Kitabı oxu: «Скрытая благодать. Как стать мудрее, пережив утрату», səhifə 3

Тьма сохранялась в течение долгого времени; она сохраняется и до сих пор, поскольку я продолжаю открывать новые грани своей утраты. Например, раньше я не мог оплакивать своих любимых вместе. Вместо этого, я оплакивал их по отдельности. Когда моя печаль по поводу одной утраты затихала, печаль по поводу остальных усиливалась. Даты напоминали мне либо об одном, либо о другом. Одна музыка вызывала воспоминания о Линде, другая о Диане Джейн или моей матери. В связи с этим на меня постоянно накатывались волны горя одна за другой. Я не мог этого избежать, как бы ни старался. Боль была беспрерывной, как дневная жара в Сахаре.

Но это только половина моей истории. Решение встретить тьму лицом к лицу, даже если она ведет к труднопереносимой боли, продемонстрировало мне, что опыт утраты сам по себе не должен быть определяющим моментом в нашей жизни. Вместо этого, определяющим моментом может быть наш ответ на утрату. Важнее не то, что случается с нами, а что происходит в нас. Тьма на самом деле охватила мою душу. Но на смену ей пришел свет. И тьма и свет внесли свой вклад в изменение моей личности.

Осознание перемены внутри себя пришло, когда я стал задумываться над тем, как исполнял свои светские обязанности, которые недавно воспринимал как бы со стороны. Хотя я по-прежнему не полностью вернулся к ним, но, по крайней мере, мог думать о них, хотя и оставался отстраненным. Я был поражен тем, какой замечательной является простая жизнь. Для меня стало свято просто быть живым. Размышляя над тем, как я готовлю экзаменационную работу, беседую со студентами по дороге в аудиторию или укладываю своих детей спать, я осознавал, что совершаю некое таинство жизни. Мое общение со студентами давало мне удивительную возможность слушать и ободрять их. Время перед сном с Кэтрин, Дейвидом и Джоном позволяло мне передавать им Божью любовь и милость. Я еще не полностью вернулся к жизни для таких простых действий, но уже начал обретать представление о том, насколько они глубоки.

Другими словами, переживая смерть, я одновременно жил так, как никогда не предполагал ранее: не после тьмы, как вы можете полагать, а во тьме. Я не проходил сквозь тьму, выходя на другой ее стороне, как через подземный туннель. Я жил в ней и обнаружил в боли милость воскрешения и, в конечном счете, – духовный рост. Я не забыл об утрате моих любимых, напротив, я принял их утрату в свою жизнь также, как почва получает и перерабатывает разлагающуюся материю, пока это не стало тем, кто я есть. Печаль навечно поселилась в моей душе и умудрила ее. Я постепенно познавал, что чем глубже мы погружаемся в страдание, тем глубже мы можем проникнуть в новую и отличную от прежней жизнь – которая не хуже, чем прежняя, а в чем-то даже лучше. Готовность открыто встретить утраты и погрузиться во тьму – это первый шаг, который мы должны сделать. Как все первые шаги, этот, возможно, труднее других и требует много времени.

Мы мало что можем сделать, чтобы защитить себя от утрат. Они неизбежны, как старость, сморщенная кожа, ноющие кости и слабая память. Но, однако, мы много можем сделать для того, чтобы определить, как реагировать на все это. Мы не всегда можем выбирать роли, которые должны играть в жизни, но мы можем выбрать, как будем играть роли, которые нам предоставили.

Поэтому выбор нашей реакции является ключевым моментом жизни. Мы можем бегать от тьмы или войти в нее и ощущать боль утраты. Мы можем потворствовать себе в самоутешении или сопереживать другим и воспринимать их боль как свою собственную. Мы можем убегать прочь от печали и топить ее в вине или можем учиться жить с печалью в душе. Мы можем считать, что были обмануты в жизни, и вечно зализывать свои раны или быть благодарными и счастливыми, даже если для этого не наблюдается очевидного повода. Мы можем отвечать злом на зло или можем преодолеть зло добром. Именно второй выбор добавляет нам достоинства и дает нам возможность преодолеть неблагоприятные обстоятельства и освободиться от роли жертвы. Такой выбор никогда не бывает прост. Но мы можем и обязаны сделать его, и не только в связи с переживаниями и борьбой.

Много лет назад я прочитал книгу Виктора Франкла «Поиск смысла», в которой описывается, что автор почерпнул из собственного опыта о силе выбора, особенно перед лицом страшной утраты и наступления тьмы. Я перечитал эту книгу через два года после аварии и понял, как никогда ранее, во что автор верил и в чем убеждал столь красноречиво. Находясь в фашистском концентрационном лагере во время Второй мировой войны, Франкл был свидетелем, как заключенные, сохранившие способность выбирать реакцию на внешние обстоятельства, демонстрировали достоинство, храбрость и несгибаемость. Они нашли способ возвыситься над своими страданиями. Некоторые выбрали веру в Бога, несмотря на «свидетельства» Его отсутствия или, по крайней мере, безучастия. Они решили с надеждой смотреть в будущее, хотя в их жизни было очень мало оснований вообще ожидать будущее. Они предпочли любить, несмотря на ненавистные условия, в которых они существовали.

Другими словами, они отказались зависеть от власти своих тюремщиков и подчиняться обстоятельствам. Хотя их окружающий мир был ужасен, они идентифицировали себя с другим миром – внутренним, над которым имели контроль. Они доказали, что не являются просто производной каких-либо обстоятельств. По свидетельству Франкла, те люди старались «развернуться к внутреннему триумфу» и таким образом возрастать духовно¹.

Для Франкла стало очевидным, что «то, кем становились заключенные, было результатом их решения, а не результатом влияния лагеря». В конце он утверждает: «Опыт лагерной жизни показывает, что у человека действительно есть возможность выбора. Было достаточно примеров, часто героического характера, которые доказали, что апатия может быть преодолена, раздражительность подавлена. Человек может сохранить остаток духовной свободы, независимости мышления даже в столь страшных обстоятельствах физического и психического стресса»². Франкл делает вывод, что те заключенные возвысились над обстоятельствами потому, что нашли смысл в своих страданиях. «Если в целом в жизни есть смысл, то он должен быть и в страданиях. Страдания – это неотделимая часть жизни, также как и смерть. Без страдания и смерти человеческая жизнь не может быть завершенной»³.

Франкл отметил, что сила, сохранившая заключенным жизнь, была силой выбора. Они направили энергию вовнутрь, поэтому обращали больше внимания на то, что происходит в их душах. Они поняли, что трагедия может увеличить восприимчивость души к тьме и свету, удовольствию и боли, надежде и унынию. Душа имеет способность познать и возлюбить Бога, стать добродетельной; познавать правду и жить в соответствии с моральными убеждениями. Душа эластична, как воздушный шарик. Она может возрастать благодаря страданиям. Утраты могут увеличить ее устойчивость к гневу, депрессии, отчаянию, душевным мукам, всем естественным эмоциям, сопровождающим утраты. Умудренная страданиями душа также способна испытывать великую радость, покой и любовь. То, что мы считаем противоположностями: восток и запад, тьма и свет, печаль и радость, слабость и сила, гнев и любовь, отчаяние и надежда, смерть и жизнь – не более взаимоисключающие вещи, чем зима и солнечный свет. Душа способна испытывать противоположные эмоции в одно и тоже время.

Николас Уолтерсторфф, философ, преподавший в Йельском университете много лет назад, потерял своего взрослого сына в трагическом происшествии, случившемся при восхождении в горы. Он записывал свои переживания и позднее опубликовал записи под названием «Плач по сыну». Он пришел к выводу, схожему с выводом Франкла. В одном месте своей книги он делает очень точное замечание о своем опыте переживаний:

Когда страдания особенно тяжелы, иногда появляется сияние, которое обычно редко возникает, – сияние храбрости, любви, понимания, бескорыстия, веры. В этом сиянии мы лучшее видим предназначение человеческого рода… В долине страданий вызревают отчаяние и горечь. Но там также формируются характеры. Долина страданий – это место, где умудряется душа⁴.

Поэтому неверно, что утраты являются для нас абсолютным злом. Это не так, если мы только не допускаем, чтобы они ничего не оставили внутри нас и не заставили подчиняться исключительно внешним обстоятельствам. Утрата может даже возвысить нас. Во тьме мы можем найти свет. В смерти мы можем найти жизнь. Это зависит от выбора, который мы делаем. Хотя этот выбор труден и редко делается быстро, мы, тем не менее, обязаны сделать его. Только когда мы решаем обращать внимание на свою душу, мы начинаем понимать, что это целый мир, не обусловленный исключительно внешними обстоятельствами. Мы откроем целую вселенную внутри себя. Эта сосредоточенность на душе не должна порождать эгоцентризм. В конце концов процесс самопознания опять разворачивает нас в сторону людей и делает более сострадательными, чем мы были раньше.

Заметьте, не каждый выбор, который мы делаем, приводит к положительным результатам. Это особенно верно, когда мы решаем встретить лицом к лицу боль наших утрат. Когда мы погружаемся во тьму, то ощущаем боль, печаль, отчаяние, уродство, подлость и абсурдность жизни. Мы тоскуем и надеемся, сомневаемся и верим. Мы также часто апатичны, как и полны надеждой, мы грустим, перед тем как развеселиться. Мы и плачем, и радуемся жизни. Одновременно ведем двойную жизнь во мраке и на свету.

Выбор войти во тьму – это не легкий путь. Тьма не рассеется для нас также быстро, как для напуганных детей, которые пытаются обнаружить выключатель в подвале и страх которых исчезает, как только свет заполняет помещение. Тьма может длиться гораздо дольше, возможно, всю оставшуюся жизнь. Даже если мы действительно преодолеваем нашу боль (что сомнительно, по моему мнению), то становимся более чувствительными к боли других и более осведомленными о тьме, которая окутывает мир. Выбор войти во тьму не подразумевает, что мы когда-либо выйдем с другой стороны. Я даже не уверен, что мы можем, или что нам следует, это сделать.

Но можно ли жить так? Можно ли чувствовать грусть всю оставшуюся жизнь и одновременно находить в жизни радость? Можно ли войти во тьму и одновременно жить обычной жизнью? Утраты приводят к тому, что мы живем в хрупком равновесии. Мы должны нести траур, но и должны также продолжать жить. Мы можем ощущать, что жизнь остановилась, хотя этого не происходит. Трава продолжает расти, счета на оплату продолжают добавляться, в доме беспорядок, дети нуждаются в заботе, работа должна быть сделана, к людям нужно относиться внимательно. Мне было трудно выражать свою печаль, когда я ее ощущал. Я не хотел и не мог полностью отдаваться на волю эмоций, поскольку у меня были обязанности, которые нельзя было игнорировать. Но временами я начинал плакать при людях, и делаю это до сих пор. Однако при этом я быстро восстанавливаю самообладание и продолжаю заниматься своими обязанностями по дому или бизнесу.

В конце концов, я обязан заботиться о своих детях. И я также должен работать хотя бы для своего эмоционального благополучия. Моя профессия позволила мне трудиться в мире, на который не повлияла случившаяся с нашей семьей трагедия. В колледже я нашел друзей, которые сочувствуют моему трауру и оплакивают моих близких вместе со мной. Моя печаль в такой степени стала частью моего общения с коллегами, что для нас не было необычным во время наших встреч прерваться на короткое время, чтобы поплакать и помянуть, а потом продолжать делать текущие дела. Я научился радоваться и оплакивать одновременно.

После трех лет я по-прежнему живу в таком хрупком равновесии. Но теперь появилось важное отличие. Печаль, которую я ощущал, не исчезла, но она была включена в мою жизнь как неотъемлемая боль в целом здоровой души. Первоначально моя боль была настолько непереносима для меня, что горе стало доминирующей эмоцией – иногда даже единственной эмоцией, которую я испытывал. Было такое ощущение, будто я уставился на пень огромного дерева, только что спиленное в моем дворе за домом. Этот пень все время напоминал мне о любимом дереве, которое я потерял. Я ни о чем не мог думать, как только об этом дереве. Каждый раз, глядя в окно, я мог видеть только этот пень. В конце концов, я решил что-то сделать с этим. И заново озеленил свой двор. При этом я оставил пень на месте, поскольку он был слишком большим и слишком дорогим для меня, чтобы его выкорчевывать. Вместо того чтобы выкорчевать его, я работал вокруг его. Посадил кусты, деревья, цветы и траву. Выложил плитками дорожку и поставил две скамейки. Потом смотрел, как все растет. Теперь, три года спустя, пень все еще там и напоминает мне о любимом дереве, которое я потерял. Но он окружен прекрасным садом из цветов, деревьев и сочной травы. И грусть моя осталась, но я постарался озеленить двор вокруг пня, который был вначале безобразным, а теперь стал неотъемлемой частью прекрасного мира.

Моя катастрофическая утрата продемонстрировала мне огромную созидательную силу решения проникнуть во тьму и, испытывая горе, одновременно продолжать работать и заботиться о людях, особенно о своих детях. Я хотел извлечь как можно больше из утраты, не забывая при этом о повседневных обязанностях. Я хотел включить боль утраты в свою жизнь для того, чтобы удалить некоторые ее занозы. Я хотел научиться мудрости и закалить свой характер. Я познал достаточно разрушений в своей жизни и не хотел реагировать на трагедию так, чтобы усилить зло, которое уже пришло в наш дом. Я знал, что бегство от тьмы только приведет к еще большей тьме со временем. Я также знал, что моя душа способна расти – впитывать злое и доброе, умирать и жить опять, страдать от одиночества и находить Бога. Выбрав ночь, я сделал свой первый шаг к восходу солнца.

4. Безмолвный крик боли

Человек узнает о боли других через ощущение своей собственной боли, или, как сказал бы мой отец, через обращение внутрь себя, через обращение к своей собственной душе. Он говорит, что каждому важно познать боль.

Чейм Поток

Люди, познавшие утраты, испытывают сильную боль. Временами она кажется почти невыносимой.

Я часто говорил себе (но не всегда убедительно), что боль – это дар, верный признак того, что мы еще живы. Только мертвые не ощущают боли. Некоторые люди, хотя и живы, полностью отвергли любовь, доброту и печаль, и в результате они вообще потеряли способность что-либо чувствовать.

Боль – это дар, потому что она показывает, что у нас есть способность чувствовать ее, появляется ли она в теле или в душе. Физическая боль демонстрирует способность наших органов реагировать. Нервы посылают нам сигналы, информируя об опасностях или неблагоприятных условиях окружающего мира. Боль является зеркальным отражения удовольствия. Те же нервы, которые сигнализируют нам об удовольствие, посылают сигнал и о боли. Глаза, слепнущие от яркого света, также любуются горными пиками и лугами, заросшими цветами. Нос, сигнализирующий о присутствии мертвого животного в подвале дома, также привлекает наше внимание к кухне, где выпекается хлеб. Рот, который выплевывает несвежую пищу, также наслаждается вкусом нашего любимого сорта мороженного. Уши, которые страдают от вопля шакалов, также с наслаждением слушают Бетховенскую симфонию.

Пальцы – это чудо, образованное хорошо настроенными нервами, это инструмент необычайной точности. Пальцы виртуоза-скрипача могут, например, воспроизвести разнообразные звуки на скрипке. Они могут дать нам бесконечный диапазон ощущений от мягкости замши до колючести кактуса. Они могут передать чувство любви, когда поглаживают волосы любимого или похлопывают по спине друга.

Но пальцы могут также кричать нам. Их способность вызывать удовольствие равноценна способности причинять боль. Те же самые нервы сообщают диаметрально противоположные ощущения. Заноза в ноге может болеть, но с ней не может сравниться заноза в пальце. Ожог болит в любом месте тела, но только в нескольких местах так сильно, как на пальцах. Эта боль заставляет нас что-либо предпринять, чтобы смягчить или остановить боль.

Лепра является смертельно опасным заболеванием, поскольку оно не позволяет нервам информировать человека о боли. Таким образом, заноза под ногтем больного лепрой человека не заставит нервы закричать об опасности. Человек, следовательно, не знает, что ему следует вытащить занозу и позаботиться о пальце, чтобы он выздоровел. Поэтому небольшие ранки могут стать источником больших проблем впоследствии. Ранка инфицируются, инфекция распространяется, и вскоре палец потерян – все это потому, что нервы не смогли передать боль.

То же происходит и в душе. Боль от утраты ужасна, поскольку удовольствие от жизни велико; она демонстрирует огромную ценность утраченного. Боль, испытываемая мною от утраты моей матери, жены и дочери, свидетельствует об удовольствии, которое я испытал в общении с ними. Не может быть одно без другого, поскольку и то, и другое показывает, что душа способна испытывать противоположные чувства иногда одновременно.

В моем случае первоначальная боль от утраты была периодичной, и у меня хватало силы воли бороться с ней. Я боролся с болью, например, тем, что отрицал ее. Некоторое время все казалось похожим на сон, не имеющий ничего общего с действительностью, чем-то, о чем я прочел в одной грустной истории и должен немедленно забыть. Я старался содержать наш дом таким же образом, как это было раньше, как будто ничего не случилось. В связи с сильной занятостью у меня не было времени, чтобы впустить в свою жизнь боль. Я уклонялся от боли, как от короткой интерлюдии в мою нормальную в целом, здоровую и счастливую жизнь.

Друзья, познавшие трагедии в своей жизни, рассказывали подобные истории. Супружеская пара, первый ребенок которых родился инвалидом, верили в течение нескольких месяцев, что неожиданное «чудо» разрешит проблему со здоровьем их дочери. Я знал одну женщину, которая игнорировала утрату своего супруга, все время улыбалась и старалась убедить себя, что это на самом деле не так уж плохо. Когда бы ее друзья ни спрашивали о том, как она живет без мужа, она отвечала: «Просто замечательно. Не может быть лучше». Если они спрашивали, не могут ли ей чем-то помочь, она отвечала: «Нет, нет. У меня все в порядке». Недавний развод моего друга привел к тому, что у него появились новые заботы, хотя он должен был отдавать все свое время и силы работе. Он также вначале отказывался признать свою утрату.

Отрицание мешает признать то, что очевидно. Люди отказываются видеть свои утраты в их реальном значении, иногда страшные и необратимые. Они избегают боли, вместо того чтобы встретить ее лицом к лицу. Но их нежелание принять боль имеет свою цену. В конечном счете, это уменьшает способность их душ к возрастанию. Они делают ту же ошибку что и пациенты, которые после операции отказываются встать с постели и заставить работать ослабленные мышцы. Они претворяются, что все хорошо, и говорят каждому, что они чувствуют себя замечательно. Но если не восстанавливать мускулы, то они атрофируются, и в результате человек вообще не сможет выбраться из постели. В конечном счете, отказ приведет к еще большим утратам.

В возрасте четырех лет моя мама потеряла свою мать, у которой отказали почки во время эпидемии гриппа 1919–1920 гг. В те времена существовали другие обычаи, и моя мать должна была претворяться, что утрата на самом деле не столь уж велика. Такая форма отрицания все еще существует сегодня. Фотографии умерших не вешаются на стенах, их имена никогда не упоминаются, печаль по поводу их ухода никогда не выражается, слезы об усопших никогда не проливаются, истории о них никогда не рассказываются. Боль есть, но ее отказываются признавать.

Я пытался боролся с болью разными способами. Думал о новых взаимоотношениях, которые могли бы помочь мне осуществить быстрый и удобный переход в новую жизнь, но потом испытал разочарование, когда две попытки закончились неудачей в течение первого года так же быстро, как и начались. Я думал о новой работе, будто это могло помочь мне избежать той адской жизни, которой я был вынужден жить после аварии. Я даже мечтал получить право прожить тот трагический день еще раз, изменив последовательность событий, которые привели к катастрофе. «Если бы только…, – думал я про себя, – мы подольше задержались в резервации, или остановились бы по дороге, чтобы поменяться местами, или подождали бы дольше на две секунды у знака „стоп“».

Кроме того, я старался утопить боль, потворствуя своим желаниям. В первый месяц после аварии я много время проводил, сидя в одиночестве. Тишина и одиночество успокаивали меня. Но был также один период, продлившийся около двух месяцев, когда я нарушил эту привычку и стал смотреть телевизор почти каждый вечер с 22 часов до 2 часов ночи. Я просто не мог больше переносить свое одиночество. Я не хотел ложиться в свою пустую кровать и думать о том, отчего она пустая. У меня было искушение потворствовать и другим желаниям, но близкие друзья и семья не дали бы мне этого сделать. Они заботились обо мне и не переставали поддерживать меня, чтобы я оставался честным по отношению к моим принципам.

Многие люди после утрат становятся как наркоманы. Утраты разрушают привычный им порядок вещей. Они чувствуют такое отчаяние и смятение перед фактом разрушения их мира, что неистово начинают искать для себя утешения. Они ищут сиюминутного удовлетворения, потому что не в состоянии думать об утрате и ее последствиях. Поэтому они все свободное время проводят у телевизора, работают шестьдесят часов в неделю, употребляют слишком много алкоголя, развлекаются сексом, постоянно едят или бездумно тратят деньги. Делая так, они стремятся удержать страдание на расстоянии от себя.