Kitabı oxu: «Путешествие, которое мы называем жизнью»
© 2003 by James Hollis
© Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2024
© Издание на русском языке, оформление ООО «Прогресс книга», 2024
© ООО Издательство «Питер», 2025
Предисловие издателя
Джеймс Холлис пишет от чистого сердца и опираясь на собственный опыт. Однако несмотря на его впечатляющий багаж знаний, который находит воплощение во множестве книг, автор так же, как и все мы, чувствует себя сбитым с толку, когда речь заходит о том, как «правильно» жить, и не стесняется в этом признаться.
На мой взгляд, скромность, с которой он это делает, отличает Холлиса от многих других людей, которые в наши дни колесят по миру, стремясь поделиться нажитой мудростью. Их слова, может, и кажутся им самим правильными, однако значит ли это, что мы тоже должны принимать их такими? Соответствует ли внушаемая нам мудрость нашему опыту? Такие вопросы редко поднимаются в обществе, в котором живёт надежда, что групповой опыт неизбежно поможет преобразиться каждому из нас в отдельности.
Джеймс Холлис заставляет нас взглянуть на самих себя. Он делится мудростью, несмотря на сомнения, которые его обуревают, но его позиция в высшей степени сократовская, поскольку он больше заинтересован в том, чтобы побудить нас задавать вопросы самим себе, чем в том, чтобы делиться с нами ответами. Он видит большую ценность не в цветах, а в плодах; не в мякине, а в зерне; не в наносной шелухе, а в самой сути.
На ум приходит высказывание Юнга:
[Процесс формирования неповторимой устойчивой единой личности] состоит из трёх частей: из правильного понимания, выносливости и действия. При этом психология нужна только в первой части, а во второй и третьей главенствующую роль играет моральная сила1.
Холлис уверен, что у тех, кто читает его книги, хватает психологической проницательности. И хотя он не считает, что мы в достаточной мере сильны морально, чтобы пережить конфликты, борьбу в отношениях, многочисленные страхи, чтобы действовать в соответствии с прозрениями, которые вспышками иногда озаряют наши дороги, он подсказывает, что́ именно мешает нам быть самими собой, жить подлинной жизнью.
Каждая из десяти глав этой книги посвящена одному из проблемных вопросов, которые мучают всех нас. Мы можем отмахнуться от них, как поступаем бо́льшую часть времени, поскольку предпочитаем тратить свою жизнь на решение проблем, связанных с внешней её стороной. При этом я думаю, что читатели всё-таки смогут найти в себе отголоски этих вопросов и поймут, что не так-то просто вычеркнуть их из своей жизни. Они будут преследовать вас, мозолить глаза, прилипать к вам, словно смазанные суперпрочным клеем, благодаря которому даже самолёт не смог бы распасться на части в воздухе. И возможно, именно благодаря этой их способности данные вопросы не позволят распасться нам самим.
Мы все с треском терпим неудачу, когда пытаемся стать лучше, чем есть, и Джеймсу Холлису отлично известно об этом, поскольку он сделан из того же теста. Напоминая нам об этих неудачах, он никогда не позволяет себе осуждающего тона. За это мы его и любим.
Дэрил Шарп
Смысл моего существования – в том вопросе, который задаёт сама жизнь… или, наоборот, я и сам являюсь этим вопросом.
К. Г. Юнг. Воспоминания, сновидения, размышления
Введение. Слишком тесные ботинки
Какие-то силы управляют нами, и мы притворяемся, будто знаем о них всё. Они заставляют нас любить; они выбирают направление для пули врага, который в нас целится, определяют, будем ли мы больны, и держат свою руку поверх нашей руки, двигая ею.
У. Х. Оден
Я отношусь к тем людям, которые убеждены, что К.Г. Юнг по-прежнему полон загадок, которые нам только предстоит разгадать и понять. Или, по крайней мере, он всё ещё остаётся недостаточно оценённым, несмотря на то что после его смерти в 1961 году прошло уже несколько десятилетий. Как личность, он являлся человеком со множеством недостатков – подобно всем нам; однако его недостатки были соразмерны величию, которого он достиг. В ситуациях, когда он действовал, не осознавая причин своих поступков, он точно так же, как и все мы, причинял боль себе и другим людям.
Путать эту слишком человечную личность с тем вкладом в наше самопонимание, которое она внесла, – все равно что, как сказал один мой коллега, поставить под сомнение теорию относительности только лишь потому, что её создатель Эйнштейн завёл когда-то отношения вне брачных уз. Юнг иногда демонстрировал тщеславие, мог похвалиться своими заслугами и надавить на других, чтобы они сделали, как он хочет, но кто из нас не вёл себя так хоть раз?
Как провидец, осмысливший ландшафт модернизма и проследивший по нему духовное/психологическое перемещение смысла от священных институтов к человеку, Юнг не имел себе равных. Хотя никто из нас не должен воспринимать его теории как руководство к жизни или позволять им властвовать над нашим личным опытом, именно Юнг предложил более глубокое понимание нас самих, чтобы путешествие, которое мы начинаем, едва родившись, однажды стало осознанным во всей его глубине и полноте. И всё же в конце жизни Юнг признавал, что чувствует себя так, словно не справился с жизненной миссией.
Его миссия заключалась в том, чтобы показать людям: в каждом из нас есть дух, обладающий свободой в самом широком смысле, и что при желании возможно обрести новую, более глубокую связь с ним, к какой бы религиозной традиции мы себя ни относили. Он также считал, что те, кто чувствует себя некомфортно в рамках институтов какой-либо конфессии, могут найти дорогу к духовной жизни через личное соприкосновение со спонтанно возникающими символами, которые поднимаются из недр души на поверхность. Эти символические воплощения, считал он, напрямую связывают нас с великими энергиями, вызывающими движение Вселенной. Энергиями, стремящимися к своим целям через процесс индивидуации, в котором участвует каждый из нас.
У меня вызывает недоумение тот факт, что многие из тех, кто готовится стать юнгианским аналитиком, не читают и не перечитывают Юнга, предпочитая других авторов в области аналитической психологии или другие психологические метафоры и традиции. Как бы ни были они ценны в качестве дополнения, я считаю, что к oeuvre, или творчеству, Юнга нужно возвращаться снова и снова.
Когда я сам был участником аналитических сессий во время учёбы в Цюрихе, специалист, который со мной работал, часто задавал вопрос: «А какую именно книгу из собрания сочинений вы сейчас читаете?» Естественно, я изучал много разных предметов и много разных подходов в рамках исследования психики, но так получилось, что мы оба с одинаковой ясностью понимали: в Юнге можно найти столько мудрости, что осознавать её можно десятилетиями, и всё равно останутся смыслы, до которых только предстоит докопаться.
В некотором роде книга, которую вы держите в руках, родилась в Ирландии, в аэропорту Шаннон. Я только что завершил недельный образовательный семинар, который проходил на полуострове Дингл, и вместе с группой ждал рейса от Aer Lingus, когда вдруг ко мне подошёл один из кардиологов, который также принимал участие в семинаре. Он сказал: «Продолжайте писать ваши книги. Они нам нужны, и ваши вопросы – тоже».
Он имел в виду некоторые вопросы, которые я включил в программу семинара, – те, которые считаю необходимыми для осознанной жизни. Стоит вспомнить Сократа, который был убеждён, что жизнь, текущая стихийно, без участия воли человека, не стоит того, чтобы её проживать. И хотя все мы так или иначе стремимся отсиживаться тихонько в земле, как неразумные овощи, свободные от насущных проблем, тревог и желаний, которые невозможно исполнить, мы очень страдаем, если не живём соответственно истинным стремлениям нашей психики. За такую экзистенциальную безответственность люди всегда будут расплачиваться болезнями и немощью тела, неудавшимися отношениями, тревожными сновидениями или бременем, которое придётся нести за нас следующим поколениям.
Во время другой беседы, в которой мы затронули идею осознанной жизни, одна женщина из аудитории спросила:
– Почему я должна думать о чём-то подобном?
– Потому что, – ответил я, – если вы не сделаете этого, то рискуете прожить чужую жизнь.
– Какое это имеет значение, если я счастлива?
– Возможно, глубочайшее намерение вашей души не имеет ничего общего с достижением счастья; возможно, она хочет, чтобы вы отправились в путешествие, полное поражений и страданий, и нашли дорогу в долину печали.
– Но я не хочу этого, – воскликнула она.
– Никто не хочет, – ответил я. – Но ваша психика всегда будет стремиться к достижению своих целей; вы можете назвать это волей богов. Более того, если перекрыть ей дороги, психика станет отыгрываться на вас, заставляя болеть и тело, и душу, повергая вас в пучину эмоциональных срывов. А если вы не проживёте собственную жизнь, кто, по-вашему, получит её в виде бремени, которое нужно будет нести вопреки своему желанию? Ваши дети.
Хотя я не считаю, что убедил эту женщину, думаю, что её мысли созвучны мнению большинства из нас. Вместе с тем наша психика обладает своей волей, ставит свои цели и совершенно не собирается считаться с желаниями эго. Что было бы, если бы Иисус прислушался к голосу эго, которое всегда жаждет комфорта, и покинул Гефсиманию на первом же верблюде? А Бетховен? Разве не мог он предпочесть постоянной борьбе с богами сытую и безбедную жизнь зажиточного горожанина? Как и Гаутама Будда, которого с детства окружали построенные родителями дворцы, полные удовольствий и роскоши.
Что случится, если мы отклонимся от жизни, к которой были призваны? Сможем ли тогда утверждать, что действительно живём или присутствуем в этом мире? Разве выбор другого пути, обратного потребностям души, не приведёт к ещё бо́льшим ошибкам? Тут можно вспомнить старую притчу о человеке, которому царь поручил доставить послание и который забыл о нём. Подобно этому гонцу, мы тоже не можем завершить тягостное путешествие, в которое нас отправили. Мы бродим без цели, потому что не понимаем, какую драгоценную ношу держим у сердца. Нас можно сравнить с чинди – индейцы навахо так называют призраков, которые беспокойно скитаются по миру в поисках дома, не способные пробудиться и осознать, что уже находятся там, куда так отчаянно стремятся.
Говорят, что, будучи при смерти, Гертруда Стайн спросила:
– Каков ответ?
А потом, немного подумав, приподнялась на каталке и спросила:
– А каков тогда вопрос?
Так какие ответы на какие вопросы нам нужно найти в течение жизни? Это правильное направление для размышлений, но оно – одно из многих.
Если внимательно посмотреть на путешествие, называемое жизнью, можно увидеть два больших вопроса, которые перед каждым из нас ставит психика. Первый сопровождает нас от рождения и до зрелого возраста и звучит следующим образом: «Что окружающий мир хочет от меня?»
То есть что я должен делать, чтобы соответствовать ожиданиям матери и отца. Позже вопрос обрастает новыми смыслами: «Как мне соответствовать требованиям школы, места работы и окружающих, с которыми я нахожусь в отношениях?» Чтобы ответить на него, наше эго должно достигнуть определённого уровня развития, а самость ощущаться как сила, способная действовать и достигать. Мы не можем познать самость, которая является метафорой организующих, целеустремлённых энергий психики, имеющих жизнь и telos, то есть цель, являющихся трансцендентными по отношению к сознанию, но мы должны обрести отчасти временное, адаптивное чувство идентичности в мире, в который нас забрасывает судьба2.
Второй вопрос встречает нас после того, как мы покидаем первую половину жизни; он звучит следующим образом: «Чего теперь просит от меня душа?» Если вспомнить, что слово psyche в переводе с греческого означает «душа», становится понятно, что в первой половине жизни мы следуем биологической и социальной программе, а во второй – психологической и духовной3.
Каждый из этих вопросов необходим для развития личности. Сначала поиски ответа помогают эго развиваться и социализироваться в окружающем пространстве, затем перемещают его в более широкий контекст, заставляют переосмыслить опыт, который выходит за пределы ограниченных возможностей эго. У человека, достигшего середины жизни и до сих пор не создавшего эго-идентичность, не включившегося в социальное окружение, за плечами много незавершённых дел. Но человек, который продолжает цепляться за ценности и идолов первой половины жизни – молодость, статус, постоянное желание получить признание от окружающих, – попадает под власть регрессивного паттерна, который вызывает чувство отчуждения, и это отдаляет от призвания, к которому стремится душа. Таким образом, не только у нас есть вопросы к жизни, но и жизнь способна ставить вопросы перед нами.
Во второй половине нашего путешествия, по собственной воле или по необходимости, мы вынуждены научиться распознавать то, что находится на поверхности, чтобы суметь заглянуть внутрь самих себя. То есть мы вынуждены стать развитыми личностями, которые не просто скользят по верхнему слою реальности, но стараются понять причины тех или иных её, а значит и наших, движений. Развитая личность – это человек, который спрашивает: «Что здесь происходит? Какова этому причина? Что в моей истории или истории другого человека этому поспособствовало?» Желание оставаться в неведении и нежелание спрашивать, чтобы докопаться до сути, означает быть во власти автономных, аффективно заряженных идей, которые Юнг назвал комплексами. Это энергетические кластеры, которые живут собственной жизнью и, если с ними не бороться, вынуждают человека существовать на автопилоте, проводить каждый свой день, действуя машинально, не прикладывая сил, которые даёт осознание. Наши эго-идентичности часто с трудом противостоят нашим же собственным внутренним регрессивным тенденциям, желанию забыться во сне и бездействовать, а также капризам и превратностям требовательного общества, которое нас окружает.
Естественно, не так-то просто передать сознанию контролирующую роль и далее узурпировать его, однако иногда у нас получается, пусть и ненадолго. Этого хватает, чтобы породить паттерны, основывающиеся на бесконечном повторении содержания комплексов и их рефлексивных ответов на внешние воздействия. Когда мы признаем силу, с которой генетический и культурный коды влияют на нас, а также силу действующих изнутри автономных кластеров запрограммированной и перепрограммированной энергии, может показаться, что у нас не так много возможностей для того, чтобы выбирать то, что хочется. Какой бы свободой выбора мы ни были одарены, истинная свобода возможна только после того, как мы осознаем собственную автономную историю.
Я убеждён, что главная цель второй половины жизни и, кстати, психотерапии – научиться жить как можно более интересно. Человеку, испытывающему глубокую боль, подобное утверждение может показаться поверхностным, однако путешествие, в котором мы проводим всё своё время, от рождения и до смерти, также разворачивается перед нами, словно мы не только его главные герои, но и изумлённые зрители, и в этом заключается главная тайна жизни. Какой бы незначительной ни казалась наша роль, каждый из нас – носитель космической энергии и важнейшая часть великого паттерна, ежесекундно расширяющегося, подобно Вселенной. Мы не можем увидеть всех его хитросплетений, но должны сыграть свою роль до самого конца. Нет такого мозаичного узора, в котором бы не было ярких и красочных фрагментов. Нечто живёт нами даже больше, чем мы живём им, и именно в детстве мы ощущали это наиболее полно. Сохранить в себе это знание на пути взросления – важная и ответственная задача, которую каждый из нас должен стремиться выполнить.
Наша история вплетена в мировую историю, а мировая история обёрнута вокруг нашей личной истории. Нравственная и духовная её плоть представляет собой постепенное раскрытие множества вопросов, некоторые из них задаются с полным осознанием, а другие остаются бессознательными. Чем более осознанно мы интересуемся своей жизнью, тем более способны её осмыслить.
В детстве нам обязательно приходилось вслух или про себя спрашивать: «Чего хотят от меня мои родители? Чего хочет от меня мир? Как мне лучше всего выжить, удовлетворить свои потребности?» Вопросы, вокруг которых строится наша жизнь, либо расширяют её, либо сужают. Если во второй половине жизни мы задаёмся вопросом, как стать финансово независимыми, как найти человека, который будет заботиться о нас, как нравиться людям, тогда наша жизнь будет сжиматься в комок, потому что, как бы естественны и понятны ни были эти заботы, они слишком малы для программы души. Как сказал Юнг, мы ходим в «слишком тесных ботинках»4.
В слишком тесных ботинках мы проживаем слишком тесные жизни. Если в детстве родители ставили перед нами задачу понравиться соседям, то, скорее всего, мы вынужденно учились быть жонглёрами, фокусниками, бриколе́рами, – в общем, теми, кто изворачивается, юлит и паясничает, чтобы заслужить одобрение. Вырастая, мы должны преодолеть детскую зависимость, но как подобная поведенческая программа способна помочь нам это сделать? Если бы родительский запрос звучал иначе, например: «Как добиться ощущения безопасности?», то, скорее всего, наша нынешняя жизнь основывалась бы на страхе, а многочисленные усилия по обретению искомого лишь отдаляли бы нас от него. Допустим, родители бы задали вопрос по-другому: «Как нам избежать Божьего гнева?» Однако именно это мы и делаем, когда не становимся самими собой и не позволяем замыслу Бога относительно нашей жизни воплотиться в реальность.
Вопрос, невысказанный вслух, но оттого не менее явный, не только определяет жизнь родительской семьи, но и становится нашим путём к интериоризации и ассимиляции. Наряду с генетической составляющей – разумеется, также полученной от родителей, он единственный оказывает наиболее формирующее влияние на нашу личную психологию.
Вероятнее всего, наше детство наполняли и другие вопросы, более полезные, но озвучивать их вслух считалось непозволительной роскошью, редко находившей одобрение у взрослых. Помню, как, будучи ребёнком, спрашивал: «Что всё это значит?» Я представлял себе, что затянутый облаками свод неба над головой образует своеобразную клетку и эта клетка – часть мозга великого мыслителя. Таким образом и я, и весь мир являлись лишь мыслями этого невидимого великана, воплощающего своего рода космический разум. Также мне приходило в голову, и это вызывало экзистенциальный frisson, или трепет, что у этого мыслителя может появиться другая мысль, другая прихоть – и мы все исчезнем.
Странно, что я боялся рассказать о своей фантазии кому-либо ещё, опасаясь насмешек. Но меня не пугала эта картина, скорее наоборот – завораживала. Несмотря на то что эта фантазия придавала миру некую зыбкость, она если не отвечала на мои самые сокровенные вопросы, то, во всяком случае, обращалась к ним. «Откуда эта мысль, это сновидение, эта жизнь?» Метафора космического мыслителя позволяла, требовала, чтобы я раз за разом углублялся в вопрос, и обещала раскрыть ещё больше тайн, чем виделось в начале. Подобные вопросы – это жизнь в её самом интересном проявлении. Детям удаётся задавать их спонтанно и получать такие фантастические образы, но, взрослея, они учатся откладывать их в сторону, и со временем мир теряет свой блеск и превращается в серую обыденность.
Как же мне откликнулись строки из автобиографической книги Джеймса Эйджи «Смерть в семье», где он пишет: «Рассказывая о летних вечерах в Ноксвилле, штат Теннесси, я вспоминаю, как жил там, удачно притворяясь ребёнком»5.
Главный герой Руфус отдыхает на траве после вечерней трапезы и, как и все мы в детстве, вдруг постигает размах мира, который можно объять только движением духа. Его чувствительность оказывается настроена на закатные небеса, у которых нет времени и нет границ, но которые разыгрывают небывалую по масштабу драму. Его тело остаётся телом ребёнка, но душа участвует в чем-то большем, чем всё то, что возможно в это время и в этом месте. Руфус задаётся вопросом, как получилось, что таинство смогло объединить всех его близких:
По какой-то случайности они все здесь – люди, которые живут на этой земле; но кто сможет из нас рассказать о том, какое невыносимое счастье быть здесь сейчас, лежать на одеялах, на траве, летним вечером, среди звуков наступающей ночи?.. Пройдёт время, и меня занесут в дом и уложат спать… и сон примет меня, спокойно и ласково, обращаясь со мной, как со знакомым и любимым в его доме; но никто не скажет, не скажет, ни сейчас, ни когда-либо, кто я такой6.
Вопрос, который задаёт себе каждый из нас, и этот ребёнок в том числе, звучит так: «Кто я?» Руфус – сын своей матери, сирота, потерявший отца, но этого недостаточно, чтобы разрешить дилемму. Ответ должен быть дан на каком-то более глубоком уровне, чем тот, который вмещает вехи автобиографии, доступные сознанию.
Для людей, чей темперамент и призвание более склоняют их к инженерному делу, системному анализу, поиску и устранению неисправностей, в детстве преобладающим вопросом является: «Как это работает?» Прагматик, для которого идеи – это инструменты, может задать вопрос следующим образом: «Что из этого получится?» или «Насколько хорошо это работает?» Люди с повышенным эстетическим восприятием спрашивают иначе: «Каково это на ощупь?», «Почему этот цвет так сильно на меня влияет?» Все написанные выше вопросы отражают аспекты нашего самого первого, изначального удивления при столкновении с жизнью и предполагают желание проникнуть под поверхность, в самую суть вещей, чтобы разглядеть движение невидимого.
Но если, будучи взрослым, я задамся вопросами: «Как мне быть в безопасности?», «Как вписаться в общество?», «Как найти человека, который обязательно будет меня любить?» или «Как понравиться другим?», значит, я окажусь в зависимости от мира, который не способен дать определённый ответ. Всякий раз, когда мы передаём власть над инстинктами и интуицией внешнему окружению, что часто является результатом уязвимой и зависимой позиции, в которой мы находимся в детстве, это приводит к тому, что мир полностью подчиняет нас своей воле. Как однажды сказал мой коллега, когда к нему на сессию пришла супружеская пара, находящаяся в ссоре, «в этих отношениях вы пожертвовали независимостью, чтобы обрести безопасность, а в итоге не получили ни того ни другого». Поскольку мы являемся слабыми и уязвимыми существами, которые в сущности всегда остаются одинокими, понятно, почему нам так важно почувствовать себя в безопасности, но когда стремление достичь тихой гавани превалирует над всем остальным, глубина и масштаб нашей жизни неотвратимо уменьшаются.
Например, уже будучи взрослым, Джеймс Эйджи вернулся к ключевому событию своего детства, которым стала гибель отца в автокатастрофе, и попытался восстановить его глубинный смысл. Он исследовал эту тему на страницах своей рукописи и переписывал её не менее семи раз, пока смерть не забрала его в 1955 году. Однако, как бы ни была важна смерть отца для автора, главным оставался вопрос: «Кто я?»
Потеря родителя оказывает огромное влияние на ребёнка – настолько огромное, что его трудно измерить, в отличие от самой потери, которая имеет свои обозримые последствия. И так во всём, потому что мы всегда больше, чем любые происходящие с нами события. Недавно, беседуя с женщиной, переживающей развод – несомненно, пугающее и одинокое время, – мы вместе пришли к выводу, что это был всего лишь её брак. А связанные с разрывом в отношениях переживания являются частью чего-то огромного и неизмеримо важного – жизни. Несмотря на это, её дальнейшее течение зависит от того, как женщина проведёт период, наполненный страхом покинутости, сможет ли стравиться с его гнётом и снова расправить крылья.
Поэт Райнер Мария Рильке также исследовал свои воспоминания о детстве. Он возвращался мыслями к детской площадке в Праге и своим друзьям. Их спонтанный энтузиазм, их невинность и буйное веселье медленно стирались с годами, истончались под тяжестью взрослых проблем и трагических событий. И всё же Рильке задавался вопросом, что́ было реальным в потоке ощущений и ярких эмоций, которые заставляли их детские тела вспыхивать, подобно спичкам, и, не зная усталости, гореть энергией. Он задавался этим вопросом, потому что тот не теряет своей актуальности в настоящем, когда бы оно ни происходило. Человек, который не сортирует и не просеивает мусор повседневной жизни, живёт бессознательно.
…что настоящим было из всего, что жило в тот момент?
Ничто. Не дети… Лишь бесконечно круглый мяч
И временами один из этих мимолётных маленьких людей,
Случайно вставший на пути летящего мяча7.
Удивительно, насколько точно и ёмко Рильке всего парой строк может вызвать ощущения, свойственные детству. Одним-двумя словами он возрождает образы, спрятанные в глубинах нашей памяти, и развёртывает их перед нами, словно мы сидим в первом ряду удивительного театра, на сцене которого разыгрываются сцены из нашей детской жизни. Мяч фигурирует во многих играх и служит не только предметом, буквально хранящим воспоминания, но и заставляет нас интуитивно ощущать кривую его полёта, которая всегда проходит через детские руки, а потом взмывает, чтобы пресечь время и пространство и вернуться обратно на землю – и так до бесконечности. Так тянемся к небу и все мы, которые были однажды детьми – этими драгоценными, хрупкими, смертными существами, которых крепко держит земное притяжение. В памяти Рильке мяч всегда парит в небесах, бросая сатурнианскую тень на замершую в ожидании землю, и изредка накрывает бесценных созданий – детей.
За метонимическим образом мяча Рильке скрывается не только память о детстве. С его помощью приоткрывается завеса над смертной кривой, которая ведёт всех нас – вечно устремлённых в небо и так же вечно вынужденных возвращаться к земле. Дети, которых он описывает, находятся между бытием и смертью – уязвимые, испуганные, бесстрашные, невинные, бессознательные, предчувствующие вечность. Что они могут знать о жизни? Игра для них центр существования, бытие; они не осознают её глубину. И только взрослый, проходящий мимо детской площадки, случайно заметив мяч, может окунуться в этот миг в поток жизни, который поднимет на поверхность чувства, переживаемые в момент прыжка, когда до приземления ещё далеко, и осознает, насколько они постоянны. Это наша тайна, и забыть о ней значит прожить жизнь пусто и обыденно.
Вспомните моменты, когда вы бывали одни: во дворе, на дереве, в своей комнате. О чём вы думали? Какие образы рождались в глубинах ваших мыслей, какими бы фантастическими они ни были? Над какими вопросами вы задумывались из раза в раз? Какие монстры таились под кроватью, ожидая, когда вы наконец ляжете вечером спать? (Днём мы с братом устраивали забеги, отталкиваясь от пружин матрасов и вздымая хлопья пыли, постоянно соревнуясь, как все дети. А ночью под теми же кроватями обитали аллигаторы. И неважно, что в Иллинойсе никогда их не видели – все аллигаторы каждую ночь собирались под нашими кроватями, ожидая, когда можно будет откусить пятку какому-нибудь неосторожному мальчику, который вздумал высунуть её из-под одеяла.)
В детстве события мчались к нам навстречу, как каждое новое лето, но мы не могли их увидеть. Спустя время мы уверенно и хладнокровно смотрим в прошлое, но тогда мы не могли совершить мысленный рывок в будущее и узнать обо всех достижениях и потерях, страданиях и радостях, горе и счастье, которые неумолимо встретятся нам на пути. Какое же это чудо! Яркие ощущения ужаса и восхищения, которые могут притупиться в ежедневном круговороте нашего бытия, но умереть – никогда. Когда мы вырастаем, мир требует от нас подчинения, и мы идём у него на поводу. Однако, забывая о вопросах, которые ставит перед нами жизнь с самого рождения, мы забываем и о том, кто мы такие. О том, что призваны делать с даром жизни.
В более поздние годы человек разглядывает обломки, из которых складывалась его история. Иногда он нравственно возвышается, иногда погружается в сожаления, но всегда, всегда смиряется.
Теперь мы знаем, что родители не могли помочь нам прожить свою историю во всей её полноте. Точно так же не могли помочь школьные учителя, министры с жадными улыбками и продажные политики. И никто бы не смог – никогда, ни в прошлом, ни сейчас. Поэтому так важно, чтобы каждый из нас однажды сделал паузу и попытался разобраться во всём сам. То, что мы не осознаём, тоже является частью нас. И, будем честны, как бы мы ни старались, осознать всё, с чем имеем дело в настоящем, просто невозможно. Юнг бросает нам вызов: «Самый страшный грех человека – бессознательность, но он с величайшим благочестием прощается даже тем, кто должен служить человечеству в качестве учителей и примеров для подражания»8.
Это грех, в котором виновны все мы. Возможно, первый шаг, который нужно предпринять, чтобы отдалиться от него, – это признать, что мы не только не живём той жизнью, которую ожидали или планировали, но и позволяем действовать внутри нас силам, которые влияют на наш выбор, вынуждают следовать шаблонам поведения, сбивают нас с пути или заставляют служить древней судьбе. Некоторые из этих паттернов были созданы автономными силами старых комплексов, и их невидимые нити тянутся в глубь истории, заставляя её двигаться, даже если этого не видно.
Мы также знаем, что с самого рождения нечто большое и значительное планировало реализоваться через нас, и когда мир навязывал себя или мы делали неправильный выбор, это нечто получало рану и выражало свои страдания через наше тело, аффекты, сновидения и поступки. Нашу жизнь усложняют не только комплексы, но и Самость, которая возможна только тогда, когда осуществляется. Теперь мы знаем, что не мы создаём свою историю, а история создаёт нас. Как заметил Юнг, «я не создаю себя, а, скорее, я случаюсь с собой»9.
Далее следуют десять глав, десять вопросов, ответы на которые, на мой взгляд, способны углубить смысловую составляющую нашего путешествия. Я не претендую на то, чтобы предложить ответы на них, хотя и представляю возможные варианты. Также это не единственные вопросы, достойные включения в книгу, но те, которые в настоящее время кажутся мне наиболее полезными. Как писал Рильке в письме одному другу, не стоит ждать, что ответы появятся сразу:
Будьте терпеливы ко всему, что остаётся неразрешённым в вашем сердце, и… постарайтесь полюбить сами вопросы, представляя, будто каждый из них похож на запертую комнату или книгу, написанную на чужом языке. Не ищите сейчас ответов, которые не могут быть вам даны, потому что вы не сможете их прожить. Смысл в том, чтобы прожить всё. Проживите вопросы сейчас. Возможно, постепенно, сами того не замечая, в какой-то далёкий день вы обнаружите, что наконец добрались до того, чтобы узнать на них ответы10.
Мы обязаны набраться мужества и прожить эти вопросы. Тогда, как заметил Рильке, однажды наш путь приведёт к долгожданным ответам.
1. Какими истинами я живу?
Руководствуясь какими автономными и мифологическими истинами я живу, или, точнее, какие истины мной проживаются? Обычно философы, теологи и даже большинство современных психологов игнорируют этот вопрос.
Когда на первом курсе института я изучал философию, то наивно считал, будто, погрузившись в труды известных мыслителей, смогу познать природу истины. Конечно, воображал я, Платон и Аристотель, Кант и Ницше, Рассел и Витгенштейн обладали превосходным умом и разобрались во всём, что их когда-либо окружало. Сегодня подобная наивность кажется мне постыдной, но даже в то время я довольно быстро понял, что главный дар отцов философии заключается в том, чтобы дать нам возможность перейти от идеи одной «истины» к идее существования множества «истин». А в перспективе вообще отказаться от подобных недосягаемых постулатов и вместо этого искать вопросы, над которыми стоило бы поломать голову.
Я научился ценить теологию, то, как ум и сердце откликаются на трансцендентного Другого или пытаются сформулировать отношение к таким масштабным, вечным проблемам, как происхождение зла, например. В конце концов, никакая логика, никакие авторитеты и традиции не могли бы убедить меня, если у меня не было непосредственного переживания нуминозного. Доказательством может являться только то, что прожито.
Решившись посвятить себя психологии и начав долгий процесс обучения, я руководствовался желанием узнать, как мы устроены, надеждой на то, что смогу получить какое-то особое преимущество в понимании работы разума. Может быть, думал я, та самая «истина» сокрыта именно в этой науке.
Принципы функционирования психики могли бы увлечь меня настолько, что я углубился бы в их изучение, или наоборот – оттолкнули бы от выбранного пути, но с каждым новым курсом, который я постигал, во мне только укреплялось ощущение, будто на самом деле я не приближаюсь к пониманию, а отдаляюсь. Некоторое время я надеялся, что пласт за пластом эти курсы сложатся наконец-то в пирамиду знаний и она придаст вес затраченным на постройку усилиям. Наделит мои труды смыслом. Однако этой надежде не пришлось сбыться.
Хотя я очень ценю всё, что узнал за те годы, сегодня я по-прежнему считаю свои юношеские ожидания глупостью. Как бы я ни уважал философию, теологию и психологию, более глубокое удовлетворение мне удавалось получить от литературы, потому что именно в ней для меня воплощалась наибольшая глубина человеческого опыта. Со временем я понял, что большинством из тех учёных мужей, на которых я ориентировался, как и мной, на самом деле двигал скрытый комплекс власти: желание знать в них базировалось на стремлении с помощью знаний контролировать.
В каждом из нас живёт империалист, желающий завоевать мир и сделать его своим. Вы когда-нибудь задумывались, почему главный язык Бразилии – португальский, в то время как большая часть Южной Америки говорит на испанском? Ответ заключается в том, что правящий папа римский в период расцвета европейского освоения западного мира был верен испанской короне и уступил ей гораздо больше сфер влияния, чем её сопернице Португалии, к слову буквально проглотившей львиную долю Африки. Так кто же назначил Ватикан вершителем судеб другой цивилизации? Тот самый империалист, двигающий нашими помыслами, как ни печально это признавать. Просто обычно мы пытаемся контролировать не континенты, а своих детей или партнёров.
Чем больше я учился, тем меньше чувствовал себя удовлетворённым. Только литература и искусство, казалось, были близки к тому, чтобы дать мне ощущение наполненности. Со временем я понял, что они приносят больше удовлетворения, потому что по сознательной задумке авторов «говорят» на языке метафор и символов, чтобы указать направление в сторону великой тайны. Они довольствуются тем, что не пытаются дать им название и охотнее, чем другие дисциплины, мирятся с тайной и двусмысленностью. Литература и искусство буквально являются воплощением вопросов, а не конкретных ответов, и быстро становятся артефактами эго-сознания, стремящегося удержать ускользающих богов. (Именно поэтому многие из примеров, которые я привожу в своих книгах, взяты из литературных произведений, а не из клинической практики.)
Из всех отраслей знаний мне легче всего было концептуально освоить психологию, которая сегодня определяет человека как совокупность паттернов поведения, мышления и психофармакологических процессов. Измерение и манипулирование каждой из этих модальностей – дело относительно лёгкое и стоит на службе у фантазии о контроле, причём неважно, о контроле над собой или другими. (Как сказал однажды Фрейд, оговорившись: там, где есть Id, там будет и Ego.) По причине фрагментации человеческой души современная психология и психиатрия далеко не всегда приближаются к тайне человеческой природы. Тем не менее скрытая фантазия, которой служит современная психология, заключается в том, чтобы подчинить мир господству сознательного разума, хотя при этом каждый из нас, возможно, на самом деле знает, что для него лучше. Один бихевиорист как-то признался мне, когда мы начали нашу первую аналитическую сессию: «Знаете, когда мы проводим собственную психотерапию, то выбираем психодинамический подход»11. Его работа, с точки зрения клиентов и их страховых компаний, несомненно, была добросовестной, но она также была недостаточной – и он знал об этом, потому что принял решение более пристально посмотреть на собственный путь.
Сложите все достижения философии, теологии и психологии, и, какими бы великими они ни были, вы всё равно получите загадку, у которой нет решения. Она звучит так: кто мы такие, что нами движет и чему мы служим?
Только когда мы можем отказаться от фантазий о контроле и просто разрешим себе принять тот факт, что мы – тайна, через нас осуществляется куда большая, чем мы можем себе представить, жизнь со своей собственной целью, тогда мы и сможем приблизиться к постижению сути всего, что составляет наш мир. Признав, что существуют автономные энергии, которые двигают нашими жизнями, мы сможем соответствующим образом смириться с их силой, их недоступностью и их существенной инаковостью. Мы ошибаемся, когда пытаемся считать их просто артефактами сознания; скорее, сознание является эпифеноменом, или придатком, этих энергий, а чаще всего – их слугой. Как неоднократно говорил Юнг, тот, кто открыл силу бессознательного, начинает понимать, что он не хозяин в собственном доме.
Признание того, что я не хозяин в собственном доме, могло бы смутить и обескуражить, но благодаря ему мы снова оказываемся там, где нам и положено быть: перед большим, а не перед малым. Всё, что становится артефактом сознания, имеет тенденцию уменьшаться. С другой стороны, когда сознание сталкивается со всем, что не является им самим, оно расширяется. И делает это не за счёт контроля и овладевания чем-то другим, а за счёт величины тайны, с которой вступает в диалектические отношения.
Из всего многообразия открытий, внесённых Юнгом в наше осознание самих себя, лишь немногие превосходят концепцию комплекса. Само слово стало частью популярной культуры, и говорить об этом – значит повторять очевидные вещи. Но в то же время популярная культура недооценивает радикальную роль комплекса в нашей жизни, и главное заблуждение эго сводится к тому, что оно знает, где, когда и что контролирует, когда на самом деле всего лишь подчиняется при этом какому-то автономному квазимифологическому фрагменту. Только во время феноменологического отклика, испуга, внезапной спонтанности, похожих на ощущения, которые возникают в ду́ше, если нам на голову вдруг полилась холодная вода, мы действительно находимся в данном конкретном моменте. Бо́льшую часть времени мы служим той заряженной истории, которую предоставила нам судьба.
Комплекс – это мифологическая подсистема, которая является результатом накопления личного опыта вокруг определённой идеи. У нас есть комплексы, потому что у нас есть история. Как отмечал Юнг, наличие комплексов само по себе не означает наличия невроза… и тот факт, что они болезненны, не является доказательством патологического нарушения. Страдание – это не болезнь, а противоположность счастью, которая является нормальной. Патологическим комплекс становится только тогда, когда мы думаем, что у нас его нет12.
В каждом из этих исторически заряженных фрагментов содержится скрытая на первый взгляд идея. Когда Юнг называл их чувственно-окрашенными реакциями на жизнь, он подчёркивал, что каждая основная идея является аффективно заряженной. И такой аффект сам по себе является воплощением идеи, которую психика предварительно сформировала вокруг данного опыта. Научиться расшифровывать эту скрытую идею – главная задача, которую необходимо решить каждому человеку в процессе рефлексии и психотерапии.
Однако комплекс – это ещё и картина ситуации, которая воплощается в образе. Юнг говорит, что комплекс –
это образ определённой психической ситуации, которая эмоционально предельно акцентирована и, кроме того, несовместима с привычной установкой сознания13.
Как образ опыта, комплекс представляет собой трансформацию, воплощение невидимого, и только благодаря обретению им неких очертаний и форм мы наконец можем различить и отследить его. Подобное внешнее проявление происходит в подходящих для этого областях, например в теле, которое реагирует на активацию комплекса изменением в ощущениях: мы словно цепенеем. Отследить его можно и в поведенческих моделях, потому что оно оставляет за собой сложный, изменчивый след, больше похожий на волны, которые сопровождают движение огромной рыбы под водой.
Легко понять, почему модификация поведенческого паттерна так заманчива. Она обращается к образу, выбранной линии поведения и стремится заменить их чем-то другим. Также мы можем понять, почему людей привлекает когнитивная психология – она ратует за влияние на саму скрытую идею, стоящую за неугодными поступками. Но никакое из психологических направлений не обращается к лежащей в основе мифологии, то есть к превращению пережитого опыта в чувство, идею, поведение и систему ценностей, источник которых лежит совсем не в сознании.
Таким образом, фантазия об обретении контроля над этим глубинным источником, как утверждает психология, сама по себе является комплексом, вызванным нашей тревогой от присутствия необъяснимого, неразрешимого, невидимого.
Аналогичным образом, насколько бы искренний посыл не несли наши теологии, на какую бы глубину не пускали корни наши верования, всё равно боги ускользают из первоначального вероучения и ритуала, чтобы подорвать сознание и, изменив свою форму, переместиться глубже и вновь появиться в другом месте и в ином обличье.
К сожалению, как многим из нас известно, простое осознание комплекса не делает его безвредным, поскольку аффективный заряд, который он несёт, продолжает вырабатывать свой ресурс ещё долго после его обнаружения. Юнг пишет:
Комплексы вмешиваются в намерения воли и нарушают сознательное исполнение;…они появляются и исчезают по своим собственным законам;…одним словом, комплексы ведут себя как самостоятельные существа14.
Называя комплексы «осколками психики», Юнг отмечал, что часто они возникают из-за внутреннего морального конфликта, «который в конечном итоге проистекает из очевидной невозможности человека утвердить целостность своей природы»15. Такого рода конфликты особенно интересны во второй половине жизненного пути, когда мы хотим взять на себя более осознанную ответственность за прохождение своего путешествия. Таким образом, мы представляем собой несколько систем ценностей, которые вступают друг с другом в конкурирующие отношения. В конечном итоге неудивительно, что наше поведение бывает противоречивым.
Когда в основе ценностей лежит опыт, обусловленный переживанием той или иной истории – давайте будем честны, чаще всего это так и есть, – мы находимся в тисках прошлого выбора, который не обязательно был совершён по нашему желанию. Выбор часто диктуют окружающие обстоятельства. Таким образом, ценности, связанные с ним, принадлежат другому времени и месту и чаще всего не осознавались нами; в отличие от настоящего момента, который обладает другими возможностями для их осознания. Историческая подлинность этих систем ценностей – вот что вызывает повторения в нашей жизни, и это больше всего смущает тех, кто свободен в выборе своего собственного пути.
Пробуждение сознания относительно таких осколочных мифологических систем психики лишь отчасти решает проблему. Комплексы как таковые не исчезают, ведь они – наша история, но их могут вытеснить другие, более сильные комплексы, или их энергия перераспределится и затронет сферу эго. И все же Юнг со всей мудростью утверждает, что, как это ни парадоксально, путь к большей свободе пролегает через эти комплексы, а не в обход них:
По-настоящему преодолеть комплекс можно только в том случае, если прожить его в полной мере. Другими словами, чтобы продолжить развиваться, мы должны принять и осушить до дна всё то, что из-за комплексов держали на расстоянии16.
Что это может значить? Юнг приглашает каждого человека к расширенному принятию того, что де-факто является моральным конфликтом, ценностным расщеплением, а также к более осознанному проживанию этого расщепления моральных ценностей. Этот совет в полной мере противоречит оптимизму, который звучит в рамках поведенческой и когнитивной психологии. В юнгианском подходе к психотерапии задача состоит не в устранении комплексов (как будто это вообще возможно), а в признании их силы и автономии, через которое возможно вырваться на свободу.
Пусть мы предпочли бы, чтобы психотерапевт взял на себя роль хирурга и удалил наши комплексы; мы хотели бы обезболить наш моральный конфликт или выйти за пределы собственной истории, а не тащить её ценности в каждый новый момент нашей жизни, именно позиция принятия повышает востребованность глубинной психологии.
Осушить комплекс до дна, по Юнгу, значит сильно страдать. Когда мы задаёмся вопросом, где чаще всего спотыкаемся в жизни и топчемся на месте, всегда всплывает значительная моральная дилемма. Почему мы топчемся на месте? Потому, что под поверхностью любого вопроса нас ждёт пучок нитей, которые ведут настолько глубоко внутрь, что мы, если пойдём за ними, запросто можем обнаружить себя в начале нашей личной истории. Чтобы повернуться спиной к тупику и снова сделать шаг куда-то, нам нужно принять на себя аффективный заряд дилеммы, позволить себе выстрадать возвращение ценностной линзы, через которую смотрели тогда, когда были беззащитны и слабы. Это сложно, поэтому неудивительно, что мы чаще предпочитаем противиться развитию. У.Х. Оден говорил:
Погибнем лучше мы, чем выберем меняться.
Пусть ужас исказит привычные черты.
Всё лучше, чем на крест текущего взобраться,
Чем смерть иллюзий наших дожидаться17.
Оден тоже видит, насколько закостенела наша личная история. Почему мы предпочитаем разрушение переменам или жаждем умереть, охваченные ужасом? Ответ заключается в том, что нас пугает едва уловимый страх перед масштабом, которого требует от нас настоящее, а также отказ от старых ценностей (какими бы негативными они ни были) – мы скорее выберем стазис, выберем повторять из раза в раз одно и то же, испытывать всё тот же ужас, но только не впервые для нас разгневаться. Таким образом, когда Юнг наставляет прожить комплекс, он говорит о следующем: то, чего мы боимся, становится точкой для роста. Если устаревшая система ценностей блокирует жизненные силы человека, её нужно выстрадать и подвергнуть сомнению, но только через сознательный выбор целеустремлённо пройти через неё и оставить позади.
Рассуждать вслух просто, но постоянно поддерживать приверженность прежней системе ценностей чрезвычайно трудно. Помогает осознание того, что голос прошлого зачастую является архаичным и нашёптывает нам самые примитивные наставления, основывающиеся на страхах. Например: «Если я буду вести себя так-то и так-то, то меня перестанут любить», «Если я скажу, что думаю на самом деле, меня накажут». Для детского сознания (а мы все были детьми) каждая такая развязка эмоционально разрушительна, и именно это придаёт важнейшим проблемным вопросам нашей жизни столько энергии. Уже не так важно, что в настоящем наши действия вряд ли приведут к страшившим нас результатам, имеет значение осознание целостности жизни и её требований, которые гласят, что в этом мире, в это время и в этом месте каждый из нас должен научиться выбирать, а не подчиняться диктату архаичных страхов.
Обращение к страху напрямую становится актом великого освобождения. Человек, которым мы стали или хотим стать, способен действовать, делать выбор, и именно перед лицом таких архаичных страхов это раскрывается наиболее ярко. Крест, о котором пишет Оден, угрожает разорвать нас на части противоречивыми системами ценностей, каждая из которых тянет в свою сторону, но динамика, которая возникает при их сталкивании, рождает третью для нас возможность. Этот «третий» вариант приводит к развитию личности через сдерживание напряжения противоположностей. Мы уже согласились, что не можем оставить ценности нашей истории в прошлом; мы можем только преодолеть их гнёт с помощью психологической стойкости, которая даёт нам ещё одну возможную развязку: «Если я буду рисковать собой, то могу потерять одобрение, которое мне выказывают. Но если я потеряю это одобрение, то всё равно продолжу расти и развиваться, потому что заслужу своё собственное одобрение».
Одна женщина буквально схватила себя за горло, когда ей необходимо было произнести вслух какую-то очень значимую личную истину. Её комплекс, отвечавший за самосохранение, работал так долго и исправно, что она даже не замечала, насколько он на самом деле владеет её жизнью и способностью выражать мысли и эмоции. Как только она узнала об этом, перед ней появилась ясная и понятная задача. В итоге эта женщина рискнула откровенно поговорить с мужем, а также качественно улучшила коммуникацию с друзьями, психотерапевтом и обнаружила, что мир не рухнул, наоборот – вернулось уважение окружающих, а внутри появилось чувство целостности, потому что какая-то старая рана в ней затянулась. Сегодня, когда эта женщина в процессе разговора снова ловит себя на том, что хочет закрыть себе рот, она проглатывает ком в горле и продолжает говорить. Её мир стал шире.
Так каковы же истины, которыми мы руководствуемся в жизни или которые живут в нас? Везде, где можно обнаружить поведенческие паттерны, действуют комплексы, а там, где они, наша индивидуальная история преобладает над настоящим. Именно здесь мы и застреваем, начиная топтаться на месте, а значит, именно здесь оказываемся перед моральной дилеммой, которая вынуждает нас испытывать беспокойство. Мы страдаем, потому что не можем выбрать верный путь, который позволит разрешить дилемму, но вырасти над собой можно только тогда, когда мы осознаем её и примем, чтобы двинуться дальше, создать новые паттерны и новую историю. Выбирая обновиться в настоящем, мы делаем наше путешествие более осознанным, масштабным; оно начинает соответствовать требованиям, которые предъявляет к нам судьба.
Выявить скрытое послание, заложенное в каждом комплексе, сложно, но реально. То, что было непосильным для ребёнка и давило на него всей своей тяжестью, взрослый уже способен вынести, особенно если процесс его развития и созревания проходил осознанно. Поскольку нити, о которых мы говорили выше, пролегают под поверхностью сознания и ведут напрямую к архаичной тревоге, мы закрываемся от настоящего и рефлекторно реагируем в соответствии с мировоззрением, которое исторически запрограммировало нас поступать именно так, а не иначе. Тем не менее, когда мы растём над собой, то становимся способны выдерживать тревогу, особенно если понимаем, что поддаться ей значит потерять всё, что мы смогли обрести к этому моменту – нашу личную целостность и свободу.
Если взрослый человек сможет осознанно воспринимать тот или иной свой комплекс, избавится ли он от поведенческих паттернов? Увы, это невозможно, поскольку комплексы успевают пустить слишком глубокие корни, и в итоге мы трепыхаемся в их переплетениях, словно в паутине.
Юнг попытался следующим образом отобразить этот механизм: «Когда человек не осознаёт того, что происходит у него внутри, всё, что случается с ним вовне, воспринимается как акт судьбы»18. В этом простом предложении содержится столько же мудрости, сколько в древнегреческой трагедии, которая, по сути, прочно удерживается именно на этой динамике. Нечто, чего я не знаю внутри себя, делает за меня выбор, но я считаю, что все случающиеся события послал на мою голову кто-то посторонний. Таким образом, я называю судьбой свой внутренний голос.
Достаточно трёх примеров, чтобы проиллюстрировать, как сливаются, по мнению Юнга, границы сознания и властной судьбы.
1. Оставшиеся с детства потребности, как правило, вызывают у нас влечение к человеку, который, по нашему мнению, может их удовлетворить или, что бывает часто, вынуждает снова испытать разочарование.
Таким образом, получается, что глубокие, близкие отношения основываются на старой ране, болезненном шаблоне, а не на здоровом диалектическом взаимодействии с другим человеком19. Мы в целом склонны повторять предыдущие отношения, особенно с родителями, давшими нам первые яркие уроки по выстраиванию стратегий взаимодействия между нами и Другим, который находится рядом. Поскольку внешний мир всегда кажется разным (и это правда – он таким и является), мы не осознаём динамики, которая протекает под поверхностью, поэтому стремимся придерживаться первоначального шаблона, даже если он предсказуемо приведёт к разрушительным и разочаровывающим результатам. Мы не осознаём, что выбрали этого конкретного Другого не просто так, а чтобы специально повторить уже пережитый негативный опыт и потом винить этого человека в неосознанности, которая на самом деле является нашей. Именно судьба сводит нас вместе – та самая, которая подаёт голос из самых наших потаённых глубин.
2. Жизнь имеет свойство наносить раны, которые могут отзываться болью десятилетиями. Помимо этого, они способны остановить наш рост и тем самым ограничить диапазон доступных возможностей для выбора. Мы зацикливаемся на более узкой части спектра и не понимаем, что на самом деле область, в рамках которой мы можем выбирать, гораздо больше, чем вообще можно себе представить. Это прямо влияет и на наш потенциал, который тоже оказывается ограничен. Если детская травма подчинила себе рефлексивную способность эго, то человек оказывается заперт в рамках нарушенного отношения к Самости, которое выражается в форме расстройства личности. Хотя каждый из нас в той или иной степени способен проявлять черты различных нарушений, те, кто ранен слишком глубоко, чья боль стала хронической, обычно не способны психически или морально рефлексировать и, следовательно, воспроизводят паттерны из очень ограниченного диапазона поведенческих реакций.
Ограничения, которые накладывают на нас собственная семья и принадлежность к определённой культурной группе, сужают диапазон нашей свободы. Попытаться исправить это мы можем, когда получаем образование и знакомимся с другими культурами, потому что именно в момент соприкосновения с ними обнаруживаем ограниченность нашего личного опыта, системы ценностей и возможностей. Как дети зажаты среди ожиданий, которые устанавливаются окружающими, так и каждый взрослый смотрит на мир через линзу комплексов. Неудивительно, что мы проживаем жизнь своих родителей или повторяем те или иные эпизоды из собственного прошлого опыта – часто видимый спектр возможностей настолько мал, что не может включать в себя больше того, что мы уже успели узнать.
Когда человека ограничивает полученная ранее травма, а не воздействие культурной группы, сила фиксации возрастает. Разрушение этой фиксации всегда будет связано с процессом реорганизации комплекса, или его перевоплощения, которое Фрейд считал задачей психотерапии.
3. Мы отождествляем себя с ценностями и диапазоном возможностей, ограниченных нашим культурным контекстом. Таким образом, поскольку мы впитываем неявное послание о том, что материализм – лучшее средство, помогающее от духовной нищеты, когда нам удаётся достигнуть желаемого, мы всё равно остаёмся недовольными и несчастными. Объекты наших желаний получают над нами власть, и нам приходится ещё сильнее увязать в рабстве, чтобы сохранять их и пополнять запасы.
Один человек в недавнем разговоре со мной высказал глубокую мысль, что мало кто заинтересован выполнять работу, которая является обязательной для психотерапии. В основном людей интересуют деньги и хорошее здоровье, и обе эти ценности возводятся на пьедестал в качестве божков, что лишь сильнее отдаляет человека от решения психических проблем. Дело, конечно, не в том, что стремиться иметь крепкое здоровье – это плохо, а в том, какую ценность мы ему придаём. Если забота о теле вынуждает постоянно прибегать к косметическим операциям и омоложающим процедурам, которые могут изменить лицо до неузнаваемости, если желание быть здоровым приводит к фиксации на определённом состоянии тела, которое будто бы игнорирует время, перед нами невроз. Если бы одержимость деньгами и здоровьем приводила к позитивным изменениям, мы бы это знали, однако обе эти темы являются частью комплексов, связанных с культурным контекстом, в котором мы живём. Это культурные комплексы, и мы все им подвержены. Каждый из нас стремится к чему-то, чего не осознаёт в полной мере, а значит, как мы можем утверждать, что свободны или развиваемся в своём жизненном странствии, если на самом деле постоянно находимся в плену самой преходящей реальности, которую диктуют гонка за успехом и капризы моды?
Именно такие сложные мифологические комплексы, присущие массовой культуре, владеют нами, и освободиться от них можно лишь в том случае, если мы бросим им вызов и откровенно зададим себе несколько важных вопросов. Самый главный из них – тот, который рассматривает тему в целом, – звучит так: «Какими истинами я живу?»
Чтобы найти на него ответ, стоит обратиться к списку, который приведён ниже. Задавайте себе эти вопросы достаточно долго, чтобы ответ, который в вас родится, звучал искренне. И тогда они помогут вам перенестись в другое место на вашем пути.
Какие паттерны я воспроизвожу в своём поведении?
Где я чувствую, что топчусь на одном месте, потому что застрял?
Что вызывает у меня тревогу, когда я обдумываю альтернативные варианты?
Какие именно страхи можно обнаружить в туманной, неясной, но парализующей меня тревоге?
Какие из этих страхов идут из моего детства, когда я имел ограниченные возможности и не понимал окружающий большой мир?
Что из этих страхов действительно реально и может произойти?
Как я перенесу, если случится то, чего я страшусь?
Что произойдёт со мной, если я не выдержу и впаду в ступор?
Могу ли я рискнуть стать более развитой личностью?
Смогу ли перенести боль, которая возникнет, когда я психически буду расти над собой? Смогу ли предпочесть её боли от страха, мелочности и ощущения потерянности?
Если я не живу своей жизнью, то смогу ли я на склоне лет мужественно признать это?
Вынесу ли правду, если окажется, что всё своё время был всего лишь чинди – неприкаянным призраком, – жертвой судьбы и тем, кто только и делал, что бежал от неё?
Смогу ли принять, что был лишь беспокойным гостем на этой земле и не сделал своей хоть какую-то её часть?
Смогу ли когда-нибудь ответить на эти вопросы?
Если я теперь знаю о существовании данных вопросов, смогу ли продолжать жить так, словно по-прежнему остаюсь в неведении?
Смогут ли эти вопросы вернуть меня на дорогу, по которой я совершаю путешествие?
И если да, вернусь ли я?
2. Что такое моя тень и как её познать?
Одним из самых полезных терминов, который ввёл в обиход Юнг, стало представление о тени, хотя оно что раньше, что сейчас часто трактуется неверно. Проще говоря, тень – это всё, что меня не устраивает в самом себе. Я могу не осознавать её или не желать замечать, но она есть, тревожит меня, подрывает мои сознательные ценности или заставляет с переменным успехом им противостоять. Тень – это то, чем я не хочу быть. Говоря словами Юнга:
Тень – это моральная проблема, которая бросает вызов всей эго-личности, поскольку никто не может осознать тень без значительных моральных усилий. Осознать тень – это признать тёмные аспекты личности как существующие и реальные21.
Тень не является синонимом зла, хотя на личном, коллективном и архетипическом уровнях зло – это те места, где тень чаще всего противостоит нашим осознанным надеждам на разрешение конфликтов, мир и справедливость. Проблема зла, личного или космического, более масштабных и убедительных вопросов теодицеи – тени нашего imago Dei, или богообраза в ядре нашей психики, – и социопатии, нашего системного зла, выходит за рамки этой книги.
Мы воплощаем свою тень по крайней мере четырьмя разными способами. Во-первых, бессознательно: оставаясь неосознанной, она совершает выбор за нас. Во-вторых, через проекции: мы проецируем её на других и отвергаем в них то, что на самом деле не можем перенести в рамках своей личности.
В-третьих, через отождествление: мы идентифицируем себя с тенью и проживаем её без возможности критически относиться в себе и последствиям поступков, которые совершаем.
В-четвертых, через признание: мы признаём, что есть то, что вызывает у нас дискомфорт, и оно является частью нас самих, тем самым мы увеличиваем наши возможности работы с энергиями тени и осознанно их усваиваем.
Мы узнаем о тени разными способами. Получая обратную связь от наших близких, мы на собственном опыте убеждаемся, что излишняя эмоциональная реакция в ответ на незначительные события и даже провокации всегда является признаком работы комплекса и часто указывает на проблемы, лежащие в области тени. Мы изучаем свои ошибки, паттерны, конфликты, чтобы понять, где могут присутствовать скрытые мотивы. Исследуя содержание и динамику несостоявшихся ожиданий, пытаемся понять, какая часть нас самих была спроецирована на другого человека. Неожиданно встречаем тень в сновидениях, где она поджидает встречи, потому что на этой территории эго не имеет полномочий вмешиваться и отфильтровывать реальность. Подавленные энергии и скрытые программы, нарушающие самоощущение эго, проявляются и в фантазиях, а затем, став осознанными, доставляют ему немало проблем. Хотя мы не создаём свои сны, может показаться, что в конечном итоге именно мы несём ответственность за их содержание. Римский поэт Теренций, живший в I веке до н. э., однажды заметил, что ничто человеческое нам не чуждо, и эта фраза остаётся лучшим и полным смирения напоминанием нам о том, что всё, что есть в мире и других людях неправильного, есть и в каждом из нас.
По мере взросления мы обретаем всё бо́льшую способность адаптировать тень в рамках своей личности, вместить в себя больше противоположностей, признавать те части нас самих, которые нам не нравились. Чем более зрелым становится наше сознание, тем больше противоположностей нам приходится принимать без отговорок и тем чаще эго делает сознательный этический выбор. Лилиан Фрей-Рон выразила этот парадокс в лаконичной манере: ««Избыток морали» укрепляет зло во внутреннем мире, а «нехватка морали» приводит к разобщению добра и зла»22. Марши современных борцов за нравственность, которые следуют своим идеям бездумно, олицетворяют первый дисбаланс, а второй является расплатой за бессознательное поведение как в личной, так и в общественной жизни.
Насколько бы мы ни осознавали наши поступки, даже если они являются злыми, вероятнее всего, тень никогда не обретёт такого влияния, какое имеет наша непрожитая жизнь. В младенчестве, а затем и в детстве мы учимся отграничивать себя от своего естественного и лучшего «я», потому что его воплощение в жизнь обходится слишком дорого. С ранних дней каждый ребёнок получает и усваивает от родительской семьи следующие послания: «Мой смех вызывает у матери тревогу», «Моё независимое мнение вызывает неприятие у отца», «Я должен отказаться от самых глубоких чувств, чтобы получить ощущение безопасности».
Кто из нас, будучи ребёнком, не шёл на компромиссы, чтобы добиться признания и спокойствия в семье? Мы не только усвоили бессознательные потребности других – «просто такова жизнь», – но и развили навык «считывать» их малейшие реакции, интонации, а затем проглатывать стыд, который следует за каждым нашим квислинговским23, или приспособленческим, поступком. Кто со временем не стал использовать эти защитные механизмы на бессознательном уровне? Кто с тех пор не носит в себе багаж депрессии, ярости, стыда? И кто сейчас, будучи взрослым, не продолжает идти на те же компромиссы, на которые шёл будучи ребёнком?
Ценой, которую нужно заплатить за приспособление ради принятия, одобрения и управления тревогой, является потеря инстинктивной целостности, то есть невроз. Наша тень лежит в основе наших неврозов, которые, словно симптомы, сигнализируют о том, настолько мы отдалились от управляющего центра – своей Самости. Юнг писал:
Аналитическая психология – это реакция против преувеличенной рационализации сознания, которое, стремясь контролировать природу, изолирует себя от неё и тем самым лишает человека его собственной естественной истории24.
В другом труде он говорит, что невротическое страдание «является бессознательным обманом и не имеет реальных достоинств, которые приносит реальное страдание»25.
Часто в ключевые моменты непрожитая жизнь оказывается на поверхности, например в виде проекций нашего противоположного сексуального Другого – Анимы или Анимуса – в любовных отношениях, или в хронической депрессии, или во внезапной энантиодромии26, которая побуждает человека к срочному, компульсивному изменению своего жизненного курса на противоположный. Подобное можно часто заметить в отношениях супружеских пар, где вину так легко переложить на партнёра, игнорируя тот факт, что один человек выбрал другого человека – причём именно этого, а не какого-то другого, – чтобы спроецировать на него свою тень. В тех местах, где партнёры соприкасаются, часто проявляется не только притяжение, но и конфликт, срабатывает паттерн, поэтому становится очень трудно определить, что находится в одном человеке, а что принадлежит другому. Многие супружеские ссоры, таким образом, на самом деле являются танцем теней, folie à deux, или парой, переживающей «безумие на двоих». В этом танце каждый играет хорошо знакомую ему роль, со знакомым партнёром, с предсказуемыми результатами.
Поскольку тень обитает в основном в бессознательном, извлечь её наружу сложно. Она превращается в головоломку: «Скажи мне, чего ты в себе не осознаёшь?» Однако то, что не осознаётся, владеет нами и часто причиняет вред людям, о которых мы заботимся или которые находятся в нашей власти. Добавьте к этому склонность эго отчуждаться от всего, что доставляет дискомфорт или вызывает трудности, и получите вполне закономерный результат – неуловимую тень.
Для подтверждения готовности относиться к тени со всей серьёзностью, что подчас требует героических усилий, предлагаю ответить на следующие семь вопросов. Если вы ответите на них со всей искренностью, то сможете расширить знания о себе и той части вашей личности, которая скрывается в тени, а также лучше понять других людей.
Pulsuz fraqment bitdi.