кредитными картами или любые другие данные, извлеченные из какой-либо деятельности или транзакций. Тогда система могла перелопатить всю выданную ей информацию и за считанные секунды обнаружить взаимосвязи, которых не заметил бы человек», – рассказывал Ирфан.

«Почему данных было так мало?» – спросил я его.

«Государственная тайна, – ответил Ирфан. – У властей не хватало информации о собственной стране и ее населении. Поэтому у нас не было качественных данных, нужных для программного обеспечения ИИ. Без хорошей базы данных обо всех гражданах сложно было идентифицировать людей по лицам или установить их прошлое. Использовать ИИ для поимки преступников не получалось. Система работала ужасно».

Команда Ирфана направила запросы в другие офисы компании и правительство. Это не принесло никакого результата.

«У властей не было решения, – пояснил Ирфан. – Его нашли корпорации».

[ ]

В октябре 2010 года в городе Гуанчжоу на юге Китая небольшая команда технологической компании Tencent, созданной в 1998 году и укомплектованной выпускниками Microsoft Research Asia, начала усиленно работать над одним проектом. На него не обратили почти никакого внимания. В конце концов, разрабатываемое приложение, которое называлось Weixin («Микросообщение»), не выглядело особенно новаторским или инновационным. Уже было доступно другое успешное приложение от компании Tencent, мессенджер QQ, и с его помощью любой мог вести переписку на своем персональном компьютере, а также социальная сеть QZone, похожая на Facebook. У QQ было почти 780 млн активных пользователей.

Tencent выпустила новое мобильное приложение через три месяца, 21 января 2011 года. Оно предоставляло своим пользователям базовые возможности: обмен текстовыми сообщениями, а также возможность отправки голосовых сообщений и фотографий. Годом ранее было выпущено ведущее американское приложение той эпохи, WhatsApp, позже приобретенное Facebook.

Что же мог предложить этот новый, малоизвестный мессенджер на уже переполненном рынке?

«В то время, – объясняет Ирфан, – у всех телекоммуникационных операторов были свои собственные популярные мессенджеры. WeChat объединил их на единой платформе. Это и стало решением нашей проблемы».

Weixin, позже переименованный в WeChat, быстро взлетел. Уже через год у него было 100 млн пользователей, а через два года – 300 млн. Для достижения подобных показателей Facebook потребовалось четыре года, а Twitter – пять.

Со временем стало понятно, что успех WeChat отчасти объяснялся талантливым маркетингом и проработанным функционалом, который позволял пользователям не вылезать из своих телефонов. В приложении можно было записаться на прием к врачу, вызвать такси, расплатиться в местном супермаркете, нанять уборщицу, организовать романтическое свидание и управлять инвестициями – принципиально новые функции во времена, когда WhatsApp еще был относительно минималистичен, а эпоха Tinder и Uber не наступила.

В WeChat были и немного странные функции, привлекательные для пользователей, желавших получить очередную дозу дофамина. Например, телефон можно было встряхнуть, чтобы пообщаться с незнакомцем из любого уголка планеты, который тоже активировал функцию «встряхивания».

Помогло и то, что конкуренты, Facebook и Twitter, в Китае были заблокированы.

WeChat подчинил себе жизнь китайцев, особенно молодежи. Прежде всего это означало, что любая активность пользователей теперь могла отслеживаться, а данные о ней собирались. «Над людьми ставились эксперименты по наблюдению», – вспоминает Ирфан. WeChat предоставлял «внушительную онлайн-базу данных о человеческой жизни: покупках, лайках, расставаниях и переписках. Создавалась экосистема. Мы собирали большой объем информации, необходимый для массовой слежки».

В апреле 2013 года Ирфан «получил задание от руководства, которому, в свою очередь, приказывало правительство». Областная администрация Синьцзяна разбиралась с серией терактов в регионе и желала собрать информацию о подозреваемых.

«Меня назначили ответственным за установку около четырех тысяч серверов в Синьцзяне. На серверах должны были храниться все метаданные QQ и WeChat, а также номера телефонов [жителей Синьцзяна]», – рассказывал Ирфан.

Проект «Безопасный город», расширившийся до массового сбора данных со смартфонов, начал вызывать у Ирфана чувство дискомфорта.

«Некоторые в нашем офисе были недовольны, – заметил он. – Действительно ли властям нужны метаданные WeChat о каждом человеке, чтобы бороться с преступностью?»

«Управление общественной безопасности черпало метаданные из WeChat. В рамках проекта мы предоставили правительству доступ к нашим [телекоммуникационным] серверам, поэтому управление могло хранить метаданные в Синьцзяне… Все это было секретно. Они не говорили людям, что изучают информацию о них».

Как офис Ирфана вообще получил доступ к метаданным WeChat?

«В Китае не нужно спрашивать разрешения. Если [Министерство общественной безопасности] запросит метаданные, каждый китайский разработчик приложений, по крайней мере в Синьцзяне, их предоставит», – пояснил Ирфан.

В общем смысле метаданные – это упрощенные данные, которые описывают или идентифицируют другие части данных, например номер телефона, по которому совершался звонок, но не само содержание разговора. Ирфан рассказывал, что у властей не было возможности хранить сами телефонные разговоры на новых серверах в Синьцзяне за исключением отдельных звонков, выловленных и перехваченных офицерами службы общественной безопасности или их коллегами по сбору информации – сотрудниками органов государственной безопасности.

Но это было неважно. Хватало и метаданных. Управление госбезопасности в Синьцзяне могло расписать схему взаимоотношений любого человека почти с каждым, с кем он переписывался или созванивался посредством WeChat. Доступ к этой паутине связей означал, что полицейские знали, до кого из друзей, знакомых или членов семьи им нужно добраться, если они захотят кого-нибудь допросить или арестовать.

Чем ближе Ирфан был к завершению проекта, тем заметнее менялось настроение в его офисе. Там работало всего несколько уйгуров. Практически все остальные были ханьцами, и они начинали все с большим подозрением относиться к Ирфану, уйгуру, считая его гражданином второго сорта, которому небезопасно доверять государственные тайны.

Ирфан продолжал работать в своем офисе, несмотря на царившую вокруг него атмосферу недоверия. Он опасался, что Китай пытается понять, как построить общество апартеида с опорой на технологии. Власти уже получили все необходимые данные из мессенджера WeChat и из телекоммуникационной сети Ирфана, отслеживающей телефонные звонки и передачу информации.

«Способен ли Китай вывести слежку на новый уровень?» – задавался вопросом Ирфан.

Он был убежден, что да.

Глава 5
Глубинная нейронная сеть

Не паникуйте, верьте в науку, не распространяйте слухи!

Государственный пропагандистский плакат

Несмотря на весь этот прогресс, оставалась и проблема. Китайские технологические компании в основном продвигали продукт по схеме Me Too («Я тоже»): приложения и услуги копировались с американских и европейских аналогов, а затем адаптировались для китайского рынка.

В работе с иностранными партнерами китайские корпорации, поддерживаемые государством, практиковали то, что в бизнесе называется «принудительной передачей интеллектуальной собственности». Чтобы выйти на закрытый рынок Китая, иностранным компаниям обычно приходилось договариваться с китайскими партнерами. Одно из неформальных требований заключалось в передаче китайским компаниям так называемых чувствительных технологий – полупроводников, медицинской аппаратуры и нефтегазового оборудования.

По правилам Всемирной торговой организации такое требование является незаконным, однако американские компании хоть и неохотно, но все же раскрывали свои коммерческие тайны в надежде получить доступ к 1,4 млрд потенциальных клиентов в Китае.

Когда Китай начал накапливать данные о своих гражданах, собирая информацию об использовании приложений и сервисов, подобных WeChat, перспектива стать лидерами в расширяющейся и прибыльной индустрии искусственного интеллекта привлекла многие зарождающиеся местные высокотехнологичные компании. Китайские исследователи в области ИИ, которых становилось все больше, внимательно следили за открытиями, которые совершались в США, мировом лидере отрасли. Китайские компании надеялись раскрыть тайны искусственного интеллекта, разыскивая талантливых разработчиков-китайцев, учившихся за границей и работавших в Microsoft и Amazon, и заманивая их на родину высокими зарплатами и призывами к патриотизму. К началу 2010‐х годов китайские программисты вплотную приблизились к созданию глубинной нейронной сети – святого Грааля надзорного государства; системы, способной обучаться и находить закономерности между миллионами изображений и точек данных.

В течение многих лет исследователи в области ИИ полагались на так называемую «основанную на правилах» систему программирования. Они закладывали в компьютер программу для распознавания кошки, сообщая ему: «Ищи окружность с двумя треугольниками сверху». Такой подход был оправдан, поскольку на большее у компьютеров не хватало вычислительной мощности. Однако он также и ограничивал возможности ИИ: не все изображения кошек представляют собой идеальную окружность с двумя треугольниками сверху, и не все окружности с треугольниками сверху являются кошками.

Более современная технология – глубинная нейронная сеть – обладала целым рядом преимуществ. У операторов больше не было необходимости выполнять монотонную и трудоемкую работу по ручной категоризации изображений и данных, а затем писать правила для системы искусственного интеллекта. Вместо этого программное обеспечение научилось самостоятельно соединять разрозненные данные, просматривая огромный объем информации, а затем обучаться на основе этих данных. Впоследствии программа могла совершенствовать алгоритм выполнения задачи, для решения которой ее и создавали. Чем меньше операторов контролировало и ограничивало программное обеспечение, тем больше вариантов применения ИИ появлялось у компаний. Глубинные нейронные сети научились управлять беспилотными автомобилями, помогать врачам ставить диагнозы, а также выявлять мошенничество с кредитными картами.

До 2012 года идея о том, что глубинная нейронная сеть способна оказать влияние на рынок, считалась вздором. Как бы ни старались программисты из Microsoft Research Asia и новых возникающих компаний, их труды ни к чему не приводили. В 2012 году разработчики в области ИИ в Китае и Кремниевой долине говорили мне, что создание нейронной сети станет золотой жилой для Microsoft. В мае 2011 года Microsoft приобрела Skype, популярную во всем мире программу для звонков и видеоконференций, совершив крупнейшую на тот момент сделку в отрасли. Если бы Skype или Microsoft Windows умели распознавать голос и лица, это стало бы прорывом. Была бы заложена основа для функции перевода в реальном времени и системы кибербезопасности, опирающихся на технологию распознавания лиц.

В 2011 году в Пекине я познакомился с группой молодых китайских исследователей, вкалывающих до потери пульса и без выходных в попытках разрешить целый комплекс терзающих их вопросов. Главные из них звучали так: «Как компьютерная система может научиться „видеть“ и „воспринимать“ человека? Как она может услышать и узнать его голос? Может ли ИИ научиться говорить?»

«Сейчас подходящий момент, – говорил мне один из них за ужином после работы. – Интернет и социальные сети могут служить источниками данных, с которыми будет работать ИИ. Мы можем собирать информацию о кликах в интернете, покупках и предпочтениях людей».

По его словам, в 2005 году к интернету было подключено менее 10% населения Китая, но они быстро стали активнейшими пользователями социальных сетей, мобильных приложений и мобильных платежей в мире. В 2011 году своим собственным интернет-подключением обзавелось почти 40% населения, или около 513 млн человек. Все эти пользователи оставляли информацию о своих покупках и действиях в интернете, которую можно было использовать, чтобы научить нейронные сети решать множество задач, включая и слежку за пользователями.

В том же 2011 году двое младших научных сотрудников, работавших с известным исследователем в области ИИ Джеффри Хинтоном, профессором информатики Университета Торонто и сотрудником Google, совершили важное открытие в области аппаратного обеспечения. Исследователи поняли, что могут использовать графические процессоры (GPU) – устройства, улучшающие графику в компьютерных играх, – чтобы повысить скорость обработки данных глубинной нейронной сетью. Разработчики в области ИИ могли использовать характерные для GPU методы отображения форм и изображений на экране и обучать нейронную сеть поиску закономерностей.

Ранее создание нейронной сети стоило непомерно дорого. Но стоимость ключевого оборудования, на котором работает программное обеспечение, снизилась благодаря догадке с графическими процессорами. В течение многих лет они становились все дешевле и дешевле, даже несмотря на увеличение их памяти и вычислительной мощности.

С усовершенствованием аппаратного обеспечения и ростом числа массивов данных настало идеальное время для создания глубинной нейронной сети, которая обрабатывала бы эти данные.

Методом проб и ошибок команда Microsoft под руководством доктора Сунь Цзяня нашла решение: увеличить число «слоев» в нейронной сети, что позволило бы системе искусственного интеллекта постоянно обновлять свои знания и обучаться на проходящей через нее информации. Слои нейронной сети похожи на скопления нейронов, которые получают данные, обрабатывают их, а затем передают на следующие слои для дальнейшей обработки – так ИИ узнает все больше об анализируемом предмете.

В теории, чем больше слоев, тем лучше мыслит машина. На практике все оказалось сложнее. Одна из проблем заключалась в том, что после прохождения каждого слоя сигналы пропадали, что мешало исследователям Microsoft обучать систему.

В 2012 году распознавать изображения удалось обучить систему с восемью нейронными слоями. К 2014 году – с тридцатью. Увеличив число слоев, команда исследователей совершила прорыв в том, что касается способности компьютера распознавать объекты на видео и изображениях. «Мы даже не верили, что эта одна-единственная идея может оказаться настолько важной», – говорил доктор Сунь.

Китайская технологическая экосистема начала привлекать внимание венчурных капиталистов, которые стали менее сосредоточены на традиционных финансовых и технологических центрах в Кремниевой долине и Нью-Йорке. Они стремились безотлагательно начать работу в двух отраслях, где таился огромный потенциал для надзорной экосистемы: в технологиях распознавания лиц и распознавания речи.

Первая крупная инвестиция пришла в технологию распознавания лиц.

В 2013 году созданная Кай-Фу Ли венчурная фирма Sinovation Ventures, специализирующаяся на ИИ, поддержала развивающуюся платформу распознавания лиц Megvii (Mega Vision). Сумма инвестиций не раскрывалась. Затем SenseTime (конкурент Megvii, основанный в Гонконге в 2014 году) выпустила первый алгоритм, способный при определенных условиях идентифицировать людей с точностью, превышающей возможности человеческого глаза, и заявила, что превзошла показатели Facebook, – это стало вехой в индустрии ИИ¹¹.

По признанию Ян Фаня, руководителя отдела разработки SenseTime и бывшего сотрудника Microsoft, приложения «общественной безопасности» оказались прибыльным рынком.

«Существует высокий, конкурентный спрос, обусловленный системами „умного“ города и видеонаблюдения», – говорил он в интервью Forbes Asia.

Но программному обеспечению для распознавания лиц нужны были самые современные полупроводники. Откуда им было взяться?

SenseTime и другие китайские компании, занимающиеся вопросами искусственного интеллекта, обратились за полупроводниками к американским фирмам. Выяснилось, что их коллег из США интересовали китайские технологии создания программного обеспечения для мобильных приложений и правоохранительной системы. Американский телекоммуникационный оператор Qualcomm договорился с Megvii о сотрудничестве: в обмен на полупроводники Qualcomm получал право использовать программные средства систем ИИ Megvii в своих устройствах.

«В Китае наблюдается взрывной спрос», – отмечал Ли Сюй, соучредитель и генеральный директор SenseTime, на бизнес-конференции в июне 2016 года в ходе совместного выступления с Джеффом Хербстом, вице-президентом по вопросам развития подразделения венчурного инвестирования Nvidia.

Через семь-восемь лет после своего основания в 1993 году компания Nvidia стала ведущим производителем графических процессоров. Теперь она готовилась снимать сливки с надвигающегося бума в индустрии искусственного интеллекта.

В скором времени Nvidia начала заключать громкие сделки с китайскими фирмами, занимающимися технологией распознавания лиц. С помощью чипов, произведенных Nvidia и ее основным конкурентом Intel, в Центре облачных вычислений в Урумчи, открытом в 2016 году, были созданы одни из самых мощных в мире компьютеров, используемых для слежки. За день эти компьютеры просматривают больше записей с камер видеонаблюдения, чем человек за год.

«В Китае я вижу камеры на каждом фонарном столбе, – говорил Хербст. – Кажется, что просматривается просто все. Но проблема в том, что видео поступает в диспетчерскую, в которой сидит парень и ждет, когда что-нибудь произойдет. Разве это все не нужно автоматизировать?»

Ли Сюй признавал интерес китайского правительства к вопросам общественной безопасности, как и тот факт, что «существующая система наблюдения была серьезно ограничена отсутствием интеллектуального механизма управления, особенно в том, что касается обработки видео».

Он предложил пойти альтернативным путем.

Ли Сюй знал, что технология чипов Nvidia, заимствованная из сходных технологий обработки графики, играла «фундаментальную» роль в его работе и что для поддержания технологии распознавания лиц Nvidia задействует 14 тысяч таких чипов в серверах по всей Азии.

«Чувствую, нас с вами ждет долгое сотрудничество», – сказал ему Хербст из Nvidia во время бизнес-конференции. Возможно, Хербст этого и не хотел, но его слова прозвучали зловеще. К 2015 году все составляющие надзорной экосистемы встали на свои места: программное обеспечение научилось распознавать лица, сканировать текстовые сообщения и электронные письма, а также выявлять закономерности в письменной речи и взаимодействии людей.

Теперь инвесторы начали вкладывать свои деньги в следующий ключевой элемент: программное обеспечение, способное понимать и обрабатывать человеческий голос.

В конце 1990‐х годов молодой перспективный исследователь Лю Цинфэн отказался от стажировки в Microsoft Research Asia и посвятил карьеру своему собственному стартапу iFlyTek, поставив целью разработку передовой технологии распознавания голоса.

«Я сказал ему, что он талантливый молодой исследователь, но Китай слишком сильно отстает от американских гигантов индустрии распознавания речи, таких как Nuance, а еще в Китае будет меньше потребителей этой технологии, – писал Кай-Фу Ли. – Надо отдать Лю должное: он проигнорировал мой совет и с головой погрузился в работу над iFlyTek».

В 2010 году iFlyTek создала в Синьцзяне лабораторию, занявшуюся разработкой технологии распознавания речи для перевода уйгурского языка на мандаринский диалект китайского. Вскоре эту технологию начнут использовать для слежки и надзора за уйгурским населением. К 2016 году iFlyTek поставляла в Кашгар уже двадцать пять систем «голосовых отпечатков», создававших уникальные голосовые подписи, которые помогали идентифицировать и отслеживать людей.

«Все эти компании приходили в Синьцзян на моих глазах, – вспоминает Ирфан. – Я видел их аппаратуру, их программное обеспечение». Десятки уйгуров, сбежавших из Синьцзяна после 2014 года, вспоминали, что замечали логотипы этих компаний на оборудовании. Присутствие этих компаний в Синьцзяне отражено в правительственных тендерах, сохранившихся в интернете, в официальных корпоративных отчетах, докладах о положении с правами человека, американских санкционных документах, а также в сообщениях китайских государственных средств массовой информации. «Но многие не видели в этом ничего опасного. Настрой был следующий: „Мы просто боремся с преступностью“», – замечает Ирфан.

В период с 2010 по 2015 год на синьцзянский рынок наконец вышла и компания Huawei, национальный технологический символ Китая, разработавшая сервисы облачных вычислений в сотрудничестве с местной полицией. Huawei (грубый перевод: «Китай подает надежды») была основана бывшим военным инженером Жэнь Чжэнфэем со стартовым капиталом в три тысячи долларов¹². В 1980‐х годах компания начала разрабатывать телефонные коммутаторы – копируя иностранные образцы. Будучи одними из первых апологетов ускоренного технологического развития, продвигаемого правительством, Huawei стала известна в стране и за рубежом благодаря своей аппаратуре для видеонаблюдения и сетевому оборудованию, а также наращивала свое присутствие на рынке смартфонов.

Жэнь Чжэнфэй, которого бывшие сотрудники описывают не иначе как полумистическую фигуру, изъясняющуюся притчами о ручьях и горных вершинах, вынашивал грандиозные планы по глобальной экспансии. Эти планы могли быть реализованы только в том случае, если бы западные демократии удалось убедить в том, что Huawei не связана с Коммунистической партией Китая (КПК) и не будет использовать свои технологии для шпионажа. В то же время руководители Huawei стремились продавать сетевое оборудование властям Синьцзяна, рассматривая «общественную безопасность» как прибыльный бизнес.

«В 2015 году мы были на мероприятии по тимбилдингу, – рассказывал мне Уильям Пламмер, бывший американский дипломат, занявший пост вице-президента Huawei по внешним связям в Вашингтоне. – Кто-то показал слайд с надписью: „В чем суть Huawei?“ И первый пункт гласил: „Для внутренней аудитории Huawei – китайская компания, поддерживающая Коммунистическую партию Китая“. Затем шел второй пункт: „Для зарубежной аудитории Huawei – независимая компания, которая следует международно признанной корпоративной практике“.

По сути, они имели в виду, что в Китае нужно соблюдать правила Китая, а в других странах – правила этих стран. Но поместить это в презентацию… Один только этот слайд уже был компрометирующим».

К 2015 году оказался доступен завершающий элемент надзорной экосистемы: более дешевая технология для камер видеонаблюдения. Достаточно дешевая, чтобы получить распространение в промышленных масштабах. На рынок Синьцзяна вышла китайская компания Hikvision, крупнейший в мире производитель камер видеонаблюдения. Она предоставила миллионы камер, которые позволили властям установить слежку за населением. Камеры были настолько продвинутыми, что могли идентифицировать людей на расстоянии пятнадцати километров и использовали программное обеспечение ИИ от iFlyTek, SenseTime и других компаний для анализа лиц и голоса.

«Скайнет», радикальная и всепроникающая государственная надзорная система, концептуально зародившаяся десятилетием ранее, теперь могла воплотиться в реальность.

[ ]

Весь этот технологический рывок и в определенном смысле зловещий синтез различных элементов, которые привели к созданию государства на основе искусственного интеллекта, не остались незамеченными. Уже в 2010 году встревожились Соединенные Штаты, крупнейший соперник Китая на международной арене.

Американские политики начали подозревать, что Huawei и ее партнеры служат прикрытием, позволяющим Народно-освободительной армии Китая (НОАК) пользоваться «бэкдорами» в оборудовании и программном обеспечении в целях кибершпионажа.¹³

«C высокой степенью уверенности можем заявить, что растущая роль международных компаний и иностранных лиц в цепочках поставок информационных технологий и услуг США создаст угрозу непрерывной скрытной диверсионной деятельности», – гласили документы Агентства национальной безопасности США (АНБ), ответственного за перехват коммуникаций в мировом масштабе. В 2010 году эти записи обнародовал разоблачитель Эдвард Сноуден.

Кроме того, слитые Сноуденом документы показали, что АНБ следило за двадцатью китайскими хакерскими группами, пытавшимися взломать государственные сетевые структуры США, а также сети Google и других компаний. К тому же АНБ надеялось добраться до прокладываемых Huawei подводных кабелей, чтобы отслеживать коммуникации пользователей, которых оно считало «высокоприоритетными целями», – на Кубе, в Иране, Афганистане и Пакистане.

АНБ внедрилось в центральный офис Huawei, отслеживало коммуникации ее топ-менеджеров, а также провело операцию под названием Shotgiant, нацеленную на выявление связи между Huawei и Народно-освободительной армией Китая. Следующим шагом АНБ стала попытка использовать технологии Huawei, которые компания продавала в другие страны и организации: внедриться в произведенные Huawei серверы и телефонные сети и вести кибератаки на эти страны. Все это удалось осуществить благодаря безграничным хакерским возможностям, а также бэкдорам, созданным при сотрудничестве с американскими телеком-компаниями, что позволило преодолеть привычные технологические барьеры для осуществления массового шпионажа за иностранными гражданами¹⁴.

Представители Соединенных Штатов и Китая заговорили о холодной войне, несмотря на торговые и технологические связи между странами. В 2012 году комиссия Конгресса обнародовала результаты годичного расследования, заявив о получении от бывших сотрудников Huawei документов, свидетельствующих о том, что компания предоставляла свои услуги подразделениям кибервойск армии Китая.

Власти США начали присматриваться к дочери генерального директора Жэня, Мэн Ваньчжоу, известной под англизированным прозвищем «Кэти». В качестве светской львицы Huawei Кэти проводила деловые мероприятия, которые включали в себя сессии вопросов и ответов с Аланом Гринспеном и другими гостями¹⁵. ФБР и Министерство внутренней безопасности закулисно следили за деловой активностью «Кэти» и Huawei. Они подозревали, что «Кэти» курировала подставную компанию в Иране под названием Skycom, которая нарушала торговые санкции США, ведя бизнес с иранскими телеком-компаниями.

«Мы представили правительству США информацию о Huawei в Иране, о Skycom и о том, что это была независимая компания, хоть она [Мэн Ваньчжоу] входила в совет директоров в течение двух лет», – признался мне Пламмер. – Мы предоставили эти заверения, потому что так нам было сказано, и нам казалось, что так будет лучше. Но все это было ложью. Сотрудники Skycom в Иране разгуливали с визитными карточками Huawei».

Пламмер рассказал, что в 2013 году ему поступил звонок от разъяренного начальства из Huawei. Агенты Министерства внутренней безопасности направили Мэн на дополнительный досмотр, задержав ее перед посадкой на рейс в нью-йоркском аэропорту имени Джона Кеннеди, когда она возвращалась с одного из своих гламурных бизнес-мероприятий.

«Они четыре часа удерживали ее компьютер, планшет и оба телефона, – рассказывал Пламмер. – Власти США все скопировали». Мэн освободили. Руководители Huawei приготовились к предстоящей юридической схватке, закрыв офис Skycom в столице Ирана Тегеране, и дистанцировались от Skycom.

Но, пока Соединенные Штаты поливали грязью Huawei и Китай, обвиняя их в предполагаемой установке бэкдоров, позволяющих осуществлять хакерскую деятельность при поддержке государства, а также в управлении подставной компанией, АНБ было поймано на внедрении собственных бэкдоров в американские сетевые продукты, поставляемые в Китай.

Немецкая газета Der Spiegel заполучила пятидесятистраничный каталог, созданный подразделением АНБ под названием «Отдел продвинутых сетевых технологий» (англ. Advanced Network Technology Division), которое занималось перехватами информации в наиболее защищенных сетях. АНБ получило доступ к грузам американской компании сетевого оборудования Cisco, направлявшимся в Китай, и скрытно установило в них устройства наблюдения. Компания Cisco позже заявляла, что не знала о взломе, совершенном своим же правительством.

Еще один сетевой продукт АНБ, HALLUXWATER, оказался «бэкдор-имплантатом». Он взламывал файерволы Huawei, что позволяло АНБ внедрять вредоносное программное обеспечение и управлять памятью устройств.

«В таком контролирующем поведении Соединенных Штатов нет ничего неожиданного, – сообщил Жэнь Чжэнфэй журналистам в Лондоне. – Но теперь это было доказано».

Вскоре на фоне зарождающегося геополитического соперничества Китай раскрыл свои карты. В этой стране добывается 93% мировых запасов редкоземельных элементов, таких как литий и кобальт, экспортируемых в другие страны и необходимых для совершенствования батарей и дисплеев в айфонах и телевизорах. В сентябре 2010 года китайский рыболовный траулер столкнулся с двумя японскими катерами береговой охраны неподалеку от спорных островов Сенкаку. Япония арестовала капитана траулера по подозрению в нарушении ее прав на вылов рыбы в регионе, который она контролирует – и на который давно претендует Китай.

Китай нанес ответный удар. Он заблокировал экспорт редкоземельных элементов в Японию, поставив под угрозу производство невероятно популярной Toyota Prius, для двигателя которой требуется около килограмма редкоземельных элементов.

Чуть более двух недель спустя Япония освободила членов экипажа траулера, не предъявив обвинений.

«Китай и Япония – значимые соседи с важными обязанностями в международном сообществе», – успокаивающе заявил премьер-министр Наото Кан в Нью-Йорке на Генеральной ассамблее ООН.

Но по мере того как Вторая холодная война набирала оборот, расхождение между американской и китайской технологическими стратегиями становилось очевидным.

Китай пытался похитить американские технологии, включая коммерческие тайны и интеллектуальную собственность, чтобы передать их частным китайским компаниям, желавшим обставить Кремниевую долину.

Соединенные Штаты, в свою очередь, хотели внедриться в Huawei и другие китайские компании. Их цель заключалась не в краже китайских технологий, на тот момент еще несовершенных, и передаче их частным компаниям вроде Amazon и Google, а скорее в сборе информации о возможных связях этих организаций с военными структурами, а также угрозах национальной безопасности США со стороны Китая и его компаний.

[ ]

Во время журналистской командировки в июне 2014 года, бродя по улицам Пекина, Шанхая и китайского технологического центра Шэньчжэнь, я чувствовал рост самопровозглашенного, почти осязаемого национализма – особенно среди китайской молодежи.

Казалось, разговоры о новой холодной войне вызывают у людей тревогу, которую усиливала государственная пропаганда.

Руководитель одной местной технологической компании попытался объяснить мне новоявленную самонадеянность Китая. «Вы же знаете, что Google ушел из Китая», – сообщил он мне с гордостью. После четырех лет работы на китайском рынке Google закрыл свой китайский поисковый сайт в 2010 году, в разгар конфликта по поводу взлома ресурсов компании и цензурирования поисковых результатов. «Но это не имеет никакого значения, – объяснил он. – У нас есть своя поисковая система Baidu. Теперь у нас есть свои собственные компании. Мир меняется, и я надеюсь, что Кремниевая долина и АНБ не будут доминировать вечно».

«Но не кажется ли вам, что, если Китай хочет достичь уровня Кремниевой долины, ему придется открыть интернет, – спросил я, – чтобы исследователи могли получать информацию, необходимую для создания качественных технологий?» «Это тоже не имеет значения, – ответил он. – В Китае наши технологии связаны с будущим нашей страны. У нас нет такого явного разделения властей, как в США. Наша единственная цель – сделать Китай великим. Мы хотим быть с американцами на равных, чтобы никто больше не смотрел на нас свысока».

Глава 6
«Или вы думаете, что я автомат?»

Множество людей, единое сердцем.

Государственный пропагандистский баннер 

Преисполненная гордости и энтузиазма по поводу расцвета Китая, Майсем приступила к учебе в Пекинском университете, но быстро столкнулась с изнанкой патриотизма в ее стране – расизмом и ксенофобией. Страной управляли ханьцы. В столице на уйгуров смотрели свысока, считая их отсталыми и немного туповатыми религиозными слепцами.

В университете Майсем приходилось непросто – как и всем студентам, принадлежащим к этническим меньшинствам в Китае. Несмотря на отличные оценки и усердную работу, преподаватели по обыкновению не замечали ее, когда она поднимала руку.

«Вы иностранка», – сказал ей один профессор, заострив внимание на оттенке ее кожи и принадлежности к уйгурской этнической группе. «Я китаянка», – ответила она, но не встретила понимания. «В университете, мягко говоря, мне было одиноко», – признается Майсем.

Тем не менее в составе своей небольшой компании она прочесывала библиотеки, в том числе и электронные, наугад выуживая образцы литературной классики и затем обсуждая их с друзьями.

«Именно тогда мы открыли для себя Джейн Остин, – рассказывала она. – Роман „Гордость и предубеждение“ мне особенно нравился».

«Гордость и предубеждение» – история девушки по имени Элизабет Беннет, которая отклоняет предложение руки и сердца богатого мужчины, составив о нем ошибочное мнение. Затем ей предстоит преодолеть давление своей семьи, чтобы разобраться в своих истинных чувствах к нему. История была ироничной и остроумной для Англии двухсотлетней давности.

Расширяя свой кругозор, Майсем начала осознавать многогранность и изменчивость жизни – неоднозначность, которая не подразумевалась ее строгим коммунистическим воспитанием. Герои не всегда побеждали.

«Иногда люди выбирают деньги. Они выбирают комфорт. Они выбирают спокойную жизнь в рамках системы, даже если для этого им приходится отказываться от того, во что они верят», – размышляла Майсем.

Но ее утешала строчка из еще одной любимой книги – «Джейн Эйр». Джейн обращается к мистеру Рочестеру, пытающемуся заставить ее ревновать, притворившись, что он хочет жениться на другой женщине:

Или вы думаете, что я автомат, бесчувственная машина… Это дух мой говорит с вашим духом, словно мы уже прошли через врата могилы и предстоим перед престолом Божьим, равные друг другу, – как оно и есть на самом деле.¹⁶

Литературные архивы университета вдохновили Майсем, и она начала собирать собственную библиотеку. В нее вошли не только Джейн Остин и Шарлотта Бронте, но и такие авторы, как политический мыслитель Джозеф Най, который разработал понятия «жесткая сила», «мягкая сила» и «умная сила», взятые на вооружение администрациями Клинтона и Обамы. Среди книг Майсем были и образцы древнего персидского и греческого эпоса, найденные в местных книжных лавочках.

«Я хотела быть похожей на своего деда, – рассказывала она. – Хотела стать настоящим ученым, образованной женщиной».

Летом Майсем привезла часть своей небольшой библиотеки домой. За чтением этих книг она собиралась скоротать последующие три месяца. Но ее отцу это не понравилось.

Перепугавшийся, все еще помнящий о временах «культурной революции», он соорудил во дворе кострище из камней, сложил в него книги, облил их бензином и поджег.

«Книги, – часто повторял он, – принесут тебе только неприятности».

[ ]

Учась в Пекинском университете, Майсем чувствовала, что мир противится ее воображению, ее идеям, ее идентичности. Отец не одобрял увлечение девушки литературой, в университете к ней относились как к провинциалке, и Майсем понимала, что те же самые предубеждения, вероятно, приведут к тому, что власти отвергнут ее стремление стать дипломатом, даже если она будет усердно работать и проявит талант.

Майсем была не единственной, кому казалось, что ее мечтам не суждено сбыться. Чувство скептицизма и разочарования накапливалось по всему Синьцзяну, где растущий спрос на автономию и свободу, а также ощущение несправедливого отношения к местным жителям со стороны этнического большинства встречали жесткий отпор государства.

Недовольство прорвалось наружу 5 июля 2009 года, когда в региональной столице Урумчи вспыхнули протесты и беспорядки. Это произошло спустя неделю после того, как два уйгурских рабочих-мигранта погибли в результате спровоцированной конфликтом на расовой почве четырехчасовой драки вблизи фабрики игрушек в юго-восточном городе Шаогуань. Драка разгорелась после анонимного сообщения в блоге, в котором утверждалось, что шестеро рабочих-уйгуров изнасиловали двух ханьских женщин. Но городские власти заявили, что никакого изнасилования не было.

«Я выглянул из своего офиса и увидел людей, собравшихся в центре города», – рассказывал мне Тахир Имин, уйгурский бизнесмен, ставший свидетелем событий.

Уйгурские митингующие собрались возле главных зданий коммунистической партии, чтобы выразить протест против действий полиции в ходе инцидента в Шаогуане. Собралась толпа и на Большом базаре в центре города.

Спустя несколько часов бушующая толпа превратилась в тысячу самых настоящих мятежников. Разгневанные молодые мужчины (согласно новостной хронике, большинство участников беспорядков были мужчинами) бегали по улицам, перекрывали дорогу машинам и автобусам, приказывали им остановиться, вытаскивали водителей из салонов, переворачивали автобусы и поджигали их. Дома и магазины были разграблены, окна разбиты; по словам дюжины свидетелей, с которыми мне удалось пообщаться позже, толпа скандировала: «Долой Китай!» и «Долой коммунистическую партию!»

Свидетельница событий рассказывала мне, что видела беременную женщину с разрезанным животом, лежавшую на дороге без сознания.

«Это был страшный день, – говорил мне один местный уйгур. – На Дваньской северной дороге лежали трупы. Местная полиция прибыла слишком поздно, чтобы защитить нас».

Силы специального реагирования попытались разогнать толпу, которая в ответ стала бросать камни. Власти заявили, что во время беспорядков, продолжавшихся несколько дней, погибли 197 человек.

Китай воспринял беспорядки как сигнал к действию. 6 июля 2009 года правительство отключило интернет, чтобы информация о беспорядках на этнической почве не просочилась во внешний мир. Китай хотел убедить свой народ и весь мир, что в стране отсутствует расовая напряженность, а граждане живут в этническом единстве и гармонии. Изолировав Синьцзян, власти тут же занялись его населением.

«Китайские правоохранительные органы развернули масштабную кампанию противоправных арестов в уйгурских районах Урумчи, – докладывала организация Human Rights Watch, – многие из которых закончились „исчезновением“ задержанных». Позже уйгурские протестующие рассказывали мне, что полицейские в штатском на машинах без опознавательных знаков похищали их, увозили в пустынные районы за пределами городов, привязывали к деревьям и избивали дубинками и прикладами.

«После окончания беспорядков я включил телевизор, – рассказывал Тахир Имин, – и увидел, как губернатор [Синьцзяна] с опущенной головой называет протестующих террористами. Все остальные телеканалы были отключены».

В 2009 году китайскому правительству пришлось реагировать на события в Синьцзяне. На тот момент власти еще не умели упреждать социальные волнения. Но с наращиванием технологической базы в последующие годы все изменится. Китай твердо намеревался не допустить, чтобы Синьцзян оставался своенравной, мятежной провинцией, что сделало регион очевидной целью для создания надзорного государства.

[ ]

К счастью, университет Майсем в уютном столичном Пекине находился далеко от беспорядков. В мае 2009 года она и ее друзья услышали, что Ильхам Тохти, выдающийся профессор экономики и уважаемый уйгурский интеллектуал, каждую субботу читает открытые лекции в Китайском университете Минцзу. Просторная лекционная аудитория, в которую в назначенный день вошла Майсем, была забита толкавшимися студентами, пытающимися найти свободное место.

Профессор Тохти неторопливо вошел в аудиторию, держа в руках стопку книг. Волосы его были слегка взлохмачены, и, судя по выражению лица, профессор был обеспокоен. Тохти не обладал впечатляющим физическим сложением, которое, как казалось Майсем и пришедшей с ней подруге, должно отличать человека, вызывающего всеобщее восхищение. Он был «невысоким и даже полноватым, – отмечала подруга Майсем, – и не сказала бы, что у него было особенно привлекательное или одухотворенное лицо».

Но голос Тохти звучал властно и резко.

«Мне все равно, полицейские ли вы, шпионы или любители коммунистической партии. Действительно все равно, – начал он. – Мы вместе построили эту нацию. На моей лекции вы для того, чтобы это усвоить».

В январе 2011 года Ильхам Тохти написал: «Я люблю эту землю, взрастившую меня. Но беспокоюсь, что мою родину и страну ожидают смута и раскол. Надеюсь, что Китай, переживший множество невзгод, станет великой страной гармоничного межэтнического сосуществования и создаст прекрасную цивилизацию».

Родившийся в 1969 году в благополучной семье на западе Китая, Тохти вырос в многоквартирном доме для государственных служащих, где местные мусульмане-уйгуры проживали рядом с доминирующей этнической группой – ханьцами. Его отец, ветеран войны, трагически погиб во время «культурной революции» в 1971 году в возрасте двадцати восьми лет. Тохти писал: «Старшее поколение не распространялось о прошлом… Поэтому, хоть мы и гордились нашим отцом, я не знаю, каким он был человеком и как погиб». Многие члены семьи Тохти, включая одного из его братьев, невестку, а также племянников и племянниц, занимали видные посты в Министерстве общественной безопасности – могущественной государственной структуре, выступающей в роли главного правоохранительного органа Китая.

Окончив в 1991 году колледж с дипломом по географии, Тохти преподавал экономику развития и учился за границей в Южной Корее и Пакистане. Он самостоятельно научился говорить на английском, корейском, японском, урду (язык жителей Пакистана) и русском. Параллельно занимаясь коммерцией, он сколотил небольшое состояние на китайском фондовом рынке, осуществляя небольшие инвестиции и извлекая выгоду из экономического бума в Китае.

Тохти был близок к тому, чтобы открыть собственное дело. Но ситуация в стране беспокоила его: «Во время моих обширных путешествий я был очевидцем множества этнических конфликтов и убийств, политических беспорядков и провалившихся социальных преобразований. И я все больше желал посвятить все свои силы исследованию Синьцзяна и Центральной Азии, чтобы трагедии, произошедшие за рубежом, не повторились в Китае».

Тохти получил известность как социальный критик и начал подвергаться преследованиям властей. В 1999 году ему запретили публиковать статьи. Затем он на четыре года был отстранен от преподавания в его альма-матер, престижном университете Минцзу, лишившись основного места работы.

«Как только он начал заниматься общественными проблемами, мы отдалились друг от друга, – рассказала мне его дочь, Джухер Ильхам, которая сейчас живет в пригороде Вашингтона. В то время она была подростком, жила в Пекине и у нее были близкие отношения с отцом. – Я очень переживала. Мне нужна была родительская любовь. Но он не вылезал из-за компьютера. Я стала плохо себя вести. Иногда [когда] он хотел показать мне что-то связанное с его работой, я хлопала дверью и уходила».

Осознавая, что его уникальное положение в этнической группе, где «немногие… имели возможность получить качественное образование», способно помочь общему делу, Тохти влился в общий хор пользователей еще только зарождающегося интернета, стремившихся высказать свое мнение. В 2005 году он создал популярный сайт под названием «Уйгур-онлайн», пригласив ханьских и уйгурских интеллектуалов на форум для обсуждения острых тем, даже если их взгляды и мнения расходились.

«Они [мои родственники] часто с горечью упрашивали меня поменьше высказываться публично, – сетовал Тохти. – Они хотели, чтобы я занимался своими делами и сосредоточился на зарабатывании денег».

Тохти призывал к сдержанному, разумному, толерантному подходу. Взрывной экономический рост последних двух десятилетий повлек за собой разрушение социальных структур семьи и общины, массовую миграцию в города в поисках достатка и возможностей и, как следствие, «воровство, карманные кражи, торговлю наркотиками, наркоманию и проституцию».

Казалось, люди больше не доверяли друг другу.

Тохти был свидетелем того, как ханьцы, входившие в бинтуань (Синьцзянский производственно-строительный корпус), возводили новые пригороды и фермы и управляли своей военизированной организацией. Бинтуань считал себя цивилизаторской силой в синьцзянском пограничье. Но эта организация, насчитывающая 2,7 млн членов, состояла в основном из приезжих ханьцев, продвигавших политику вытеснения уйгуров с их родных земель.

Уйгуры рассказывали мне, что термин «бинтуань» вызывал у них чувство безысходности и гнев. Коммунистическая партия Китая основала эту организацию в 1954 году как военизированное формирование, состоящее из переведенных в резерв солдат, с целью строительства школ, больниц и дорог. Кроме того, она намеревалась переписать историю: показать Китай великодушной державой, которая, как ложно заявлялось, контролировала Синьцзян на протяжении более двух тысяч лет. В действительности земли, известные нам сегодня как Синьцзян, управлялись тюркской, монгольской и маньчжурской империями; милитаристским режимом, поддерживаемым Советским Союзом; а временами были и независимыми, до того как туда пришла Китайская коммунистическая партия, в которой доминировали ханьцы.

В 1950 году партия захватила власть в Синьцзяне и попыталась усмирить регион. В течение 48 лет в соответствии с указаниями регионального правительства бинтуань расширял и укреплял свой контроль над крупными земельными владениями и стратегическими водными путями, что обеспечивало ему политическую власть над местным населением. Затем, в 1999 году, Государственный совет Китая повысил политические полномочия бинтуаня, уравняв его бюрократический статус с региональными властями Синьцзяна и тем самым превратив его в «государство в государстве».

При посредничестве бинтуаня в 1990‐х и 2000‐х годах ханьские мигранты целыми поездами хлынули на «китайский Дикий Запад», заселяясь в новые помпезные многоэтажки. Тем временем потрясающие древние города Синьцзяна ожидала «реконструкция»: это означало, что их снесут бульдозерами под предлогом антисанитарии и неустойчивых фундаментов. Обе стороны относились друг к другу со все большими подозрением и враждебностью. Ханьские переселенцы считали уйгуров отсталыми религиозными фундаменталистами, а уйгуры смотрели на ханьцев как на алчных оппортунистов, вытесняющих их с исторических земель.

Ильхам Тохти превратился в непримиримого критика бинтуаня, рискнув бросить вызов могущественной организации. Он называл бинтуань «откатом к шести десятилетиям централизованного экономического планирования; избыточной бюрократией, насаждаемой в угоду корыстным интересам и восхваляемой политическими пропагандистами».

«Обстановка вокруг него [бинтуаня] одновременно странная и пугающая, – писал Тохти в одном из своих эссе 17 января 2011 года. – Ситуация постепенно ухудшается, все меньше и меньше людей осмеливаются высказываться на этот счет».

Несмотря на открытую борьбу с потенциально опасной военизированной структурой, Тохти не хотел, чтобы его воспринимали как политического лидера. Как представитель академической среды, он всего лишь стремился способствовать благим идеям сдержанности, разумности и примирения.

«Он хотел, чтобы его воспринимали как центристскую, невоинственную фигуру, способную помочь преодолеть разногласия, – сказал мне Тахир Хамут, знающий Тохти лично. – Он не агитировал за борьбу или независимость, зная, что для достижения цели, для создания нации необходимо работать сообща – даже с теми, с кем вы не согласны».

«Он воплощал собой лучшие образцы наиболее просвещенного мышления, – говорил мой уйгурский переводчик и помощник Абдувели Аюп, который тоже лично знаком с Тохти. – Он не позволял своим страстям одерживать над собой верх, зная, что должен оставаться уравновешенным. Он вдохновлял других быть оптимистами».

Каждую субботу Майсем и ее друзья посещали лекции профессора Тохти по мировой экономике и политике. В них он рассматривал самые разные вопросы – от последствий изменения тарифов на сталь до сравнения китайского партийного режима с избирательной системой США.

«Проблема в том, – говорил он студентам в мае 2009 года, – что наше правительство рассматривает пессимистичные сценарии. Они строят в отношении меньшинств политику, основанную на страхе и подозрениях. Но что насчет оптимистичных сценариев? Как насчет стран, где меньшинства были интегрированы в общество и стали его частью?»

В доказательство своей точки зрения он рассказывал истории Нельсона Манделы и Авраама Линкольна.

«Он относился к своим студентам по-отечески, – вспоминала Джухер. – Они всегда бывали у нас дома. Обедали с нами. Готовили с нами. На Ураза-байрам мой отец даже давал им немного денег из своей зарплаты». (Ураза-байрам – исламский праздник, знаменующий окончание Рамадана, когда родители и старшие дарят небольшие суммы денег молодым членам семьи.)