Kitabı oxu: «Список немыслимых страхов»

Маме, которая научила меня быть храброй, даже когда страшно жути

Text copyright © 2021 by Jessica Kasper Kramer

© Щербакова А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом „Самокат“», 2022

Глава 1

Красная дверь.

Темный коридор.

Страшно до жути.

Этот сон всегда начинается так. Из звуков – только мерный стук капель за стеной. От страха я не могу пошевелиться. Крепко зажмуриваюсь, но, когда открываю глаза, дверь никуда не девается. Зловеще краснеет впереди.

По спине, словно полчища черных пауков, колюче бегают мурашки.

Кто-то шепчет мое имя.

И в этот миг сон почти всегда прерывается.

Обычно я просыпаюсь в слезах, ночная сорочка мокрая от пота, хоть выжимай. Обычно я бужу маму, умоляю зажечь масляную лампу возле нашей кровати, и мама крепко обнимает меня, пока я не перестану дрожать.

Но бывает, я не могу проснуться.

Иногда я мечусь во сне или сползаю на пол. Иногда бегаю по комнате и кричу, глаза у меня широко раскрыты, но я ничего не вижу.

Мама в такие моменты говорит, что я «застряла».

Обхватив мое лицо ладонями, она смотрит мне в глаза и по остекленевшему взгляду понимает, что я в глубоком сне. Мама зовет и зовет меня, чтобы я шла на ее голос, как на маяк, и вернулась в мир живых, но я словно под толщей воды. И ничего не слышу.

* * *

Вдалеке, по ту сторону Ист-Ривер, пелену предвечернего тумана прорезает луч маяка. Пять секунд слепящего света. Пять секунд зловещей тьмы. На мгновение мне кажется, что это опять случилось – я застряла в кошмаре.

Тут я понимаю: тень, растущая впереди над мутной вспененной рекой, – это остров Норт-Бразер, и меня бросает в дрожь. Я хочу уйти в салон парома, но мама берет меня за руку.

– Ты обещала, – тихо говорит она. Раз я ее слышу, значит точно не сплю. – Ну же, Эсси. Будь смелой девочкой.

Легко ей говорить. Мама – одна из самых смелых людей во всем Нью-Йорке. Кто угодно подтвердит: и чудаковатый владелец старого дома, где мы снимали квартиру; и моя лучшая подруга Беатрис; и монашки из нашей католической школы святого Джерома. Я своими глазами видела, как мама подбирает с пола дохлых крыс – и ее даже не передергивает. Видела, как затаптывает ботинком вспыхнувший огонь. Когда ей было всего пять лет, а это в два раза меньше, чем мне сейчас, она вместе со своей матерью плыла через огромный океан в Америку, куда уже перебрался отец. А у меня душа уходит в пятки, когда паром приближается к Хелл-Гейту.

Ледяной и влажный январский ветер хлещет меня по лицу. На палубе повсюду слякотные лужи и так холодно, что я дрожу даже в своем теплом пальто, но мама шагает к леерам и тянет меня за собой. Я упираюсь, мама глядит на меня с укоризной, но я не готова рисковать жизнью ради красивого вида. К тому же любой человек в здравом уме понял бы: этой тенью вдалеке не стоит любоваться.

– Многовато у вас багажа, – говорит кто-то позади нас, и мы с мамой оборачиваемся.

Служащий парома в длинном непромокаемом плаще, глянцевом от стекающей по нему дождевой воды, улыбается нам, касаясь пальцами фуражки. На реке поднялись волны, и он проверяет груз, который перевозят на палубе, – затягивает канаты покрепче и завязывает двойные узлы. На одном из больших деревянных ящиков рядом с ним виднеется надпись «МЕДИЦИНСКИЕ СРЕДСТВА». На другом – «ЛАБОРАТОРНОЕ ОБОРУДОВАНИЕ». Сверху, привязанный к багажной горе, взгромоздился наш старый пароходный кофр с помятыми боками, рядом с ним пристроилась симпатичная металлическая коробка для шляп – мамина, подарок ее нового мужа.

Моего нового отца.

Я морщусь.

– Я хочу сказать, многовато багажа, если просто едете в гости, – добавляет служащий. По всему видно, что на языке у него вертятся еще вопросы.

Сегодня нам уже повстречалось много любопытствующих, но этот моряк мне особенно не нравится. Есть в нем что-то подозрительное – то ли прическа, то ли обувь, поэтому я прячусь за маму и, сощурившись, разглядываю его.

– Мы не в гости собрались, – громко отвечает мама, перекрикивая шум волн. – Мы переезжаем на остров.

Служащий парома вскидывает голову.

– Неужто пациенты?

– Боже упаси! – восклицает мама.

Я не хочу снова смотреть на реку. Не хочу видеть маяк, который предостерегает нас, чтобы держались подальше от приближающейся тени. Но тут паром сильно подкидывает, нос захлестывает гигантская волна, палубу заливает, и я, спотыкаясь и крича, отбегаю от мамы и вцепляюсь обеими руками в боковой леер, чтобы меня не смыло за борт.

Мама же хихикает, как школьница, прижимая свою новую модную шляпку к голове. Она даже не потеряла равновесия, держится со всегдашней уверенностью и достоинством.

– Ну и разошлась же погодка! – говорит мама служащему в плаще, а потом, будто не заметив, что секунду назад я едва не упала за борт, добавляет: – Отойди подальше, Эсси.

Я зажмуриваюсь, стараясь не смотреть на бурные потоки ледяной воды внизу. Больше всего на свете мне хочется забиться вглубь парома, развернуть его и поплыть обратно домой, но я боюсь, что если отпущу леер, то непременно упаду. К тому же наш дом в Мотт-Хейвене уже нельзя назвать нашим домом. Наши пожитки, те немногие вещи, что остались, – их уже упаковали и отправили на остров. Наша квартира в городе опустела.

Наша квартира, в которой я жила всю жизнь.

Наша квартира, в которой я жила с мамой и папой – моим настоящим папой.

Когда в лицо мне вновь ударяет луч маяка, я нехотя открываю глаза и, щурясь от яркого света, через несколько секунд сменяющегося темнотой, вглядываюсь вдаль.

Остров Норт-Бразер выглядит необитаемым. Редкие деревья, растущие тут и там, походят на простертые к небу руки скелетов. Скалистая береговая линия будто поджидает, когда кто-нибудь оступится и подвернет себе лодыжку.

– Стало быть, вы медсестра? – продолжает допытываться служащий. – На замену пропавшим?

Отпустив леер, я оборачиваюсь, таращу глаза, но тут паром захлестывает еще одна волна, и меня отбрасывает к маме. Я кричу, еле держась на ногах, и мама подхватывает меня как раз в ту секунду, когда мутная коричневая вода переливается через борт.

– Я насквозь мокрая! – выкрикиваю я.

– Вовсе нет, – возражает мама.

– Я простужусь!

– Господи, Эсси! Не преувеличивай.

Мама поворачивается к служащему парома, вежливо прощается, после чего уводит меня в салон. Я вся трясусь от холода и некрасиво хлюпаю.

– А ну прекрати сию минуту. Хватит сцены устраивать.

Но я не могу прекратить. В голове у меня мелькают картинки всех возможных версий моей гибели.

Мама насилу отрывает мои пальцы от своей сырой юбки и промокает ее. Эта юбка в черно-белую полоску – новая, как и шляпа с металлической коробкой. Еще один подарок.

– Стоило выбрать другой день для переезда. – Мама выдавливает улыбку.

– Или вообще никогда не переезжать, – буркаю я.

По ее строгому взгляду я понимаю, что лучше мне замолкнуть, поэтому скрещиваю руки на груди и, все еще выбивая зубами дробь, отхожу от мамы. Паром качается на волнах. Остров Норт-Бразер подбирается все ближе. На небе чернеют грозовые тучи. Когда кто-то у меня за спиной начинает кашлять, я украдкой поглядываю через плечо. На этом маленьком пароме пассажиров немного, при посадке я заметила среди них двоих полицейских. Должно быть, сейчас они наверху, в капитанской рубке. Судя по всему, на пароме перевозят запасы медикаментов, пока погода еще позволяет пересекать реку. Но тут в дальнем конце салона я вижу закутанного в потрепанное одеяло исхудалого мужчину с лихорадочно горящим лицом.

От накатившей тревоги у меня сжимается нутро. Я пячусь.

– Иди сюда сушиться. – Мама машет мне платком, садясь на скамейку. Она бросает красноречивый взгляд на кашляющего мужчину, и я тут же бегу к ней.

Некоторое время мы молчим. Мы и так уже всё высказали раньше. Кричали. Обзывали друг друга по-всякому. Я плакала до посинения, хватая ртом воздух и причитая, что моя жизнь в опасности.

По правде говоря, так оно и есть.

Паром наскакивает на одну волну за другой, отчего у меня противно сосет в животе.

– Мы утонем, – шепчу я.

– Не утонем.

– В этом проливе постоянно тонут корабли. Хелл-Гейт – это кладбище.

Мама вздыхает.

– Знаешь, я так радовалась своему первому плаванию. Все мои мысли были о моем новом доме, каким он будет. И у нас выдалось несколько ночей, когда штормило куда хуже, чем сейчас. Я тебе рассказывала, как корабль стало заливать и воды в каюте было мне по самые панталоны?

Конечно, рассказывала. Я во всех подробностях знаю мамино путешествие из Ирландии. Даже о самом страшном – например, о том, как корабль загорелся, или как вся еда протухла, или как вокруг в нетерпении шныряли акулы, – мама говорит как о незабываемом приключении, которое я пропустила. Наверное, тогда она считала, что лучше уж такое плавание, чем всё, что происходило в ее жизни раньше. Мама и бабушка голодали. И корабль до Америки был последним шансом выжить.

Луч маяка вновь рассеивает туман, пробиваясь через окна салона. Свет. Тьма. Снова свет.

– Он славный человек, Эсси. Вот увидишь.

Я замираю. Мне не хочется опять слушать, как мама пытается меня убедить, что это верный выбор – и единственный. Не хочется слушать, как она говорит о докторе Блэкрике и его больнице.

– Мы заболеем, – говорю я тихо, бросая взгляд на другого пассажира.

– Не заболеем, – отвечает мама и, приобняв меня, целует в макушку.

Я понимаю, почему дедушка поехал в Америку. Понимаю, почему бабушка последовала за ним. Но несмотря на то, что мама в последнее время сильно исхудала и даже в новой красивой одежде фигура у нее угловатая, несмотря на то, что на Рождество нам едва хватило денег на уголь, чтобы не окоченеть от холода, а на подарки мы тем более не тратились, – я все равно не понимаю, почему она снова вышла замуж. Не понимаю, почему согласилась переехать в поместье этого чужого человека.

Дело в том, что остров Норт-Бразер не похож на другие острова.

Наш новый дом – там, куда неизлечимо больных отправляют из Нью-Йорка доживать свои дни и ждать смерти.

Глава 2

Что всё пропало окончательно и бесповоротно, я поняла вчера в половину четвертого.

Я вернулась из школы поздно и увидела, что все наши вещи упакованы. Но поразила меня вовсе не опустевшая квартира, ведь она у нас очень маленькая. И даже не наполовину наполненный громоздкий пароходный кофр с откинутой тяжелой крышкой, оставленный прямо посреди кухни. Нет, больше всего меня поразила мама: она стояла среди разбросанной по полу одежды и наспех завернутой в газетные листы посуды и примеряла новую шляпку. Шляпка была модная, с высокой тульей и широченными полями, увенчанная гроздьями лент и кружев. Мама что-то напевала себе под нос, любуясь своим отражением в тусклом ручном зеркальце. Меня она совершенно не замечала, словно я превратилась в невидимку. И только когда мои руки, ставшие вдруг ватными, разжались и школьные учебники глухо хлопнулись на пол, мама повернулась ко мне.

– Ой, Эсси! – воскликнула она, снимая шляпку. – Слава богу, пришла наконец-то.

Ее волосы были убраны наверх в пышный пучок. Мама постоянно грозилась остричься и жаловалась, что длинные волосы ей мешают, лезут в лицо, но до сих пор мне удавалось отговорить ее от этой затеи. Судя по всему, мои недавние попытки отговорить ее от решения, которое разрушит нашу жизнь, не увенчались успехом, потому как дальше она сказала:

– Тебе нужно уложить свои вещи. Завтра мы переезжаем на остров Норт-Бразер.

Смертный приговор прозвучал так обыденно, так непринужденно и неоспоримо, словно она исправляла мое домашнее задание по арифметике. Такой же прием она использовала две недели назад. Готовя на ужин колканнон, мама как ни в чем не бывало сообщила, что снова вышла замуж.

– Мы познакомились на женском марше суфражисток, – с улыбкой сказала она, сбивая пюре из картофеля и капусты. – Вообще его зовут Алвин Шварценбах, но здесь его называют Алвином Блэкриком, а то пока выговоришь «Шварценбах», язык сломаешь. Эсси, милая, вы прекрасно поладите. Скорее бы вас познакомить!

Было ясно как божий день: мама лишилась рассудка.

И дело даже не в том, что она вышла замуж за едва знакомого человека, причем немца, – она вышла за человека с очень незавидной профессией. Доктор Блэкрик заведовал одним из самых страшных мест в Нью-Йорке – больницей Риверсайд на острове Норт-Бразер. Людей с заразными болезнями – обычно бедняков или иммигрантов вроде нас – местное управление здравоохранения регулярно переправляло в одну из карантинных больниц на островах в проливе Ист-Ривер. Мнением самих больных чаще всего никто не интересовался. Если уж тебе не посчастливилось угодить на Норт-Бразер, пиши пропало: оттуда уже не вернешься. Все это знали.

Во время того первого разговора о моем отчиме, когда мама описывала, насколько велико его поместье в сравнении с нашей квартиркой, я оторопела. Увидев вчера, что вся наша жизнь поместилась в несколько чемоданов, я повела себя так же – смотрела на всё разинув рот.

– Погода вот-вот испортится, так что надо уезжать поскорее, – сказала мама. – Алвин прислал утром письмо из больницы, говорит, что на завтрашнем вечернем пароме для нас будут места. Иначе мы еще несколько недель не сможем уехать.

Я не стала говорить, что если мы «еще несколько недель не сможем уехать», меня это более чем устроит. Я вообще не сказала ни слова. Просто развернулась и вышла из квартиры. В узком коридоре, где пожелтелые обои отставали от стены, я бросилась бежать. На шаткой лестнице я сбавила шаг – а вдруг оступлюсь и полечу кубарем по ступенькам? – но когда спустилась и вышла через черный ход, то снова помчалась. В обнесенном забором заднем дворике за нашим домом было страшно холодно. На веревках над головой висело белье, покрытое ледяной коркой. Покосившиеся деревянные уборные, что стояли во дворе в ряд, расплылись у меня перед глазами, когда я пронеслась мимо. Обычно все три будки были заняты, ведь в этом маленьком доме жило больше семидесяти человек, но сегодня, к счастью, во дворике не было ни души.

Добежав до дальнего угла, где стояли деревянные бочки, я плюхнулась на землю, подтянула колени к груди, обхватив их руками, и дала волю слезам.

– Ты хлюпаешь, как дитя малое с ветрянкой, – раздался рядом голос.

Даже не глядя я поняла, что это Беатрис.

– Если собираешься говорить одни гадости, тогда оставь меня в покое, – пробормотала я, вытирая глаза заштопанными варежками.

Моя лучшая подруга встала передо мной, скрестив руки на груди. Подол платья заляпан засохшей грязью, волосы тоже грязные, чулки порваны на коленках – в общем, выглядела она как обычно. Беатрис всё время лезла куда не следует и выбиралась оттуда изрядно растрепанной.

– Ну, в чем опять дело? Снова нашла в наволочке мышку? – спросила Беатрис.

Я помотала головой.

– Тебя дразнили эти старшие мальчишки с перекрестка? Я велю братьям задать им трепку.

Я опять помотала головой.

– Какой-то громкий шум испугал? Или карандаши закатились под кровать, где темно?

– Ничего подобного! – выкрикнула я. – Ты даже не представляешь, насколько всё ужасно.

Беатрис нахмурилась.

– Так что случилось-то?

– Я переезжаю.

Она вытаращила глаза.

– Когда?

– Завтра. На остров Норт-Бразер.

После этих слов Беатрис опустилась на землю рядом и взяла мои руки в свои.

– Ну и ну. Это и правда ужасно.

Моя подруга знала всё о недавнем замужестве моей мамы, о докторе Блэкрике и его больнице. На самом деле Беатрис наверняка знала даже больше моего, но не рассказывала мне о неприятном, чтобы не огорчать. А знала она это потому, что была сыщицей. Беатрис подслушивала чужие разговоры. Читала чужие письма или следила за теми, кто вел себя подозрительно. Разумеется, вся ее разведывательная деятельность служила подготовкой к ее будущей профессии частного сыщика, и ничего удивительного, что из всех грошовых романов она больше всего любила детективные истории, например еженедельные выпуски о приключениях Ника Картера, а еще ей нравилось задавать неловкие вопросы новым соседям или шнырять по темным переулкам в поисках улик. Частенько Беатрис забывала об учебе и прогуливала уроки, потому что была слишком занята слежкой за всякими жуликами и воришками.

Мама и папа Беатрис особо не обращали внимания на ее увлечение детективами, даже когда она возвращалась домой из школы святого Джерома с саднящими рубцами на ладонях от ударов линейкой. Дело в том, что у Беатрис было три старших брата, и вот они-то требовали безраздельного внимания родителей. Братья Мёрфи считались грозой нашего квартала. Они затевали уличные драки и воровали сладости у лавочников, а все деньги, вырученные от продажи газет, спускали на азартные игры, папиросы и пятицентовые киносеансы. По вечерам мальчишек обычно притаскивали домой полицейские, и даже с пятого этажа я слышала вопли – это отец лупил их ремнем.

В общем, Беатрис славилась тем, что знала всё про всех, поэтому я была ей благодарна, что до сих пор она не приносила мне слухов о новом мамином муже. Хватало и того, что я переезжаю на остров, где живут люди с холерой, желтой лихорадкой и брюшным тифом. Не хотелось добавлять себе еще тревог.

Я утопила лицо в ладонях.

– Я никогда тебя не увижу. Я там заболею и умру.

– Эсси-Эсси-Эсси, – Беатрис подтолкнула меня плечом, – ну что ты, в самом деле. Если туда можно переплыть на пароме, то и я смогу тебя навестить. И ничего ты не умрешь.

– Я не хочу жить с каким-то незнакомцем!

– Могло быть и похуже, – серьезно заметила Беатрис. – Сама посуди, он обеспеченный, а значит, твой новый дом будет роскошным. Там, наверное, и электричество есть!

От охватившего меня ужаса я резко вдохнула и снова начала всхлипывать.

Беатрис покачала головой.

– Порой мне кажется, ты безнадежна.

Вдруг у нее изменился взгляд, и я сразу поняла, к чему идет дело. Когда глаза у Беатрис вот так округлялись и прямо-таки горели, это означало, что ей не терпится рассказать о том, что мне лучше не знать.

– Нет. Молчи, – быстро сказала я, шмыгая носом, и отодвинулась от подруги.

– Но, Эсси…

– Что бы там ни было, не говори! Мне и так страшно!

– Просто мне… Если ты ее увидишь… Ох, как же я тебе завидую!

– Ув… увижу ее? – запинаясь, переспросила я. – Кого увижу?

– Тифозную Мэри! – выпалила Беатрис. – Ее держат как раз на острове Норт-Бразер!

Я будто разом похолодела.

Тифозная Мэри.

Два года назад все газеты пестрели этой историей. Выяснилось, что через стряпню Мэри заразились брюшным тифом сотни людей, поэтому ее принудительно отправили в карантин. А прошлым летом в «Нью-Йорк Американ» напечатали жуткую карикатуру: Мэри приправляет блюдо, ставя его в печь, а вокруг разбросаны человеческие черепа. После этого газетчики опять взялись за старое. Беатрис по уши погрузилась в это расследование: как одержимая, она следила за развитием событий, выуживая выброшенные газеты из вонючих мусорных баков, чтобы ничего не пропустить.

– Помнишь ее знаменитый десерт? Мороженое с персиковыми дольками! Представляешь, ага? Мороженое и персиковые дольки… Я б такое съела в один присест, и наплевать на заразу.

– Не хочу больше ничего знать, – умоляюще сказала я, скручивая варежки жгутом. – И не хочу думать о том, что буду жить рядом с таким опасным человеком.

– Говорят еще, Мэри схватила разделочный нож и накинулась на мусорщика, который ее выследил! Или это была вилка?.. В общем, она вопила и кляла его на чем свет стоит. Ой, Эсси, позволь приехать к тебе в гости! Мне так хочется ее увидеть!

– Беатрис, прошу!

Она закатила глаза и обняла меня за плечи.

– Пойдем в дом. Ты вся дрожишь. Разве обморожения нет в твоем списке?

Разумеется, оно там было – внесено в Список немыслимых страхов в колонку на букву «О». Но эту боязнь затмили мой грядущий переезд на карантинный остров и загадочный отчим.

– Я не хочу домой. Не хочу собирать вещи.

– Ну, если ты не намерена заявиться в свой новый дом без смены исподнего, то выбора у тебя нет.

– Я не хочу разлучаться с тобой. – Мой голос прозвучал едва слышно.

Тут Беатрис понурилась, и мне показалось, что она тоже вот-вот заплачет. Мы с самого детства были лучшими подругами и учились в одной школе. И всегда жили в одном доме.

В конце концов Беатрис распрямилась и, отвернувшись, пробурчала:

– Не вешай нос. У нас в квартире тебе жить негде, слишком тесно. Но если вдруг захочешь вести разбойничью жизнь на улице, мои братья с радостью тебе помогут. Только знай: вот стану я прославленной сыщицей – и живо тебя поймаю. Всё по-честному.

Я обхватила подругу за шею и прижалась лицом к ее пальто.

– Как же я буду без тебя?

– Честно говоря, не знаю, – ответила Беатрис, поглаживая меня по макушке. Я почувствовала, что она улыбается. – Но тебе и не придется. Ты же не на Луну переезжаешь? Если я тебе понадоблюсь, возьми и напиши мне. Я всегда отвечу.

В конце концов мы окончательно замерзли, поэтому пошли вместе домой мимо покосившихся вонючих уборных, мимо деревянных кадок с углем, мимо сваленной в кучи грязной одежды, приготовленной для стирки. Беатрис попрощалась со мной у дверей и умчалась – наверняка опять что-то разнюхивать, а я в одиночестве поплелась вверх по скрипучей лестнице. На пятом этаже я тихо проскользнула в нашу квартиру. В кухне было чисто, под старым полотенцем остывал еще горячий, только вынутый из печи содовый хлеб¹. Новая шляпа была убрана в коробку, а на стуле лежал один из наших подержанных чемоданов и ждал, когда я уложу в него свои вещи. Мама, наверное, куда-то ушла – дома ее не было.

В кухне было три двери. Одна вела в коридор. Другая, по правую руку, – в крошечную гостиную, где жили мы с мамой. А третья, по левую руку, – в просторную спальню. Там обитали наши квартиранты – они недавно приехали из Ирландии. У них было четверо маленьких детей, и вся семья ютилась в одной комнате. Я прислушалась – тишина, значит, их нет дома.

Я повернула направо и вошла в гостиную, где на полу лежали наши набитые соломой тюфяки: для нормальных кроватей не хватало места. Подойдя к дальней стене, я уставилась в единственное окно. Оно выходило на улицу. Снаружи была пожарная лестница. Я не вылезала на нее больше трех лет. Но если завтра утром мы с мамой уедем, больше такой возможности у меня не будет, поэтому медлить нельзя. Очень важно это увидеть.

Стиснув зубы, я распахнула окно и выбралась на лестницу.

В нашем квартале с верхних этажей открывался вид на Ист-Ривер и несколько островов: Норт-Бразер и Саут-Бразер, Рэндаллс и Уордс, а вдали просматривался остров Блэквелл. Хелл-Гейт – опасный узкий пролив рядом с Куинсом – отсюда тоже было видно. Холодный ветер неприятно щипал мне щеки.

Папа любил этот пейзаж.

На высоте он чувствовал себя уверенно и почти всю жизнь работал на опасных строительных площадках – мостах и всяких высоких зданиях.

– Мы, ирландцы, расходный материал, – с ухмылкой говорил он. – К счастью, равновесие у меня хоть куда.

Да, папа никогда не боялся высоты. А с ним не боялась и я – по крайней мере, не так сильно. Мы садились рядышком, бок о бок, и свешивали ноги с лестницы. Папа рассказывал о бейсболе, скручивая папиросы, и табачный дым плыл над улицами, что лежали внизу. Мы сидели так часами, наблюдая за проходящими по реке пароходами, которые баламутили вокруг себя воду.

– Ты только глянь на этих тягачей, – говорил папа.

Он любовался даже судами, груженными мусором и бочками с нечистотами, – они сбрасывали городские отходы в Атлантический океан. Иногда он показывал на какой-нибудь миловидный кораблик.

– Знаешь, я сюда приплыл на таком же красавчике.

От таких воспоминаний стало больно, но я все же присела на площадку подальше от края и сцепила руки в замок. Теперь реку было видно не полностью: недавно построенный дом на соседней улице загораживал мне обзор. Но если закрыть глаза, картинка все равно всплывала в голове.

В конце концов, мне хотелось увидеть вовсе не реку.

Я пыталась мысленно представить папину улыбку. Услышать его смех. Хотела еще разок почувствовать, что папа рядом. Пока я не уехала отсюда далеко-далеко.

И вдруг – как будто в палец ткнули иголкой – перед глазами всплыла ясная картинка.

Воспоминание, которое мне хотелось забыть.

Было утро. Лето. Мне почти пять лет.

Со всей осторожностью, чтобы не расплескать, я, как всегда, несла к лестнице чашку кофе для папы. Иногда мама шла рядом, чтобы в случае чего помочь мне, но в тот день ее не было дома. И когда я выбралась на залитую солнцем площадку пожарной лестницы, то увидела исполненный ужаса папин взгляд. Он схватил меня за локоть, дергая за рукав и тыча куда-то пальцем, и горячий кофе выплеснулся мне на руку. От такого ожога наверняка остался бы шрам, но я не расплакалась, а папа даже не заметил этого. Потому что мы оба неотрывно смотрели на реку.

Там был пароход. Огромный.

От его корпуса валили клубы густого черного дыма.

Я видела раньше пожары. В Бронксе постоянно загорались дома вроде нашего – из тех, что стояли тесно и были битком набиты жильцами: то угольный утюг опрокинется или кто-то оставит его горячим без присмотра; то искры из камина вылетят и попадут на ковер; то кто-нибудь заснет с раскуренной трубкой во рту. А в Нью-Йорке, где старые здания лепятся друг к дружке, занявшийся пожар потушить трудно. Позже, уже учась в школе, я прочитала о трех Великих пожарах нашего города: тогда огонь стремительно охватывал всё вокруг и погасить его не удавалось, а один из этих пожаров было видно из самой Филадельфии.

Но столь огромного пожара, как в тот день, мне еще не доводилось видеть. Это было страшнее всего, о чем я читала в книгах.

На таком большом расстоянии от нашего дома до реки ветер, дувший в другую сторону, не доносил до нас запаха гари от корабельных палуб, пожираемых огнем, – он перекинулся из фонарной кладовой, где было полно соломы и промасленной ветоши. Мы не задыхались от вони пробковой трухи, исходившей от гнилых спасательных кругов. Но мы видели яркие световые вспышки – иногда по две за раз, иногда больше.

Некоторые пассажиры прыгали в воду. Некоторых скидывали за борт. Некоторые переваливались через леера.

Падали.

Вращались в полете.

И исчезали в темной бурлящей воде.

В то утро 1904 года я крепко вцепилась в папину загрубевшую руку своей, ошпаренной, и не отпускала.

«Генерал Слокам» в отчаянии повернул к острову Норт-Бразер, неся на верную смерть тысячу с лишним женщин и детей.

Но вчера мне некого было взять за руку.

Я провела большим пальцем по месту, где под варежкой был бледный шрам от ожога, и вернулась в комнату.

Решившись выбраться на пожарную лестницу, я надеялась найти счастливые воспоминания, которые можно увезти с собой в новый дом. А нашла горящий пароход.

Глава 3

Уже почти стемнело. Пошел дождь. Паром замедляет ход и причаливает к пристани Норт-Бразер. Из-за поднявшихся волн, которые раскачивают судно, портовым рабочим сложно подвести к нему трап и приняться за разгрузку. В последнюю секунду я вцепляюсь в маму и, повиснув на ее руке, начинаю умолять:

– Пожалуйста, пожалуйста, давай останемся на пароме! Пока шторм не пройдет.

Со вздохом она отмахивается от меня и раскрывает зонт. Затем берет два наших маленьких чемодана и уходит без меня к шаткому трапу. Когда же я наконец собираюсь с духом и иду за мамой, паром дает три пронзительных гудка, отчего я едва не выпрыгиваю из пальто. После этого меня всю колотит, и служащий парома – тот, в подозрительных ботинках, – переносит меня через трап на руках. Дальше я иду с ним по длинному деревянному пирсу, о который с обеих сторон ударяются волны. Ледяной дождь усиливается. Мама ждет меня на берегу, и я скорее спешу к ней.

– Это главный корпус больницы? – Ей приходится почти кричать, чтобы служащий ее услышал. Она показывает на продолговатое кирпичное здание слева. Оно двухэтажное, с пятью толстыми каминными трубами и десятками темных окон.

Хотя наше путешествие не было долгим, у меня подкашиваются и дрожат ноги, когда я стою на твердой земле. И поскольку я сосредоточена на этом, поначалу не замечаю, что служащий парома остался на пирсе – и не сходит на берег.

– Да. Чумной барак, – говорит он, кивая, и у меня замирает сердце. Мама хмурится, и он быстро добавляет: – Тут больные черной оспой.

Паром снова дает три душераздирающих гудка, из этого здания выходят две медсестры в белых халатах и высоких резиновых галошах и бегут к пристани. Встревоженно поглядывая на женщин, служащий парома приподнимает мокрую фуражку, прощаясь с нами, а затем направляется к рабочим помогать с оставшимся грузом. Пронизывающий ветер продувает меня насквозь, и я жмусь поближе к маме под зонт. Подол моего платья промок и липнет к ногам.

– Алвин обещал нас встретить, – говорит мама, с трудом удерживая на голове шляпку. – Уверена, экипаж приедет с минуты на минуту.

Конечно же, она права. Как всегда. Сквозь пелену дождя вдали вырисовываются очертания движущейся кареты. Но чем ближе она подъезжает, тем необычнее выглядит. Странный цвет. И размер маловат. И лошадей не видать.

И это вообще не карета. Это автомобиль.

Черно-красный кузов и дверцы. Золоченые детали. Белые шины. Два мягких сиденья, обитых черной кожей. Сзади закрытый салон с маленькими окошками. Автомобиль останавливается перед нами, я хлопаю глазами. Мама от удивления застыла как истукан. Из автомобиля выходит шофер и быстро шагает к нам, раскрывая добротный зонт с загнутой крючком серебристой рукояткой.

– Простите за задержку, миссис Блэкрик, – говорит он, а с его подкрученных усов капает вода. Я впервые слышу, как маму называют ее новой фамилией, и, не сдержавшись, насупливаюсь. Шофер улыбается. – А ты, должно быть, Эсси!

Взяв наши чемоданы и уложив их в глубокую нишу сзади автомобиля, он открывает маленькую дверцу и жестом приглашает нас залезть внутрь.

– Доктор Блэкрик передает свои извинения, – продолжает шофер, помогая маме устроиться. – Он собирался сам вас встретить, но его вызвали в больницу к кому-то из пациентов. Я как раз его отвозил. Ну и погодка разыгралась, да?

Он протягивает мне руку, помогая забраться в салон автомобиля, и я замечаю его взгляд: он смотрит на пирс, на котором стоят полицейские, ехавшие с нами на пароме. Но обдумать это наблюдение как следует я не успеваю: внутри салона меня оглушает рев мотора.

Я готовлюсь испугаться. Автомобиль очень громкий: в нем что-то рычит, щелкает и жужжит, пока он стоит на месте. Я слышала немало жутких историй о таких вот штуковинах: они едут, потом врезаются во что-нибудь на полном ходу, переворачиваются вверх тормашками, а пассажиры внутри погибают. Сколько еще потрясений меня ждет? Впервые в жизни плыть на пароме и ехать в автомобиле, и всё это за один день!

Я готовлюсь испугаться, но вскоре мне не до страхов и переживаний – автомобиль меня завораживает. Я глажу онемевшими пальцами глянцевитые пружинистые сиденья и разглядываю переднюю часть салона. Руль прикреплен к длинной палке, внизу под ним – три ножных педали, слева – рукоятка ручного тормоза. Справа расположена круглая стеклянная панель с цифрами. Когда шофер закрывает нашу дверцу и садится на переднее сиденье, я откидываюсь на спинку, и мама щиплет меня за руку.

– Разве не здорово?

Я едва не киваю в ответ и тут же зарываюсь лицом в воротник пальто, чтобы скрыть оплошность.

Ехать до нашего нового дома недалеко, шофер всю дорогу беседует с нами через разделяющую нас стеклянную перегородку. Его зовут Фрэнк, и он смотритель поместья, а по совместительству шофер и еще кто угодно – на усмотрение доктора Блэкрика. Фрэнк говорит, что провел на острове шесть лет, как и его хозяин, – они вместе перебрались на Норт-Бразер. До того как доктор Блэкрик заступил на должность заведующего больницей Риверсайда, Фрэнк работал на него на Манхэттене.

– Всегда он был славным малым, – говорит нам Фрэнк, перекрикивая шум двигателя. – Честный человек. Хорошо ко мне относится.

Шофер продолжает болтать, а я прижимаюсь носом к окошку и слушаю рокот мотора и перестукивание. Смотрю на расплывчатое красное кирпичное здание, мимо которого едет автомобиль. Дождь все еще льет, но туман постепенно рассеивается, и становится видна громадная труба, из которой валят клубы жирного черного дыма.

Когда автомобиль въезжает на круговую дорогу, мама шепчет мне на ухо:

– Ой, Эсси, смотри.

Заметив, что ее голос дрожит, будто она вот-вот заплачет, я подаюсь вперед и вглядываюсь.

– Это одна из самых старых построек на острове, – объясняет Фрэнк, потянув на себя ручной тормоз и вжимая ногу в педаль, чтобы автомобиль остановился. – Но вы не волнуйтесь. Его недавно полностью обновили. Всё в соответствии с современными удобствами. Газовое отопление. Электрический свет в нескольких комнатах. Еще водопровод. А на втором этаже есть самый настоящий унитаз! Телефонную линию пока не провели, но скоро и до этого дойдет. – Фрэнк оборачивается к нам и улыбается. – Вы, миссис Блэкрик, вышли замуж за человека прогрессивного ума.

В другое время я бы пришла в ужас при мысли о доме, в котором опасности поджидают на каждом шагу, – электрический свет, ну и ну! – но сейчас я лишь разеваю рот от изумления.

Старый трехэтажный особняк похож на спящее чудовище, окутанное плотной пеленой тумана. Он угловатый, с высокими торчащими башнями. Наверху несколько темных мансардных окошек под провисшими козырьками, света в них нет; только два фонаря по обе стороны парадной двери мерцают огоньками.

Я наваливаюсь на маму и, подняв голову, пытаюсь рассмотреть верх дома. Сквозь туман смутно видно покатую черепичную крышу, но спустя несколько секунд я замечаю чей-то силуэт в чердачном окне.

– Ой! – Резко отпрянув, я откидываюсь на сиденье.

Ненавижу чердаки. Если слишком долго на них смотреть, оттуда наверняка выглянет кто-нибудь страшный. Подвалы я не люблю по этой же причине. Нельзя не испугаться, глядя вниз уходящей в темноту лестницы. Кладовки ничуть не лучше. Или затхлое пространство под рукомойником. В общем, любое место, где полно теней и паутины, пугает меня до жути.

Мама бросает на меня взгляд, но Фрэнк уже распахнул дверцу с ее стороны и раскрыл зонт. Наш шофер помогает маме выйти, и, пока они идут по дорожке, она настаивает, что сама донесет чемодан до дома. С минуту я наблюдаю за ними, а потом сворачиваюсь калачиком на сиденье и закрываю глаза, чувствуя, как меня наполняет страх. И хотя я замерзла, и устала, и боюсь простудиться и умереть на этом богом забытом острове, мне невыносимо думать о том, чтобы переступить порог этого дома.

Кто может жить в таком мрачном месте в полном одиночестве?

За кого моя мама вышла замуж?

Вернувшись к автомобилю, Фрэнк протягивает руку и, улыбаясь, кивком показывает на дом.

– Дух захватывает, верно?

Я покрепче сплетаю пальцы и, потупившись, не отвечаю.

– Что-то случилось, мисс? – спрашивает он обеспокоенно.

Я быстро трясу головой, собираюсь с духом и вылезаю из автомобиля. Но как только я ступаю на землю, по двору проносится ветер, и туман будто расходится в стороны, расчищая мне путь к поместью по мощеной булыжником дорожке.

Увидев здание целиком, я резко втягиваю носом воздух.

Дом доктора Блэкрика наводит на меня немыслимый страх и манит войти внутрь.

Глава 4

Мы входим, и Фрэнк закрывает за нами дверь. Мама сразу же принимается беседовать о хозяйстве с какой-то женщиной – опрятной, в черном платье и белом фартуке.

– Я знала, что поместье большое, но оно… оно просто громадное! – говорит мама, обводя рукой широкую парадную лестницу и сводчатый потолок. Она явно опешила. – Неужели в таком огромном доме хозяйство ведет одна-единственная горничная? Просто немыслимо! Вы, должно быть, работаете не покладая рук, чтобы держать тут все в чистоте и порядке!

Горничная заливается румянцем. Она выглядит моложе мамы на несколько лет, у нее невзрачное круглое лицо и острый нос. Темные волосы заколоты на макушке в пучок.

– Не так уж это и сложно, – отвечает она, и по ее акценту я понимаю, что в Америку она приехала из Германии, как и мой отчим. – Гостей у нас не бывает. Да и доктор Блэкрик не следит в холле. Я и не замечаю, что в доме кто-то есть.

Я опускаю взгляд на цепочку своих грязных следов, которая тянется через весь холл, и прикусываю губу.

– Всё равно это чересчур для одного человека, – с серьезным видом говорит мама.

Уж она-то знает. Да и я тоже. Вскоре после того, как папы не стало, мама лишилась места приходящей сиделки и с тех пор зарабатывала нам на пропитание тем, что мыла роскошные уборные у всяких богачей или ухаживала за их престарелыми больными родственниками. Если я не была в школе, то ходила в богатые дома с мамой и мы вместе натирали полы в таких же особняках.

Тут Фрэнк открыл входную дверь – снаружи к дому подъехал экипаж с нашим оставшимся багажом, и порывом ветра в холл занесло ледяные капли дождя. Я отхожу подальше от сквозняка и продвигаюсь вглубь дома.

Холл огромный: пол устилают толстые ковры, на окнах висят тяжелые портьеры, а на стенах горят изогнутые газовые светильники. До самого потолка тянутся исполинские тени от яркого пламени. На столах и полках стоят дорогие с виду, необычных форм декоративные вазы и чаши. Я заглядываю в одну такую посудину рядом со мной: она до самых краев наполнена причудливыми разноцветными стеклышками. Недоумевая, я иду дальше и сворачиваю к парадной лестнице, такой широкой, что по ней можно свободно спускаться втроем. У лестницы резные, глянцевито блестящие перила из темного дерева. Справа – гостиная с потрескивающим камином. Раздвижные двери открыты. Эта комнатка так и манит войти – прямо как вампирское логово из страшных романов, которые читает Беатрис.

Коридор за гостиной, кажется, ведет в столовую – я чувствую запах чего-то копченого и приправленного перцем, значит, где-то там и кухня. Слева от лестницы другой коридор, но он заворачивает за угол, и не видно, куда он ведет. Ближайшая ко мне дверь закрыта, но я все равно шагаю к ней.

Золоченая шарообразная дверная ручка отполирована до блеска. Толстая рама деревянной двери резная, в цветах и виноградных лозах. Мое лицо отражается в ручке, и я хочу за нее взяться, но замираю. По спине пробегают мурашки.

На меня смотрит не мое отражение.

Форма глаз другая, они слишком круглые. А нос меньше моего. Утром я оставила свои темно-рыжие волосы распущенными. В отражении я вижу черную косу, завязанную на конце лентой. Дрожащими пальцами я дотрагиваюсь до головы.

– Эсси, – зовет меня мама. – Иди познакомься с фрейлейн Гретхен.

Вздрогнув от неожиданности, я вскидываю голову, а потом снова перевожу взгляд на дверную ручку. И хлопаю глазами. Ясно как день, что в отражении я. Мои глаза, мой нос, мои волосы. Мама и горничная продолжают беседовать.

– Раз уж вы об этом заговорили, миссис Блэкрик…

– Зовите меня Айлин, – с улыбкой просит мама.

– Да, конечно. – Горничная неуверенно улыбается в ответ и продолжает: – Раз уж вы об этом заговорили, нам и правда стоит дать объявления в газету о найме новой прислуги. Вам будет нужна камеристка. А у Эсси должна быть гувернантка, так ведь?

Я вижу, как в отражении мои брови ползут на лоб, и наконец оборачиваюсь. Никто из моих знакомых не знает хотя бы одного ребенка, у которого есть гувернантка. В нашем квартале в Мотт-Хейвене было заведено так, что если родителям некогда заботиться о своих детях, то дети заботятся о себе сами.

– Боже, – мама усмехается, – я знала, что здесь всё будет иначе, чем я привыкла, но вряд ли я не смогу одеваться без посторонней помощи.

Пройдя через холл, я встаю рядом с мамой.

– А мне не нужна гувернантка.

Фрейлейн Гретхен переводит на меня недоумевающий взгляд.

– Но кто-то должен помогать тебе с учебой. На острове нет школы.

От удивления я не могу произнести ни слова и таращусь на горничную, пока мама не подпихивает меня локтем.

– Веди себя прилично. Представься.

Моргнув, я выдавливаю:

– Здрасьте, я Эсси. Приятно с вами познакомиться, фру… фра… – Я запинаюсь и смотрю на маму, ища поддержки, и чувствую, как вспыхивает лицо.

– Фрейлейн, – медленно произносит горничная и улыбается. Затем проговаривает по слогам: – Фрей-лейн. Это то же самое, что и «мисс», только по-немецки.

Я киваю, но не пытаюсь повторить это слово – вдруг опять ошибусь. Вместо этого спрашиваю с опаской:

– А раз вы тут сами всё чистите и моете, значит, нам не придется заниматься уборкой?

Мама ахает в ужасе. Горничная давится смешком. Я хмурюсь, потому что вовсе не хотела показаться невежливой, хоть мне это и не удалось. На самом деле я беспокоюсь, что доктору Блэкрику всего-навсего нужны бесплатные служанки, которые будут наводить чистоту в его громадном доме.

– Боже праведный, следи за языком! – тихо бросает мне мама.

– Ну, я полагаю, тебе придется держать в порядке твою комнату, – говорит фрейлейн Гретхен, посмеиваясь.

У меня отвисает челюсть.

– Мою комнату?

Горничная смотрит на маму, словно спрашивая разрешения, а потом, улыбнувшись, отвечает:

– На втором этаже. Хочешь, покажу?

Немного замешкавшись, я всё же подхватываю с пола свой маленький чемодан и, кивнув, беру Гретхен за руку. Ладонь у нее теплая и мягкая, не то что загрубевшие руки у наших соседей по кварталу. Голос у нее тоже мягкий и теплый. Когда она спрашивает, что я люблю есть и не устала ли с дороги, кажется, ей и правда не все равно. И, поднявшись на второй этаж, я чувствую себя получше и почти не думаю о жутком отражении в дверной ручке. Пока мы идем, фрейлейн Гретхен продолжает болтать:

– Это хозяйская спальная, – говорит она, показывая на одну из дверей. – Здесь будут спать твоя мама и отчим. Это библиотека – здесь ты будешь учить уроки.

Дальше идут гостиная и две гостевые комнаты, и мне кажется, что на этом всё. Но за углом еще три двери. Одна ведет в уборную с большой фаянсовой ванной, стоящей на ножках в виде когтистых лап, и унитазом со смывом – всё как рассказывал Фрэнк. Чаша унитаза кремового цвета и украшена резными листьями. На стене под потолком висит деревянный бачок с болтающейся цепью. Фрейлейн Гретхен показывает мне, как пользоваться унитазом.

– А я могу ходить в уборную во дворе? У вас есть такая? – с волнением спрашиваю я.

– Нет. А зачем тебе это нужно? – В голосе Гретхен звучит любопытство.

Я качаю головой и опускаю взгляд, про себя удивляясь, что горничная не знает о том, как опасны канализационные газы, попадающие в дом через водопроводные трубы. Она же работает на доктора, а значит, он наверняка должен был ее просветить – если, конечно, сам об этом знает. Я медленно выдыхаю и снова с ужасом думаю, что мама вышла замуж непонятно за кого.

Пока мы идем по коридору, я замечаю, что и наверху повсюду встречаются те необычные разноцветные стеклышки. Ими наполнены стеклянные сосуды, вазы и большие красивые чаши. Я хочу спросить, что это такое, но мы останавливаемся перед следующей дверью – в мою комнату.

– Ну, открывай, – говорит фрейлейн Гретхен.

Опасливо покосившись на нее, я протягиваю руку и берусь за дверную ручку. Но она не поворачивается.

– Кажется, заперто, – говорю я.

Скривив губы, фрейлейн Гретхен достает из кармана фартука железное кольцо, на котором висит гремящая связка ключей.

– Наверное, Фрэнк закрыл. Мы не привыкли к гостям. – Она смотрит на меня сконфуженно. – Но ты у нас не гостья, верно? Я очень рада, что ты приехала сюда, Эсси. В этот старый дом необходимо вдохнуть новую жизнь.

Впервые за весь день я чувствую, что мне хочется улыбнуться. Я пытаюсь придумать что-нибудь любезное в ответ. Но вдруг мой взгляд падает в дальний конец коридора.

В тот же миг я лишаюсь дара речи.

Пытаюсь выдавить хоть слово, но звук застревает в горле, и изо рта вырывается то ли писк, то ли всхлип.

Как она здесь оказалась? Выбралась из моих кошмаров?

Фрейлейн Гретхен поворачивает ко мне голову, и я замечаю на ее лице знакомое выражение – обычно так смотрят взрослые, которые меня не знают. Замешательство и озабоченность.

– Эсси, что-то не так?

В газовых светильниках на стенах подрагивают язычки пламени. Подняв дрожащую руку, я показываю на дверь в конце коридора.

Красную дверь.

– От… откуда?.. – едва слышно шепчу я.

Я хочу спросить «Откуда она здесь?», но тут фрейлейн Гретхен перехватывает мой взгляд, и у нее смягчается лицо.

– А, это дверь на чердак, – с улыбкой говорит она. – Красиво, да?

«Красивая» – не то слово, которым можно описать высокую дверь в конце коридора. «Зловещая» подходит куда лучше. А еще «леденящая кровь». Дерево выкрашено темно-бордовой, почти черной, краской. На раме выпуклый резной узор с какими-то завитушками. Человек, лишенный воображения, принял бы эти изгибы за бутоны роз или ветки терновника, но я вижу страшное – искаженные от невыносимой боли лица, широко разинутые, зияющие рты, которые будто внушают: уноси отсюда ноги, и поскорее.

Фрейлейн Гретхен вставляет ключ в замок, и тут я замечаю, что по низу всей стены, до самой красной двери, тянутся царапины. У порога все тоже искорябано, как будто что-то пыталось забраться внутрь. Я передергиваюсь, а горничная болтает как ни в чем не бывало:

– Наверху просто склад – там хранятся вещи доктора Блэкрика из прежнего дома. Он уже давно сюда переехал, а вещи так и не разобрал. – Она поворачивает ключ. – Там разное устаревшее лабораторное оборудование, одежда, заплесневелые книги. Чердак неспроста заперт. Там полно пауков и пыли. Не самое безопасное место для маленькой девочки.

В животе всё сжимается. Я изо всех сил стараюсь отогнать мысли, которые лезут в голову.

Но я уже знаю, что это правда. Там что-то есть. За этой красной дверью. И оно ждет меня.

Фрейлейн Гретхен открывает мою комнату.

– Так, готово.

Она проходит внутрь, и я шагаю за ней, думая о чем-то своем, но тут же резко останавливаюсь – в комнате кромешная тьма. Ледяной порыв ветра колышет подолы наших с Гретхен платьев. Я хватаю ее за локоть, чтобы не дать войти, и горничная поворачивается ко мне, но лица ее не видно из-за темноты.

– Окно открылось, – уверенно говорит она. – Щеколды слабые.

Но остановилась я не из-за сквозняка.

Я остановилась из-за звука. Что-то движется по полу. Перебегает. Подкрадывается. Я слышу, как по дереву стучат когти.

– Здесь кто-то есть, – шепчу я, с трудом переводя дыхание.

Но спрятаться не успеваю: что-то трется о мою щиколотку – нечто противное на ощупь и волосатое, – я ору во все горло, отскакивая назад, роняю чемодан, и его содержимое вываливается и рассыпается по полу. В коридоре я сползаю по стене, сжимаясь в комочек, и продолжаю кричать, но вдруг замечаю, что фрейлейн Гретхен сложилась пополам от смеха и прижимает руку к груди, пытаясь успокоиться.

В дверном проеме между нами сидит черный облезлый кот – самый уродливый из всех, что я видела в жизни. Я закрываю лицо ладонями и снова кричу.

– В чем дело? – Это мамин голос. Наверное, она поднялась на второй этаж. Когда она подходит ко мне и отнимает руки от моего лица, я щурюсь – теперь комнату заливает чересчур яркий свет.

Фрейлейн Гретхен, едва отдышавшись, показывает на плешивого кота.

– Да Царапка напугал бедняжку Эсси, – объясняет она, когда я замолкаю.

Мама помогает мне встать.

– Я думала, с тобой что-то случилось! – с упреком говорит она.

Я во все глаза смотрю на это тощее страшилище, но тут кот открывает пасть и издает скверный звук – хриплое отрывистое мяуканье, больше похожее на птичий клекот, – и я прижимаюсь к маме. Фрейлейн Гретхен шикает на Царапку, прогоняя его, и кот напоследок шипит на нее, а потом поворачивается и горделиво шествует к двери на чердак, поднимается на задние лапы, отчего становится ростом с ребенка, и принимается точить грязно-желтые когти о дверной косяк.

– А ну прекрати! Я кому сказала! – выкрикивает Гретхен и снова гонит его прочь.

Это чудовище опускается на все четыре лапы и убегает к лестнице.

– Не любишь кошек? – интересуется фрейлейн Гретхен, явно стараясь не улыбаться. Она входит в комнату и закрывает окно, не переставая болтать: – Не обращай на него внимания. Выглядит он жутко, а так безобидный. У него и зубов-то уже почти не осталось.

Отцепив меня от себя, мама тоже заходит внутрь и, опустившись на корточки, начинает собирать разлетевшиеся во все стороны вещи. Она жестом велит мне подойти, но я все еще таращусь в конец коридора, куда ушел кот.

– Он живет в доме? – осторожно спрашиваю я.

– Когда ему хочется. – Фрейлейн Гретхен присаживается рядом с мамой.

– Эсси, иди помоги нам, пожалуйста, – устало просит мама.

Через пару минут я все же вхожу в комнату, жмурясь от света. И вот мы уже почти всё собрали, как вдруг Гретхен среди вывалившегося нижнего белья неожиданно находит маленькую изящную серебряную вещицу, которая может уместиться в ладони, но как она сюда попала, непонятно – ведь я совершенно точно не клала ее в чемодан.

– Какая прелестная безделушка, – говорит фрейлейн Гретхен. И хотя я долго его не видела, я сразу узнаю маленький колокольчик. Ровная отполированная поверхность с прямой тонкой ручкой длиной с мизинец. Колокольчик для больных.

У меня обрывается сердце.

– Не надо! – кричу я.

Но поздно. Я не успеваю ее остановить.

Она звонит в колокольчик.

Глава 5

Я закрываю уши ладонями, чтобы не слышать страшного звука, но в комнате, конечно же, по-прежнему тихо. Фрейлейн Гретхен бросает на меня взгляд, а затем переворачивает колокольчик и в замешательстве смотрит внутрь. Язычка в нем нет. Не сказав ни слова, мама вырывает колокольчик из рук горничной, пожалуй, чересчур резко. У фрейлейн Гретхен округляются глаза, и она поглядывает то на меня, то на маму.

– Прошу прощения, я… – Она запинается. – Я что-то не то сделала?

Я все еще в оцепенении и зажимаю уши ладонями. Мама, разом побелевшая, принужденно улыбается, пытаясь разрядить обстановку.

– Нет-нет-нет, – быстро говорит она. – Ничего подобного. Не оставите нас наедине? Мне нужно поговорить с дочкой.

Голос ее звучит спокойно, но глаза мечут молнии, когда она смотрит на меня, – за несколько лет она отточила этот свой особый навык до совершенства. Я опускаю голову и вижу: мама так стиснула колокольчик в кулаке, что у нее аж костяшки побелели.

Фрейлен Гретхен снова кидает на нас взгляд и поднимается с пола.

– Конечно, миссис Блэкрик. Я сообщу вам, когда ужин будет готов?

Мама кивает, не сводя с меня глаз. Мне это ее выражение хорошо знакомо, поэтому сердце начинает неистово колотиться.

– Да, будьте так добры. Спасибо. Мы ненадолго.

Когда дверь закрывается и мы остаемся одни, мама тут же набрасывается на меня с обвинениями.

– Как ты могла, Эсси? Как ты могла!

– Клянусь, я не клала его в чемодан! – Я встаю, качая головой. Эти обвинения просто нелепы. Она знает, что я ненавижу этот колокольчик. Знает, что боюсь даже прикоснуться к нему. Зачем мне тащить его сюда?

– Несколько месяцев я тебя спрашивала, куда он подевался! Несколько месяцев! – У мамы дрожит голос. Она еще сильнее сжимает в ладони колокольчик, а по лицу видно, что она вот-вот заплачет. – Всё это время ты говорила, что не знаешь. Лгала мне прямо в лицо! Как ты могла?

– Ничего я не лгала! Я не знала, где он!

– Как же он тогда оказался среди твоих вещей?

Подняв с пола мой раскрытый чемодан, мама швыряет его на кровать. Затем идет к двери, по-прежнему стискивая в кулаке колокольчик. На пороге она оборачивается и, сверкая глазами, грозит мне пальцем.

– Надеюсь, твой отчим не поймет, какая ты эгоистка. На его месте я бы сразу выгнала такую нахалку!

Я вижу, как ей хочется грохнуть дверью, но мы не у себя дома. Так что мама набирает в грудь побольше воздуху и закрывает дверь тихо.

Но я, в отличие от нее, не обладаю такой выдержкой и учтивостью, поэтому ору ей вслед:

– Ну и пусть выгоняет! Хоть домой вернусь!

Сняв туфлю, я швыряю ее через всю комнату. Только с меткостью у меня не очень, и туфля шлепается на маленький столик рядом с дверью и задевает незажженную лампу. Вскрикнув, я бросаюсь вперед и успеваю подхватить стеклянный колпак-конус, чтобы он не упал, не разбился вдребезги об пол и из горелки не вылилось масло, которое может вспыхнуть от малейшей искорки.

Прислонившись к стене, я выдыхаю от облегчения.

Я совершенно уверена, что на острове Норт-Бразер меня ждет верная гибель, но хотелось бы, чтобы это случилось не по моей вине. И уж точно я не хочу погибнуть в пожаре. После того как на моих глазах сгорел пароход «Генерал Слокам», огонь навсегда закрепился в моем Списке немыслимых страхов.

Вспомнив о списке, я вдруг понимаю, как колокольчик очутился в моем чемодане. Я отхожу от стены, чтобы пройти по комнате, но замираю как вкопанная: откуда-то слышится тонкий свист. Я медленно поворачиваюсь вокруг своей оси, осматривая комнату, и взгляд снова падает на лампу. Мне кажется странным, что в комнате так светло, хотя лампа не зажжена. Я перевожу взгляд на стену и… обмираю от ужаса.

Из стены рядом с дверью, примерно на фут выше меня, торчит маленькая металлическая конусообразная трубка с крохотным рычажком. Свист, который резко прекратился, доносился из самого ее нутра.

Я пячусь, сердце у меня заходится, затем поднимаю голову и, щурясь от яркого света, только сейчас замечаю огромную позолоченную люстру, свисающую с потолка. У нее три витые лапы, на каждой из которых висят абажуры матового стекла. Я буквально вижу электричество. Слышу, как оно гудит внутри лампочек, таких ярких, что смотреть больно.

Я разеваю рот и хочу позвать маму, но в последнюю секунду вспоминаю, что мы поругались. Вместо этого хватаю с кровати чемодан и бегу в дальний угол комнаты. Если электричество выскочит из стеклянных шариков, доберется ли оно до меня здесь? Мне отчаянно хочется выключить свет, чтобы стало безопасно, но я не знаю, как это сделать. На стене рядом с кроватью вижу два белых рычажка – похоже, это и есть выключатель. Но я уверена: меня шарахнет током, если я нажму не тот, что нужно.

Я чувствую, как внутри нарастает страх, и, сев в углу на корточки, шарю в чемодане: надо нащупать прореху в голубой обивке. Вот и она. Я лезу внутрь и вытаскиваю спрятанные там листы бумаги и карандаш. Мне становится чуть лучше, когда я разворачиваю сложенные страницы и разглаживаю замявшиеся места. Вожу трясущимся пальцем по строчкам и нахожу слово двери, затем кошки. Еще ниже записан свет электрический. Я снова смотрю на люстру, вдавливая палец в листок со словами, мысленно прокручиваю их в голове и проговариваю про себя. В конце концов я успокаиваюсь, разум проясняется.

Три года назад, вскоре после того как мне стали сниться кошмары, мама придумала, что справляться со страхами мне будет проще, если я стану записывать их на бумаге. Поначалу в Списке немыслимых страхов значилось всего лишь несколько жутких слов: гроза, пожар, туберкулез, развязанные шнурки. Как-то раз весной я увидела, как по дороге из школы мой одноклассник наступил на свои развязавшиеся шнурки, споткнулся, упал и расквасил себе нос. Кровищи было море.

Список пополнялся, и за несколько дней в него добавились следующие страхи:

хаггис (вареный бараний желудок, набитый молотой требухой и овсянкой, фу)

крысы

корабли (любых видов)

леденцы

разговорчивые незнакомцы

мотыльки

За несколько недель я исписала десять страниц с обеих сторон и очень этим гордилась. Я показала свой список моей учительнице, сестре Мод, а она вызвала маму в школу, и мы долго разговаривали о том, что эти «нездоровые навязчивые идеи» меня до добра не доведут. Я пыталась им объяснить, что думаю не о смерти, а только о том, как ее избегать. Но они не поняли разницы. Учительница оставила себе мой список «для личного архива», а мама твердила, что поощрять такое мое поведение было неправильно, и сказала, что я должна прекратить записывать свои страхи.

Разумеется, я ничего не прекратила, но теперь делала это тайком и записывала их в произвольном порядке, добавляя новые слова по своему усмотрению.

аллигаторы, муравьи, предметы с заостренным концом

летучие мыши, крупные волосатые носы

свечи с дрожащим язычком пламени

кошки, старые шкафы

темнота

двери. двери. двери

свет электрический, пустые коробки

пожары, туман, складывающиеся веера, отопительные котлы

призраки

С тех пор список сильно вырос. И поскольку то и дело появляются всё новые и новые страхи, места для них не всегда хватает. Поэтому они теснятся на полях или в обтрепанных и помятых уголках.

Некоторые нацарапаны вверх тормашками. Некоторые наполовину стерлись, и их уже не прочесть. А иные слова я столько раз обводила карандашом, что продырявила в этих местах бумагу.

Я веду пальцем по строчкам и думаю о торчащей из стены металлической трубке, которая издавала свист. Между пауками и дымовыми трубами есть чуточка свободного места, и я вписываю туда переговорные трубки огрызком карандаша. И медленно выдыхаю.

Через пару минут я вспоминаю о колокольчике и решаю для собственного спокойствия пробежаться глазами по странице. Слава богу, этот страх не очутился в моем списке, как сам колокольчик в чемодане. Возможно, кому-то это покажется неразумным – записывать все свои страхи и пропустить самый главный из них, – но я настолько боюсь этого колокольчика, что мне дурно от одной лишь мысли вывести эти буквы на бумаге.

Дело в том, что колокольчик – заколдованный.

Стоит услышать его позвякивание – и сковывает жуткий страх. Даже мама, а уж ей смелости не занимать, выдернула из колокольчика язычок, чтобы он больше не звенел.

От этих мыслей у меня внутри всё сжимается, и я стискиваю в руке листы со Списком немыслимых страхов. Я не убирала колокольчик в чемодан. Честно. Когда он исчез из нашей квартиры, я, как и мама, не знала, куда он подевался. Я не врала.

Но и до конца честной я не была.

Мама не знает, хотя явно подозревает, что это я потеряла колокольчик. Мне было тошно на него смотреть. Я до жути боялась, что он снова начнет звенеть, даже с выдернутым язычком. Вот поэтому я и спрятала его в старом пустом чемодане, думая, что нам не придется переезжать в ближайшее время. Но мама сильно огорчилась из-за пропажи колокольчика, так что я полезла в чемодан, чтобы достать его. И к моему ужасу, колокольчик исчез.

Сидя в своем углу, я слышу, как мама разговаривает с кем-то в холле. Мне пора готовиться к ужину, но я еще несколько минут собираюсь с духом, затем встаю и иду через комнату. Я изо всех сил стараюсь не встать под люстру и не попадать под электрический свет, пока запихиваю свои бумажки под матрас и раскладываю одежду. Прежде чем закрыть чемодан, я провожу пальцами по небольшой прорехе в подкладке. Я заметила ее только вчера, когда перед отъездом искала, куда спрятать список, но теперь мне ясно: колокольчик был здесь всё это время. Я не нашла его, когда искала, потому что он провалился под подкладку.

Целых полгода колокольчика не было. А теперь он вернулся.

И, как и красная дверь, он последовал за мной на этот ужасный остров.

Глава 6

Стол в столовой такой длинный и широкий, что его, наверное, изготавливали прямо здесь – иначе как он оказался внутри? Убираясь у всяких богачей, я видела такие огромные столы, но никогда не ела за ними. У меня в голове не укладывается, что теперь это всё и мое тоже. Мне кажется, нужно родиться в окружении подобной роскоши, чтобы чувствовать себя в своей тарелке. Хоть мама и вышла замуж за богача, такой гигантский стол никогда не будет полностью принадлежать нам.

В комнате горит несколько свечей, но больше всего света исходит от громадной люстры в центре потолка. Ее раскидистые лапы, половина из которых свисают вниз, а половина вытянуты вверх, украшены переливающимися хрустальными подвесками. Я с облегчением замечаю, что верхние рожки – газовые. А в нижних, судя по всему электрических, свет не горит.

Заметив, что я уставилась на люстру, фрейлейн Гретхен говорит:

– Если хочешь, я могу их зажечь. Правда, эти лампочки тускловаты. Те, что в твоей комнате, изготовлены из нового экспериментального материала. Доктор Блэкрик специально распорядился их установить к твоему приезду.

Я поспешно мотаю головой, и теперь мне еще страшнее оттого, что электрический свет в моей комнате какой-то экспериментальный. Во главе стола накрыто для отчима, который еще не пришел домой, поэтому я сажусь напротив мамы и стараюсь не смотреть на пустой стул. Мне тревожно от мыслей, каким окажется мой отчим, когда мы встретимся. Правда, вскоре меня начинает беспокоить другое: немыслимое количество столовых приборов по обе стороны от моей тарелки. Зачем нужны две вилки? Я нервно спрашиваю шепотом у мамы:

– Какой из них надо есть?

Мама заливается краской от смущения – похоже, сама не знает, и неожиданно на помощь приходит фрейлейн Гретхен: она тактично объясняет, для какого блюда нужен каждый прибор, и даже демонстрирует, как правильно резать мясо на кусочки, будто настоящая леди.

– А вы не будете с нами есть, фрейлейн Гретхен? – спрашивает мама, после того как горничная заканчивает показывать, как держать зубцами вниз вилку в левой руке, а нож в правой.

Гретхен удивленно вскидывает голову.

– Я уже поела, мэм. В кухне, – говорит она и добавляет, искренне улыбаясь: – Но спасибо.

Мама настаивает, чтобы мы дождались отчима и поужинали все вместе. Со мной она почти не разговаривает, так что мы сидим в тишине просто целую вечность. Фрейлейн Гретхен терпеливо стоит у дверей, и мне от этого ужасно неловко. Высокие напольные часы из дуба возле стены с каждым движением стрелки словно тикают всё громче и громче. Наконец раздается стук в двери, и я в предвкушении перевожу туда взгляд. Но в столовую со шляпой в руках заходит Фрэнк, с его плаща на пол стекает дождевая вода.

– Прошу прощения, миссис Блэкрик, мисс Эсси. Похоже, доктор Блэкрик не успеет вернуться домой к ужину вместе с вами. Он отправил меня передать, чтобы вы не ждали его и поели.

У мамы вытягивается лицо от разочарования, и она что-то вежливо отвечает Фрэнку. Тем временем фрейлейн Гретхен уходит в кухню и возвращается с блюдами, на которых лежат копченая рыба, свежие овощи и горячий хлеб с хрустящей корочкой. Я стараюсь не набрасываться на еду, но всё очень вкусное.

– Уверена, доктор Блэкрик очень сожалеет, что не смог поужинать с вами, – говорит фрейлейн Гретхен. – Если без него в больнице не обойтись, он всегда остается. Работает не жалея сил. Иногда и вовсе не возвращается домой.

– Ясно, – расстроенно отвечает мама.

Я же еле сдерживаю улыбку. Знаю, это гадко с моей стороны. Но я всюду ищу подтверждения тому, что мамино внезапное замужество и наш еще более внезапный переезд сюда – ужасная ошибка. Возможно, если всё обернется совсем уж скверно, то очень скоро мы вернемся домой.

После ужина мама велит мне отправляться спать. Поправляя локоны в прическе, она говорит, что сама ляжет попозже. Ей хочется почитать в гостиной возле камина.

Я киваю, глядя на нее, и принимаюсь собирать со стола грязную посуду. Мне так и хочется слизать с тарелки крошки немецкого песочного пирога со штрейзелем. Хоть фрейлейн Гретхен и смеялась надо мной, когда я испугалась кота, но готовит она – пальчики оближешь. Хочешь не хочешь, а начнешь ее любить. И я в этом убеждаюсь, когда иду к кухне, а Гретхен подскакивает ко мне и забирает стопку посуды.

– Спасибо тебе, детка. У тебя сегодня выдался долгий день с переездом. Ступай отдыхать.

Я бросаю взгляд на маму – она точно будет настаивать, чтобы я хотя бы помогла вытереть посуду. В Мотт-Хейвене я часто готовила на всех и потом всё мыла и прибирала. Но сейчас мама задумалась о чем-то своем и отрешенно смотрит на стул доктора Блэкрика. Я снова поворачиваюсь к фрейлейн Гретхен.

– Ладно, но… Не могли бы вы показать, как выключается свет в моей комнате?

* * *

Красная дверь.

Темный коридор.

Страшно до жути.

Мое дыхание учащается. Мерный стук капель за стеной звучит громче. Сквозь щели между дверью и дверным косяком просачивается свет – раньше такого не было. От двери исходит жар. И хотя я не сдвинулась с места ни на шаг, она вдруг оказывается совсем рядом со мной. Я зажмуриваюсь. Я не хочу ни видеть, ни слышать.

Кто-то шепчет мне на ухо: «Эсси…»

Я сажусь в постели, вся в поту и слезах. Зову маму, но она не отзывается. Я трогаю матрас сбоку от себя, пытаясь найти маму на ощупь, и удивляюсь гладкости простыни и мягкости подушек. Я не понимаю, в чем дело, – где мама? Наверное, навещает какую-нибудь заболевшую бедную соседку. Она больше не работает в больнице, но не может не помогать людям, когда им плохо.

Неожиданно всё вокруг озаряется приглушенным светом, и я удивленно хлопаю глазами: я в незнакомой комнате.

Так же неожиданно свет гаснет.

Но через несколько секунд всё повторяется. Тут я понимаю, что свечение исходит из-за занавесок, и наконец вспоминаю: это мои занавески, мои окна, моя комната. И я в жутком поместье на острове Норт-Бразер. Дальше я вспоминаю маяк, который пронзает темноту ярким лучом и вертится по кругу, сигналя кораблям, чтобы те не приближались к берегу.

Я быстро тянусь рукой под матрас, куда спрятала Список немыслимых страхов. Может быть, если я внесу туда маяк, мне удастся выбросить его из головы и перестать трястись от страха. Но как я в такой темноте увижу слова на странице? Занавески приглушают мигающий свет.

После ужина фрейлейн Гретхен поднялась ко мне в комнату и показала переговорную трубку и выключатель на стене. Она объяснила, что внутри рожка находится маленький свисток, и, если в него подуть, звук пройдет донизу и передаст сообщение слугам, а еще через нее можно разговаривать и слушать, что тебе отвечают. Гретхен сказала, что трубка свистела не иначе как из-за сквозняка, потому что не работает. Фрэнк считал, что где-то внутри стен одна из ее частей отвалилась. А что касается электрики, фрейлейн Гретхен заверила меня, что какой бы рычажок выключателя я ни нажала, током меня точно не ударит, но я все равно не поверила.

Сейчас у меня нет под рукой спичек, чтобы зажечь лампу, а значит, придется встать, подойти к окну и раздвинуть занавески.

Но только я собираюсь слезть с кровати, как застываю от страха.

Я слышу голоса. Рассерженные голоса.

Они доносятся из-под моей кровати.

Я едва дышу. Луч маяка на другом конце острова по-прежнему то тускло подсвечивает мою комнату, то погружает ее в кромешную тьму. За несколько секунд я успеваю увидеть громадный платяной шкаф и пустой книжный стеллаж, стоящие вдоль дальней стены. Затем все исчезает. В комнате такая непроглядная темнота, что я не вижу даже изножье кровати. Я в ужасе замираю и прислушиваюсь: не раздадутся ли голоса снова? Мне хочется броситься к двери и побежать к маме, но я уверена: если коснусь ногой пола – из-под кровати что-то высунется и схватит меня.

Я мысленно вижу Царапку, его грязные, заостренные на концах когти.

Я представляю и других существ, куда страшнее, с щупальцами и бессчетным множеством клыков, и как они передвигаются вверх тормашками по дну кровати и ползут, распластавшись по полу, так что их и не увидишь, пока они не цапнут тебя за щиколотки.

Тут голоса слышатся снова, и я, пискнув, подтягиваю колени к груди и обнимаю их руками. Но в следующую секунду комната снова озаряется светом, в голове у меня немного проясняется, и я понимаю: звуки раздаются снизу, но не в моей комнате, а снаружи, на улице.

Голоса доносятся не из-под моей кровати – они внизу, под окном.

Ругаются какие-то мужчины. Хлопает дверца экипажа.

Я облегченно выдыхаю, но мне все еще тревожно. Кто там ходит в такой поздний час? Мне хочется завернуться в одеяло, как в кокон, и засунуть голову под подушку. Но увы: в моей голове уже звучит голос Беатрис, которая подначивает меня пойти посмотреть в окно.

– Мне ужасно страшно, Трис, – сказала я подруге, когда она пришла попрощаться со мной на пристань. Я так крепко обняла ее, будто могла утонуть, если отпущу. – Я знаю, что мой отчим окажется чудовищем!

– Если так, то я приду и спасу тебя, – пообещала Беатрис, стискивая меня в объятиях. – Но вспомни котельную, Эсси. Даже если поначалу что-то кажется очень страшным, может оказаться, что на самом деле всё иначе.

Котельная, расположенная в глубоком сыром подвале, куда вела скользкая от влаги лестница, была самым жутким местом в школе святого Джерома. Ученикам туда ходить, разумеется, запрещалось, и я была только рада держаться от нее подальше. Но однажды мы с Беатрис задержались после уроков, чтобы закончить сложное задание по кройке и шитью, и я заметила, что дверь в подвал открыта. Из глубины доносился ужасный звук – хриплый кашель ведьмы.

– Выход у нас один, – уверенно заявила Беатрис. Я вся тряслась от страха рядом с ней. – Нужно пойти и посмотреть, что там такое. Если это и правда ведьма или другое злобное существо, мы можем добежать до полицейской телефонной будки и позвонить в полицию. А если нет, то и бояться нечего! Так или иначе, лучше самим в этом убедиться, чем переживать.

Я стала возражать, умоляла не делать этого и преграждала Беатрис дорогу. Рухнув на пол, я вцепилась в ее юбку, пытаясь остановить подругу, но она просто тащила меня за собой по коридору к лестнице. В конце концов Беатрис спустилась в котельную, а я, плача, плелась за ней. Когда мы увидели мистера О’Ши, старика уборщика, который курил набитую табаком трубку и то и дело кашлял, моя подруга самодовольно ухмыльнулась.

– Видишь? Бояться нечего. Тебе просто нужно быть посмелее, чтобы самой в этом убедиться.

Я не хочу вылезать из кровати. Не хочу смотреть, кто там разговаривает под окном. Но когда свет маяка снова освещает комнату, я заставляю себя вскочить и быстро пробежать по паркету. Слава богу, за мной никто не гонится, и я успеваю отдернуть занавески прежде, чем луч повернется в другую сторону. На мгновение комнату заливает ярчайший свет, но через пару секунд глазам приходится привыкать к темноте.

Сначала я четко вижу стоящую на подоконнике каменную вазу, доверху наполненную разноцветными стеклышками. Затем замечаю остановившийся у парадного входа в дом экипаж. А рядом – три темных силуэта. Через несколько секунд свет падает на них, как луч прожектора, и кажется, будто эти мужчины стоят на театральных подмостках. Один из них необычайно высокий, худощавый, с впалыми щеками. Он в длинном черном шерстяном пальто, в очках с круглыми стеклами и шляпе-котелке. Еще у него отпущена борода, что нечасто встречается. В одной руке трость, в другой – свернутая в трубку газета, которой он потрясает, сердито обращаясь к двоим мужчинам.

Эти двое – полицейские, что ехали с нами на пароме.

Снова опускается темнота, и я ахаю от внезапной догадки. Сомнений нет: высокий мужчина – мой отчим. Мама именно так его и описывала. Но почему он разговаривает с полицейскими посреди ночи, я не понимаю. Ледяной дождь сменился снегопадом, пока я спала. Снежные вихри за окном немного приглушают голоса, но даже при тусклом свете я вижу: доктор Блэкрик сильно рассержен и его терпение на исходе.

Я улавливаю кое-какие обрывки фраз.

– …обвинения… клевета… возмутительно…

Но потом мне удается расслышать сразу половину фразы, сказанной резким тоном, отчего у меня стынет кровь в жилах.

– …эти треклятые пропавшие женщины…

Я вспоминаю, как Фрэнк встревоженно поглядывал на полицейских, когда увидел их на причале. Затем вспоминаю служащего парома и вопросы, которые он задавал маме. Он что-то говорил о пропавших медсестрах. Мой мозг лихорадочно работает. Как можно исчезнуть с такого маленького острова? Почему мой отчим так рассержен? Не считает же полиция, что он к этому причастен? Мама не вышла бы замуж за человека, который замешан в чем-то дурном.

Когда двор снова заливает светом, я вижу, что полицейские садятся в экипаж. Наверное, они переночуют где-нибудь на острове, ведь паром так поздно не ходит. Доктор Блэкрик, оставшийся один под снегопадом, смотрит на смятую в кулаке газету.

Опять становится темно, и я слышу цоканье копыт и скрип колес по булыжной дороге. Я подхожу ближе к окну и, сощурившись, вглядываюсь в черноту, дожидаясь, когда повернется луч маяка. Наконец светло.

Доктор Блэкрик смотрит прямо на мое окно.

Вскрикнув, я отпускаю занавеску и, спотыкаясь, пячусь. В мгновение ока я ныряю в кровать, заворачиваюсь в одеяло и, засунув голову под подушку, крепко зажмуриваюсь. Я пытаюсь забыть увиденное, стереть это из памяти. И хоть я люблю Беатрис и считаю ее невероятно умной, но понимаю: подруга не всегда бывает права.

Не стоило мне смотреть в окно.

И в котельную не надо было спускаться.

Когда мы вышли оттуда, сестра Мод заметила нас и так отходила линейкой, что синяки еще неделю не заживали. И что еще хуже – кроме кашляющего мистера О’Ши в подвале все равно могла быть ведьма. Она могла наблюдать за нами из темноты. Поджидать, когда мы окажемся одни, и только тогда сцапать.

Не каждый оказывается чудовищем.

Но некоторые – да.

Есть вещи, на которые можно взглянуть всего лишь один раз и жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. И есть вещи настолько ужасные, что, как ни старайся, забыть о них не получится.

И то, что мой отчим увидел меня в окне, как раз один из таких случаев. Потому что в ту долю секунды я поняла: никого злее я не видела за всю жизнь.

Доктор Блэкрик выглядел кровожадным.