Kitabı oxu: «Скрытая благодать. Как стать мудрее, пережив утрату», səhifə 2

2. Чья утрата тяжелее?

Маловероятно, что когда-либо появится средство, избавляющее человека ото всех трудностей. Человек нуждается в трудностях. Они необходимы для его здоровья.

Карл Джунг

Все люди переживают утраты. Жизнь непременно сопровождается переживанием утрат.

Иногда смерть близкого человека естественна, предсказуема. В этом случае мы переживаем утрату, но после дней или месяцев дискомфорта восстанавливаемся и возвращаемся к обычной жизни; той жизни, которую мы хотим и представляем себе. Зима утрат сменяется весной исцеления. Такие утраты, как смена времен года, вполне вписываются в нормальное человеческое существование. Жизнь означает изменения, а изменения предполагают, что мы что-то теряем перед тем, как обрести что-то еще.

Так мы теряем нашу молодость, но обретаем зрелость. Утрачиваем отчий кров, но обретаем возможность жить по собственному усмотрению. Теряем свободу холостой жизни, но обретаем радость интимной жизни в браке. Мы теряем дочь, но обретаем зятя. Жизнь – это постоянная череда утрат и обретения. В этом процессе есть гарантии стабильности. Мы помним утраты, которые были в прошлом и представляем обретения, которые ждут нас впереди. Мы живем между знакомым прошлым и ожидаемым будущим. Сегодняшние события постепенно превращаются в прошлое, в конечном счете уходящее из поля зрения. А то, что предстоит впереди, приближается к нам и становится яснее, пока не станет сценой нынешнего момента жизни, который приковывает к себе все наше внимание.

Но есть и другие утраты, которые также неизбежно встречаются в нашей жизни, хотя и менее часто и, уж конечно, менее предсказуемо. Этот вид утрат наносит более разрушительный ущерб. К таким утратам относятся смертельные болезни, инвалидность, разводы, эмоциональные обиды, физическое и сексуальное насилие, хроническая безработица, сокрушительное разочарование, душевная болезнь и, наконец, смерть. Если нормальная, естественная утрата – как плановая обрезка ветвей плодовых деревьев, то катастрофическая утрата – как срочная ампутация конечностей. Результат в этом случае постоянный, последствия бесчисленные и кумулятивные. Каждый новый день заставляет человека сталкиваться с новой разрушительной стороной утраты. Она создает совершенно новый контекст нашей жизни.

Истории о таких утратах часто захватывают наше внимание, и мы обычно помним наиболее сенсационные. Много лет назад мы ехали с мамой на машине из города Грэнд Рапидз, штата Мичиган, где я вырос, на каникулы в город Линден, штата Вашингтон, где выросла моя мама и где жили ее многочисленные родственники. Где-то в Южной Дакоте мы остановились, чтобы заправить автомобиль. Ожидая служащего бензозаправочной станции, мы вышли, чтобы размяться, и сразу заметили в углу стоянки две настолько разбитые автомашины, что было даже трудно понять, какого они цвета.

Моя мать спросила служащего, что произошло. Тот сказал, что предыдущей ночью подростки ехали на двух автомашинах по сельской дороге. Один водитель решил испытать храбрость другого и направил ему навстречу свою машину, а тот не захотел уклониться. При лобовом столкновении погибло девять человек, ни один не спасся в аварии. Я был в то время подростком и глупость моих сверстников произвела на меня глубокое впечатление, которое я никогда не забуду. Мне было непонятно, почему они сотворили такую глупость и как их семьи и друзья воспримут эту ужасную утрату. Меня трясло от страха при мысли о случившейся трагедии. Я никогда не видел аварии столь предательски жестокой.

Мы склонны квалифицировать и сравнивать страдания и утраты. Мы говорим о количестве убитых, длительности времени, проведенном в госпитале, характере насилия, накале семейных раздоров, трудностях и неудобствах болезней, сложности разводов или серьезности неудач. Я делал это сам не раз. После аварии я впервые обнаружил себя в конце шкалы сравнений. Газеты обсуждали происшедшее с нашей семьей в течение семи дней. После этого мне звонили сотни раз; я получил тысячи почтовых открыток и писем. Я стал знаменитостью – тем человеком, чью утрату невозможно вообразить или превзойти. Я часто слышал в свой адрес: «Три поколения убиты в одной аварии!» Или: «Все женщины вашей жизни погибли, за исключением бедной Кэтрин!» И наиболее часто: «Я знаю страдающих людей, но их случаи несравнимы с вашим. Ваша утрата – самая страшная из всех, о которых мне доводилось слышать».

Но я сомневаюсь, что такая ужасная трагедия может быть как-то квалифицирована или что ее можно сравнивать с другими. Любая утраты есть утрата. Все утраты плохи, только по-разному. Каждая утрата по-своему уникальна и причиняет боль, не похожую на другую. Каждая утрата катастрофична по отношению к ее ущербу, совокупности последствий и необратимости.

По какому параметру оценивать и сравнивать утраты? Моя утрата была неожиданной и травмирующей, как если бы это был атомный взрыв, превративший цветущую долину моей жизни в мертвую пустыню. И мое страдание началось сразу и в полную силу, как будто я упал с обрыва. В то же время было ясное осознание трагедии. Я прекрасно понимал, что со мной случилось, поэтому мог достаточно быстро наметить план действий для себя и своей семьи. Нескольких дней после аварии вместе с членами моей семьи и друзьями я обсуждал, как пережить горе, справиться с домашней работой и воспитанием детей.

Иначе обстоит дело с моей кузиной Лин, у которой неизлечимая форма рака. Она уходит из жизни медленно и незаметно. Возможно, так это и будет продолжаться до ее конца. Ландшафт ее жизни разрушается постепенно. Ее страдания становятся все более продолжительными, и боль постепенно изнашивает ее волю, как трение истирает металл. Небольшие неудобства, как, например, прогулки с тростью, напоминают ей, что она больна. Она не знает, что будет с ней в ближайшие три года или даже три месяца. Она беспокоится о своих двоих детях и муже, страдающем болезнью Паркинсона. Рак опутал ее жизнь, бросил зловещую тень на весь ее мир.

Так чья же утрата хуже, ее или моя? Трудно ответить на это. Обе плохи, но по-разному.

Я утратил троих близких людей, которых глубоко любил и которые любили меня. Хотя наши отношения не были совершенными, как любые человеческие взаимоотношения, они тем не менее могли развиваться. Оглядываясь назад, я испытываю благодарность за взаимоотношения, которые у меня были. Я лелею память о тех четырех годах, когда имел счастье общаться с Дианой Джейн, о двадцати годах, проведенных в браке с Линдой, и сорока одном годе, в течение которых я знал маму. Моя печаль чиста и светла. Я утратил драгоценные взаимоотношения, которые имел и по которым все еще тоскую всем своим сердцем.

У моих разведенных друзей утрата совершенно другого рода. Они потеряли взаимоотношения, которых никогда и не было, но которых желали, или, может быть, отношения было, но постепенно утратились. Хотя они и ощущали некоторое облегчение в связи с разводом, они все же хотели бы, чтобы все случилось иначе. Они оглядываются назад и видят потерянные годы, горькие конфликты и предательства, смерть своего брака. Гнев, чувство вины и сожаление восстают в их душах, когда они вспоминают разочаровывающее прошлое, которое они никогда не могут забыть. Конец моего брака был чист, их грязен. Я был готов продолжить двигаться в том же направлении, в котором начал свой жизненный путь двадцать лет назад; они должны были изменить направление. Опять возникает тот же вопрос: можно ли определить, чья утрата хуже?

После аварии стало очевидным, что трое из нашей семьи погибли. Кэтрин, Дейвид и я получили ушибы и легкие раны, а Джон был ранен более серьезно. Но и он поправился довольно быстро. Авария не оставила мне возможности проявить заботу о своих беспомощных любимых. Мне не нужно было месяцами или годами возить их на операции. У меня не было необходимости принимать сложное этическое решение, такое, как допустимо ли искусственное поддержание жизни в коматозном состоянии. Живые продолжали жить в добром здравии; остальные умерли почти мгновенно. Было непередаваемо тяжело видеть их смерть, но их быстрая смерть дала мне возможность сконцентрировать мою энергию на построении осмысленной жизни и содержания семьи при новых нежеланных обстоятельствах.

У некоторых моих друзей родственники получали тяжелые травмы, но в их случаях травмы приводили к временной инвалидности, а не к смерти. Восстановления их здоровья требовало заботы и внимания со стороны близких в течение многих лет и затрат в сотни тысяч долларов. В некоторых случаях не было конца кризисам, с которыми инвалиды сталкивались почти ежедневно. Проблемы со здоровьем продолжают возникать в их жизни. Они требуют затрат большого времени и средств, лишают жизненных сил. Хотя мои друзья и любят их, они в то же время часто теряют терпение, устают, беспокоятся о деньгах и своем будущем. Так что я спрашиваю себя опять, возможно ли количественно оценить или сравнить утраты.

Линда была потрясающей женщиной. Она была доброй и энергичной, простой, умной и гостеприимной. Она находила радость в служении другим и всем сердцем любила своих детей. Она работала с утра до вечера, смеялась значительно больше, чем плакала, и наслаждалась простой жизнью. Она была хорошей и бесхитростной по своей сути. Я скучаю по той, какой она была, а не по той, какой бы я хотел, чтобы она была. Я потерял друга, возлюбленную и партнера. Наша жизнь подчинялась своему ритму. Почти каждый вечер мы заканчивали свои дела около 22 часов. Если это было летом, мы садились на качели и выпивали по стакану содовой, а зимой садились на диван в гостиной и пили горячий шоколад. Мы беседовали о проведенном дне, о наших детях, спорили, рассказывали друг другу истории, смеялись и обнимались. Потом мы молились вместе. Мы также любили вместе путешествовать, читать, слушать музыку, заниматься своим садом и консервировать овощи и фрукты. Каждые две недели мы ходили вдвоем в рестораны. Мы были партнерами в ведении нашего домашнего хозяйства и воспитании детей. Наши взаимоотношения были многогранны. Ее отсутствие коснулось почти каждой сферы моей жизни. Я полон воспоминаниями. Временами я прихожу в отчаяние, пытаясь найти хотя бы одну область моей жизни, которая не была затронута ее присутствием и поэтому, не пострадала от ее отсутствия.

Я был благословлен в этом, в отличие от других. Мне вспомнились несколько женщин, которые годами переносили обиды и надругательства в своих семьях, либо причиненные мужьями непосредственно им, либо их детям. Такие отношения в конечном счете привели к разводу. Теперь они дрожат от гнева и думают о своем мщении. Они ощущают ужас предательства и беспрестанно удивляются, отчего они вышли замуж за подобных мужчин. На них лежит труднейшая обязанность: они должны воспитывать детей, над которыми надругались их отцы. Поведение таких детей часто трудно контролировать из-за происшедшего с ними и боли, которую они испытывали. Эти женщины боятся отныне доверять кому-либо, особенно мужчинам. Они часто чувствуют себя так, будто рядом с ними нет никого, на кого можно рассчитывать.

Действительно ли стоит решать, чьи утраты хуже?

Я могу привести множество других примеров. Каждую неделю я слышу истории о людской боли. Возможно, и всегда слышал. Но пока сам не перенес утрату, я к ним не прислушивался или не позволял тем историям проникнуть сквозь защитный слой моего сердца. Теперь я более чувствителен к чужой боли и не воспринимаю ее так эгоистично, как прежде. Недавно я разговаривал с женщиной, которая старалась построить свою жизнь заново после развода. На развод она пошла после того, как узнала, что ее муж переспал с ее дочерями. Я разговаривал с другой женщиной, чей муж недавно погиб в авиационной катастрофе. Я слышал о трех женщинах, которые борются с раком груди. Я встречался с родителями, дочь которых выжила в автокатастрофе, в которой погиб ее пассажир. Я слышал о мужчине, который мучался от безработицы и своей профессиональной непригодности в течение многих лет. Я знаю о супружеской паре, которая испробовала все возможности в своей борьбе с бесплодием. Я знаю о человеке, чей бизнес находится на гране банкротства. Я слышал о паре пожилых людей, которые недавно взяли на воспитание пять внуков в возрасте около пяти лет, потому что их невестка решила, что они больше ей не нужны, а их сын не способен позаботиться о детях. Повсюду боль, горе и трагедии.

Катастрофические утраты, при каких бы обстоятельствах они не произошли, всегда ужасны. Невозможно оценить их количественно и сравнить между собой. Каждая попытка, которую мы предпринимаем для сравнительной оценки утрат, только усиливает горечь, так как подталкивает нас к двум нездоровым крайностям. С одной стороны, результат сравнения может оказаться проигрышным для людей его затеявших. Они иногда ощущают себя маленькими детьми, которые просто поцарапали палец, но при этом слишком громко плачут, чтобы получить больше сострадания и ласки. Их утрата отклоняется другими как не достойная внимания. С другой стороны, сравнение может привести к тому, что люди убедят себя, что никто и никогда не страдал столь сильно, как они и поэтому никто никогда не поймет их и не сможет помочь. Они представляются абсолютными жертвами в собственных глазах. Таким образом, они потворствуют своей боли и находят странную разновидность наслаждения в своих страданиях.

Чьи утраты хуже? Вопрос неверный. Каждый опыт утрат уникален, каждый по-своему тяжел. Никто никогда не познает боль, которую испытал я, поскольку это моя боль, также как я никогда не познаю боль, которую испытали другие. Правильным будет не выяснять, чья утрата хуже, а спросить: «Какой смысл может быть почерпнут из страданий и как мы можем духовно вырасти благодаря им?» Это именно тот вопрос, который я и собираюсь исследовать в остальной части данной книги.

3. Наступление тьмы

Умри перед тем, как умереть. После уже не будет шанса.

К. Льюис

После неожиданной и трагической утраты наступает тьма. Это неизбежно, как кошмары при высокой температуре. Тьма приходит, и не важно, сколько усилий вы прилагаете, чтобы сопротивляться ей. Какой бы она ни была, мы должны встретить ее лицом к лицу, и должны сделать это сами.

Тьма спустилась на меня сразу после аварии. Я провел первые семьдесят два часа в заботе о Джоне, моем двухлетнем сыне, который плакал от сильной боли в сломанном бедре и пытался освободиться от устройства, фиксирующего бедро. Я беспрестанно отвечал на телефонные звонки и принимал посетителей. Каждый голос и лицо вызывали у меня слезы и заставляли заново рассказывать о происшедшем. Я должен был организовывать похороны. Одновременно заботиться о двух старших детях, находившихся в смятении и испуге после аварии, выброшенных из их уютного безопасного мира в трагическую действительность, полную боли. В течение тех первых дней, однако, я четко осознал, что тьма ждет меня впереди и что я вскоре погружусь в нее.

Это случилось в день погребения. Я решил похоронить мою мать Грейс, жену Линду и дочь Диану вместе на кладбище в городе Линден, штата Вашингтон, где выросла и вышла на пенсию моя мать и где жила моя сестра. Для меня и Линды этот город был вторым домом. За день перед похоронами по причине до сих пор не ясной для меня я захотел посмотреть на их тела еще раз. Всю ночь перед этим я не спал из-за охватившего меня ужаса. Сцены автокатастрофы продолжали проигрываться в моем сознании как фильм ужасов, из которого снова и снова повторялись наиболее кровавые сцены. Я думал, что схожу с ума.

На следующее утро я отправился в морг и уставился, не веря своим глазам, на три открытые гроба. В этот момент я почувствовал себя скользящим в черную бездну ужаса и забвения. Я плыл в пространстве совершенно одинокий среди миллионов далеких и неизвестных звезд. Люди, казалось, скрылись из поля зрения, отступили за какой-то дальний горизонт. Я с трудом слышал, что они говорили, настолько их голоса были слабы. Никогда я не испытывал такого мучения и леденящей пустоты. Это было моим первым столкновением с тьмой, но, увы, не последним.

Вскоре после этого я видел сон, вызванный, как я верю, тем первоначальным переживанием тьмы. Мне приснился закат солнца. Я отчаянно бежал на запад, стараясь догнать солнце, чтобы сохранить его тепло и свет. Но я не мог. Солнце вскоре скрылось за горизонтом. Я остался в полной темноте. В конец измученный, я прекратил бег и взглянул через плечо на восток. Я видел только тьму, которая окутывала меня. Я был напуган этой тьмой и хотел продолжать бежать за солнцем, хотя и знал, что это бессмысленно, поскольку оно уже доказало, что намного быстрее меня. Я утратил последнюю надежду и пал на землю в отчаянии. В этот момент я думал, что останусь во тьме навеки. Я ощущал в душе один ужас.

Несколько дней спустя я разговаривал об этом сне со своим шурином. Он упомянул поэму, написанную Джоном Донне, в которой сказано, что хотя восток и запад кажутся максимально удаленными друг от друга, в действительности они встречаются на земном глобусе. То, что воспринимается как противоположное – восток и запад, – со временем сходится, если мы следуем на запад или восток достаточно долго и достаточно далеко. Позже моя сестра Диана сказала мне, что самый быстрый способ для любого человека достичь тепла и света – это не бежать на запад после заката солнца, а напротив двигаться на восток, погружаясь во тьму, пока не наступит восход.

В тот момент я понял, что должен выбрать вектор своей жизни: или стремиться поскорее забыть свое горе, или встретить его лицом к лицу. Поскольку я знал, что тьма неизбежна, то решил идти ей навстречу, а не стараться убежать. Я решил позволить своему опыту утраты вести меня туда, куда он поведет, чтобы страдания трансформировали меня, вместо того чтобы стараться избежать их. Я избрал путь навстречу боли, хотя и не знал, чем это обернется для меня в действительности.

Мое погружение в горе была тяжко и одновременно необходимо. Оно произошло как спонтанно, так и осознанно. Я не всегда мог определить подходящее время и место, чтобы поплакать, и слезы лились порой неожиданно в самое неподходящие моменты. Например, посреди лекции, которую я читал студентам колледжа, или во время беседы. Меня удивляло, что на людей мои слезы не действовали. В противном случае мое горе спровоцировало бы их на оплакивание собственных утрат, и это сделало бы всеобщие рыдания неотъемлемой особенностью нашей повседневной жизни.

Все же я старался зарезервировать время и место для того, чтобы побыть в одиночестве и иметь возможность погрузиться во мрак одному. Поздний вечер, после того как дети отправлялись спать, стал самым подходящим временем для этого. Иногда я слушал музыку – в основном реквиемы, Грегорианские гимны и другие произведения для хора; иногда я делал записи в своем дневнике или читал хорошие книги. Но больше всего я сидел в своем кресле-качалке, уставившись в пространство, оживляя в памяти аварию и вспоминая погибших близких. Я ощущал в своей душе боль и горько плакал.

Я хотел молиться, но не знал, что сказать, будто моя душевная боль решила меня дара речи. Стоны стали единственными звуками, которые я мог издавать, но думаю, что Господу этого было достаточно, чтобы понять меня. Апостол Павел написал в Послании к Римлянам, что порой, переполненные страданиями, мы не знаем, как молиться. Но апостол добавил, что наша немота перед Богом для Него вовсе не оскорбительна и не свидетельствует о слабости нашей веры. Напротив, «воздыхания неизреченные» стимулируют Дух Божий ходатайствовать за нас (см.: Рим. 8:26,27), как делает заботливая мать, обнимающая своего страдающего ребенка.

Эти вечерние очень болезненные и одновременно очень важные часы, проведенные наедине с самим собой, стали священными для меня, потому что они позволяли погрузиться в память и оплакать погибших. Они также позволяли мне в течение дня отдавать всю свою энергию преподаванию и заботе о детях. Я с трудом боролся с усталостью, как и теперь. Но я все же нашел силы, и это был Божий дар, позволивший мне выполнять свои обязанности, хотя я спал очень мало.

Мое решение идти навстречу тьме имело далеко идущие последствия, как позитивные, так и негативные. Это был мой первый шаг в направлении духовного роста, но это был также первый шаг в направлении боли. Я не знал тогда, насколько интенсивным будет мое горе. Я не знал глубину страданий, на которые я добровольно себя обрекал. Месяцами я продолжал вспоминать случившееся и тревожить свои раны. Хотя я знал с самого начала, что должен вспоминать сцену гибели своих любимых, мне это давалось с невероятным трудом. Кэтрин и Дейвид тоже разговаривали об аварии и удивляли всех тем, насколько точно они помнили мельчайшие детали. Я страдал от глубокой депрессии, которая вместе с текущими огорчениями, смятением чувств и нервным истощением стала для меня нежеланным компаньоном на долгие месяцы. Мой мир был таким же хрупким, как жизни любимых, которых я потерял.

Ощущение тьмы настолько охватило меня, что я обнаружил, что не могу концентрироваться на мирских обязанностях. Я стал роботом, запрограммированным выполнять определенные функции, которые я и исполнял довольно хорошо благодаря своей многолетней привычке. В конце дня я вспоминал, что было сделано, будто не я сам, а мое тело сделало это. Существовал радикальный разрыв между тем, кто исполнял мою работу, и тем, кто наблюдал за этим из тени. У меня было полно дел на работе и дома. Я преподавал в колледже, консультировал студентов, посещал собрания, а потом возвращался домой, чтобы готовить еду, стирать и проводить время со своими детьми. Я исполнял все это, потому что был обязан это делать. Но я смотрел на жизнь как человек, имевший опыт нахождения вне тела.