Kitabı oxu: «Действуй! Сценарии революции»

Посвящается Нэнси, наркоте, цветному ТВ и насильственной революции

Перевод с английского и примечания О. Озерова

Перевод выполнен по изданию:

Jerry Rubin. DO IT! Scenarios of the Revolution / Introduction by Eldridge Cleaver. Designed by Quentin Fiore. Yipped by Jim Retherford. Zapped by Nancy Kurshan.

New York: Simon and Schuster, 1970.

© Олег Озеров, перевод, 2008

От американского издателя

Джерри Рубин – лидер 850 миллионов йиппи.

В прошлой жизни Джерри был спортивным репортером и правильным студентом. Его отчислили, после чего он посетил Кубу и переехал в Беркли, где стал известен как П.Т. Барнум революции, организующий такие зрелищные мероприятия, как марши Вьетнамского дня, обучающие забастовки и Интернациональный день протеста.

На протяжении трех лет Джерри жил неподалеку от Университета Калифорнии, работая внештатным агитатором за развал университета. Он баллотировался на пост мэра Беркли и выиграл сердечный приступ у трех других кандидатов.

Джерри перебрался в Нью-Йорк в октябре 1967 года и стал координатором проекта Марша на Пентагон. На слушания Конгресса из серии Охоты на ведьм он являлся в форме солдата Американской революции, по пояс голым, вооруженным партизаном и Санта-Клаусом. Вместе с Эбби Хоффманом¹ Джерри создал йиппи² – смесь хиппи и новых левых – и помог собрать демонстрацию в Чикаго, посвященную съезду Демократической партии в августе 1968 года.

Американское правительство обвинило Джерри и еще шестерых революционеров в преступном сговоре, направленном на срыв съезда Демократической партии, что кончилось «Заговором» – возможно, самым громким политическим судебным процессом в истории страны.

ЧИТАЙТЕ ЭТУ КНИГУ ПОД КАЙФОМ!

От переводчика

Я пытался найти эту книгу в Интернете, но не смог. Зато случайно познакомился – опять же через Сеть – со Стю Альбертом³, еще не очень понимая, с кем имею дело.

Я клянчил у него электронную версию книги. Он сказал, что нету. Я попросил купить и переслать мне «живой» вариант. Он сказал, что не знает, где купить. При этом идею издания «DO IT!» в России XXI века он охарактеризовал как «фантастическую» и вызвался помочь с «объяснением тех реалий и слов, которые сейчас уже мало кто помнит». Я посмотрел на фотографии олдового хиппаря на его персональном сайте и подумал, что заручиться поддержкой человека из той эпохи, как минимум, неплохо.

Дело с поиском англоязычной версии затянулось. Кмоменту, когда я сел переводить «DO IT!», я уже прекрасно знал, кто такой Стю Альберт, поэтому не сомневался, что с таким «консультантом» перевод получится качественным. По крайней мере, в том, что касается фактов и слэнга.

Я пробежал первый десяток страниц и составил список вопросов, который кинул на почту Стю.

Прошла неделя – ответа не было. Я повторил отправку.

Молчание.

Спустя несколько месяцев я случайно узнал, что Стю нет в живых. Он так и не дождался издания «DO IT!» в России XXI века.

Мне кажется, сегодня уже неважно, чем занимались Джерри и Стю после 1960-х, если знать об их заслугах в дни Революции, которая, кто бы что ни говорил, состоялась. И пусть Джерри суждено было стать белым воротничком на Уолл-стрит, а Стю – незаметно уйти в тень, они сделали достаточно, чтобы заслужить право на покой.

В конце концов, они не забыли своего прошлого. Джерри был одним из двоих членов Чикагской семерки, кто пришел на похороны вечного бузотера Эбби Хоффмана в 1989 году. Стю запустил свой сайт в 2005-м, выкладывая на него рекламу собственных мемуаров, ссылки на хипповые блоги и ругательные баннеры о Джордже Буше-младшем. Информации о том, был ли он на похоронах Эбби, нигде нет. Наверняка был…

Но, главное, сейчас, когда неподражаемая троица «в сборе», самое время вспомнить, что объединяло их, что толкало на безумства храбрых и что, в конце концов, они пытались нам сказать.

«DO IT!» в этом смысле – самый честный, подробный и идеологически выверенный источник познания. И не вина автора, что сегодня эта книга, скорее всего, будет воспринята как слепок древности, а не как библия Поколения Next.

Предисловие Элдриджа Кливера⁴

Я начал писать «предисловие» к книге Джерри Рубина, проебался с ним несколько дней, но никак не мог по-настоящему воткнуть в это дело. Выходило дерьмище вроде «Я познакомился с Джерри Рубином…». Потом случилась пара позитивных вещей, они-то меня и завели. Я вновь принялся ебаться с «предисловием» и вдруг понял, что было не так. Меня глодало осознание того, что я пишу «ПРЕДИСЛОВИЕ» к книге Джерри. На хуй. Это не «предисловие». Я просто рад шансу попачкать бумагу, постебаться в контексте моего отношения к Джерри. Итак, начнем.

Первая глава книги называется «Дитя Америки». Это один из неудачных тринов Джерри. Ему невыносимо быть ребенком Америки – вне зависимости от того, как это говорится. Джерри не индеец. Он – потомок захватчиков. Я против диктатуры над индейцами. Это их земля. Мне плевать, сколько их там осталось: пускай один последний индеец выжил, я за то, чтобы сделать его абсолютным монархом. Даже если он – идиот. Индейцы это заслужили. И мне не интересны никакие аргументы против. Все аргументы были в щепки разбиты героическим сопротивлением индейцев против европейских интервентов, когда людей вели такие лидеры, как Текумзе, Сидящий Бык и Джеронимо.

Но Джерри – дитя чего-то. Он называет это Америкой. А что там думают индейцы, в расчет не принимается. Ладно. Джерри – дитя Америки, не принимающее индейцев в расчет. Если подбирать вербальное отражение всей нашей лажи, то большая часть истории Америки тогда превратилась бы в слово из пяти букв: КРОВЬ. Значит, Джерри – дитя КРОВИ.

И каково дитя! Презирающее старших за то, что они слишком древние, чтобы поддерживать Фонтан Юности. Слишком древние на особый лад – в личных оценках, в своей гордости и жадности. И чересчур древние в собственном уповании на мощь их мира. Джерри хочет поднять Возраст Возможного Доверия до 40 лет. Я хочу снизить его до 20.

Когда я выдвигался на пост президента от Партии мира и свободы, Джерри Рубина я планировал на пост зама. Я учинил небольшой самокритический анализ. Однажды я не мог заснуть, размышляя над тем, что бы я сделал для своей страны, если бы окопался в Белом Доме, и кого бы я назначил вице-президентом? Кто тот мужчина или женщина, кого бы я хотел попросить заменить меня, если я вдруг не смогу исполнять обязанности? Ответ ослепил меня, как вспышка молнии: Джерри. Если бы все делали то, к чему призывает Джерри в этой книге, – придерживались его программы, в мире бы немедленно воцарился мир. Америка, в частности, прекратила бы кровоточить.

Я не рассчитываю на то, что все пойдут предложенным Джерри путем, и это огорчает, поскольку в этом случае мы должны искать альтернативы. Но не страшно. Я привык думать в условиях альтернатив любым программам, указаниям, слухам и т. д. Что-то есть не то во всех программах. Каждую из них можно доработать. Я всегда старался поддерживать лучшую программу из представленных. После моей любимая – программа Джерри. То есть я поддерживаю программу Джерри, потому что у нас под рукой всегда должна быть какая-то альтернатива. Человечество не может себе позволить зациклиться на единственной программе, но оно все время функционирует на базе одной из них.

Программа – это набор сценариев, и каждая группа актеров придерживается того сценария, который ее объединяет.

Нас с Джерри Рубином объединяют трава, хорошая музыка, хладнокровие, глубокое презрение к свиньям и необходимость изменить мир, в котором мы живем. Нас объединяют ненависть к свиньям-судьям и капитализму, всеобъемлющее желание размазать по подошве то, что принято называть общественным строем в Соединенных Штатах Америки. Нас объединяет мечта построить нечто новое на руинах.

Хотя меня мало что объединяет с Санта-Клаусом, я не встревожился, когда Джерри явился (из американских кошмаров!) на слушание Комитета по расследованию антиамериканской деятельности в костюме Санты. Я был счастлив, что он довел свиней до истерики и сорвал заседание. Элайджа Мухаммед⁵говорит: «Дьявол хочет украсть у вас слух». Так вот, эти свиньи сами лишили себя слуха. Они полностью зависимы от шпионов, агентов, информаторов, запросов, напалма и арестов, так как лишены какой-либо информации.

Дегенераты, на которых мы с Джерри идем войной, культурно, интеллектуально, политически, экономически и эмоционально не способны вступить в бой. Им нужны дополнительные источники умственных способностей. Источников – море. Угнетенные, эксплуатируемые, подчиненные люди угнетаемы, эксплуатируемы и подчинены на всех уровнях. Интеллектуально, Политически, Экономически, Эмоционально, Сексуально и Духовно мы угнетаемы, эксплуатируемы и подчинены. Некоторые из нас работают на свиней. Некоторые из нас – свиньи. Некоторые из нас убивают свиней. Все мы заебались. Угнетаемые заебались воздерживаться от борьбы, которая помогла бы покончить с их угнетением, а угнетатели заебались сопротивляться переменам. Джерри Рубин отчаянно сражается со свиньями и их миром крови.

Хьюи П. Ньютон⁶ сказал, что в скором времени в партии «Черные пантеры»⁷ будут числиться миллионы членов. Джерри сказал, что детсадовцы – это нарастающая волна йиппи. И, судя по тем учителям детских садов, которых я знаю лично, уверяю вас, Джерри совершенно прав. Так же, как прав Хьюи.

Если Хьюи и Джерри не ошибаются относительно будущего, тогда проясняется, зачем ненасытным свиньям все эти слушания. Нетрудно понять, откуда исходит мусорская тяга прослушивать телефоны, красться за кем-то и ловить по-охотничьи. Достаточно вообразить паршивую свинью, подслушивающую разговор по внутреннему телефону. Во что он, блядь, играет? Кто он, на хуй, есть со своими большими ушами? Джерри помогает нам вдоволь похохотать над свиньями при помощи своих комических презентаций, потому что знает: стоит людям разок посмеяться над королем, поскалить зубы над правителями, воспринять их как нелепую шутку и подделку, как народ восстанет, прибьет свиней и сметет их власть. Высмеянная свинья = поджаренная свинина, это стиль йиппи. Я могу в это врубиться, но не очень представляю себе свиной шашлык. Я бы сказал, что моя любимая свинина – та, которую братья и сестры называют Свининой с Уиллоу-стрит, она же – Свинина с Корочкой по рецепту шеф-повара Ахмеда.

Какой праздник мы замутим, чтобы отметить триумф над свиньями? Это не будет еще одно 4 июля! По крайней мере, мне кажется, не самая лучшая идея – учредить Инаугурацию Свинтуса и объяснить ее хип-пёнкам и хиппушкам в манере «Жили-были эксплуататоры и угнетатели, и звали их люди свиньями…».

Я, как и многие другие, чувствую себя изнасилованным той игрой, которую затеяли свиньи. Это предоставляет мне шанс предложить альтернативную интерпретацию истории съезда Демократической партии в Чикаго августа 1968-го.

Большинству не терпится сказать, что свиньи утратили самообладание или что они наконец показали свое истинное лицо. Не согласен. Уверен, то, что произошло в Чикаго, – прямой результат заговора, организованного республиканцами и теми, кто поддерживал назначение Никсона на пост президента, работая рука об руку с расистом правых взглядов Джоном Бёрчерсом, контролировавшим полицию Чикаго точно так же, как они контролируют полицейские департаменты во многих важных городах по всей стране. Республиканцы знали, что им придется действовать решительно, иначе риск победы демократов на выборах слишком велик. Никсон, однажды уже проигравший на заключительном этапе, имел не очень много шансов. Потому кто-то выдал алчную идею шокировать американцев до страха и даже истерики, одновременно сорвав съезд демократов и подкрепив их репутацию в умах населения как партии, ответственной за все насилие, что творится в Вавилоне. Ситуация была создана для того, чтобы на трон сели свиньи. Сработало. Есть опасность для здорового развития Американской революции в том факте, что революционерами очень часто манипулирует правящий класс, чтобы представить их куда большей угрозой, чем они на самом деле являются. Делается это элементами из правого крыла, нуждающимися в истерии, идеальной для их работы; в противном случае, им никогда не привлечь народ к своим отчаянным, безнадежным стратегиям. Развязав насилие в Чикаго, правые шокировали нацию, заставили ее паниковать и дали старт сантиментам вроде «вышвырнуть мерзавцев», которым глупый мудило Хуберт Хамфри⁸ не смог противостоять. И во всем обвинили революционные силы. А Никсон безнаказанно занял кабинет.

Вечером 27 октября 1967 года, в детское время, в сердце черного Окленда, на Седьмой и Уиллоу-стрит загремели выстрелы. Смерть сжимала кольцо вокруг стреляющих мужчин. Тень отбрасывало пламя, рвущееся из стволов. Одна белая свинья рухнула замертво, хорошо прожаренная в собственном соку. Вторая легла рядом с первой, отделавшись ранением. То был редкий момент смерти угнетателя и триумфа угнетаемых. Прекрасная искра славы на улице Вавилона в полумраке озарила для Лила Бобби место, где он смог обрести вечный покой воина, и послужила примером того, как противостоять свиньям, для всех, кто продолжает сражаться.

«Тюрьма, где твоя победа?», – спросил министр обороны «Черных пантер» Хьюи П. Ньютон. Черные напрочь отвергают и сражаются против расистского угнетения дома и империалистической агрессии за рубежом. В тюрьме, на улицах, в судах, за границей ответ один и тот же: «Долой Свиней!» Пробил час для детей Америки начать убивать и умирать за себя и перестать экспортировать революцию и смерть, которой мы должны умереть.

К концу декабря 1966-го, почти три года назад, мы с Беверли Аксельрод посетили хибару Стю Альберта в Беркли. Дело было ближе к вечеру. Джерри и Нэнси, Стю, Джоан, Джек Вайнберг⁹ и, наверное, кто-то еще там был, кого не помню. Я вышел из тюрьмы пару недель назад, и Беверли представила меня своим друзьям. То были кексы, об активности которых в Движении за свободу слова¹⁰ и Комитете Вьетнамского дня¹¹ я читал, сидя за решеткой. Я с нетерпением ждал дня, когда освобожусь, чтобы иметь возможность познакомиться с этими стилягами и, вероятно, поработать с ними. Это была наша первая встреча. Мы заправились дурью и принялись говорить о будущем. Никто не знал, какие поползновения в дальнейшем предпринять. Слово «йиппи» все еще было малоизвестным, а я еще не натолкнулся на партию «Черных пантер». Мы, конечно, сошлись во мнениях относительно того, как надо действовать, но всем было ясно, что еще много чего необходимо сделать, прежде чем наши мечты осуществятся.

На тот момент белое и черное движения еще не сотрудничали. Стоукли Кармайкл¹² был лидером Студенческого координационного комитета ненасильственных действии¹³ и двигался прямиком к зениту славы. Сейчас, когда я пишу это, Стю Альберт и его чувиха Джамбо гостят в моей берлоге в Алжире. Джерри судят в Чикаго¹⁴ вместе Бобби Силом¹⁵, а также Томом Хейденом¹⁶, Дейвом Диллинджером¹⁷, Эбби Хоффманом, Ренни Дэвисом¹⁸, Ли Вайнером¹⁹ и Джоном Фройнсом²⁰. Возвращаясь мыслями в ту хату Стю в Беркли, я вспоминаю огромный постер с У.К. Филдзом²¹ на потолке и плакат с Че на стене – Че с его взглядом вдаль, свирепым и бесстрашным, направленным в революционное будущее и к смерти, которую он удивил своим героическим радушием. В ту ночь никто из нас не знал, каким оно окажется, это будущее. Все, что нам было ведомо, – что мы будем стараться. И мы старались. И продолжим стараться. И добьемся успехов, которые нас самих изумят. В этой книге Джерри во вполне читабельном стиле расписал кое-какие из усилий, приложенных им. Делая это, он выложил большую часть того, что знает об Америке, то, что все мы должны знать.

Как-то ночью я телефонировал Джерри – из Алжира в Вавилон, и он отжигал в трубу почти так же, как отжигает в этой книге… и так же, как отжигает в жизни. Издав этот труд, дитя Америки предстает перед судом страны. Читая его, она будет ошеломлена, узнав, что, по сути, это Америка предстает перед судом своих отпрысков. И дети вынесли Америке вердикт. Они кричат, требуя ее смерти.

Понеслась!

Вся власть народу!

Элдридж Кливер

Алжир

4 ноября 1969

1: Дитя Америки

Я – дитя Америки.

Если я когда-нибудь окажусь в камере смертника за мои революционные «преступления», в качестве последнего ужина я закажу гамбургер, картофель фри и «коку».

Меня прикалывают большие города.

Я люблю читать спортивные и светские колонки, слушать радио и смотреть цветное ТВ.

Меня прет от супермаркетов, громадных торговых центров и аэропортов. Я чувствую себя в безопасности (необязательно будучи голодным), когда вижу один из ресторанчиков Говарда Джонсона²² у магистрали.

Я тащусь от голливудских фильмов, даже от плохих.

Я знаю только один язык – английский.

Я обожаю рок-н-ролл.

Я коллекционировал карточки с бейсбольными игроками, когда был ребенком, и мечтал играть на второй базе за Cincinnati Reds, команду моего штата.

У меня появилась машина, когда мне исполнилось шестнадцать, после срыва первого экзамена на вождение и недельного ожидания второй попытки в слезах.

Я пошел во что-то наподобие средней школы, для поступления в которую нужно сдать тест.

Закончил ее с очень низкими оценками.

Однокашники называли меня самым «занятым» старшеклассником.

У меня была короткая-короткая стрижка.

Я врубался в «Над пропастью во ржи».

Прыщей у меня не было.

Я стал молодым репортером-асом Cincinnati Post и Times-Star. Сан, главный редактор, говорил:

– Однажды ты станешь охренительным репортером, может, даже лучшим репортером, когда-либо работавшим в этом городе.

Мне нравился Адлай Стивенсон²³.

Мой отец водил грузовик с хлебом, а позднее стал секретарем в Союзе хлебобулочных шоферов. Он рубился от Джимми Хоффы²⁴ (как и я сейчас). Умер от сердечной недостаточности в возрасте 52 лет.

У моей матери было высшее образование. Она играла на пианино. Умерла, когда ей было 51, от рака.

Я заботился о брате Джиле с тех пор, как мне исполнилось 13.

Я увернулся от призыва.

Пошел в Колледж Оберлина, где проучился год, закончил Университет Цинциннати, провел 1,5 года в Израиле и начал учиться в Калифорнийском Университете в Беркли.

Благополучно оттуда вылетел.

Я выпал из Белой Расы и Американской Нации.

Я просекаю всю крутость свободы.

Я люблю курить траву.

У меня нет ни пиджака, ни галстука.

Я живу ради революции.

Я – йиппи!

Я – сирота Америки.

2: ЭЛвис Пресли убил Айка Эйэенхауэра

Новые левые расправили плечи. Предсказанные отмудоханные дети из придурковатого припева Элвиса.

 
Давай, скажи своему брату,
Где можно переждать конец —
Вниз по Аллее Одиноких,
В Отеле Раскуроченных Сердец.
 

На поверхности мир 1950-х был безмятежен, как Эйзенхауэр. История к обложке «Мне нравится Айк», авторитет и достаток.

За красивой витриной молчаливые люди матюгали цепи, сковавшие их души. Латентная драма подавления эмоций и недовольства.

Америка угодила в капкан собственных противоречий.

Папа глядел на свой дом, машину и красиво подстриженный газон возле них. Он был горд. Всю его жизнь определяло имущество.

Он пытался учить своих детей: твердил – не делать ничего, что могло бы отвлечь нас от пути к Успеху.

работай не дурачься

учись не тунеядствуй

подчиняйся не задавай вопросов

вписывайся не выделяйся

мысли трезво не принимай наркотики

зарабатывай деньги не сей ветер

Нас воспитывали в догмах самоотречения: нам талдычили, что ебаться плохо, потому что это аморально. Что залетевшая телка стоит на пути к Респектабельности и Успеху.

Нас предупреждали, что онанизм приводит к сумасшествию и угрям.

Мы смущались. Мы не могли врубиться, зачем нужно вкалывать с утра до ночи ради покупки дома большей площади. Или более крупных машин. Или филигранно подстриженных газонов.

Мы сходили с ума. Терпеть было уже невмоготу.

Элвис Пресли отымел Айка Эйзенхауэра, пронзив наши юные, неспокойные, скованные сердца своим голосом. Энергия тяжелого животного рока ставила нас на дыбы, заводной ритм давал волю подавленным страстям.

Музыка, освобождавшая дух.

Музыка, сплотившая нас.

Бадди Холли²⁵, The Coasters²⁶, Бо Диддли²⁷, Чак Берри²⁸, The Everly Brothers²⁹, Джерри Ли Льюис³⁰, Фэтс Домино³¹, Литтл Ричард³², Рэй Чарльз³³, Bill Haley and The Comets³⁴, Фабиан³⁵, Бобби Дэрин³⁶, Фрэнки Эвалон³⁷: все они подарили нам жизнь/бит и освободили.

Элвис велел нам раскрепоститься!

Культура богатеев, произведя авто и авторадио для каждого семейства среднего класса, подарило Элвису базу для вербовки.

Пока радио в машинах у передних сидений рокотало «Turn me loose»³⁸(«Дай мне оттянуться»), дети на задних сидениях срывались с цепи. Немало вечеров мы провели на темных и пустынных дорогах, изгаляясь под ритмы тяжелого рока.

Заднее сиденье породило сексуальную революцию, а радио в машине стало инструментом диверсионной деятельности.

Отчаянные родители использовали разрешение на вождение машины для демонстрации силы:

– Если ты не будешь слушаться, ты не получишь машину на субботний вечер.

Это было беспощадным оружием, разившим наши половые железы и возможности совместного времяпрепровождения.

Заднее сиденье стало первым полем боя в войне поколений.

Рок-н-ролл обозначил начало революции.

3: Ближний Запад

Че стоял перед нами в зрительном зале Министерства труда. Он оказался ниже, чем мы ожидали, – около 1,77 метра. На нем была униформа оливкового цвета. В кобуре красовался револьвер. Он крепко и весело обнял нас.

Мы – это 84 американских студента, нелегально посетившие Кубу в 1964 году. Нам пришлось преодолеть 22,5 тысячи километров, через Чехословакию, чтобы добраться до Кубы, находящейся в 140 километрах от побережья Флориды.

Те четыре часа, что Че выступал, мы фантазировали, как возьмемся за винтовки. Отрастим бороды. Уйдем партизанить в горы. Присоединимся к Че для разжигания революций по всей Латинской Америке. Никто из нас не горел желанием вернуться домой и вновь окунуться в политическое блядство Соединенных Штатов.

А потом Че вытряхнул из нас мечту о Сьерра-Мад-ре, сказав:

– Вы, американцы, везунчики. Вы живете на Ближнем Западе. Вы сражаетесь в самой важной битве, в эпицентре войны. Была бы моя воля, поехал бы с вами в Северную Америку и боролся бы там. Я вам завидую.

4: ДСС – заткнуть долбоеба!

Все началось с указа из 14 слов, изданного деканом Университета Калифорнии в Беркли и запрещавшего политические лозунги, листовки и демонстрации на кампусе.

Мы были обескуражены. Судя во всему, проблема заключалась в неумении «общаться». Но с каким бы деканом мы ни беседовали, он отрезал:

– Я ничего не могу с этим поделать. Я за это не отвечаю. Но вам придется придерживаться правил.

А что же ректор университета Кларк Керр? Никто даже не представлял, как он выглядит.

Потом всплыла подковерная история: в предыдущем году, когда мы использовали кампус для проведения масштабных демонстраций за гражданские права – против авто— и гостиничной индустрий Сан-Франциско, мы затронули интересы расистов, которые одновременно контролировали университет! И вот они попытались защитить свой бизнес, атаковав нас дома – на кампусе. Они были членами правления университета. Они тусили по загородным клубам и скорее насрали бы студенту на голову, чем поговорили с ним.

Мы установили доски с призывами за гражданские права в центре кампуса.

Мы твердо вознамерились опрокинуть новые правила.

Полицейская машина подсосалась к площади. Когда копы повели одного из активистов к экипажу, кто-то крикнул:

– Садимся!

За несколько секунд машину окружили несколько сотен человек. За несколько минут наше число выросло до двух тысяч.

В «мусоровозе» сидел Джек Вайнберг, пленник свиней. Но, поскольку мы их окружили, теперь уже они были нашими пленниками.

Мы требовали отпустить Джека в обмен на их собственное освобождение. Копам пришлось бы ехать по телам, чтобы доставить нашего брата в тюрьму.

Мы залезали на крышу машины, чтобы вещать о происходящем. В последующие 10 часов на площадь кампуса стеклись 5000 человек, чтобы устроить самый масштабный в нашей жизни семинар.

Захватив транспорт, мы вдруг осознали, что представляем собой новое сообщество с его энергией и любовью, пришедшими на смену устаревшим институтам.

Нашей силой была готовность умереть всем вместе.

Мы создали спонтанное правительство. Кто-то собирал коммуны для приготовления сэндвичей – для тех, кто окружал авто. Мы известили СМИ и связались со студентами по всей стране, создав делегацию для ведения переговоров на случай, если окажемся в осаде.

32 часа спустя до нас донесся угрюмый рев приближающихся ментовских мотоциклов из Окленда. Я сделал глубокий вдох.

– Ну что ж, это такое же хорошее место для того, чтоб умереть, как и любое другое.

Но тогда, когда мы уже были готовы испробовать на себе тяжелую дубину Большого Босса, университет внезапно снял обвинения с арестованного и согласился «сотрудничать».

Впервые за всю историю США деканы впечатались мордами в стену.

Они не очень поняли, что произошло.

Через два месяца мы просекли их бюрократический трюк: ебучие деканы использовали «переговоры» как уловку, чтобы нас вымотать. Болтай, болтай, болтай, пока правила в отношении запретов на политическую активность не станут еще строже.

Мы охуевали.

И вот, одним прекрасным полднем, под пение Джоан Баэз³⁹ и ораторство Марио Савио⁴⁰ тысяча человек вошла в здание администрации, чтобы заткнуть долбоеба.

В 16.00 губернатор, либерал-демократ, приказал оклендским копам очистить здание: 800 арестованных, крупнейший массовый забор в американской истории.

Вид копов на кампусе бросил всех протестующих, включая профессоров, в лапы экстремистов.

Студенты отреагировали забастовкой, которая парализовала университет. Мы попрали его авторитет.

Единственным авторитетом на кампусе осталось Движение за свободу слова (ДСС). Члены правления и деканы больше не имели над нами власти. Студенты могли делать все, что заблагорассудится.

Студенты стали величайшей политической силой штата с университетом в качестве партизанской крепости.

Власть на кампусе была у нас в руках, потому что мы были в большинстве. Но за пределами кампуса политики, суды и копы вовсю точили ножи по наши яйца.

Так белые дети из среднего класса начали войну против Америки в школах и на улицах.

5: Становление нестудента

Движение за свободу слова приглашало молодых в Беркли. И вот, тысячи стекались из Нью-Йорка и со Среднего Запада, чтобы жить у нас на улицах.

Жизнь могла быть и похуже. Погода стояла теплая, сезоны менялись медленно и несущественно, потому тратиться на зимнюю одежду было не нужно. К тому же всегда имелся вариант прокормиться, продавая траву. Или перехватить бутерброд на выходных и отложить деньги на остаток недели. К тому же всегда можно было стрельнуть денег у виноватых профессоров. Кое-кто зачинал какое-нибудь кустарное производство – продавали бижутерию, свечи и другие вещи собственного изготовления – прямо на авеню.

Словом, голодающих на улицах Беркли не было.

Из крупнейшего университета в мире вырвалась целая культура. Телеграф-авеню была длиной в пять зданий – книжные магазины, летние кафе, лавки с постерами и кинотеатры, крутившие андеграундные фильмы.

Прикиньте прилежного студента, приехавшего из пригорода Лос-Анджелеса учиться в Беркли. Шлепая с лекций в свою общагу или квартиру после тяжелого дня, он проходит по Телеграф-авеню, словно пробираясь по пантеону революции.

Он минует магазин пластинок и невольно внимает паре строчек из песни Дилана.

И такое же дитя пригородов, как он сам, разве что босоногое, как Иисус, подруливает к нему с вопросом: «Мелочишки не найдется?»

Постепенно в сознание правильного студента просачивается мысль: «Вот он я, обремененный задачами, ответственностью и чувством вины человек, и все это мне навязали. А вот эти хиппи на улицах – они могут делать, что захотят. Могут дуть целый день. Могут загорать дни напролет, тогда как я вынужден просиживать штаны в душных аудиториях, слушая нудных профессоров и сдавая экзамены, превращающие меня в нервную развалину».

Университет – это место, где можно добиться всего, крысиные бега под высоким давлением. Конкуренция вокруг званий, степеней, книг, рекомендаций, поступления в аспирантуру и получения хорошей работы.

Академический мир построен на иерархии, и каждый лижет задницу того, кто сидит выше.

Но все студенты видели живой пример тысяч молодых людей, которые положили болт на правильный мир и освободились. То были настоящие студенты в классическом понимании образования как самосовершенствования. И поскольку многие хиппи в прошлом сами были студентами, их переполнял энтузиазм относительно исполнения миссии исправившегося грешника.

Студенты принялись околачиваться под нестуденческими транспарантами, забывая посещать лекции.

Их интерес к учебе угасал по мере роста волос.

Чем дольше они курили дурь, тем более абсурдными казались им экзамены и научные статьи.

Пошла волна массовых вылетов из университета.

Самым диким преподавателем в Беркли был Стю Альберт. Он сидел под транспарантом Комитета вьетнамского дня и привлекал огромные толпы народа как первый увиденный революционер с развевающимися светлыми кудрями и голубыми глазами, выдававшими нечистую силу. Но, чем больше на него смотрели, тем больше Стю всех цеплял своими свирепыми полемиками насчет дури, Вьетнама, Бога, университета, секса и коммунизма. Это неминуемо бесило профессоров. Им приходилось принуждать студентов посещать их лекции методом кнута и пряника.

Но Стю перебежал им дорожку, держа всеобщее внимание одним тем, что изъяснялся в свободной манере.

Он учил на свежем воздухе, вместо того чтобы загонять студентов в пыльные аудитории. Но он не имел права преподавать. Он не получил необходимую бумажку, как это сделали все остальные. Он был аутсайдером.

Университет преобразовался в крепость, наводненную нашими длинноволосыми, планокурящими, босоногими фриками со своей культурой, использовавшими территорию университета как игровую площадку. Это угрожало целостности университета и взбеленило политиков штата.

Политики объявили нас предателями, тратящими деньги налогоплательщиков на спонсорство нашей измены.

Консервативные силы штата давили на университет приказами вычистить понаехавшую мразь.

Университет с готовностью согласился, обнаружив, что паразиты подтачивают фундамент заведения как изнутри, так и снаружи.

Начальники учинили операцию «Усмирение», отделяя «людей» от мятежников. Точно так же американцы во Вьетнаме вышвыривают крестьян из их домов и запирают в специально созданных стратегических поселениях, окруженных колючей проволокой, «чтобы Вьетконг держался подальше».

Администрация университета решила сделать из университета одно большое поселение такого рода, выдумав категорию «нестудент». Воткнув приставку «не» перед теми, кто отвисал на Телеграф-авеню, они исключили нас из человеческой расы. То же самое сделала Германия, введя термин «неариец». Отныне все плохое, что творилось в Беркли, можно было свалить на «нестудентов».

Мы, разумеется, рубились от нового прозвища. Оно выразило все то, что мы так долго хотели донести. Мы плюнули на статус, карьеру и все прочие символы американского общества.

Мы гордились этим символом отрицания в нашей идентификации.

Чтобы избавиться от свободных духом людей вроде Стю, как от Сократа, администрация университета издала указ, запрещающий нестудентам присутствовать на кампусе, если только их не привели с собой студенты.

Университет вывел за грань закона распространение листовок нестудентами на кампусе и заявил, что любая организация, в которой числятся нестуденты, не имеет права использовать университетские помещения.

Законодательный орган штата Калифорния одобрил так называемый Акт Малфорда: нестудент, не покидающий кампус после соответствующего указания официального представителя университета, может быть арестован за незаконное проникновение.

Дабы провернуть все эти штучки, университет призвал целого копа на полный рабочий день, в течение которого он должен был разгуливать по кампусу в поисках нестудентов, шпионя за политически активными студентами, выслеживая нарушения правил, составляя досье и работая в тесной связке с Красными бригадами⁴¹, ФБР и ЦРУ.

Стю вычислил его и проорал:

– Салют, Джеймс Бонд!

Прозвище прижилось.

Целью было кастрировать студентов.

Если студент был политически активен, его выкидывали пинком под зад, превращая в нестудента. Марио Савио, архетипический студенческий лидер, стал нестудентом.

Студент определялся как некто со студаком в кармане, а вовсе не как кто-то, увлеченный учебой.

Работала тоталитарная формула «дважды подумай, прежде чем что-то сказать».

А вот президенту универа, Кларку Керру, нужно было симпатизировать. Он так гордился своими статистическими данными и графиками. Миллионами, которые он выклянчивал у федерального правительства и крупных бизнесменов. Количеством лауреатов Нобелевской премии от его университета. Объемами смет на здания, которые предполагалось построить. Изобретенным оружием. Новыми кафедрами. Футбольными командами. Но, куда бы Керр ни прибыл в стране, никто и не думал спрашивать его о лауреатах Нобеля или программах развития.

– Что там с теми студенческими демонстрациями на кампусе? – осведомлялись у него вновь и вновь.

Бедный Керр. Мы стащили у него университет прямо из-под носа.

Я шел в «Медвежью Берлогу» проглотить гамбургер, когда увидел сидячую забастовку.

Никогда не могу отказаться от сидячей забастовки.

Стоит мне заметить сидящих людей, как на меня накатывает чудовищная усталость.

Вне зависимости от повода, будь то Байафра, снижение оплаты труда копов, голубое небо или завышенные налоги, – если вы сидите и бастуете, я буду там.

Просидев час, я спросил чувака рядом со мной:

– Эй, а из-за чего сидим?

То был протест против нескольких нестудентов, установивших столик у входа в «Медвежью Берлогу» и раздававших литературу, – акция, абсолютно незаконная, согласно новым правилам.

Студенты полагали, что нечестно было этим нестудентам раздавать брошюрки.

Будучи нестудентом, я праведно согласился.

Я взял что-то с их столика:

ЗАПИШИСЬ НА ФЛОТ – УВИДИШЬ МИР

Некоторые нестуденты, как выяснилось, могут быть значительно меньше «не», чем другие, особенно если речь идет о военных вербовщиках.

Всю забастовку я просидел, не проронив ни слова, в любой момент готовясь сходить за гамбургером.

Наконец явились копы и оцепили тысячу бастующих. Исполнительный заместитель ректора Эрл Ф. Чейт, едва вернувшийся с шестинедельных курсов повышения квалификации в Советском Союзе, обвинил в организации забастовки шестерых нестудентов. Копы получили ордер на арест Марио Савио, Стю Альберта, Стива Гамильтона, Майка Смита, Билла Миллера и меня. Присутствие Карен Вальд, еще одной нестудентки, сидевшей непосредственно в середине группы, было проигнорировано. Она в ярости закричала:

– Вы, ебаные шовинисты, арестуйте и меня!

Нас шестерых отвели в сторону и предъявили обвинение в незаконном вторжении и нарушении общественного порядка.

Но вид копов на кампусе вновь взбесил сдержанных студентов, и на следующий же день 8000 человек заполонили площадь, откликнувшись на призыв Марио Савио к забастовке.

Я врубился, что случилось. Попытка администрации представить нас мятежниками, а студентов – жертвами лохотрона увенчалась тем, что миф о нестудентах разросся до невероятных масштабов. Это оскорбило студентов и усилило их желание вылететь из университета.

Когда становишься нестудентом, секс идет лучше и доставляет больше удовольствия, ты куришь больше травы, ты здоровее, счастливее и вырастаешь на 30 см.

Мелвин Белли, только что защитивший Джека Руби⁴², изъявил желание взяться за наше дело без оплаты. Я захотел с ним встретиться.

Мы поехали к нему в офис в Сан-Франциско. Белли сказал, что считает войну во Вьетнаме правым делом.

Несмотря на это, он был порядочным либералом. Говорил, что свобода, за которую страна билась во Вьетнаме, была утрачена на кампусе, когда нас арестовали. Утверждал, что университет должен разрешить любую политическую активность как для студентов, так и для нестудентов.

Белли надевал ковбойские сапоги и новый костюм каждый день слушаний в суде. Его лицо было оранжевым от макияжа, который он накладывал специально для телекамер.

Его харизма доминировала над залом заседаний. В какой-то момент, посреди напряженного действия, он театрально вытащил носовой платок и добрых секунд 40 прочищал назальные впадины, пока присяжные, битком набитый зал, обвинитель и судья изнемогали от неопределенности. Мы слушали его в гробовой тишине.

ХРЮ! ХРЮ!

Наконец, Белли закончил и сказал:

– Извините, судья.

Затем копы подтвердили, что я не играл роль лидера в организации забастовки.

Джеймс Бонд отрапортовал:

– Не скажу, что Джерри Рубин говорил весь день, но он много улыбался.

Белли вызвал его свидетелем и спросил:

– Вы хотите сказать, что эти люди нарушили нормальный распорядок дня университета?

– Да, это так.

– Мешал ли Джерри Рубин учебному процессу тем, что улыбался?

Финальное обращение Белли к присяжным вогнало нас в краску.

– Я могу защитить капитализм лучше, чем любой другой человек из собравшихся здесь, – начал он.

Белли апеллировал к жюри, отстаивая ценности американской демократии.

– Перед вами хорошие юноши, и, если вы отправите их в тюрьму, вы лишь докажете, что они правы, когда говорят, что наше правительство – это зло.

Мы случайно узнали, что в жюри был чувак, недавно попросивший политического убежища как беженец из Венгрии. Он вел много записей на протяжении всего процесса и стал в итоге разом председателем жюри и нашим палачом.

После десяти часов обсуждений вердикт был готов. Нас всех признали виновными в нарушении общественного порядка.

Марио получил 90 дней.

Стю – 60.

А я отделался всего 45 сутками.

ЗА ТО, ЧТО УЛЫБАЛСЯ!

6: Поезда с войсками едут, тра-ля-ля, тра-ля-ля!

«Поезд с войсками едет! Поезд с солдатами! Ту-туу!»

Я услышал, как профессоры Стив Смейл и Мо Хирш, задыхаясь и пыхтя, пробираются по штабу Комитета вьетнамского дня (КВД). Они возбужденно показали мне строчку на одной из последних страниц газеты: «Городской совет одобрил просьбу Санта-Фе провести поезда с войсками к Оклендскому военному терминалу через Беркли».

Военные поезда с пушечным мясом для Вьетнама проезжают через наш город! Это было уже слишком! А железнодорожные станция была всего в пяти домах от здания КВД.

Два борца за мир прыгнули в машину и проехали 320 километров на север с разведывательной миссией. Им надлежало позвонить нам сразу же, как увидят поезд. Тогда КВД должен был вступить в бой.

У нас была телефонная пирамида. Каждый звонил 10 людям, каждый из которых, в свою очередь, тоже обзванивал 10. Таким образом, в течение часа можно было мобилизовать 1000 человек.

Мы печатали листовки с призывами «Останови поезд!» и писали тексты на транспарантах.

Наши люди на кампусе были приведены в боевую готовность.

День первый. Никаких вестей с севера.

Еще сутки. Звонка нет.

А потом:

– Я видел! Поезд, полный солдат, приближается к Беркли!

Вспыхнули красные огни тревоги КВД. В бой были брошены все силы. Через два часа 300 человек уже ждали поезда, перетянув через пути огромный баннер с надписью: ОСТАНОВИТЕ ВОЕННУЮ МАШИНУ.

Ни единого копа в пределах видимости. Мы рассчитывали, что, когда машинисты увидят такую толпу на путях, они резко дадут по тормозам. Что еще им оставалось? Мы рассчитывали остановить военную машину.

Пути завибрировали. И вот показался он, охуительно здоровый поезд, несущийся прямо на нас. Все ближе и ближе. Мы не сдавали позиций. Поезд между тем даже не замедлил ход.

– Он не остановится!

– Берегись!

Мы попрыгали в стороны, а поезд проревел мимо, в клочья разрывая наш баннер.

Следующим днем еще звонок: второй поезд на пути к нам. Мы уведомили прессу.

На этот раз сотни людей сидели на рельсах. Три десятка копов образовали живой клин, чтобы оттеснить нас подальше. Мы бросались на другое место и снова усаживались.

Понятно, что поезд скорее остановится, чем подавит человеческих детенышей. Но состав с солдатами гнал на полной при поддержке полицейского клина.

Мы стояли у рельсов, вопя на проносящийся мимо нас поезд. Из окна высунулся солдат, показавший знак «V».

– Вы это видели?

Другие солдаты тоже показывали «V», столпившись у окон:

– СЧАСТЛИВЧИКИ ГРАЖДАНСКИЕ.

– Я НЕ ХОЧУ ТУДА, НЕ СДАВАЙТЕСЬ!

Постепенно мы увлеклись не на шутку. Железнодорожная компания Санта-Фе и американское правительство были готовы скорее прикончить нас, чем остановить свои чертовы поезда. Мы начали врубаться в понятие «Военная Машина».

Но если вдуматься, что означали знаки солдат! Наша уверенность крепла. Мы должны были остановить ебучий поезд!

Что делать?

Кто-то предлагал динамит. Один парень выдвинул идею поставить на путях машину, чтобы поезд ее протаранил.

Мы решили привести побольше людей на пути. Нам предстояло остановить состав, создав зрелищную конфронтацию между Военной и Человеческой жизнями.

Мы наводнили Беркли тысячами листовок со словами: «ОСТАНОВИ ПОЕЗД!»

Пресса любила распространяться о великолепной разведке КВД. Мы знали, когда прибывает поезд, еще до того, как это становилось известным полиции, и извещали СМИ. Откуда мы узнавали?

Мы молча моргали, оставляя репортеров в замешательстве, пока наши коммандос несли круглосуточную вахту в ожидании нового поезда.

Звонок раздался в три ночи. Стало быть, они гнали поезд спозаранку, чтобы нас наколоть. Но мы были готовы.

В шесть утра 1000 человек уже столпились на путях, трясь друг о друга и потягивая кофе, чтобы не закоченеть. Около 50 копов из Беркли и дюжина омоновцев образовали клинья, чтобы держать нас под контролем. Мы оказались в полицейском капкане.

Идея: резко прощемиться навстречу поезду, чтобы его не пропустить.

По условному сигналу все побежали.

Телеоператоры с их громоздким оборудованием были застигнуты врасплох, но потрусили вслед за нами.

Толпа растянулась километра на полтора. Демонстранты, копы и телевизионщики неслись прямиком на состав, который скорее убил бы нас, чем остановился.

Угроза появления жертв мгновенно возросла.

Машинист выдувал шестиметровые клубы пара перед поездом, чтобы расчистить пути. Это означало, что видеть кого-либо на рельсах он не мог.

Пар ослепил людей, наблюдавших за приближающимся локомотивом.

Омоновцы заполонили пути, чтобы выбить с них народ.

Человек лежал на рельсах лицом вниз.

Над ним на коленях стояли люди, умоляя убраться.

Он не отвечал.

Кто-то попытался его сдвинуть.

Бесполезно.

Спасатель позвал подмогу, и уже двое пытались сдвинуть парня с рельсов.

Поезд громыхал все ближе и ближе.

Наконец уже четверо потянули лежащего.

В ту секунду, когда его перетащили, состав проревел мимо.

Между копами и демонстрантами развязалась драка по всей протяженности занятого отрезка.

Один из партизан КВД заскочил на заднюю подножку поезда и нажал пневматический тормоз. Три десятка других воспользовались этим, чтобы запрыгнуть на борт, и еще несколько человек вскарабкались на крышу. Трое пролезли в последний вагон и были выдворены военной полицией.

Стоило демонстрантам взять поезд на абордаж, как он начал сбавлять ход.

Потом уже полз.

Когда копы попытались нас выписать, мы снова выстроились в ряд на путях.

Поезд остановился!!!

Копы пытались арестовать тех, кто на него запрыгнул. Когда они дернулись, чтобы заграбастать побольше народу, мы рванули врассыпную – поймали в итоге только троих-четверых.

Мы бежали, визжа и улюлюкая, по улицам, прочь от железной дороги, как ватага чокнутых ебланов.

Мы были воинами-победителями.

Мы познали экстаз.

Мы остановили поезд с войсками.

Мы вколотили первый гвоздь в гроб Военной Машины.

7: С революцией веселей

Для начала было решено следить, чтобы в холодильнике всегда имелось пиво.

Всякий, кто чувствовал себя одиноким, мог запросто зарулить в штаб КВД и с кем-нибудь пообщаться.

Каждый, кто припас план спасения мира, находил кому его изложить.

Любой шизоид с улицы мог прийти, накидать листовку, напечатать ее и пустить в народ с грифом «Комитет вьетнамского дня».

Скитальцы, проезжавшие Беркли транзитом, оказывались в КВД и оставались насовсем.

Студенты заходили на огонек и в университеты уже не возвращались.

Дети убегали из дома и прятались в штабе КВД.

Телефоны трезвонили безостановочно, иногда все пять одновременно. Отвечать на звонки само по себе было трипом.

Вопросы задавались самые различные – от того, как испечь пирог, до того, как избавиться от венерической заразы. Все звонили именно в КВД. Мы умудрились спустить $2000 за месяц благодаря звонкам во все концы света для мобилизации людей против войны во Вьетнаме.

Рождение КВД было обусловлено крупнейшим образовательным сборищем на планете, 36-часовым хеппенингом с участием 50 000 человек. Этот опыт помог нам поверить в возможность избежать Апокалипсиса.

Историю можно изменить за один день. За один час. За секунду. Но нужным поступком и в нужном месте.

Нашей тактикой были преувеличения. Все было «величайшим» и «наибольшим».

Целью мы избрали создание перелома, который привлек бы всеобщее внимание и заставил людей изменить их жизни за один вечер.

Разведгруппы КВД обследовали холмы славящегося газонами Тилденского парка Беркли и обнаружили конуры, в которых армия выращивала собак-убийц.

Активисты КВД установили таблички:

ВНИМАНИЕ: ВОЕННЫЕ СОБАКИ.

ДЕРЖИТЕ ДЕТЕЙ И ДОМАШНИХ ПИТОМЦЕВ

В ПРЕДЕЛАХ ВИДИМОСТИ.

ЕСЛИ СОБАКА ПРИБЛИЗИТСЯ,

НЕ ДВИГАЙТЕСЬ.

Армия США (подпись)

Увидев таблички, мамы с детишками бросали корзины для пикника и сматывались в полуобморочном состоянии.

Армия категорически опровергла свою причастность к табличкам, уверив общественность в том, что псы надежно заперты и находятся под бдительным наблюдением. Однако три недели спустя собаки и конуры испарились. Победа!

Мы выпускали еженедельную газету, организовывали походы по домам в черных гетто Окленда с обсуждениями Вьетнама, рассылали повсюду ораторов, снабжали солдат листовками в аэропортах с призывами дезертировать, обучали призывников, как косить, писали петиции, организовывали исследования, а также крупные и малочисленные демонстрации. Ни один чиновник не ухитрился бы причапать в район Залива Сан-Франциско и избежать атаки психических террористов из КВД.

В пять наших комнат всегда набивались сотни человек. Комитетские встречи проходили повсюду. Рехнутые активисты в подсобке пылко требовали разработки суперсекретных проектов. В одном из кабинетов, например, чудики планировали арендовать самолеты и пролететь в день матча над стадионом Лос-Анджелеса, бомбя толпу антивоенными листовками. В другой комнате еще более сумасшедшие товарищи обмозговывали штурм Оклендского военного терминала.

КВД был эмоциональной теплицей, перманентно дарившей оргазм. Медитации здесь не практиковались.

КВД стал легендой во всем мире.

Кто был не с нами, тот был против нас.

Мы знали, что недалек тот день, когда в Америке начнутся Нюрнбергские процессы, на которых мы будем судьями.

Мы отличались пиздец какой несносностью и кайфовали от каждого мига такой жизни.

8: «Движение, которое не рискнет потерями, ни хрена не стоит»

«ТЫСЯЧИ СТУДЕНТОВ ЗАБЛОКИРУЮТ ВОРОТА ОКЛЕНДСКОГО ВОЕННОГО ТЕРМИНАЛА И ЗАКРОЮТ ЕГО!»

Политики подхватили нашу угрозу. Они объявили чрезвычайное положение и привели Национальную гвардию в полную боевую готовность. Они организовали демонстрацию за нас! Благодаря их усилиям в Беркли съехались все, кто только смог.

Стив Смэйл, соучредитель КВД, отправился на ТВ, чтобы опровергнуть наши планы. Сколько несчастий Смэйл принес университету! Один из величайших математиков на свете и самый титулованный профессор универа водил дружбу и трудился с психами-нестудентами!

Смэйл заявил, что КВД нападет на терминал с воздуха (кидая листовки с самолета), с моря (тысячами гребцов на шлюпках) и с земли (в виде 10-тысячного марша от кампуса в Беркли к терминалу в Окленде).

Губернатор ответил, что полицейские собаки, слезоточивый газ и 3600 военных будут готовы отогнать наступающих.

Между тем по всей стране для акции мобилизовались антивоенные группы – все готовились к первым Международным дням протеста против войны во Вьетнаме. Демонстрации в один и тот же день по всей стране! От Нью-Йорка до Беркли все ожидали сеанса одновременного оргазма.

Собирались ли фашисты стрелять с плоских крыш в мирных пикетчиков из Беркли?

Такое подозрение охватило всю Телеграф-авеню.

Событиям в Уоттсе⁴³ исполнилось

всего два месяца.

ПОНЕСЛАСЬ!

Диспут был скукотищей. Слишком много громких слов и чересчур мало народу. Присутствовали всего 4000 человек. Наши сердца щемило.

Но внезапно, к 8 вечера, кампус уже был заполнен. В него отовсюду стекались тысячи молодых людей. Самая многочисленная демонстрация за историю Беркли!

Более 20 000 человек!

Угрозы копов нас не запугали!

Нам предстояло закончить войну!

Речи все еще звучали, когда толпа начала сочиться на улицу, знаменуя старт марша.

Впереди были граница Окленда и оклендские копы, плечом к плечу преградившие нам путь, со слезоточивым газом, дубинками и собаками.

Поскольку марш разложился на три блока, последняя партия народа еще даже не покинула Беркли. Длинная, жирная линия из людей протянулась от кампуса до Окленда!

Мы были храбрейшими и счастливейшими воинами на свете. Мы шли и пели, сцепив руки.

Просачивались слухи:

– У них слезоточивый газ! Они нас загазуют!

Ни с кем из нас такого прежде не случалось.

В оргкомитете разгорались дебаты: что делать? Повернуть налево, в Окленд? Устроить сидячую забастовку? Повернуть обратно в Беркли?

Народ позади кричал:

– Сворачивайте налево! Сворачивайте налево! К Окленду! К Окленду!

– Нам нельзя обратно в Беркли, – сказал я, – это величайшая ночь в американской истории!

– Если мы не вернемся, будут жертвы, и это уничтожит движение навсегда! – ответствовал член оргкомитета.

– Движение уничтожит само себя, если примет решение вернуться! – проорал Смэйл.

– Я не хочу отвечать за чью-либо смерть. Нас арестуют. Движением нельзя управлять из тюрьмы, – сказал другой член.

Ропот за нашими спинами нарастал:

– Налево! Налево!

– Нас ведут ебучие боевики. Им плевать, что будет с людьми, которые идут за ними.

– Давайте предоставим выбор толпе, – сказал боевик, – девять человек не могут решать за двадцать тысяч. Надо остановить марш, взять матюгальник и устроить дебаты о том, что дальше делать.

– Это демагогия. О какой демократии на улицах может идти речь, если двадцать тысяч человек рискуют попробовать на вкус слезоточивый газ в любую минуту? Кто громче кричит, тот своего добьется, – ответил консервативный представитель.

Ропот становился все более настырным:

– НАЛЕВО! НАЛЕВО! НАЛЕВО!

– Могут быть жертвы, я не хочу отвечать.

– Движение, которое не рискует потерями, ни хрена не стоит. Мы не можем свернуть только потому, что боимся чьей-то смерти.

Голоса разделились: 5:4 в пользу возвращения в Беркли.

Флаг повернул направо.

Я упал на асфальт, слезы катились по моим щекам.

Замешательство и шок пронеслись по толпе.

– Что случилось? Это не дорога в Окленд! Почему мы возвращаемся в Беркли?

Веселье и экстаз, витавшие в воздухе на протяжении всего шествия, моментально улетучились.

Поход обернулся похоронным маршем.

Тоскливым и молчаливым.

На хуй «лидеров». На хуй «оргкомитеты».

Движение, которое не рискует потерями, ни хрена не стоит.

На следующий день 8000 человек собрались для второй попытки, на сей раз в полдень. Когда мы приблизились к линии оклендских копов, кто-то прошептал:

– С ними «Ангелы Ада»⁴⁴.

Аллен Гинзберг⁴⁵, бивший в цимбалы и певший «Харе Кришна» на крыше грузовика, возглавлявшего марш, был обеспокоен.

– Надеюсь, беды не будет, – сказал он. – Наверное, они пришли, чтобы подраться с полицией.

– Америка – номер один! Америка – для американцев! Валите обратно в Россию, вы, ебаные коммунисты!

«Ангел» в черном жилете схватил наш флаг и порвал его пополам.

Между «Ангелами» и нашими воеводами началась свальная драка. Паника. Воеводы кричали толпе:

– Не бежать. Садитесь.

Вперед, размахивая дубинками, двинулись копы из Беркли. Один из них со всей дури заехал по голове 150-килограммовому двухметровому «Ангелу». Брызнула кровь.

Другой байкер прыгнул на копа и сломал ему ногу.

Но «Ангелы» были в меньшинстве и очень быстро сдались в плен. Их погрузили в воронки, и мирные демонстранты зааплодировали копу на носилках.

Мы торжественно поклялись повторить марш на терминал в течение следующих трех недель. Но оставался всеобъемлющий вопрос: что если «Ангелы» снова атакуют?

Одним вечером марксисты забурились на митинг КВД и принесли резолюцию в пользу вооружения и самозащиты посредством дубинок и специальной охраны.

На следующий день пришли пацифисты с резолюцией, гласившей: «Если нападут, будем кровоточить».

Гинзберг пришел на встречу с собственными идеями:

– Мы должны заранее объявить, что в марше будут участвовать такие беспомощные группы, как Женщины за мир, бабульки, голые барышни, матери, семьи и дети. А если «Ангелы» атакуют, все участники марша начнут делать гимнастические упражнения. Мы должны будем немедленно хором затянуть «Трех слепых мышек» или «У Мэри была овечка». При первой же угрозе неприятностей мы должны запеть по матюгальнику «Я хочу взять тебя за руку» «Битлов». Каждый участник марша должен принести с собой цветы и раздавать их «Ангелам», полицейским, политикам и представителям прессы. Еще нам нужны огромные транспаранты: Христос, Пресвятое сердце и крест; Генри Торо⁴⁶ за решеткой; «Ангелы Ада» с нимбами.

– Демонстрация – это театральное представление, – сказал Гинзберг. – Стиль жизни, энергия и веселье демонстрации могут послужить наглядным примером того, как справляться с ситуациями тревоги и угрозы.

Могли ли мы заполучить Дилана, чтобы он спел на марше? Гинзберг на секунду задумался, после чего изрек:

– Дилан может прийти, если на марше ничего не будет сказано о войне. Например, если каждый прихватит по плакату с нарисованным фруктом.

Никто не знал, как реагировать на пре-йипповые кислотные идеи Гинзберга.

Окленд вновь не дал разрешения на марш, но федеральный судья предложил компромисс: мы не могли закупорить военный терминал, но имели право устроить слет в Оклендском парке.

«Ангелы Ада» собрали пресс-конференцию, на которой заявили, что весь день проведут нажираясь.

Так марш начался и закончился.

Двадцать тысяч человек отправились в Оклендский парк с корзинами для пикника, чтобы послушать послеобеденных ораторов, по иронии судьбы надежно защищаемых копами в ходе марша.

Мэр города похвалил лидеров КВД за их «ответственно проделанную работу».

Потом все разошлись по домам.

Энергия выветрилась из антивоенного движения.

КВД гремел костями, как древний скелет.

Однажды бомба снесла пол-здания штаба.

То, что какое-то время было нашим, вернулось к матушке Земле.

Следующие два года мы триповал и, занимались любовью и старались познать самих себя, подготовиться к грядущим битвам до последней капли крови против военной машины: Оклендской неделе остановки призыва и Маршу на Пентагон.

Война тем временем продолжалась.

9: Любой дурак может избираться в мэры

Любой дурак может баллотироваться на пост мэра Беркли при наличии 25 подписей и $25.

Потому я тоже решил попробовать.

Разве есть лучший способ постебаться над политической системой, чем избраться на госслужбу?

Я решил, что мы проведем семинар по марихуане напротив полицейского управления и будем раздавать копам косяки в качестве основного тезиса предвыборной кампании.

Что мы организуем марш 10-летних граждан, требующих права голоса, к урнам для голосования.

Что, если меня изберут, служить отечеству я не буду. У нас будет ротация мэров, в ходе которой каждый сможет занимать этот пост один день.

Что мы захватим мэрию так же, как Кастро захватил «Гавану Хилтон».

Я обежал Телеграф-авеню, спрашивая мнения людей. И повсюду меня преследовал единственный ответ:

– Ты – мэр? Ха-ха-ха!

Именно этой реакции я и добивался.

Меня совсем недавно арестовывали за нарушение общественного порядка на кампусе, и я заявил, что, если меня изберут, я сам себя реабилитирую, а заодно и всех остальных – в рамках пышного празднования.

Беркли – это маленький американский городок с революцией за пазухой. Его мэр – лысый республиканец-бизнесмен, однажды открывший свое дело и с тех пор пахавший, пахавший и еще раз пахавший до тех пор, пока не смог нанять сотрудников, а затем пахавший, пахавший и еще раз пахавший, пока не добился успеха.

Мэр Уоллес Джонсон представлял собой «другой Беркли» – Беркли банкиров, военных на пенсии и тысяч бабулек в теннисных туфлях. Беркли с Палатой коммерсантов, Американским легионом и бойскаутами.

Беркли был благополучным и процветающим городом все эти годы. Пока в один прекрасный день он не обнаружил анархию, безумие, секс, наркотики и бунт в своих недрах и не стал центром мировой революции.

Наша кампания атаковала мэра. Мы всерьез взялись за его небольшую фабрику. Наш человек пошел туда и подал заявление о приеме на работу. Его взяли. Первые дня он провел, считывая лица. Все они были белыми как снег. На следующий день мы устроили пикет перед зданием, называя мэра расистом, устроившим предприятие только для бледнолицых в черной части Беркли.

В замешательстве мэр брякнул херню:

– Это мое личное дело. Оно никого не касается.

Прикол избирательной кампании заключается в том, что приходится общаться с представителями различных религиозных конфессий, Ассоциацией учителей и родителей, бизнесменами и патриотами с той же трибуны, что и твой оппонент.

Всякий раз, как я оказывался рядом с Джонсоном, я позволял себе нападки, от которых у людей вставали дыбом волосы. Я говорил, что он – расистская собака.

КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ СВИНЬЯ.

ТРУС.

ПОЛИТИК, У КОТОРОГО КИШКА ТОНКА.

ШМАК.

Однажды Джонсон не выдержал и сказал:

– Я не собираюсь слушать подобные оскорбления.

И вышел из зала.

Как только за ним захлопнулась дверь, я вновь обратился к аудитории Женского клуба:

– И вы хотите, чтобы ваш мэр так себя вел?

Все спрашивали:

– Ты это серьезно?

В избирательной политике «серьезно» значит лишь одно: у тебя есть хоть малейший шанс победить?

Был ли он у меня?

Помимо действующего мэра, моими соперниками были какой-то троцкист и Джон Бёрчер. Демократы поддерживали Джонсона.

Я начал обдумывать стратегию победы – мою шахматную партию. Голоса студентов и нестудентов были у меня в кармане при условии, что они пойдут голосовать. Голоса чернокожих – тоже (в пику расисту Джонсону). Оставались либералы из среднего класса, селившиеся на холмах Беркли. С одной стороны, они жаждали окончания Вьетнамской войны. С другой – сохранить свое светлое восприятие мира. За кого они проголосуют – за провоенного бизнесмена или за антивоенного правонарушителя?

Кампания началась с того, что мы послали людей на обход домов по всему, блядь, городу – обсуждать с людьми предстоящие выборы.

И здесь открылась потрясная истина: большинство вообще не знали, что у них есть мэр.

Несколько человек знали его имя.

Ни один из них при этом не представлял, как мэр выглядит.

Мы, радикалы, шастали по городу, убеждая людей, что от того, хороший мэр или нет, многое зависит, что голоса и выборы много значат, что демократия работает.

Мы со Стю вкалывали неделю напролет, составляя программу с предложением по каждой проблеме. Мы просадили $5000 на 40 000 великолепных психоделических 25-страничных буклетов – то была, пожалуй, самая скрупулезная программа, представленная кандидатом на государственный пост в Америке за всю историю страны.

Я проводил все дни в супермаркетах, раздавая буклеты и талдыча:

– Меня зовут Джерри Рубин. Я баллотируюсь на пост мэра Беркли. Надеюсь, вы проголосуете за меня.

На встрече предвыборного штаба народ отверг идею ротации мэров, поскольку «никто не станет голосовать за кандидата, который заявляет, что не будет выполнять свои обязанности в случае избрания».

Семинар по марихуане тоже накрылся.

Я купил жилетку и золотистый костюм.

Подстригся и подравнял усы.

По ночам я не мог заснуть, спрашивая себя, был ли я настроен серьезно.

– Меня зовут Джерри Рубин. Я баллотируюсь на пост мэра Беркли. Надеюсь, вы проголосуете за меня.

– Меня зовут Джерри Рубин. Я баллотируюсь на пост мэра Беркли. Надеюсь, вы проголосуете за меня.

Я чеканил эти слова, как попугай.

Мне никогда не забыть глубочайшего разочарования и изумления, написанных на лице у Стю, когда он увидел меня в костюме впервые. Это было за три недели до дня выборов. Он скомкал листок бумаги и швырнул в меня, выражая отвращение.

Отношения между нами заметно испортились.

С Нэнси мы почти разбежались, потому что я постоянно давил на всех увещеваниями больше работать.

– Каждая потерянная минута – один голос.

Я вставал в шесть утра, пахал до двух ночи и требовал от всех того же. Если кто-то расслаблялся, я воспринимал это как саботаж кампании.

Я начал говорить людям:

– Ты не серьезен.

Я начал целовать детей и пожимать каждую руку, до какой удавалось дотянуться. У меня не стало времени на то, чтобы обдолбаться.

Я начал смотреть на людей, как на голоса.

Те из них, кто собирался отдать голоса за меня, были лучшими людьми, когда-либо топтавшими землю.

Тех, кто не планировал этого делать, я считал врагами.

Люди делились на прорубинцев и антирубинцев.

Я нигде не показывался без белой рубашки, длинного галстука и нового костюма.

В ночь накануне выборов я был суперсамоуверен. Потом посыпались голоса: Джонсон, Джонсон, Джонсон.

Мое сердце сжималось. Джонсон. Рубин. Джонсон. Джонсон.

Сердце сжималось еще сильнее.

«Рубины» попадались часто, но я явно терпел поражение.

Я пришел вторым, набрав 7385 голосов, 22 %, и победив на четырех участках – все в районе кампуса. Меня порвали в пригородах и немного подбодрили в черных районах.

Мне тяжело далось понимание того, что новое общество невозможно построить, клянча голоса на выборах.

Я пытался выбить голоса из родителей тех самых детей, которых собирался выкинуть из школ, чтобы они курили дурь и еблись.

Чтобы преуспеть в политике, нужно быть нечестным. А наше новое общество – честное.

Выборы выстраиваются вокруг конкретных кандидатов. Наше новое общество борется за коллектив.

Я отказался от своего образа жизни, чтобы добиться голосов консерваторов.

Но больше я не надену ни золотистый костюм, ни галстук.

На хуй избирательную политику.

Живи революцией!