Kitabı oxu: «Англичане едут по России. Путевые записки британских путешественников XIX века»
Утверждено к печати Ученым советом ИЭА РАН
Ответственный редактор академик РАН В. А. Тишков
Рецензенты:
член-корреспондент РАН А. В. Головнёв (МАЭ (Кунсткамера) РАН) кандидат филологических наук, доцент Е.Г. Власова (ПГНИУ)
© И. В. Кучумов, перевод на русский язык, предисловие и примечания, 2021
© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021
Подлинные и вымышленные приключения джентльменов в российской глубинке
Девятнадцатый век – время зарождения массовых мобильностей1, которые стали практичски всеобщими в наши дни и постоянно усложняются. В отличие от древних миграций, модерновые перемещения охватывали не отдельные популяции, а все человечество. Включенные в эту книгу сочинения трех британских травелографов2 – лишь небольшая часть обширного массива работ, созданных иностранцами, совершавшими поездки по России. В XIX в. темы английских травелогов охватили весь мир, поскольку в это время географические открытия и колониальная активность приобрели небывалый размах3.
В публикуемых работах, представляющих собой рассказы о научно-познавательных и одновременно живописных путешествиях-обозрениях4 по Уралу, Россия выступает в качестве Другого, которое и для нас, читателей XXI в. – в большинстве своем представителей европейской культуры, тоже является
Другим. При этом мы смотрим на него не сами, а глазами иностранцев, которые по отношению к нам тоже являются Другими, т. е. объект рассмотрения – в данном случае локальные уральские культуры – является как бы Другим Других.
У всех авторов, чьи работы включены в настоящую книгу, присутствует полный набор сюжетов, характерных для литературы путешествий: аварии, стихийные бедствия, болезни, общение с попутчиками5. Вместе с тем всякое путешествие, особенно далеко от родины, – это поездка в иной мир, напоминающий или нет свой, поэтому каждое из публикуемых сочинений обладает собственным способом визуального восприятия и осмысления России – ведь «путешествие – не специальность и не имеет строгих правил»6. Ну а поездки в Россию в XIX в. для западноевропейцев вообще были настоящим приключением по причине малой популярности этого маршрута7. Редкие вояжи иностранцев на восток от российских столиц обычно заканчивались в Нижнем Новгороде, а тех, которые добирались до Урала и даже заглядывали дальше, вообще можно пересчитать по пальцам. Однако последующее развитие транспортных магистралей сделало эти маршруты для них возможными8. Именно записки трех таких смельчаков и составили настоящую книгу. Но кто были эти люди?
Один из самых выдающихся математиков и физиков своего времени, Уильям Споттисвуд являлся увлеченным путешественником и посетил ряд стран, которые тогда мало интересовали вояжеров: в частности, в 1856 г. он побывал в так называемой «Восточной России»9, и в 1857 г. опубликовал об этом увлекательный рассказ10, который сейчас впервые выходит на русском языке. Ученый родился 11 января 1825 г. в Лондоне и получил математическое образование. В 1870–1872 гг. он являлся президентом Лондонского математического, а в 1878–1883 гг. – Королевского обществ, был избран почетным доктором Кембриджского, Дублинского, Эдинбургского и Оксфордского университетов. Споттисвуд опубликовал свыше ста статей, несколько книг. Он скончался 27 июня 1883 г. от брюшного тифа в своем родном городе и был похоронен в Вестминстерском аббатстве. Его смерть стала большой утратой для Великобритании.
В начале 80 – х гг. позапрошлого века воображаемую «поездку» на Урал совершил шотландский эколог и лесовод Джон Кромби Браун (1808–1895)11. Россия была ему хорошо знакома – в 1833–1837 гг. он служил пастором Британо-американской конгрегационалистской церкви12 в Санкт-Петербурге. Позднее Браун занимался миссионерской деятельностью в Южной Африке, одновременно читал лекции по естествознанию, вернувшись в Шотландию, служил в церкви и вел научную работу. Он внес большой вклад в науку о лесе, издал ряд книг по этой теме – в частности, о лесах Финляндии и Карелии.
Позднее маршрут Брауна отчасти повторил, уже в реальности, шотландский металлург Джеймс Картмеллл Ридли. Он родился 25 марта (по др. данным 31 января13) 1844 г. в г. Ньюкасл-апон-Тайн на северо-восточном побережье Великобритании. Получив специальность инженера по обслуживанию паровозов, Ридли одно время работал техником на пароходе, позднее возглавлял ряд металлургических предприятий, а в 1871 г. запатентовал новую технологию производства чугуна и стали14. Скончался Ридли 27 декабря 1914 г. в своем родном городе в доме № 1 (он существует до сих пор) по ул. Бентинк-стрит. Предыстория его поездки по России такова. С 17 (29 н. ст.) по 24 августа (5 сентября) 1897 г. в Санкт-Петербурге проходила VII сессия Международного геологического конгресса, в работе которой приняли участие более семисот человек из двадцати семи стран15. За месяц до этого российское правительство организовало для гостей несколько «геологических экскурсий» по стране. Ридли принял участие в Уральской16 и затем выпустил об этом небольшую книжечку17. Его безыскусные путевые записки в жанре железнодорожного травелога18 – это интересный взгляд на Россию западного технократа.
К концу XIX в. Россия, во всяком случае те ее места, которые посетили три британца, уже была довольно неплохо объезжена, изучена и описана отечественными авторами. Говорить о том, что эти иностранцы открыли что-то новое, конечно же, нельзя, хотя, например, в сочинении Брауна присутствует немало занимательных историй и иных сведений, которые не представлены в литературе. Споттисвуд проплыл и проехал по довольно удаленным от Западной Европы землям, а Ридли знакомился с Россией в основном из окна железнодорожного вагона (примерно так же, только с палубы фрегата, знакомился с Японией И. А. Гончаров), но и до, и после них здесь побывали десятки исследователей. Особенно проигрывал в этом отношении Ридли – он ехал на поезде, который обычно перевозит своих пассажиров по местам, которые уже изучены19. Однако ограниченность и специфичность знаний большинства европейцев о России, отразившаяся на страницах их травелогов, позволяет увидеть, каким представлял Запад социальное пространство нашей страны20.
Один современный историк охарактеризовал путешествие как экзистенциальный излом, ведь «переступив порог, человек выпадает из своей привычной колеи, оказывается один на один с огромным неведомым миром»21. Действительно, на путешествии и рассказе о нем способ передвижения отражается не меньше, чем мотивация самой поездки, он влияет на темп и даже маршрут вояжа, тем самым сказываясь на восприятии путниками ландшафта и самих себя по отношению к нему22. Все публикуемые здесь авторы обладали возможностями достаточно объективно описать страну, поскольку перемещались (Браун делал это мысленно) исключительно по густонаселенным районам: и пароходы, и поезда были тогда тем местом, где (и это отмечают все путешественники) вступали в близкий (во всяком случае, в пространственном отношении) контакт представители различных групп населения23, поэтому такие поездки, – особенно, если путешественник обладал хорошей наблюдательностью, – могли дать хоть и поверхностное, но в общих чертах верное представление о стране24.
Авторы публикуемых в этой книге сочинений преодолевали российские просторы разными способами: Споттисвуд и Ридли – на поездах, пароходах, лодках, в конных экипажах и пешком, Браун – мысленно. Соответственно и подходы к описанию пространства были у них различными25. Вернувшись к себе домой, эти авторы поделились приобретенными ими знаниями о «культуре дороги»26 в России и оставили для будущих любителей поглазеть на нашу страну краткие наставления27 о том, как организовать пространство, обнулив его аритмию28. Споттисвуд, невольно следуя указаниям своего предшественника Д. Александера («Англичане, путешествующие по Европе, должны остерегаться, выказывая свои чувства по поводу тех общественных устоев, с которыми им приходится встречаться»29), заранее предупреждает таких смельчаков: «Путешественник должен быть терпеливым и снисходительным – отчасти потому, чтобы случайно не оскорбить нравы и обычаи местного населения». Наученный горьким опытом, теперь он сам поучает: «Если, ямщик предложит дорогу получше, нужно соглашаться. Бывалые путешественники знают, что в данном случае раздумывать не стоит». «Не берите с собой ящики: от ударов об их края и углы у вас образуются синяки на спине и ногах. Лучше возьмите плоские саквояжи и мягкие сумки, положите их на дно тарантаса на слой сена, поверх бросьте тонкий тюфяк и коврик, который кладут перед камином… В заднюю часть экипажа положите две или более пуховые подушки, только закажите их заранее», – цитирует одного из своих предшественников Браун, те самым объясняя, как нужно создавать мобильную систему, объединяющую человека и вещи30. Для знакомства с Москвой «не забудьте. взять с собой пару крепких башмаков», – в свою очередь наставляет Ридли31.
Типы пространств, осваиваемых этими тремя путешественниками в ходе своих поездок по России, были различными. Турне Споттисвуда – именно так он называет свое путешествие, на которое решился «из любопытства и ради удовольствия»32 – проходило по местам, где отсутствовали железные дороги и почти не ходили пароходы, где «все оказывается проблемой: и перемена лошадей, и удовлетворение потребности в отдыхе/сне, и удовлетворение голода»33. И если простой обыватель в таких обстоятельствах «не испытывает радости путешествия»34, то для ученого (хотя профессор Споттисвуд не ставил перед собой в этой поездке научных задач, но он же был выдающимся физиком!) это и привычно, и неизбежно, ибо ритмичность пространства, тишь да гладь только вредят исследованию, «зов неизведанного нового мира – не пугающие, а самые желанные звуки для Путешественника»35, «путешествие всегда включает… разные формы удовольствия и боли»36.
В XIX в. описания опасностей и страданий были обязательной стороной почти всякого травелога, тем самым усиливая его достоверность37. «Трудность пути – постоянное и неотъемлемое свойство; двигаться по пути, преодолевать его уже есть подвиг, подвижничество со стороны идущего подвижника, путника»38. Правда, Ридли избежал большинства этих проблем, ведь поезд, на котором он путешествовал, предоставлял пассажирам определенный комфорт. Еще меньше физических трудностей испытал Браун, «ездивший» по Уралу за своим письменным столом. И только на долю Споттисвуда выпали обычные для путешествующего по тогдашней России иностранца и многократно описанные в литературе мучения – в отличие от поезда и тем более виртуального перемещения, поездка на тарантасе обеспечивала максимальное взаимодействие вояжера с окружающим пространством39. Ко всему прочему, английского математика постоянно пугали наличием на дорогах разбойников: «Одни советовали нам прервать путешествие, другие – ездить только днем, третьи – уделять особое внимание безопасности, четвертые просто излагали подробности недавнего происшествия…» – «дорога традиционно воспринималась как зона насилия, где всегда надо быть готовым к нападению и отпору»40. Несмотря на то, что ничего подобного с путешественником не произошло (обычно рассказы о нападениях грабителей не подтверждались41, так как, скорее всего, часто имели фольклорную основу), он предупреждает своих будущих последователей: в России ухо нужно держать востро!
Как известно, практически всякое антропологическое (этнографическое) исследование основывается на свидетельствах информантов – носителей знаний об изучаемой культуре. Поэтому предпринятое Брауном воображаемое (интеллектуальное) полевое исследование, чем-то напоминающее написанный на основе опубликованных источников роман лично не знакомого с российским Востоком Жюля Верна «Клодиус Бомбарнак» или поэтическое собрание субъективных ощущений Блэза Сандрара о России «Проза о транссибирском экспрессе и маленькой Жанне Французской» (1913 г.), сегодня может показаться оксюмороном. Однако в то время этот жанр был довольно обычен и пользовался большой популярностью: достаточно сказать, что устроенный на Всемирной выставке в Париже в 1900 г. аттракцион – 45-минутная «поездка» из Москвы в Пекин на поезде, за окнами которого проплывали ландшафты, запечатленные на огромном панорамном полотне, имел оглушительный успех у публики42.
В воображаемом путешествии информаторами обычно становятся книги или иные источники. Но насколько объективными могут быть сведения, добытые таким способом? Французский литературовед и психолог Пьер Байяр ответил на этот вопрос довольно провокативно: «Нет никаких доказательств того, что, именно путешествуя, мы можем лучше узнать город или страну, с которыми до того были незнакомы. Наоборот, все наводит нас на противоположные мысли, в том числе и опыт многих писателей: бесспорно, лучший способ рассуждать о далеких краях – делать это, не выходя из дома». Порой описания земель, где авторы никогда не бывали, «оказываются куда реалистичней, чем тексты писателей, которые сочли своим долгом отправиться в эти места лично»43.
Хронотоп повествования Брауна многомерен и существенно отличается от воображаемой поездки по России, которую в XVIII в. «совершил», в частности, француз П.-Ш. Левек44. У обычного путешественника событийный ряд имеет прямое линейное построение, обусловленное необходимостью рассказывать о перемещениях повествователя «и событиях, с ним происходящих, в хронологическом порядке. Повествователь в этом жанре не имеет права переходить из будущего в прошлое и наоборот, произвольно менять порядок событий. Он "обязан" вести читателя за собой строго по маршруту»45. Но Браун последовательно описывает свой «маршрут» только в начале, а по «достижении» уральских предгорий его «поездка» становится нелинейной.
Воображаемое путешествие наглядно подтверждает вывод Эйнштейна о локальности времени, его привязанности к конкретной системе наблюдения и измерения. Странствуя по Росси в годы, когда основным средством передвижения по ней был не поезд, а пароход и гужевой транспорт, ментальный исследователь Урала Браун передвигается в пространстве быстрее современных авиалайнеров и космических кораблей. Он делает это с помощью мысли, а железнодорожными рельсами и руслами судоходных рек ему служат книги, рассказы друзей, информаторов и бывших сослуживцев (псевдоинклюзивное включение их в действие является у него элементом авторской экспрессии46), причем не только периода «поездки» – у брикольера (а Браун, несомненно, является таковым) все идет в дело47. Кстати, благодаря использованию одновременно нескольких литературных жанров (повествования, воспоминаний, анекдотов, преданий, публицистики, нон-фикшн, эпистолярных вставок и т. д.), что, по мнению исследователей, является обязательным для текстов путешествий48, травелог воображаемого путешественника приближается к художественному произведению. Впрочем, большинство таких сочинений в XIX в. были не только научными, но и литературными конструкциями49.
Применяя метод «передоверенного путешествия», т. е. выстраивая свои «воспоминания» на основе чужих круизов50, шотландский лесовод «перемещается» по Уралу не из одного географического пункта в другой, а присутствует сразу во всех (ср. принцип квантовой суперпозиции), и в его книге одновременно наличествуют образы биографического, исторического, космического, календарного и суточного времени. Пространство как таковое в этерналистском по сути сочинении Брауна исчезает, оно обнуляется, и пространственно-временной континуум разрушается51. В реальности такое невозможно52. Брауна мало интересует сам путь и переживание расстояния – их у него нет. Его, как и реальных путешественников новейшего времени, больше заботит не сам маршрут, а отдельные точки на нем, места остановок, где можно произвести исследования53. «Неполноценность» сконструированного Брауном пространства54 способствовала субъективности его суждений, и это не связано со спецификой воображаемого путешествия (такое может случиться и с реальным вояжером-разиней): просто автор использовал достаточно узкий круг источников.
У воображаемого путешествия Брауна имеется тот же набор элементов, что и у реальной поездки. Вояжер присутствует в своем сочинении, у него есть реализаторы маршрута: корректирующие путь перевозчики, проводники/экскурсоводы (письма его друзей и записки предшественников – путеводителей как таковых тогда не было55), функцией которых является интерпретация локального текста, исполняющие роль случайного фактора в реализации экспедиционной программы друзья-«попутчики» (многочисленные рассказчики), и, наконец, автохтоны (местные информанты) – творцы и хранители локальных мифов56.
Ридли и Споттисвуд не имели того бэкграунда, которым обладал Браун, – ранее они не бывали в России. Ридли посетил царскую империю в годы, когда ее территория стремительно покрывалась сетью железных дорог, обладавших несомненным преимуществом перед параходом и тарантасом в отношении скорости передвижения. Однако общение автора с местными жителями в силу обстоятельств происходило в основном в рамках его профессиональных интересов (правда, технических аспектов в своих записках он не касается57), поэтому собеседниками англичанина чаще всего выступали инженеры, геологи, естествоиспытатели и чиновники. Наблюдения Ридли над бытом остального населения России – очень поверхностные и мимолетные, они, как правило, сделаны из окна поезда (уже и так сжимавшего пространство и устранявшего из него значительные фрагменты58), с палубы парохода или с дрожек. Вне своей профессиональной среды автор книги более или менее подробно рассказывает только о той категории россиян, с которой ему пришлось непосредственно и постоянно общаться в течение трех месяцев, проведенных в поездке, – кучерах59.
Кстати, турне Ридли и Соттисвуда методом «галопом по Европам» – вовсе не проявление их легкомыслия, а восходящая, в частности, к Ф. Бэкону британская концепция путешествий по незнакомым странам. Знаменитый английский философ наставлял потенциального вояжера следующим образом (и, судя по всему, публикуемые в настоящей книге авторы строго придерживались этих указаний): «Пусть не медлит подолгу в одном городе, а уделяет каждому столько внимания, сколько тот заслуживает (но не чересчур много), и, даже находясь в одном городе, пусть переезжает с квартиры на квартиру в разных его концах: это отличный способ заводить знакомства. Пусть не ищет общества соотечественников и столуется там, где есть хорошее общество из числа местных жителей. При переездах же с одного места на другое пусть добывает рекомендательные письма к тамошним знатным особам, дабы заручиться содействием в том, что он захочет узнать или осмотреть. Таким путем он сможет с большой пользой сократить срок своего путешествия. Что касается знакомств, которых надлежит искать в путешествиях, то наиболее полезны знакомства с секретарями и чиновниками при посланниках, ибо таким образом, путешествуя по одной стране, можно получить сведения о многих. Пусть также посещает всякого рода именитых людей, прославленных за рубежами их родины, дабы убедиться, насколько заслужена их слава»60.
Воспринимая Россию как Другое, авторы публикуемых в настоящей книге произведений постоянно – напрямую или косвенно – сравнивают ее со Своим61, ведь травелог – «это всегда личный сюжет, диалог авторского "я" или героя с местом, с городом, со своим прошлым, со своим настоящим, со своей историей, культурой. Это не только хронология поездки, но и рефлексия и переживания увиденного»62. Споттисвуд и Ридли снисходительно оценивают российское социальное пространство, не слишком применяя к нему собственные представления о подлинной Цивилизации – они просто его наблюдают и относительно беспристрастно описывают. Но если эти два автора стремились попасть в российский Хаос63(впрочем, Ридли к нему едва успел прикоснуться), чтобы его изучить, то Браун как истинный британский интеллектуал, для которого «любое "иное", особое, непохожее не просто рассматривается по отношению к норме, т. е. соответствующему британскому образцу, как несовпадение с ней, недоразвитость, отклонение, ошибка»64, старался это не-пространство ментально колонизировать, преодолеть путем преобразования в Цивилизацию, в Космос, запустить негэнтропию, т. е. вести дела честно, добиваться разоблачения и наказания взяточников, казнокрадов, нерадивых работников и лентяев. Его заботит не только состояние лесоводства в России65, но и экология ее «души» – он ведь был христианский миссионер! Разумеется, все его усилия в этом направлении оказались тщетными, демиурга из шотландского Дон Кихота не получилось, русский Хаос так и не превратился у него в английский Порядок. В своей книге автор приводит множество примеров того, как его соотечественники в условиях российской действительности сами архаизировались, варваризировались и, приняв существовавшие правила игры (вплоть до использования практик крепостного права), в итоге проиграли в противостоянии Хаосу, будучи не в силах сопротивляться энтропии, постоянно выделяемой российским обществом66. Так что если с экзогенным влиянием на технологическое развитие, в частности, уральской индустрии дело обстояло относительно неплохо67, то социальные, культурные и ментальные изменения в стране происходили гораздо медленнее.
Характеристика Российской империи, которую представили своим читателям эти три путешественника, существенно отличалась от представлений, утвердившихся в Западной Европе задолго до XIX в. В массовом сознании западноевропейцев Россия часто выступала как гомогенная культурная общность, а ее природно-географические особенности целиком укладывались в характеристику климатических условий Сибири, описываемых топофобными пейоративами. Считается, что такое представление о нашей стране сложилось в эпоху Просвещения68, при этом французские, английские и немецкие академические публикации, утверждавшие обратное, видимо, оставались уделом довольно узкой части общества, ибо властителями дум образованной западной публики были сочинения маркиза де Кюстина и его последователей. Для опровержения этих географических стереотипов все три публикуемых путешественника постоянно обращаются к географии. В частности, Урал у них, как и в синхронных русских травелогах, характеризуется триединством горы, леса и реки с особым выделением горных заводов69: с одной стороны, активное использование знакомых западноевропейскому читателю символов70 снижало в его глазах степень алогичности и враждебности российских пространств, а с другой – демонстрировало, что эти земли вовсе не безлюдны и в какой-то мере уже цивилизованы. Споттисвуд, Браун и Ридли решительно разрушали бытовавшие на Западе суждения о России как исключительно холодной и мрачной (а в политическом отношении деспотичной) стране71, убеждая публику, что на самом деле империя царей состоит из множества природно-географических зон, природная среда и климат которых не так уж и сильно отличаются от британских.
Следует заметить, что в текстах Споттисвуда и Ридли (у Брауна по понятным причинам – реже), как и у многих других европейских путешественников, присутствует не только тщательная фиксация всех отрезков маршрута (это было очень важно для правильного определения своего местоположения, поскольку в России того времени дорога как один из важнейших параметров этого находилась вне культуры72, практически отсутствовала в привычном для европейца виде73), но и точная (у Ридли – вплоть до минуты) хронология нахождения в узловых точках пространства74. Разумеется, это было не случайно – у большей части населения нашей страны «время разумелось цикличным, растяжимым, процессуальным. Крестьяне придерживаются официального времени в рамках календаря, когда выходят из своего микромира во внешний для них. Но и в разносторонних контактах с ним, когда дело заходило о событийной стороне жизни, крестьяне опять погружались в "свое" время, как бы встроенное внутрь официального, государственного»75. На Урале простые люди зачастую определяли время суток по тени от палочки, вставленной в середину доски76.
Огромные расстояния, дефицит или фактически отсутствие европейской хронологической системы таили в себе опасность почти полного растворения европейца в чужом для него мире, несли угрозу «одичания». Поэтому постоянное напоминание о времени и температуре воздуха в привычной нам метрологии разграничивает у авторов космологический и исторический способы описания, является одним из важнейших маркеров цивилизации, служит защитой собственной идентичности, ограждает путешественника от деевропеизации в условиях иной культурной среды, предотвращает угрозу возврата в собственное далекое прошлое, ведь «путешествия в пространстве – это и перемещения во времени»77. Поскольку в мифопоэтическом мире путешествия не действуют законы физики, прибытие вояжера туда, где присутствуют традиционные культуры, позволяет ему опровергнуть гипотезу С. Хокинга о защищенности хронологии, математически не допускающую перемещения в прошлое, и оказаться во вселенной К. Гёделя, в которой такая миграция возможна. Менее последовательно авторы придерживаются единообразия в обозначении расстояний: в своих текстах они используют как английские ярды и мили (а также метрические километры), так и русские версты, – известно, что Порядок и Хаос, цивилизация и варварство обычно находятся в динамическом единстве.
Несмотря на то, что большинство западноевропейских исследований XIX в. носят крайне этноцентрический характер, в которых незападные народы почти неизменно находятся на низких уровнях в иерархии культурного развития78, а начиная с середины века в их классификации все больше проникал расизм79, у Споттисвуда, Брауна и даже изучавшего Россию в основном из окна железнодорожного вагона Ридли наша страна показана как сложная в культурном, социальном и географическом отношениях территория. Это достигалось ими с помощью создания на страницах своих сочинений «сложноподчиненного синтаксиса природного и культурного пространства и многомерной системы ориентиров»80. Такая репрезентация России выглядела в тогдашней Англии весьма необычно, являлась маргинальной81 и не оказала решающего воздействия на образ нашей страны, сложившийся к тому времени в обыденном сознании англичан, – отчасти потому, что проигрывала стереотипам, господствовавшим в более массовой литературе82.
Споттисвуд путешествовал по царской империи вскоре после окончания Крымской войны 1853–1856 гг., в которой Великобритания являлась противником России, но русофобские настроения, доминировавшие в то время в английском общественном мнении и прессе, совершенно не сказались на записках этого искателя приключений: он сразу предупреждает читателя, что не будет касаться вопросов политики, потому что «за столь короткое время объективно оценить политическое и общественное устройство России и ее экономику невозможно», и его «как простого путешественника прежде всего интересовали… особенно малоизвестные места». Что ж, британская политика по отношению к России всегда отличалась прагматизмом, и сотрудничество двух стран имело место даже в периоды их военного противостояния83, о чем также упоминает Споттисвуд.
Браун, изобретая свою Россию, опирался на публикации, рассказы (зачастую субъективные) друзей и обобщал в рамках тогдашнего западного дискурса собственный опыт, полученный вне Урала (на основе «посещения» которого делал широкие выводы): известно, что «на построение травелога большое влияние оказывают и предшествующие путешествия по тем же самым местам. Последующие травелоги наследуют ту систему авторской ритмизации природного и первично окультуренного пространства, которую предприняли в своих травелогах путешественники-авторитеты, и кажутся (а часто и являются) пересказом и литературной обработкой предшествующих. В результате. в общественном сознании формируется определенный образ пространства, ритмические и аритмические признаки которого могут быть довольно далеки от реальной действительности»84. На примере Урала, которого он никогда не видел, Браун сделал попытку охарактеризовать российскую цивилизацию в целом. Отдельные антироссийские коннотации в его книге, очевидно, были вызваны внешнеполитическими факторами85, но при этом не приобретают у автора патологических форм. И все же в созданном им образе России пропорции и расстояния в сравнении с реальностью искажены, из него изъяты целые пласты (преимущественно, положительные) – напомним, что «травелог далеко не всегда адекватно отражает реальное пространство путешествия, в особенности его природные и первичные культурные ритмы и аритмию»86.
По-своему стремясь достичь достоверности при описании чужой культуры, Браун намеренно концентрирует внимание на негативных сторонах русской жизни87, зачастую делая на их основе широкие обобщения, а при рассказе о тех или иных бытовых явлениях часто прибегает к экспрессивным номинациям, в чем-то напоминая Кюстина, знаменитое сочинение которого он не мог не знать. «Взгляд путешественника – всегда взгляд чужака, который способен увидеть то, что слишком привычно для аборигенов и потому не замечается ими самими. С другой стороны, он свободнее в своих оценках (хотя, разумеется, свобода оценок не означает беспристрастности) и может позволить себе быть нелицеприятным. Поэтому образ внимательного и вдумчивого путешественника является весьма подходящей маской для критически настроенного автора»88. Для того, чтобы Продукт (итоговый отчет) Путешествия был востребован своим обществом и отвечал на его физические и метафизические запросы, он должен быть создан на языке Своей культуры89, поэтому Браун не выходит за рамки многовековой традиции восприятия нашей страны на Западе как азиатского царства варваров, несущего угрозу Цивилизации. Кстати, этим объясняется и то, что все три публикуемых нами автора в той или иной мере подспудно ощущали определенную потенциальную опасность, исходящую от империи царей. К тому же на аксиологии книги Брауна сказался вектор его «путешествия». Все реальные европейские путешественники попадали из Цивилизации в Дикость и Варварство с запада, ведь до появления современных средств сообщения до отдаленных мест приходилось добираться через «цивилизованные» территории. Напротив, воображаемый путешественник может начать свой путь откуда угодно и совершать в пространстве произвольные перемещения, поэтому, в отличие от Споттисвуда и Ридли, шотландский лесовод в основном «двигался» из Хаоса в Цивилизацию.
Через несколько лет после «путешествия» Брауна наступила, как сказали бы сегодня, «разрядка», и в конце XIX в. англичане видели в русских не извечных врагов, а «народ, только находящийся на пути к цивилизации, ибо, несмотря на величайшие произведения науки и культуры, созданные просвещенной верхушкой общества, большинство населения было неграмотно и находилось во власти многочисленных предрассудков»90. Считается, что чем сложнее система (а родная цивилизация трех путешественников была одной из самых сложных в мире), тем она более открыта для приема материи, энергии и информации91. В путешествиях западноевропейцы учились и приобретали новые знания, становились, как считалось, более добродетельными, и в конечном счете восстанавливали единство человечества, утраченное после вавилонского разделения92.
«Российский опыт социокультурного развития, – отмечает уральский историк Е. В. Алексеева, – вызывал большой интерес у западных специалистов, представлялся заслуживающим внимания и привлекательным для представителей европейской культуры»93. Встретив в России исключительно теплое к себе отношение, Ридли постарался ответить взаимностью, увидев в образе жизни русских прежде всего положительные моменты, а кое-что даже посчитав нужным перенять. В этой связи стоит заметить, что одной из функций записок о путешествии является стремление «изменить [собственный] социум, помочь ему совершить акт самотранценденции, избавиться от каких-то стереотипов, стать духовно богаче, пропитать его кодами и смыслами других культур или метафизических миров»94 (ср. в этой связи замечание А. Камю, что «путешествие как самая великая наука и серьезная наука помогает нам вновь обрести себя»95).
В отличие от Ридли, Браун и Споттисвуд прибегают к историческим экскурсам, ведь исторические, географические и языковые особенности региона будущей поездки обычно учитываются при составлении маршрута путешествия96. А обращение к этнографии и юмору («анекдотами полны в обязательном порядке все травелоги иностранцев (быть в варварской России и не увидеть ничего замечательно смешного просто невозможно)»97) позволяет авторам преодолеть пресловутую скуку отдельных фрагментов российского ландшафта и усиливает его пространственное восприятие (у Брауна этнографические наблюдения используются еще и для весьма субъективных политических обобщений).
Важное место в сочинениях всех трех авторов занимает экзотика. Споттисвуд, Браун и Ридли стараются растолковать читателю «душу России» посредством описаний необъятных просторов страны, золотых куполов ее церквей, березовых рощ, сурового климата, плохих дорог, красных рубах крестьян, необычных видов транспорта, дружелюбию людей, а также нищеты и различных человеческих пороков, якобы отличающих русских. Как и, в принципе, все путешественники, публикуемые в настоящей книге авторы, используя ограниченный круг источников, создавали свой субъективный, обобщенный образ России, который лег в основу восприятия нашей страны на Западе. Для этого они не ограничивались собственными полевыми материалами, а широко привлекали географические, политические, исторические и лингвистические сведения (вдобавок Споттисвуд и Браун использовали рассказы своих предшественников).
Для всех трех путешественников характерно уважительное отношение к нашей стране. С большой любовью, а часто и с сочувствием они пишут о России и ее населении, нередко пытаясь переубедить себя и вызвать положительные эмоции и интерес у читателя даже при описании того, что внутренне не могут принять или понять, – поволжских и уральских пейзажей, которые кажутся им скучными и однообразными (впрочем, об унылости ландшафта России писали очень многие западные путешественники98), особенностей характеров отдельных социальных и этнических групп и т. д., а для снятия потенциально негативного восприятия того или иного явления зачастую прибегают, как уже говорилось, к иронии и юмору. Все три публикуемых сейчас английских путешественника, наряду с некоторыми другими своими соотечественниками (в частности, с упомянутым выше Д. Александером), стояли у истоков деконструкции английского и, шире, западноевропейского мифа о «дикости», «варварстве» и вообще «неправильности» России99, деконструкции, которая в полной мере началась только на рубеже XIX–XX в. и не завершена до сих пор100.
В русском переводе книги Споттисвуда снято приложение, состоящее из статистико-экономических сведений, не представляющих интереса для современного читателя. В английском оригинале книга Брауна называется «Лесное хозяйство в горнозаводских районах Урала, что в Восточной России», но такого рода информации в ней немного, к тому же автор часто выходит довольно далеко за рамки своей темы, поэтому при подготовке русского издания было предложено более точное название его работы и значительно сокращен текст. Сочинение Ридли печатается целиком. Все постраничные примечания принадлежат автору вступительной статьи. Иллюстрации, помещенные в книге – авторские (у Споттисвуда – его собственные акварели, у Ридли – фотографии).
И. В. Кучумов,
кандидат исторических наук
Уильям Споттисвуд
Путешествие на тарантасе по Восточной России осенью 1856 года
Предисловие
Несмотря на то, что места, доступные для посещения в летнее время, с точки зрения географии изучены хорошо, они все еще таят в себе немало интересного, которое может обнаружить любитель после того, как первопроходцы и научные миссии завершат свою работу. Ни один уголок земли нельзя считать полностью изученным, пока его не опишет целый ряд людей, побывавших в нем в разное время и при различных обстоятельствах: это могут быть частные лица, посланцы правительства и пассажиры, чьи наблюдения ограничиваются мимолетными впечатлениями и повседневной дорожной рутиной, а также более широкий круг странствующих.
За исключением самоотверженного вояжа Олифанта101 вдоль Волги, Восточную Россию обследовали почти исключительно ученые экспедиции Гумбольдта102, Мурчисона103, Оммер де Гелль104, Гёбеля105 и ряд более ранних исследователей. Их поездки носили научный характер, поэтому позволю себе предположить, что кому-то захочется совершить простое турне по этим землям. Почему турне? Да потому что его может осуществить всякий, кому не жалко потратить на это три месяца и провести несколько бессонных ночей. Поскольку в ходе поездки со мной не случилось никаких происшествий или невероятных приключений, эти записки могут показаться широкому читателю скучными, но, возможно, будут полезны тем, кто захочет повторить мой маршрут. Я отнюдь не хочу сказать, что мне недоставало храбрости и решимости, просто задержка в пути – это самая большая неприятность, которая только может выпасть на долю ограниченного во времени туриста.
Для будущих путешественников сообщаю, что я отправился в Санкт-Петербург через Берлин и Варшаву, выбрав почтовый тракт вместо поездки по морю, – с одной стороны, чтобы увидеть всю совокупность территории, которую планировал посетить, а с другой – чтобы набраться опыта езды на русских перекладных еще до того, как окажусь там, куда редко попадают мои соотечественники. Из Санкт-Петербурга я отправился поездом в Москву, откуда и начну свой рассказ. Даты и время моего прибытия в ключевые пункты маршрута и пребывания в них я стараюсь указывать достаточно точно, чтобы читатель мог представить, как мы передвигались, однако подробные сведения о расходах, расстояниях и ночлеге можно получить из «Путеводителя по России»106, чье новое издание, надеюсь, со временем выйдет107. Замечу еще, что у нас на руках были обычные паспорта, выдаваемые полицией во всех губернских столицах.
Моим единственным спутником в этой поездке был Джеймс Лозерон (в книге он обозначен инициалом Л.), человек очень ответственный и деловой. В основном благодаря его неутомимой энергии и энтузиазму мы за короткое время преодолели огромное расстояние.
За исключением шестой и десятой глав, в основе книги лежат мои беглые путевые заметки. Встреченные нами народности описаны по моим личным наблюдениям и работам ведущих исследователей, в частности, публикациям и устным рассказам профессора Макса Мюллера108. Что касается сообщения о посещении буддийского храма, то я не стал сухо излагать калмыцкую религию и теологию, а попытался заговорить языком буддийского паломника, при этом ничего не придумывая и заимствуя обороты речи из буддистских сочинений, обычаев, обрядов и нынешнего мировоззрения приверженцев этой религии.
В написании имен собственных я нередко нарушаю нормы, чтобы, не претендуя на научное открытие, передавать звуки русского языка как можно точнее – например, букву «ж» я обозначаю буквосочетанием «zh», а не «j», ибо с точки зрения языка русская буква «ж» имеет такое же отношение к «z», как «sh» к «s» и фонетически она ближе к английскому звуку [ʒ], чем к французскому [ʒi] и уж совершенно не похожа на наш [dʒeɪ]109. В остальных случаях – когда, в частности, звук конечного согласного заменяется следующей за ним непроизносимой гласной, возникали трудности, но я все же полагаю, что эти буквы вполне можно произносить по-английски – за исключением v в окончаниях – ov, которое выговаривается ближе к [ef], поэтому в данном случае я пишу v вместо привычных нам f или ff, ибо русское «в» – это и есть наша буква v (я сохранил ff на конце лишь в случае с фамилией Saposhnikoff, потому что этот джентльмен подписывается на латинице именно так110).
Я сознательно не касаюсь политических вопросов, потому что не это было моей целью ни во время поездки, ни сейчас: меня как простого путешественника прежде всего интересовали земли, по которым мы проезжали, особенно малоизвестные места. Действительно, за столь короткое время объективно оценить политическое и общественное устройство России и ее экономику невозможно, можно лишь подивиться почти неисчерпаемым природным богатствам этой страны – лесам, черноземным полям, лугам и удивительным водным артериям, связанным друг с другом короткими протоками. Столь же поразительны обусловленные большими расстояниями между селениями и фактическим отсутствием отдельно стоящих построек слабые социальные и хозяйственные связи ее сельского населения. И, наконец, низкий культурный уровень русского народа, его очевидная неспособность усваивать все лучшее и новое, своеобразие религиозных представлений и множество других особенностей страны и ее институтов приводят к тому, что в России западная культура лишь едва прикрывает восточное варварство подобно меховой шубе, наспех наброшенной на окоченевшего и беспомощного путника, который, однако, в один прекрасный момент пробудится и станет похожим на остальной западный мир.
Глава I
Отъезд из Москвы. – Владимир. – Прибытие в Нижний. – С высоты Нижегородского кремля. – Ярмарка. – Пароход. – Пассажиры. – Макарьев. – Староверы. – Пристань. – Прибытие в Казань.
Колокола московских «сорока сороков»111 церквей извещали о том, что армейские части, стоявшие лагерем у города, и разношерстная толпа людей, прибывших со всех концов империи, приветствуют нового царя112. Иноземные экипажи, туземные дрожки и казачьи курьеры мчались по улицам, и, казалось, целиком были поглощены этим великим событием. Когда я в последний раз бросил взгляд с кремлевского вала, солнце уже перевалило за Воробьевы горы, с которых этот город лицезрел Наполеон113, и приближалось к горизонту. В вечернем свете позолоченные и разноцветные купола церквей приобрели еще более насыщенный окрас.
Я не сразу отправился в путь, а решил, как и хотел, дождаться 3 сентября рассвета. К тому же пришлось долго объяснять полицейским чинам, что нам нужно получить разрешение на выезд из Москвы до окончания коронации, и что времени на сборы и загрузку дилижанса у нас мало. В Нижний Новгород дважды в неделю ходит почтовая карета, а в остальные дни – дилижанс: первая преодолевает этот путь за 36 часов, а второй – за пару суток. Нам выпало отправиться на дилижансе, но, дав кучерам деньги «на водку», т. е. на выпивку, мы сумели доехать до пункта назначения за 41 час. Большую помощь в подготовке нашего турне нам оказал управляющий почтовыми каретами, немец по национальности мистер Рейнбот, умственная одаренность и учтивость которого хорошо известны всем москвичам114. Наши экипажи были довольно тяжелые, но крепкие и надежные, а их колеса вызывали восхищение всякого, кто имел опыт езды в довольно шаткой повозке из Варшавы в Петербург в качестве правительственного курьера. Новое шоссе было превосходным, и салон дилижанса для нас, взявших с собой много провизии, находился вне всяких похвал.
Местность между Москвой и Нижним холмистая и большей частью покрыта сосновыми и березовыми лесами, землепашеством здесь занимаются главным образом на возвышенностях по причине заболоченности низин. В пути мы встретили лишь несколько великолепных деревьев, ибо пространство по обеим сторонам дороги всегда стараются держать открытым, чтобы устранить всякую опасность для проезжающих. Уничтожение лесов давно вызывает тревогу. Бесспорно, что вблизи судоходных рек потребляется огромное количество строительной древесины, а в Петербургской и Московской губерниях с каждым годом все сложнее бывает достать дрова. Но пока леса покрывают треть всей Европейской России, по-видимому, беспокоиться особо не стоит, к тому же потребность страны в древесине, а также побудительные мотивы и возможности для ее расточительства в последнее время снизились в результате активной разработки торфяников в Московской губернии и других частях империи, открытия залежей угля на Урале и антрацита на Донбассе. Как известно, дефицит обычно приводит к более экономному хозяйствованию. Использовать торф в качестве топлива выгоднее – говорят, его 2 куб. фута заменяют 3 куб. фута дров.
Единственным крупным городом между Москвой и Нижним Новгородом оказывается Владимир, некогда являвшийся столицей владимирских князей, которые долго и успешно боролись со своими восточными соседями – татарами. Сейчас он знаменит своими вишневыми садами115. Мы прибыли туда на следующий день после отъезда из Москвы и, перекусив в экипаже, отправились гулять по городу, пока наш ямщик обедал. Владимир красиво расположен в широкой зеленой долине Клязьмы, впадающей в Оку. Несмотря на погожий день и радующее глаз изобилие церковных куполов, мне не терпелось ехать дальше, поэтому я с тоской поглядывал на дорогу, тянущуюся по восточному холму в направлении Нижнего.
На следующее утро мы прибыли в Нижегородскую губернию. Казалось, что дороге, деревьям и длинным вереницам повозок – по двадцать, пятьдесят и даже по сотне сразу, везущих с ярмарки азиатские товары, – не будет конца, как вдруг с очередной возвышенности и поредевшего леса показалась Волга. Нижний (Нижний Новгород) расположен на склонах высокого мыса в месте слияния Оки и Волги. Замечено, что правый берег почти всех русских рек высокий, а левый – низкий. Так в основном обстоит дело и на той части Волги, где я побывал. Кроме того, Ока издалека видна с равнин юго-западнее нее, она огибает уходящие в голубую даль холмы до места, где стоит Нижний. Дорога, которая уже несколько часов была совершенно прямой, свернула налево, когда мы приблизились к этому месту, открыв нам вид на деревянный городок, в котором проходит ярмарка, и на небольшой лес мачт, тянувшийся вдоль рек за ней. Ярмарка расположена в низине между двумя реками у их слияния, и в августе и отчасти в сентябре это, вероятно, очень людное, если не одно из самых оживленных мест в мире, а в остальное время оно пустует. Застроена ярмарка строго регулярно: у всех улиц имеются названия, дома пронумерованы. В центре расположено большое каменное здание, в котором находятся резиденция губернатора, полиция, почта и прочие учреждения116, а на окраине имеются русская церковь117 и мечеть118. На территории ярмарки находится множество кафе, где, кстати, подают не кофе, а чай, и лучший в Нижнем ресторан. В ярмарочном городке под мощеными улицами проложены канализационные трубы – говорят, что их общая протяженность весьма велика. За порядком здесь следит особый казачий полк119.
В Нижний нужно въезжать со стороны ярмарки, поэтому мы очутились на какой-то ухабистой улице с лавками, набитыми сибирскими товарами и снующими грузными, неторопливыми мужиками. Наш тарантас на несколько минут остановился у почтовой станции, и прохожие забросали меня вопросами, на которые я не успевал отвечать, а потом с грохотом поехал по плавучему мосту через Оку120 до «гостиницы» (так русские называют отель), расположенной сразу на другом береге реки121. Видимо, сервис в ней со времен Олифанта значительно улучшился. Правда, нам пришлось самим подмести комнату, отказаться от матрацев и добиться значительного снижения платы за проживание.
Из моего окна открывался прекрасный вид на мост с его бесконечным потоком телег, дрожек и людей, двигавшихся на ярмарку и обратно, и на любопытное скопище речных судов – от огромных восточных астраханских барж до маленьких каноэ, которые курсируют по реке, когда мост разводят для пропуска больших челнов. Отель очень удобно расположен – менее чем в пяти минутах езды от центра ярмарки. На противоположной от моста стороне картина совершенно иная. Через загородные леса можно попасть на вершину холма, с которого открывается великолепный вид. Нижний, подобно Москве, Казани и другим русским городам обладает собственным кремлем, и прогулка по его валу – одно из самых приятных занятий, какие только можно себе представить. На западе виднеются медленно текущие навстречу друг другу две реки и прямое, пересекающее лес Московское шоссе, а потом все теряется за горизонтом. Ниже нас раскинулся деревянный город, погруженный в облако пыли, которая в дни ярмарки окутывает его весь день. Реку заполняли медленно плывшие с обвисшими в штиль парусами суда, туда-сюда снующие пароходики – одни сами по себе, а другие с длинными рядами барж, которые искривлялись, когда буксиры бросали якорь напротив города. Едва различимые песни моряков приятно ласкали слух. Река текла на восток, и на следующий день мы надеялись последовать за ней.

Вид с Нижнего Новгорода
В ярмарочном городке насчитывается примерно две с половиной тысячи лавок и чуть ли не двести тысяч человек, но, кажется, это число всех его посетителей. Однако изобилие здесь того, что может представлять интерес для путешественника, а именно европейских и азиатских товаров, не подлежит сомнению. Больше всего изумляют уральские железо и медь, китайский чай – как дорогих сортов, так и кирпичный, привезенный бухарскими купцами индийский и китайский хлопок, сибирские меха и разнообразная продукция закавказских губерний. Поскольку здесь не принято рекламировать свой товар и даже рассказывать о нем, приходится заходить в лавки и перебирать там все подряд: я, например, обшарил примерно шестьдесят-семьдесят лавок и в итоге стал обладателем сибирского ковра, жестяного фонаря, двух накидок из черной бухарской овчины, или, как их называют, карагасов, чая и трех карикатур на военную тематику. Все это я отослал на родину через англичанина, которого неоднократно встречал на пути сюда и уговорил приехать в Нижний, правда, не смог убедить его поехать со мной дальше.
Наше пребывание в Нижнем совпало с завершением ярмарки, и об этом возвестил спуск флага с ее офиса122. Процессия священнослужителей в торжественных одеяниях с хоругвями и прочими священными атрибутами шла по улицам, чтобы помолится благополучному завершению мероприятия и за всех его участников, и удачи ему в будущем – у русских это составляет большинство молитв. Приближение процессии православные встретили, сняв головные уборы и кланяясь, а несколько фигур восточного типа изгибом губ и покачиванием голов, облаченных в тюрбаны, демонстрировали гордую магометанскую надменность. Многие лавки уже закрылись, но после официального окончания торгов купцы со своими товарами оставались в городе еще две с лишним недели.
Я очень благодарен мистеру Гранту123, англичанину, который возглавлял Волжское пароходство124. Он не только обратил мое внимание на многие товары, которые без него я бы, вероятно, упустил из виду, но и помог решить ряд формальностей. Путешествуя по России, иностранец, наряду с множеством других мелких забот, обязан получать новый паспорт в столице каждой губернии, по которой проезжает. Конечно, это правило строго не соблюдается, и обычно паспорт выдают для проезда сразу по нескольким губерниям – так, в год нашего турне в Петербурге этот документ предоставляли либо до Москвы, либо до Нижнего (в нем я получил его до Перми), в главном городе Оренбургской губернии Уфе125 – до Астрахани, а там – уж до самой Варшавы. Правда, в этом мне всегда помогали добрые люди.
После тяжелого ярмарочного дня мы отправились в превосходный ресторан, где блюда, мало отличавшиеся от привычных нам, вина, часть из которых, кажется, были бордоскими и рейнскими, и обладающий чувством юмора мистер Грант заставили меня на время забыть, что я нахожусь в России. И только за полночь, когда выбритых официантов в белых фартуках сменили бородатые трактирщики в длинных кафтанах, вместо красного вина на столах появился чай, а взамен маршей военного оркестра на нас обрушились чудовищные гнусавые звуки группы цыган, я спустился с небес на землю.
Мне посчастливилось найти пассажирский пароход, который на второй день моего пребывания в Нижнем отправлялся в Казань. Судно принадлежало компании «Самолет»126, но мистер Грант был так любезен, что представил меня капитану, служившему прежде в Волжском пароходстве. Этот отменный офицер, голландец по происхождению, был исключительно учтив и отлично знал фарватер. Мы должны были отчалить в девять часов утра, но нам намекнули, что лучше подняться на борт на пару часов раньше, иначе все свободные места займут возвращающиеся с ярмарки.
Поэтому мы покинули отель в пять часов утра 7 сентября, и так как мост был открыт для пропуска барж, то переправились через реку в маленькой лодке, сопровождаемые криками толпы, которую сдерживал казак с длинным кнутом. Пристань находится за ярмаркой, и берег, на котором она стоит, весной заливает вода, поэтому торговцам приходится ежегодно сносить и заново строить свои лавки. Обычно это место бывает довольно безлюдно, но в дни ярмарки здесь не менее шумно, хотя и не столь оживленно, чем на пристани у Тауэра127.
Когда мы взошли на борт парохода, палуба уже была заполнена разношерстной толпой людей – русскими почти со всех восточных губерний, татарами из Казани, немцами из-под Саратова, персами и армянами из Астрахани, бухарцами и бухарскими евреями из Оренбурга, были и люди, направлявшиеся в Ташкент. Я думаю, что многочисленность иностранцев на нижегородской ярмарке несколько преувеличена, ведь обычно азиатские купцы далеко не ездят. В Кяхте ведется бартерная торговля с китайцами, в Оренбурге – с бухарскими и хивинскими, а в Троицке – с ташкентскими и кокандскими купцами. Многие из них осели в крупных торговых центрах – в частности, в Нижнем – и, в большинстве своем являются российскими подданными.
Однако на борту было достаточно людей, чтобы не скучать во время двухдневной поездки в Казань. Если на палубе толпилось множество богатых негоциантов (успешных в бизнесе сразу можно определить по их большим животам) в пестрых платьях, то в каюту набилось еще больше совсем уж богатых лиц в гораздо более роскошной одежде. Не ожидая ничего хорошего от предстоящей ночи, я, найдя свободный уголок, бросил туда свои пальто и плед и уже хотел было устроиться на палубе, но капитан, несмотря на мое сопротивление, уговорил меня перебраться к нему в каюту. Не только одежда и внешний вид, но и багаж моих попутчиков выглядели необычно. Всевозможные коробки и ящики – от гробов до корпусов повозок – деревянные, из коры, покрытые мишурой и фольгой, а то и с рисунками всей китайской флоры. Среди этих тюков, узлов и мешков мой английский чемодан выглядел совершенно неестественно.
Так как все пассажиры прибыли на пароход за час до отправления, мы вовремя подняли якорь, и сразу после девяти часов утра Нижний стал уходить вдаль, а звон его колоколов постепенно затихал. Плавание по Волге – дело хлопотное в силу ее широты и мелководности. Вдобавок, песчаные отмели постоянно меняют свое расположение, поэтому всякая лоция на следующий год становится бесполезной – ее заменяет регулярная практика судовождения. Капитан нашего судна, казалось, чувствовал себя на этой реке как у себя дома – он знал каждый ее поворот и изгиб, каждый ярд извилистого русла, знал, где существует опасность сесть на мель. К тому же он почти все время проводил на капитанском мостике. Какова здесь навигация, свидетельствует тот факт, что пароходу приходится идти по реке не прямо, а зигзагами, в результате чего путь от Нижнего до Казани увеличивается примерно наполовину.
Днем я пребывал на кожухе гребного колеса, куда пригласил узкий круг друзей, главными из которых были русский фабрикант из Марасов (примерно в ста двадцати верстах к юго-востоку от Казани)128, мой спутник Л. и капитан Лан129 из Казани. С этого места можно было обозревать палубу и всю округу. Самое важное действо разворачивалось прямо под нами – там за столом люди весь день пили чай. Пополнение запасов топлива сейчас организовано лучше, чем во времена Олифанта: заранее подготовленные лодки быстро доставляют дрова на судно. Стук чурбаков по палубе, несомненно, разбудил спящих в каюте торговцев, а самым любопытным пассажирам пришлось смешно подпрыгивать, когда дрова выгружали на палубу. Минут через десять огромная гора древесины завалила проход, но большую ее часть вскоре убрали вниз, а остальное сразу пошло в дело.
Погода по-прежнему стояла прекрасная, и пейзаж радовал глаз. Невысокие горы на правом берегу были покрыты соснами, у Макарьева130 – дубами, изредка перемежающимися вязами и липами с уже заметными приметами осени. Левый берег реки здесь ровный, с длинными желтыми песчаными отмелями у самой кромки, за которыми тянутся луга и леса.
Макарьев, расположенный примерно в ста верстах от Нижнего на левом берегу реки, – это первый встреченный нами в пути «град» (город). Он довольно древний, а его старинный монастырь настолько нависает над рекой, что его подпирают сваи131. Большая ярмарка существует здесь с 1524 г., когда царь Василий Иванович132 запретил русским купцам торговать в Казани. Как и многие другие светские институты, ярмарку прибрала к рукам русская церковь и стала проводить ее в стоявшем здесь монастыре. После уничтожившего его в 1817 г. пожара она была перенесена на нынешнее место. С одним селом, расположенном выше Макарьева, связана недавняя история обретения крепостным мужиком огромного богатства – иногда такое случается. Этот человек нажил примерно пять миллионов рублей, но, как мне рассказали, принадлежал грузинскому князю, который при жизни отказывался отпускать его на волю – это сделал его наследник, и теперь упомянутый мужик владеет самым большим домом в Нижнем.
Чуть ниже находилось селение староверов. Это одна из многих сект, существующих в России. Правда, о ней мало что известно по причине подозрительного отношения к староверам со стороны православных властей, из-за чего они не афишируют свои догматы. Староверы всегда обладали большим влиянием, причем настолько, что Петр Великий стал их преследовать и обложил двойным налогом, который, однако, через несколько лет отменили. Со времен Екатерины II власти безуспешно пытаются примирить староверов с православной церковью. Их религиозные установки основаны на Библии и по сути являются иудаистскими, староверы отвергают все новое, причем даже в одежде. Согласно их вере, нельзя бриться и стричь волосы – вслед за Тертуллианом они полагают, что в противном случае происходит обезображивание головы и лица, которые Господь дал человеку133. Они не употребляют табака и картофеля, считая первый воплощением Сатаны, а второй – плотью предателя Иуды и одновременно запретным плодом Эдемского сада. Староверы часто конфликтовали с властями, так как принимали в свою среду священников, преданных анафеме в официальной церкви, делали их своими руководителями и поручали им рукополагать собственных священнослужителей. Все это вызывало серьезную озабоченность властей, и в 1838 г. их четыре училища были разогнаны с помощью военной силы, а ученики сосланы в Сибирь134. Главные институты староверов находятся, видимо, на востоке, в малонаселенных и глухих частях страны – таких, как Саратовская и Оренбургская губернии, а также Сибирь. Старообрядчество весьма распространено среди торговцев и фабрикантов, гораздо реже – у дворян и крестьян.
Мы бросили якорь поздно ночью где-то вблизи Козьмодемьянска, но незадолго до этого холодный речной туман загнал меня вниз, в мое уютное пристанище – каюту капитана, где я вечером занимался написанием писем и чтением старых номеров «Галиньяни»135, узнавая европейские новости, которые уже некоторое время не получал.
Утром, в полдень и на закате кожух другого гребного колеса с разрешения капитана заполняли магометане, чтобы совершать свои молитвы. Для нас, европейцев, они звучали непривычно и грубо, но мы понимали, что, пав ниц в сторону Мекки и с благоговением повторяя слова, которыми уже тысячу лет на значительной части Старого Света почитают среди океана многобожия Единого, Живого, Истинного136 Бога, эти люди стремились услышать слова Аллаха и вдохнуть в себя его дух.
На рассвете меня разбудил топот татарских деревянных башмаков над моей головой. Совершив привычный утренний туалет, который позднее свелся у меня к минимуму, я вновь уселся на колесном кожухе и принялся за бодрящий чай, которого на пароходе, кажется, было столько же, сколько в Волге воды.
В Чебоксарах мы в последний раз запаслись дровами. Отсюда до Казани пароход обычно идет семь часов, но сейчас из-за обилия пассажиров он плелся дольше. На второй день пейзаж стал красивее – горы приняли более правильные формы, а лес приобрел разнообразие. Ниже Чебоксар растут обширные дубовые леса. Стройных сосен вдоль реки почти нет, потому что лучшие из них рубят и отправляют на судоверфи в Петербург, а то и в Архангельск. Река полна диких уток, а левобережье славится своими медведями.
Последние двенадцать-пятнадцать верст до Казани Волга течет прямо, и в конце пути из воды постепенно поднимается город. Хотя стояла хорошая погода и мы плыли по столь прекрасной реке, как Волга, двое суток, проведенные на пароходе, сильно утомили меня, и все же тяжело было расставаться с почтенным старым бухарцем, который не сразу простил меня за то, что я рисовал, как он пьет чай, с хитрыми татарами, которые отчасти стали соучастниками моего поступка, с застенчивым ташкентским парнем, за которым я, хохоча, гонялся по палубе с альбомом в руках, но особенно с нашим капитаном-голландцем, с которым мы попрощались крепким английским рукопожатием.

Старик – бухарец
Около пяти часов вечера 8 сентября пароход причалил к берегу в пяти верстах от Казани. Город выглядел изумительно, когда мы ехали по проложенной по лугу между ним и рекой неровной дороге. Даже в сравнении с Нижним он был довольно красив, а его своеобразное расположение и вроде бы старинная татарская башня137 придавали ему особое очарование. Крепко вцепившись в мчавшиеся дрожки, чтобы не вывалиться, я провожал взглядом Волгу и одновременно украдкой присматривал за телегой, в которой узкоглазый татарин вез наш багаж. Мы остановились в гостинице Рязанова138 с ее двустворчатыми дверями, псевдо-дамасскими занавесками, диванами во французском стиле и карточным столом. Но для нормального проживания нужно не только это, а беспомощный слуга лишь непрерывно кланялся и пялился на нас. С величайшим трудом, после долгих уговоров, угроз, упреков и призывов нам удалось получить у него тазик и два полотенца. В дальнейшем мы научились обходиться без вещей, которые на Западе служат для поддержания комфорта, здоровья и опрятности, но тогда, в Казани, решили провести experimentum crucis139, чтобы узнать, какой сервис может предоставить путешественнику русская гостиница.
Сначала мы отправились в дом мануфактурщика, который готовился выехать «за город», в Марасу. Он был очень любезен и велел двум своим слугам сопровождать нас, когда мы пойдем покупать «тарантас», т. е. дорожный экипаж. Потом мы пошли по длинным прямым улицам140, протянувшимся через весь город, и, удивившись после оживленных Москвы и Нижнего его тишине и отсутствию прохожих, уселись на кремлевском валу. Облака уже заволакивали небо, но луна, почти полная, продолжала сопротивляться темноте, а рассыпанные внизу огни города делали Казань более живой, чем днем. Сидя в потемках, да еще и на валу Казанского кремля, следовало бы молчать, но то ли ночь, то ли вид старинной татарской башни и общее впечатление от города развязали мне язык, и я как-то сам собой стал рассказывать своим спутникам о древней истории, болгарах, финских, славянских и индогерманских миграциях, причем мое красноречие явно превосходило мои познания в этих вопросах.
Глава II
Казань. – Тарантас. – Сибирский тракт. – Русские ямщики. – Дороги. – Грозящие опасности. – Сибирская каторга. – Пермь.
Как известно, Казань раньше была столицей татарского ханства, обычно называемого Казанским царством. Основал ее примерно в середине XIII в. почти в двенадцати верстах от нынешнего города Батый или один из его сыновей. Старый город был сожжен в 1391 г. великим князем Василием Дмитриевичем141, а сорок лет спустя здесь поселился хан Золотой Орды, изгнанный из своих владений142. С тех пор на этих землях не было покоя, и после полуторавековых войн, предательств и кровопролитий Казань была взята Иваном Васильевичем143 и окончательно вошла в состав России, а татары стали жить в отдельном квартале в нижней части города близ небольшого оз. Кабан. В ходе гражданской войны в 1774 г. Казань была сожжена, но затем восстановлена Екатериной II.
Говорят, что в Казанской губернии насчитывается 230 тыс. татар, а в самой Казани их примерно 13 тыс., или треть всех горожан. Приблизительно две-три тысячи татар – крещеные. Татарское население преимущественно занято выделыванием кож и мыловарением. Хорошее магометанское образование татары стремятся получать в Каргале – селе, находящемся в двенадцати верстах к северу от Оренбурга144, или в Бухаре.
Казань, между прочим, славится производством экипажей145. Спрос на них довольно высок, так как отсюда идет самый лучший почтовый путь на восток. Прокладка железной дороги между Петербургом и Москвой, нового шоссе до Нижнего и организация пароходного сообщения по Волге связали столицу страны с восточными губерниями и Сибирью через Казань, упразднив прежний маршрут через Кострому и Вятку.
По России обычно ездят на так называемом «тарантасе» – четырехколесной повозке с напоминающим каюту баркаса корпусом, только без дверей, однако в моем случае он скорее походил на широкую, усеченную с носа и кормы лодку с низкими бортами. У него имеется кожаная откидная занавеска, а впереди находятся каретный ящик, на котором могут разместится один пассажир и ямщик. Если вы раньше никогда не имели дела с тарантасом, то удивитесь, узнав, что сидеть в нем нужно на собственном багаже, но благодаря этому он всегда будет у вас на виду, а не где-то сзади. У этого транспортного средства отсутствуют рессоры: его кузов покоится на соединяющих переднюю и заднюю оси длинных деревянных жердях. Их пружинистые колебания, которые русские называют весьма крепким словом, настолько непохожи на работу стальных рессор, что мы сначала даже не заметили их сходства146. Можно было выбрать либо прочный, либо легкий тарантас, однако, проехав на хрупком экипаже от Варшавы до Петербурга, я предпочел первый вариант и после обычных в таких случаях торга и итогового рукопожатия купил сию геркулесову повозку за 170 руб.147 Конечно, облегченная конструкция тоже неплоха, она вполне пригодна для этих северных мест и еще удобнее на юге, но нам предстоял долгий путь, и часто ремонтировать экипаж было бы накладно. Кроме того, надежный вариант его лучше подходит для уральских дорог.
Пока Л. складывал провизию и делал остальные приготовления к нашему отъезду, я отправился навестить капитана Лана, чья милая женушка совсем не ожидала столь скорого возвращения мужа – леди хотела устроить ему маленький сюрприз, поменяв обои и побелку в доме, но не успела завершить это до приезда супруга. Несмотря на дождь, капитан уговорил меня проехаться с ним по татарскому кварталу города148, чтобы посмотреть на мечети, лавки, где торгуют кониной, и особняк богатого татарина. Интерьер последнего состоял из причудливого смешения восточной и французской обстановки: в гостиных стояли столы и стулья, в спальнях – богато расцвеченные диваны и горы подушек, а печи имели форму храмов Мекки. Хозяин дома попросил, чтобы я написал ему свое имя и адрес, но сам не смог прочесть ни одной английской буквы и так и не понял, откуда я приехал.
В Казани также жили преподаватель английского языка и политэконом-фритредер149.
Вернувшись в гостиницу, я узнал, что у нас все готово к отъезду. Мы запаслись большим количеством провизии: хлебом, сыром (чеширский в Казани тоже продается), холодными цыплятами, шоколадным печеньем, чаем, сахаром, вином, коньяком и т. д., ибо в дороге можно будет раздобыть лишь немного скверного ржаного хлеба.
Около шести часов вечера 9 сентября мы покинули Казань. Шел холодный дождь, какой обычно бывает в Англии в ноябре, наш экипаж ехал по довольно сносному по русским меркам Большому Сибирскому тракту. Представьте себе прорубленную в лесу великолепную широкую просеку примерно в 70–80 ярдов шириной. В середине ее находится собственно дорога, так называемый Большой тракт, – полоса земли шириной примерно 30 ярдов, существующая в том виде, как заблагорассудится ей и погоде – твердой или мягкой, ухабистой или ровной. Кое-где в ней виднеется узкая, изъезженная колея, петляющая мимо кочек, впадин, камней и трясин и обозначающая путь для водителя. По обе стороны дороги имеется открытое пространство, предназначенное для того, чтобы путешественник заранее успел увидеть своего врага, будь то человек или зверь. Везде, где есть открытая местность, и даже лесные просеки, по обеим сторонам тракта посажена двойная линия берез. Довольно высокие, они даже на ухабистой дороге радуют глаз и резко контрастируют с сибирской сосной (Pinus Picea) и елью (Abies). За этими деревьями едва различимы очертания куполов и шпилей русских церквей. Мосты состоят из уложенных поперек балок бревен, которые едва обтесаны и не выровнены, поэтому проезжающий по ним экипаж сильно трясет. До Малмыжа150, расположенного в 138 верстах к северо-востоку от Казани, тянутся возделанные поля, а потом дорога идет через обширные вятские леса – самые красивые и замечательные на всем этом пути.
Организация пассажирских перевозок на Большом Сибирском тракте за исключением шоссейных дорог – самая лучшая в России: лошадей и возничих здесь много, и они бойкие. Ямщик старается как можно быстрее доставить своего клиента до следующей почтовой станции, и делает это от души, поскольку состоит на государственной службе и поэтому уверен в завтрашнем дне. Он сутками находится в пути, в хорошую погоду или в ненастье. Чтобы не заснуть, возничие поют по ночам, они разговаривали со своими лошадьми, называя каждую по имени, когда в бурю мы мчались через лес или степь, кутаясь в свои меха, и молча сидели на корточках в укромном уголке тарантаса, едва сдерживаясь, чтобы не выругаться. Не раз, когда ветер и снег покрывали лошадей и кучера чем-то вроде ледяного панциря, ямщики, прибыв в конечный пункт, смеялись над этим от души, словно дети. Этих людей часто унижают путешественники, которым претят их глупость, упрямство, мошенничество и безрассудство, но, признаюсь, что из почти трех сотен, а то и более ямщиков, с которыми мне пришлось иметь дело в России, было не более полдюжины тех, которыми я был недоволен. Путешественнику не стоит требовать от них ни ума, а тем более утонченных манер – качеств, которые можно приобрести только в цивилизованных и образованных странах, но они прекрасно знают свое дело, охотно берут «на чай» и «на водку», однако на службе всегда бывают трезвыми. За все время мне повстречались лишь два пьяных в стельку ямщика, но даже с ними я добрался до ближайшего пункта без происшествий. Когда им одалживаешь в ненастье перчатки или какую- нибудь накидку, их лица словно озаряются снизошедшим благословением, но они никогда не присваивают эти вещи себе, хотя в России воруют на каждом шагу.
К сожалению, в пути ямщики совершенно не заботятся ни о ваших костях, ни повозке. Тронувшись с места, они сразу же переходят на кентер151, который может быстро превратиться в галоп. Колеса начинают жужжать и, если дорога ровная, то езда будет легкой, однако, за исключением степей, трасса чаще всего состоит из ухабов и грязи. Вскоре на пути появляются маленькие речушки с хлипкими мостиками. Передние колеса стучат по бревнам, ваши ноги совершают маленькое «voyage autour de la voiture»152, мелкая кладь с провизией скачет, и когда на мостик въезжают задние колеса, начинают стучать уже ваши зубы, конечности становятся неуправляемыми, сердцебиение учащается, а голова бьется о потолок повозки.
Перед выездом из Казани нам сообщили о нескольких недавних нападений на чиновников с целью грабежа и поведали о множестве иных подобных историй. Надо сказать, что пока мы ехали на восток, нас только этим и пугали, и лишь на обратном пути, в Рязани, эти рассказы прекратились. Одни советовали нам прервать путешествие, другие – передвигаться исключительно днем, третьи – держать при себе оружие, четвертые просто излагали подробности того, как едва сумел спастись кучер, кого-то зарезали и т. д., словно это могло нам помочь! Однако за все время нашего путешествия мы ни разу не попали в такие истории, поэтому желающие повторить наш опыт могут не опасаться, но все же должны держать ухо востро! При нас всегда были револьверы, и мы всячески давали знать, что они не только заряжены, но и находятся в опытных руках. Для тренировки и ради забавы мы палили во встречавшихся на пути, особенно вблизи селений, многочисленных ворон и сорок, но обычно наши пули летели мимо. Однако всякий раз, когда нам выпадала удача, ямщик благодарил своего святого или Пророка – в зависимости от того, был он христианином или магометанином, – что англичанин не попал в него. Молва о нашей удали неслась впереди нас, обрастая всяческими фантазиями, но была ли от этого нам польза? Безусловно, все штатские пассажиры в России имеют при себе оружие, но эти тяжелые дробовики, ржавые сабли и старинные пистолеты вряд ли спасут в трудную минуту.
Несмотря на тряску, которая сначала казалась невыносимой, езда по этим лесам представляла собой невероятное зрелище – темные вершины сосен четко выделялись на фоне неба и сутками неслись за нами бесконечным кортежем. Было холодно и мрачно, ведь эта дорога шла в Сибирь. Солнце не показывалось уже пару дней, но по ночам луна иногда пробивалась из облаков, демонстрируя величие тьмы. Временами наш прерывистый сон – а мы спали по очереди, и первое время больше дремали, – прерывали багровые отблески и яркие вспышки над деревьями, словно наш тарантас мчался по центрам английской металлургии или вблизи озера и жерла Аверны153: это полыхали лесные пожары. Вскоре наступило серое промозглое утро и показалась длинная вереница оборванцев, бредущих вдоль двойного ряда берез туда же, куда ехали мы. Понимая, кто это, мы все же с трудом верили, что являемся свидетелями этого печального, странного и, казалось бы, исчезнувшего явления. Подъехав к почтовой станции, мы обнаружили рядом с ней обнесенное частоколом здание, в котором эта толпа недолго отдыхала и принимала подаяние от сочувствующих. Согласно официальным данным, ежегодно десять тысяч человек следуют по этому пути, и четверть их находит на нем свое последнее упокоение, так и не дойдя до цели.
Нерчинские рудники Восточной Сибири находятся в 4472 верстах от Москвы, и туда до сих пор ссылают особо опасных преступников154. И хотя каторжный режим сейчас значительно смягчился, все же восемь часов добычи серебра под землей – это тяжелая кара. Однако не всех ссылают так далеко, заставляя испытывать ужасные страдания: все зависит от тяжести приговора. Человека могут сослать в Западную Сибирь или даже в два раза дальше ее – в Восточную, его путь может отклоняться на север и юг примерно на 20°, доходя до 44° северной широты. Южные районы Тобольской и Томской губерний мало подходят для землепашества, но часть вновь образованной Семипалатинской области155, расположенной южнее и восточнее оз. Балхаш, уже называют Сибирской Италией156. Осужденные идут в Сибирь исключительно пешком и зачастую в непогоду. Казенные пересылочные пункты, где они питаются и спят, располагаются в пятнадцати-двадцати верстах друг от друга, и кормят в них только щами, поэтому соседние крестьяне приносят осужденным еду.
Нам хотелось узнать не только об этих местах, но и о тех, что находятся дальше. Однажды мы повстречали купца, который тоже направлялся в Екатеринбург, в другой раз – человека, ехавшего в Тобольск и оттуда в Кяхту, куда, по его словам, он, если найдет лошадей, попадет через двадцать дней. Еще в одном населенном пункте мы разговорились с только что прибывшим с Амура чиновником. Он опоздал в Москву на коронацию, очень об этом переживал и расспрашивал нас обо всех подробностях торжества. Бедняга! За пять месяцев пути он весь замаялся, к тому же в Тобольске подхватил лихорадку. По его рассказам, крайне утомительной была поездка по Маньчжурии: ехать пришлось на северных оленях, но так как в тех местах нет почтовых станций, то можно было преодолевать лишь тридцать-сорок верст в день и через два-три дня давать животным суточный отдых. Дневная жара и ночной холод часто были неимоверными.
Третье утро после нашего отъезда из Казани, 12 сентября, выдалось восхитительным и безоблачным, но холодным. Сочные осенние краски делали лес пестрым, а атмосфера напоминала погожую рань конца октября. С возвышенности перед почтовой станцией Култаево157 нам открылась изумительной красоты и обильно покрытая нивами долина Камы. Вдали маячила Пермь. Несмотря на солнечную погоду, пейзаж имел откровенно северный вид: это проявлялось в поселениях, окруженных крепким деревянным частоколом и снабженных воротами для защиты людей и скота от волков и медведей, крепких избах из грубо обработанных бревен, маленьких окнах и дверях. То же самое мы увидели и в Перми, куда прибыли в половине двенадцатого утра, миновав ворота, столбы которых были увенчаны башенками, обшитыми ослепительно сверкающим на солнце железом, словно лавка жестянщика158. Как и во всех русских городах, пермские улицы широкие и перпендикулярные. Некоторое число роскошных зданий, и вот уже показалась окраина, отделенная от леса пустым пространством, особенно в северной, прибрежной части города. В Перми имеется несколько довольно своеобычных зданий, фасады которых обращены к Каме – это, в частности, почтовая контора и весьма респектабельный отель159. Небольшая тропинка вела вниз по неровному, поросшему травой берегу, на вершине которого виднелось скопище деревенских телег с сибирскими товарами, а у подножья – несколько небольших суденышек, снующих между причалом и стоящим на якоре пароходом. Если по суше до Перми можно добраться за три дня, то водным путем – за две-три недели, и то, если еще повезет. За рекой до самой тундры и Северного Ледовитого океана простирается дремучий лес.
Я прибыл в Пермь в совершенно разбитом состоянии: трое суток, проведенных в тарантасе, самая ужасная из всех известных мне дорог, мчавшиеся почти без отдыха резвые почтовые лошади, холод и сырость не прошли даром. К счастью, отель находился при почтовой станции. Это было очень уютное и хорошо обставленное, обращенное фасадом к реке здание с укромным двориком-садом, который в лучах солнца казался довольно теплым и создавал ощущение, что мы находимся гораздо южнее этих мест. Особняк принадлежал англичанину, ранее унаследовавшему гостиницу Говардов в Москве160. Несколько лет назад он построил в Перми этот отель, но потом тут сменился губернатор, а враги. Короче говоря, в результате интриг бизнесмену пришлось бросить свое дело и готовиться к отъезду. Едва узнав, что у него поселился англичанин, этот бедняга сразу же прибежал ко мне – я был для него первым лучом света за все время, проведенное в здешнем темном царстве.
Чтобы отбыть в Оренбургскую губернию, нужно было поменять паспорта. На это требовались сутки, и я, восстанавливая силы, кипел от возмущения этой бюрократической волокитой. В самом теплом и тихом номере проживали два молодых чиновника. Незадолго до нашего приезда у дороги за городом поселились шестеро медведей, поэтому этим людям пришлось несколько дней провести в отеле. Когда звери ушли, они продолжили свой путь, и я смог переселиться в их номер.
Переоформив свои документы, мы во второй половине следующего дня выехали из Перми161, и вскоре на смену городским огням пришло сияние звезд, а суете почтовой станции – шум гулявшего по лесу ветра.
Глава III
Первая встреча с Уралом. – Горный перевал. – Екатеринбург. – Горные заводы. – Производство оружия. – Монетный Двор. – Азиатская сторона Урала. – Златоуст. – Заводы. – Сатка.
– Вишь, барин – Уральские горы!
– Пошел к черту, отстань!
– Sehen Sie nicht die Ural Gebirge am Horizont?
– Ich sehe die Sonne, wie in das Heimathsland, von die Nebeln hinaufgehen. Lassen Sie mich noch traumen.
– Mais, Monsieur, apres avoir parcouru toute la Russie pour voir les Urals, ne vaut-il pas la peine de les regarder?
– Mais, done est-ce qu’ils s’en iront?
– Well, Sir, shall I just give them a salute with my three remaining barrels?162
То ли этот призыв, произнесенный по-английски, то ли перспектива выстрела из револьвера вблизи его уха произвели такой эффект, сказать, пожалуй, трудно, но несомненно, что в этот момент спящий проснулся и медленно приходя в себя, увидел далеко на востоке голубые очертания Урала.
Урал впервые возникает на почтовой станции Ачитская163, примерно на полпути между Пермью и Екатеринбургом, а с почтовой станции Бисерская164, можно сказать, начинаются его окраинные хребты. Леса в этих местах не такие густые, как на Вятке, и при приближении к горам на смену соснам обычно приходят березы. Между Бисерской и Клёновской165 имеются живописные долины, напоминающие шотландские. В дни, когда мы их пересекали, они были восхитительно красивы в силу своей осенней расцветки. Поверхность земли здесь волнообразная до самого начала перевала – по этой причине мы периодически упускали из виду главный хребет и не верили, что доберемся до него. Вокруг селений лес обычно частично вырубают под пастбища и луга, сохраняя его отдельные участки – почти как в английском парке. Дорога была отвратительна. У подножия главного хребта она пересекает Чусовую – небольшую, но имеющую важное значение реку. Два ее ответвления текут по обеим отрогам Урала, на которых расположены медные Гумёшевские рудники166, —примерно в сорока милях южнее Билимбаевского завода167, где указанную реку пересекает Сибирский тракт. Обогнув западный склон Урала в северном направлении почти на полтора градуса широты, Чусовая поворачивает на запад и впадает в Каму в двенадцати-пятнадцати милях выше Перми. Эта река судоходна – по крайней мере, весной, – почти от самого своего истока, и поэтому активно используется для перевозки больших объемов продукции этого чрезвычайно богатого района. В селении Билимбаевского завода находятся огромные чугунолитейные предприятия семьи Строгановых. Еще через десяток верст дорога пересекает небольшой приток Чусовой – последнюю реку европейской части страны168. Пройдя чуть южнее горы Березовой169 (в тех местах, по-видимому, имеются две горы с таким названием, вторая расположена к западу от почтовой станции Киргишанская170) и по склону горы Волчиха171, которая поднимается на высоту 1100–1200 футов над перевалом, дорога спускается вниз. На расстоянии примерно тридцати одной версты от Билимбаевского завода и в двадцати трех верстах от Екатеринбурга, немного западнее д. Решеты172, она пересекает Малую Решетку, приток Исети – первой реки в азиатской части России. Исеть впадает в Тобол у Ялуторовска173 на пути в Омск, Иртыш – у Тобольска и Обь на полпути между этим городом и Берёзовым174, откуда воды, собираемые с Урала, Киргизской степи175, Алатау и Алтайских гор, попадают в Северный Ледовитый океан. Немного южнее этой дороги реки Чусовая и Исеть сближаются до четырех верст друг от друга, что породило мысль соединить их каналом, т. е. объединить водные коммуникации Каспийского моря и Северного Ледовитого океана, однако этот проект не был осуществлен176.
Путешественник всегда рад хорошей погоде, но есть места, которые выглядят прилично и в плохую – так, по крайней мере, я утешал себя, когда ясный день нашего отъезда из Перми сменился на не суливший ничего хорошего пасмурный. Облака, которые утром нависали на востоке у кромки горизонта и сливались с первыми очертаниями Урала, теперь покрыли все небо и стремительно неслись мимо, подгоняемые ветром, короткие порывы которого обрушивались на нас в горных низинах. Уже смеркалось, когда мы въехали в густой лес, и ямщик, зорко смотревший по сторонам, вскоре указал нам на двух волков, которые крались по полю недалеко от дороги. Они будут представлять угрозу только через несколько месяцев, а сейчас, не испытывая голода, вели себя мирно, лишь усиливая впечатления от пейзажа. Волки и медведи опасны скорее ранней весной, чем зимой, поскольку их потенциальная добыча выходит на луга при первых ростках травы и сразу попадает в лапы этих хищников.
Около полуночи мы добрались до Билимбаевского завода, но в пять часов утра вновь двинулись в путь. Вокруг все было довольно банально, но мы были в приподнятом настроении, ведь впервые в жизни пересекали последнюю речушку Европы, а, спускаясь по восточному склону Урала, тоже в первый раз испили азиатской воды.
Русские города крайне однообразны. Высокие церкви на фоне обычных домов, их количество, купола, причудливые, хотя и одинаковой формы шпили издалека выглядят восхитительно, но стоит заехать в город, попадаешь на широкие унылые улицы и большие безлюдные площади, в облака пыли, увязаешь в лежащей повсюду грязи и в итоге разочаровываешься. Однако Екатеринбург стоит на горах, занимает большую площадь и перемежается деревьями, а небольшое озеро вклинивается почти в самый его центр. Множество заводов, извергающих из своих печей черный дым, а также паровые и водяные источники энергии придают этому месту, находящемуся на краю света, но ставшему доступным благодаря ужасной дороге, необычный вид.

Вид Екатеринбурга
Нас поселили у итальянца по имени Фрати, который жил здесь уже почти четверть века и содержал уютную гостиницу. Этот прекрасный, добродушный человек особенно благоволил к тем, кто владел его родным языком, поэтому угостил нас редким в России продуктом – хорошим кофе177.
Я заранее запасся несколькими рекомендательными письмами к местным чиновникам, что облегчило мне пребывание в этом городе, а помог мне в этом один англичанин – знаменитый путешественник по Сибири, который мог сутками рассказывать о своем посещении Екатеринбурга178.
В городе имеется несколько казенных фабрик. Первая, на которой мы побывали, осуществляла резку и шлифовку камней и мрамора179. Впрочем, функционировала она так себе: механизмы находились в ремонте, а персонал был небольшим. Нам показали почти законченный прекрасный яшмовый канделябр, правда, вполне заурядный. Штат фабричной администрации был полностью укомплектован, как будто предприятие работало в полную силу. Жалованье рабочих здесь крайне низкое и выдается частично деньгами (2–4 руб. ассигнациями, т. е. чуть больше 2–4 шиллингов в месяц), а частью хлебом, однако они подрабатывают камнерезным делом у себя дома и нередко изготавливают на продажу редкостной красоты изделия из камня, а также бусы, ожерелья, браслеты, украшения камина, стола и т. д. Мы купили у них малахитовые и иные каменные безделушки по вполне приемлемой цене.
Среди минералов, образцы которых встречались нам в Екатеринбурге, были прозрачно- голубоватые и совершенно прозрачные, словно возникшие из чистейшей воды, топазы, а также коричневые, или дымчатые кварцы, желтые бериллы, пурпурные аметисты, горный хрусталь, «сибирские алмазы»180, разновидности яшмы, порфир и малахит. Сюда привозят для обработки камни с Алтая и даже из Нерчинска, а иногда здесь можно купить лазуриты из далеких Бадахшана и с юга Бухарского ханства.
Кроме гранильной фабрики мы побывали на производстве оружия и станков, а также на Монетном дворе181, где во множестве чеканят медные деньги, но они низкого качества. Ворота Монетного двора охраняют солдаты. Это вооруженные до зубов, но вполне обычные люди следят, чтобы не пропала ни одна копейка, однако мелкие кражи рабочими все же случаются. На предприятии имеется музей монетного дела, экспонаты которого свидетельствуют о постепенной девальвации монеты, особенно за последние шесть лет.
К Монетному двору примыкает Механическая фабрика182, которой управляет англичанин183. Все ее токарные, фрезерные и прочие станки – английского производства, за исключением одной-двух деталей, которые были недавно изготовлены здесь по английским же чертежам. На верхнем этаже этого небольшого здания находится фабрика по производству ручного огнестрельного оружия. До начала последней войны184 ее управителем тоже был англичанин185, но сейчас его сменил немец. На фабрике используется бельгийское оборудование.
Так как в Нижнем я расстался с последним путешественником-англичанином, у меня возникло желание прогуляться с соотечественником по этим предприятиям, поболтать с ним на родном языке, сравнить его жизнь в Сибири186 с тем, чего он может добиться на родине, а главное – полистать иллюстрированные номера «Дейли ньюз»187, которые хранились у него дома. Мне показалось, что управитель Механической фабрикой был недоволен своим теперешним положением и с пессимизмом смотрел в будущее, хотя предприятие предоставило ему отапливаемый дом и ежегодное жалованье в 350 фунтов стерлингов, которое недавно увеличили188, – видимо, власти высоко его ценили189.
Кроме казенных, в Екатеринбурге есть частные заводы. Одна из механических фабрик принадлежит англичанину мистеру Тету190, который, к сожалению, отсутствовал в Екатеринбурге во время моего пребывания в нем, поэтому нас приняла его гостеприимная жена-немка. Большой токарный станок, недавно изготовленный на этом предприятии, в настоящее время задействован на верфи в Астрахани.
Находясь в Екатеринбурге, я имел удовольствие познакомиться с генеральным инспектором уральских заводов генералом Одинцовым191, полковниками Строльманом192 и Вейценбрейером193, с доктором Тиме194, а также с директорами нескольких промышленных казенных предприятий города.
Общаясь с ними, я пожалел о краткости своего пребывания в Екатеринбурге, – настолько меня здесь хорошо принимали, так что будущие путешественники, имейте это в виду, если окажетесь в этих краях! Доктор Тиме, несмотря на все его заверения в обратном, понимает английский язык.
Продукция екатеринбургских заводов находит потребителей далеко отсюда. Как уже говорилось, по воде она доставляется с западных отрогов Урала на Волгу, а оттуда – по всей Европейской России. Из Екатеринбурга и Златоуста оружие поставляется народностям и пограничным войскам Сибири. На этих же заводах производятся паровые машины и даже железные пароходы, которые потом ходят по рекам, внутренним морям и озерам Азиатской России. Месторождения руды и каменного угля (правда, он низкого качества, но в изобилии имеется уголь древесный) находятся рядом, поэтому чтобы горнопромышленные и промышленные районы Урала стали полезными не только для России, но и для мировой торговли, нужны лишь капитал и источники энергии. Основные месторождения железа находятся в Нижне-Исетском заводе195, что примерно в десяти верстах южнее Екатеринбурга, и в Каменском заводе196, а это в девяноста верстах восточнее его у р. Исеть. Медь для чеканки добывают в горах вблизи Богословского завода197, а также в окрестностях Перми: первое из этих месторождений, безусловно, наиболее богатое и, говорят, дает в три раза больше руды, чем второе.
В настоящее время золото добывается примерно в двадцати местах на землях, которые простираются примерно от 52° до 60° северной широты в основном на восточной стороне Урала: где-то с большой прибылью, а где-то с малой. За открытие его перспективных месторождений предусмотрено вознаграждение. Когда залежи истощаются, промывочные механизмы – а промывание породы является основным способом золотодобычи – демонтируют и перевозят на новое место.
Об изобилии в этих местах всевозможных минералов можно судить по их перечню в приложении к книге сэра Р. Мурчисона «Геологическое описание Европейской России и хребта Уральского»198.
Мы выехали из Екатеринбурга 17 сентября около пяти часов вечера и отправились по проселочной дороге («Grand Chemin Praticable» – «большая проезжая дорога» русских почтовых карт) в Златоуст. Обслуживаются эти маршруты гораздо хуже, чем казенные почтовые трассы: на их станциях бывает непросто добыть лошадей, у пассажиров нет подорожной, чтобы в случае чего ее можно было предъявить, нет там и книг жалоб, а потому некуда заносить свои претензии. Но так как эти дороги обычно проходят по красивейшим и интереснейшим местам, то ими иногда стоит пользоваться. К тому же, не познав их, нельзя понять Россию.
Наш тарантас быстро мчался на юг, что после долгих холодных дней было особенно приятно – не только по причине смены географической широты, но и потому, что теперь солнце светило нам в лицо, а не в спину, тем самым отчасти спасая нас от пронизывающего северного ветра. Мы впервые позволили себе открыть кузов повозки, чтобы насладиться его лучами. Восточные отроги гор выглядели потрясающе, примитивное земледелие и крестьяне, собирающие урожай, разительно отличали эти места от уральского Бирмингема199. Вдоль дороги тянулись длинные извилистые озера, по берегам которых стояли окруженные березняком деревни, за которыми лежал главный горный хребет. Его склоны были покрыты соснами, а некоторые самые высокие гребни в виде голых зубчатых кварцевых скал пронзали небо.
Крупнейшие здешние озера – это Силач, Иртяш, Увильды и Аргази200, причем первые два образуют фактически единый длинный и извилистый водоем201. Дорога шла между еще двух озер – Миассово202 и Тургояк203, но так как мы проезжали мимо них ночью, я не смог их увидеть. Расстояния между почтовыми станциями были большими, но лошади быстро мчали нас по ровному, плотному дерну. Конечно, ясный день, прекрасные лошади, хорошая дорога, солнце, озера, леса и горы – это отменно, но мы больше находились под впечатлением от того, что несемся по Азии. У нас только рассветало, а в Европе еще стояла ночь, в Палестине, Египте и Сирийской пустыне она подходила к концу, восточная оконечность Аравийского полуострова, возможно, только готовилась встретить солнце, и лишь на зубчатых стенах Герата204 отражались первые отблески его лучей. И все же города, люди и ландшафты Урала не имели такого восточного облика, как в Оренбурге или Астрахани, расположенных в почти пятистах милях западнее.

Озеро Силач и восточные отроги Уральских гор
Повернув назад и направившись в сторону гор, мы примерно через пять дней вновь оказались в Европе. В горной местности вблизи Миасского завода дороги стали неровными, поэтому путь до Златоуста оказался долгим, трасса была крутой и ужасной, так что, несмотря на сияние луны, только в три часа ночи 20 сентября наш тарантас прибыл на место. Огненные отблески златоустовских домен были совершенно не похожи ни на лунный свет, ни на здешние яркие закаты. Попав в мир железа, мы решили, что уже никогда не увидим золотого заката и серебристой ночи.
Мы остановились у убогого домишки, который нам заранее порекомендовали, и постучались в дверь, хотя, конечно, это было не единственное пристанище для гостей Златоуста. Обшарпанный и представлявший собой обычную русскую избу постоялый двор содержали добродушный старичок-немец по фамилии Гааз, его жена и белокурая дочь. Они не могли предоставить нам должного комфорта, но мы уже привыкли к этому. Мисс Гааз и Л., которого она покорила своими длинными, свободно ниспадающими локонами, приготовили на завтрак превосходный кофе, после чего мой спутник стал присматривать за ремонтом тарантаса, а я отправился на оружейную фабрику.
Окрестности Златоуста – это самая живописная часть Урала205. Немного южнее этого селения находятся одни из самых высоких здешних вершин. Гора Иремель206, которая видна отовсюду, возвышается на 5075 футов, а находящаяся южнее ее гора Яман207 – на 5400 футов, и, думаю, выше уже на Урале ничего нет. В этих местах Уральские горы состоят из трех фактически параллельных цепей: восточная, изобилующая гранитом, порфиром и многими полезными ископаемыми, – Ильменские горы208; центральная, лежащая между Миасским заводом и Златоустом, носит название Уральской209, а западная, самая высокая из них, – это горы Уреньга210. Границей этой области, которая в ряде мест несколько необычно смещена, является невысокая гряда. Река Ай, текущая на север вдоль длинной и глубокой долины между Уреньгой и Уральским хребтом, поворачивает на запад у Златоуста и потом впадает в приток Камы – р. Уфу. Хотя Златоуст расположен в низине р. Ай и плотно окружен горами, он находится примерно на высоте 1200 футов над уровнем моря; здесь свежий горный воздух, но не такой холодный, как обычно бывает в горах.
Златоустовский и Миасский заводы были основаны в прошлом веке вслед за Екатеринбургом, при этом в Златоустовском производили железо, а в Миасском – медь. Название «Златоуст» означает «Золотые уста», «Золотой рот» и, оказывается, возникло еще до открытия в этих местах (точнее, в Миасском заводе) месторождений золота. Изначально эти земли, как и почти весь Южный Урал, принадлежали башкирам, но постепенно оказались в руках русских. Узнав о здешних богатствах, сюда хлынули частные дельцы, которые за бесценок скупили эти земли у башкир, фактически не имевших представления об их стоимости и не обладавших опытом в таких сделках. Новые землевладельцы зачастую становились сказочно богатыми. Так, земли Соймоновского завода211 были приобретены в начале нынешнего столетия за менее чем 50 фунтов стерлингов, хотя ежегодный доход от этого предприятия в восемьдесят раз больше этой суммы. В итоге власти категорически запретили покупать у башкир землю, но в ответ на это возникло множество акционерных золотодобывающих компаний, обычно состоящих из государственных служащих, которые стали брать
башкирские земли в аренду. Как правило, арендная плата сама по себе небольшая, но поскольку для аренды требуется согласие всех собственников земли, то на взятки несговорчивым или хитрым башкирским вождям уходят значительные суммы.
Большинство построек в Златоусте деревянные, но многие административные здания, заводские цеха и дома управителей возведены из камня. Основу города составляет Арсенал, или оружейная фабрика-склад, производящая большое количество холодного оружия212. Если, как уже говорилось, Екатеринбург знаменит своим огнестрельным оружием, то Златоуст – саблями, штыками и кирасами, и здесь якобы ежегодно выпускают до тридцати тысяч различных видов клинков, в основном длинные кавалерийские («башкирские») сабли для казаков и иррегулярной пограничной кавалерии. Более дорогие их варианты – с дамасской и фигурной позолотой и гравировкой – предназначены офицерам и экспортируются в Азию, кинжалы и ножи поставляются в армию, а также используются в качестве наград. В Златоусте, как и в Екатеринбурге, имеется немало немцев-ремесленников213, но я не смог найти ни одного своего соотечественника. На всех здешних фабриках используются английские слесарные инструменты.
Оружейные мастерские, которые, конечно, напряженно работали во время последней войны214, в дни моего пребывания в Златоусте функционировали в обычном режиме, многие рабочие были задействованы на модернизации других предприятий.
Некоторые изумительной красоты изделия местных мастеров – в частности, инкрустированные стальные клинки – можно приобрести прямо у них. Из здешнего камня изготавливают прочные и красивые рукояти, а вот золото для отделки хотя и местное, но привозится издалека – добывать его может только казна, а не частные лица. Если бы у нас были при себе лишние английские соверены215, то мы могли бы выгодно продать их ремесленникам, чтобы они переплавили их и использовали для отделки своих изделий.

Вид Златоуста
Мы выехали из Златоуста 22 сентября в девять часов утра и когда поднялись по крутой неровной дороге на склон горы Уреньга, перед нами открылся великолепный вид на долину р. Ай. Расцветка ее была очень насыщенной, а на макушках самых высоких гор лежал снег. Прибыв в Саткинский завод216, я отправился к его управителю капитану Темникову217, чтобы передать ему письмо от доктора Тиме. Мистер Темников жил недалеко от пруда218 в восхитительном загородном особняке219. За завтраком жена хозяина220 переводила его речь на французский, но в осмотре завода и заводского поселка она не участвовала, однако благодаря доброжелательности и сообразительности мистера Темникова трудностей с пониманием друг друга у нас не было. Руду добывают недалеко отсюда, и отдельные ее сорта содержат до 60 % металла. Механизмы для ковки и проката здесь такие же, как в Златоусте.
Глава IV
У башкир. – Горные дороги и почта. – Уфа. – Наш проводник. – Английская леди. – Хлопоты с паспортами. – Меры предосторожности против разбойников. – Путь через Стерлитамак в Оренбург.
Из Саткинского завода в Уфу ведут два пути: длинный и извилистый главный почтовый тракт221 и идущая по горам проселочная дорога, которая короче его на четверть. Не желая совершать большой крюк, мы, вопреки советам, предпочли именно ее222. Оба этих пути расходятся примерно в двенадцати верстах от завода223. Подъехав к этой развилке, наш ямщик остановил экипаж и начал расхваливать преимущества тракта, но так как мы стояли на своем, он стал стращать нас опасностями просеки: «Она же проходит по башкирским землям (у русских Урала все башкирское пользуется дурной славой. – Авт.), сама по себе ужасна, люди там дикие, а в горах стоят казачьи пикеты!»
Не знаю, должно ли было последнее замечание предостеречь или успокоить нас, но твердо решив ехать по горам, мы свернули с тракта налево и помчались по дерну. У нас были отличная упряжка лошадей и опытнейший ямщик. Преодолев за чуть более часа восемнадцать верст по местности, сопровождающейся зарослями леса, мы прибыли к башкирскому селению224. Уже смеркалось, но нас сразу окружила толпа дикого вида людей с непривычными монгольскими лицами и в колоритных одеждах. Численность их в темноте определить было невозможно, но, казалось, что посмотреть на нас пришла вся деревня225. Они что-то лопотали на своем языке, и мало кто из них мог вымолвить хотя бы слово по-русски, но мы были к этому готовы, и уже не могли повернуть назад, даже если бы захотели. Приготовив пистолеты, мы вскочили в тарантас и помчались дальше. К счастью, в дороге обошлось без происшествий, и в целом башкиры нам очень понравились – равно как и не лучшим образом отзывавшиеся о них их соседи. Башкиры-мужчины обычно носят длинную рубаху или халат, поверх которого надевают куртку, а на голове у них вышитая шапочка, богатые предпочитают яркие бухарские одежды из шелка и хлопка. Их дома гораздо чище, чем у русских. Висевшие на стенах комнат официальные распоряжения и документы, репродукции, изображавшие главную мечеть Бухары, а также виды Петербурга и Москвы, постоянно напоминали нам, что это инородцы.
На нашем пути мосты отсутствовали, поэтому мелкие речки приходилось переходить вброд, а через большие переправляться, и это было довольно опасно. По выезду из Саткинского завода около двух часов ночи меня разбудил грохот нашей повозки. Оказалось, что мы прибыли к берегу Юрюзани. Здесь наш ямщик распряг одну лошадь, верхом на ней въехал в воду, после чего неуверенно заявил, что реку можно будет перейти вброд. Мы же, как обычно, крикнули ему: «Пайдем-пшел». Однако возничий, преклонив колени на траву и отбив земной поклон, стал молить Бога о безопасности и успехе первыми строками Корана – «Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, которых Ты облагодетельствовал, не тех, которые находятся под гневом, и не заблудших»226.
На русских почтовых картах нанесены четыре вида дорог: главные почтовые, губернские, уездные и большие проезжие. На первых трех используются подорожные и существует регулярная смена лошадей, а вот проезжие дороги обслуживаются крестьянами. Поскольку всякий в России, будь то богатый или бедный, не ходит пешком, а ездит, лошади имеются у всех крестьян, и любой крепостной может в случае необходимости сделаться ямщиком. Поэтому всегда есть возможность поехать в экипаже почти в любом направлении. Конечно, иногда – во время уборочной, в хлебных и промышленных районах, в сезон перевозки грузов найти свободных лошадей бывает трудно.
На этой дороге нам часто приходилось подолгу задерживаться на почтовых станциях, и вовсе не по причине обычных отговорок их смотрителей: просто лошади паслись на лугах или в лесах, и их нужно было отлавливать. Наше прибытие в деревни приводило к остановке всяких работ – если, конечно, они вообще велись, и весь народ собирался вокруг нас. Затем, немного посовещавшись, двое или трое молодых и энергичных мужчин уносились верхом на маленьких лошадках и вскоре возвращались с небольшим табуном. После этого следовал спор о том, сколько лошадей следует запрячь в наш тарантас. Тройка, т. е. три лошади в ряд – обычная в России практика, но если дорога плохая, а ехать нужно быстро, то запрягают четыре-пять животных. Четвертую лошадь прикрепляют в ряд с тройкой при помощи куска дерева, который в России может вырезать из леса и привязать к расщепленной жерди за считанные минуты всякий. Но ямщик, привыкший управлять тройкой, не всегда способен заставить четвертую лошадь скакать согласованно с остальными, поэтому ее добавление дает небольшой эффект. В случае пятерки лошадей две дополнительные запрягают впереди, и ими управляет второй ямщик. Местные жители обычно старались дать нам восьмерку лошадей, ведь наш тарантас был большой, поэтому нас воспринимали как важных персон. Л., который в этих местах никогда не был, утверждал, что хорошо знает их и возможности лошадей если не по личному опыту, то каким-то иным образом. И хотя с самого начала было ясно, чем закончится дискуссия, я до поры до времени хранил молчание, а затем охлаждал пыл спорящих, в приказном порядке принимая компромиссное решение в пользу пяти лошадей: дороги в этих местах были непростые, крутые и каменистые, а лошади весьма маленькие, поэтому иного выхода не было.
На Симском заводе, пока мы ожидали завтрак, к нам явился полицмейстер и попросил наши паспорта. Сделав вид, что тщательно изучает их, он, потешив свое самолюбие, в итоге вернул нам документы. Позднее в Уфе я узнал, что чиновник принял меня за «управителя», едущего в Оренбург. В патриотическом угаре он написал своему другу гневное письмо, пожаловавшись, что начальником сделали англичанина, а не русского. Благодаря подобным слухам ко мне иногда относились с недоверием, но чаще всего протягивали руку помощи. Конечно, приходилось долго объяснять, что я езжу по России из любопытства и ради удовольствия. Обычно меня подробно расспрашивали:
– Вы вроде бы англичанин?
– Да.
– Откуда приехали?
Называю.
– А куда держите путь?
Сообщаю.
– Что будете там делать?
– Ничего.
– Тогда зачем Вам туда нужно?
– Просто так, посмотреть.
– Но с какой целью?
– Ради интереса.
– Но там же нет ничего стоящего! – и т. д.
…После гор, выглядевших во время ливня довольно уныло, дорога свернула в лес, который привел нас в удивительной красоты ложбину227. По ее обеим сторонам тянулись красиво сложенные друг за другом горы, густо поросшие соснами, а посередине протекала каменистая речка228. Вот если бы скалы и вода ограничивались горами или руслом реки! Но, как назло, они постоянно пересекали нам путь, и в том, что наш тарантас не развалился, была заслуга его конструктора. В моих записях об этом участке маршрута говорится, что, если в следующий раз ямщик предложит дорогу получше, нужно соглашаться, – бывалые путешественники об этом знают.
Из ущелья дорога пошла на запад по покрытым кустарником горам, но еще до заката они закончились. Из серого полумрака тарантас вынырнул в преисполненный сиянием вечер, характерный для Денби229. Теперь мы ехали по самым западным отрогам Урала и с тоской оглядывались назад, провожая каждый уходящий за горизонт склон.
Мы добрались до почтовой станции Нижние Лемезы230 уже после захода солнца, и поскольку следующий этап нашего маршрута предстоял быть долгим и проходить по горам, решили здесь переночевать. Станция представляла собой одинокую бревенчатую избу с парой комнат: правая для проезжающих, а левая – для семьи. Обе комнаты больше напоминали конюшню. Мы сидели в углу, и свет нашего фонаря выхватывал из темноты замшелые стыки бревенчатых стен и два маленьких отверстия вместо окон. Однако крышу и остальные части нашего пристанища мы не видели и не захотели увидеть. Был воскресный вечер, и только я начал засыпать, полный тех противоречивых чувств и мыслей, которыми путешественник предпочитает не делиться, как из-за стены послышалось пение. Это был восхитительный псалом в великолепном исполнении главы семьи. Стена едва заглушала его. Я вошел в комнату, откуда доносилась музыка. Это было большое, квадратное помещение, увенчанное крышей. Оно освещалось несколькими лучинами, подвешенными на маленьких цепочках, свисавших с одной из стропил. Могучий рембрандтовский свет падал на мужчину, его жену – по-матерински добрую старушку, которая в своей грубоватой манере немного заботилась о нас, и на пять-шесть мальчиков и девочек, сидевших на полу и деревянных скамьях. На родителях были обычные овчины, одежда детей – скорее узкой, чем просторной. Я хотел попросить их исполнить еще один псалом, но вынужден был покинуть помещение по причине его спертого воздуха.
Примерно в половине четвертого ночи при свете луны и звезд мы снова отправились в путь по одному из самых трудных участков нашего маршрута231. Дорога пересекала большую гору и была крутой, неровной, периодически сопровождалась трясинами, нас окружали заросли дуба, березы, вяза и ольхи, ветви которых часто были увиты диким виноградом. В дальнейшем, вплоть до почтовой станции Касимовой232, дорога стала ровнее, но почва оставалась вязкой. Проехав тысячу миль по соснякам, мы оказались на лесной равнине, и вскоре наш тарантас выехал на возвышенность со множеством деревень и обширными нивами. Найти лошадей было сложно – шла уборочная. Мы прибыли в Уфу за полночь 24 сентября и вскоре оказались в лучшей, как позже выяснилось, городской гостинице: во всяком случае, в ней было тепло. Выпив чая и заперев двери с помощью гвоздей и веревки, мы растянулись на скамьях и погрузились в сон.
На следующее утро, совершая перед завтраком прогулку, мы обнаружили, что все в городе обсуждают наш приезд. Кроме того, сюда только что пришло официальное сообщение о состоявшейся коронации, и в Уфе был объявлен трехдневный праздник. Это позволило людям прийти поглазеть на незнакомцев – во всяком случае, уфимцы вряд ли утруждали себя занятиями хозяйством, так что стоило мне только выйти из гостиницы, как меня окружала толпа. В ответ на мою просьбу подыскать переводчика и помочь с оформлением паспортов мне представили приземистого щеголеватого старичка с пожелтевшим лицом. На нем был синий сюртук с медным значком, узорчатый атласный жилет и черные брюки, а в руке он держал трость. Дедушка оказался поляком и был готов помочь во всем, но едва речь зашла о губернаторе и полиции, сразу же заявил, что не хочет с ними знаться233. Однако он привел своего соотечественника – солдата, который не имел ничего против властей и взялся наставить нас на путь истинный. Он служил в польском полку, который был расквартирован в Уфе подобно тому, как в Варшаве стоят армейские части, состоящие из уроженцев восточной части империи234. К сожалению, днем этот мужичок дорвался до бутыли со спиртом, который мы купили здесь на пробу (но он оказался слишком крепким и больше походил на отраву!), и, приняв лишку, принялся без умолку молоть всякую бессмыслицу. В городе продолжались коронационные торжества, все государственные учреждения были закрыты, и нам с довольно ехидной ухмылкой сообщили, что это продлится еще пару дней.
Уфа стоит на высоком мысу, образованном слиянием рек Белая и Уфа. Значительная часть города расположена на холме235и застроена заурядными широкими прямоугольными улицами и большими площадями236, но его предместья тянутся на юг по двум-трем оврагам до самой реки и очень удачно сочетаются с лесом, который пока еще не вырублен полностью. На горе237располагается монастырь, обращенный в сторону запада238, а с природного уступа видны прекрасные долины Демы и Белой. Несколько рядов деревянных домов посреди большой площади, на которой находится гостиница, образуют рынок239. Мы прошлись почти по всем лавкам, но не нашли в них ничего, достойного внимания. Все основные продукты питания, посуда, стекло, одежда и т. д., завозятся в Уфу из Московской и более южных губерний. За сморщенный и непритязательного вида лимон просят полтинник, т. е. примерно 1 шиллинг и 7½ пенни.

Вид Уфы
Для Уфы у меня не было рекомендательных писем, но днем Л. повстречал русскую леди, с которой мы познакомились по пути в Нижний и получили тогда от нее советы, что нужно делать, если вдруг заедем в ее родную Уфу. И вот теперь она пригласила к себе домой меня и несколько своих друзей, чтобы познакомить их с «англичанином», так что мне пришлось провести ужасно скучный вечер в кругу почти трех десятков уфимцев, слушая сквозь завесу табачного дыма их разговоры, смысла которых я не понимал в силу незнания языка. Но самыми забавными и весьма полезными для нас оказались врач-голландец Бертран и его жена-англичанка. Наше знакомство произошло следующим образом. На второй день пребывания в Уфе, когда мы отдыхали после обеда, в наш номер отеля пожаловал невысокий седовласый джентльмен с острым взором и совершенно нерусской внешностью. После обмена обычными в таких случаях фразами он сообщил, что пришел по просьбе своей жены, которая узнала о приезде в город англичанина. За полтора десятка лет, проведенных в Уфе, их пару раз ошибочно извещали, что в городе проездом находятся англичане, поэтому сейчас доктор уже не верил в это, но жена заявила ему, что иначе сама пойдет искать этих приезжих. Так что в дни нашего пребывания в Уфе двери их дома были для нас всегда открыты, а мистер Бертран помогал нам во всем. Я ничем не мог отблагодарить супругов за их радушие и поддержку, но надеюсь, что леди была довольна уже тем, что смогла пообщаться со своим соотечественником.
Если вам приходилось получать в России губернский паспорт, то вы знаете, каково это делать в праздничные дни. Вызвать в пустой офис его сотрудников можно только пообещав некий «презент». Правда, оформлением документа занимаются несколько контор. Сначала старый паспорт нужно сдать в полицию, та передаст его в канцелярию гражданского губернатора, потом надобно самому выяснить местонахождение сданного пропуска, послать кого-нибудь купить гербовую бумагу (поскольку в офисе этот предмет не держат), затем найти человека и уговорить его ее заполнить, после чего скрепить множеством подписей, причем губернаторской – в последнюю очередь. Но этот процесс можно ускорить, если поручить его другу, вхожему во властные кабинеты, ибо в этой стране все построено на личных связях. Благодаря помощи уфимского голландца губернатор240 сразу же дал ход нашему делу, а когда оно пару раз где-то застревало, вмешивался лично. Но кроме паспорта нужно раздобыть подорожную (ордер на лошадей)241. Ее выдают после того, как будут готовы остальные документы, и выписывают строго для конкретной дороги и указанного в паспорте маршрута. Поэтому, если вы сможете оформить все бумаги за один день, считайте, что совершили великий подвиг.
За день до моего отъезда миссис Бертран устроила прием, на котором и блюда, и компания были по возможности английскими: нашу страну представляли сама хозяйка, еще одна английская леди, вышедшая замуж за русского и проживавшая в Уфе, я, а также ростбиф242 и сливовый пудинг243, который к удивлению остальных гостей был полит горящим бренди244. Разговор, естественно, зашел о нашем дальнейшем пути. Как обычно, нас наперебой стали пугать грозящими опасностями: мол, нам обязательно перережут горло, мы столкнемся со множеством неприятностей и найдем в этих местах свою погибель. Бертраны рассказали, что не раз подвергались разбойничьим нападениям на дороге, по которой нам предстояло ехать, однако мы решили, что если они остались живы, то и нас пронесет. Поняв, что нас не переубедить, супруги посоветовали нам запастись большой коробкой табака и разделочной вилкой: повстречав разбойника, один из нас должен бросить ему в глаза табак, а второй тем временем воткнет в лицо душегуба вилку. С тоской поглядывая на сей огромный столовый прибор, который торчал передо мной в куске говядины, я, с трудом сдерживая смех, от души поаплодировал доктору. Супруги Бертран были в восторге от своего совета, но тут все испортил Л., поинтересовавшийся, почему в этом случае нельзя просто воспользоваться револьверами? О, что тут началось! Нам пришлось выслушать длинную лекцию доктора о том, что в России запрещено убивать лиходея-одиночку, а если их будет двое, то нужно попытаться уговорить их разойтись с миром и т. д. Все принялись бурно обсуждать этот закон, и хорошо, что я не понимал по-русски. Вечером нас ждали иллюминация и представление в театре, куда мы, к искренней радости публики, конечно, пошли245. На прощание миссис Бертран передала мне письмо для своего живущего в Лондоне брата, одновременно посетовав на его судьбу.
На следующее утро в шесть часов мы выехали из Уфы246 и поехали мимо холмистых нив. Сенокос и уборка зерновых и гороха были в разгаре. После переправы через Белую нам открылся изумительный вид на город247. На вершине покрытой зеленой травой горы, которая спускается к реке248, за исключением тех мест, где в силу своей крутизны она состоит из скал, виднелись монастырь и казармы, справа было несколько небольших оврагов с деревьями, домами и церквями249, а ближе к нам располагался широкий луг, частично очищенный от леса, за которым вдоль реки тянулись густые заросли ивы и прочей растительности250. Погода стояла прекрасная, а дорога была превосходной. Слева, за Белой, часто показывались отроги Урала и одинокие горные вершины. Сначала Белая течет между горами Иремель и Яман – двумя высочайшими точками Уральского хребта, затем, пройдя на юг почти полтора градуса широты, сворачивает на запад, а потом через такое же расстояние – на север, далее на северо-запад и в итоге впадает в Каму. Однако Белая мелководна и даже вблизи Уфы доступна только для небольших суденышек. Уральские реки отличаются продольным направлением течения, а некоторые, выйдя из гор, полностью меняют свое течение – я уже приводил в качестве примера этого Чусовую. Почти все западные реки впадают в Каму.
Хотя Стерлитамак251 и Сакмарский городок252 обозначены на карте прописными буквами, между Уфой и Оренбургом нет ни одного крупного населенного пункта. Некоторые селения, встречавшиеся на пути, были очень велики, но состояли лишь из изб и церкви. Леса заканчиваются чуть южнее Стерлитамака, и избы, стоящие в открытой степи, являются печальными свидетелями нехватки в этих местах древесины: вместо используемых на севере бревен, а также в качестве крыши здесь применяют хворост (там, где его можно добыть) и речной камыш, который плетут и обмазывают глиной – вся эта конструкция существует до полного уничтожения ее ветрами и дождями.
Местность, поначалу холмистая и покрытая лесом, постепенно становится ровной, леса редеют, а на последнем отрезке пути до Оренбурга она делается волнообразной и напрочь лишается растительности. В те дни башкиры уже завершили свои примитивные сельскохозяйственные работы и крупными партиями с нагруженными скарбом телегами возвращались с летних стоянок в зимние жилища. По степи носились большие – до четырехсот голов! – табуны их лошадей.
К вечеру мы увидели Оренбург. Солнце садилось за узкую голубую полоску гор Общего Сырта справа от нас. Последние отроги Урала все еще тянулись по левую сторону, а впереди на небольшой возвышенности возникли очертания города-крепости с церквями и возвышающимися над стенами общественными зданиями. Оренбург имеет ярко выраженный восточный облик.
Для участников поездки был заранее издан на французском языке (такая практика существовала до 1913 г.: Колбанцев Л. Р. К истории… С. 19) путеводитель «Guide des excursions du VII Congres geologique international» (SPb., 1897), в котором давалась подробная геологическая характеристика мест, по которым им предстояло проехать. В этом издании помещены фотографии видов населенных пунктов и природных объектов, которые описывает Ридли. Они могут служить дополнением к его сочинению. См. разделы указанного справочника: Nikitin S. De Moscou a Oufa (Vià Miatchkowo, Riazan, Penza, Syzran, Samara); Tschernyschew Th. A partir de la ville d’Oufa jusqu’au versant oriental de l’Oural; Arzeuni A. Die Mineralgruben bei Kussa und Miass; Karpinsky A. Versant oriental de L’Oural D’Ourjom à Ekathérinebourg; Clerc O. La ville D’Ekathérinebourg et quelques – uns de ses environs, remarquables au point de vue d’archéologie préhistorique; Le chemin de fer de L’Oural dans les limites des districts miniers de Taguil et de Goroblagodat; Krasnopolsky A. Chemin de fer de L’Oural; Stuckenberg A., Nikitin S. et Amalitzky W. De Perm a Nijny – Novgorod.
жестяными обручами, заключает в себе целый чайный прибор – изобретение, без сомнения, полезное, но вовсе не замысловатой отделки. Откройте его: под крышкой поднос, а на подносе перед вами красуется спящая под деревом невинная пастушка, борзо очерченная в трех розовых пятнах решительным взмахом кисти базарного живописца. В ларце, внутри обклеенном обойной бумагой, чинно стоит чайник грязно-белого цвета с золотым ободочком; к нему соседятся стеклянный графин с чаем, другой, подобный ему, с ромом, два стакана, молочник и мелкие принадлежности чайного удовольствия» (Соллогуб В. А. Тарантас: путевые впечатления. СПб., 1845. С. 17–18); «теперь вы, без всякого сомнения, имеете понятие об этом замысловатом инструменте, посредством которого русский барин-сибарит переносится из одного места в другое в средней и южной России. Но вы получили понятие только о наружной форме тарантаса. Внутренность его – о, это чудо из чудес! это зев Молоха, поглощающий всё, что вы в него ни кинете! Это море подушек, перин и тюфяков, в котором может потонуть самая благословенная помещичья семья! Это бездна, которая поглощает пол-Кузнецкого моста, уложенного в коробки, ящики и картонки услужливыми московскими парижанами и парижанками! Это запасная каюта, которая вмещает съедобье на целое путешествие вокруг света. Передок и запятки тарантаса – полная девичья и лакейская и могут вместить довольно укомплектованную дворню. Вот вам весь тарантас как экипаж» (Некрасов Н. А. [Сочинения]. Т. 12, кн. 1. СПб., 1995. С. 236–237).
В зарубежной литературе устройство тарантаса достаточно подробно описано, в частности, Ф. Нансеном: «Тарантас – это четырехколесный экипаж, который больше всего используется в Сибири, потому что специально приспособлен для длительных переездов, в которых приходится ехать днем и ночью, а спать – в повозке, если хочешь добраться до пункта назначения, не тратя слишком много времени. Тарантас никак не назовешь элегантным, но он крепкий, надежный и единственно возможный экипаж в здешних условиях, где наши изящные европейские кареты немедленно развалились бы на кусочки. Стальных рессор у тарантаса нет, да они бы долго и не прослужили. Кузов крепится прямо на длинных дрогах (прямоугольной раме). Дроги, как и колеса и оси, должны быть прочными и сделаны на совесть. Спереди у тарантаса козлы, на которых сидит ямщик и постоянно погоняет лошадей, а к задку кузова прикреплен парусиновый или кожаный верх, который поднимается или опускается в зависимости от погодных условий. К нему спереди пристегивается фартук, который другим концом крепится к козлам. Таким образом он защищает пассажиров, закрывая ту часть повозки, где они сидят. Сидений в такой повозке нет. Пассажир лежат на дне, куда кладут сено, подушки и даже матрасы, чтобы по возможности смягчить тряску и сделать ложе более или менее мягким. В каждом тарантасе есть место для двоих путешествующих. Они накрываются шерстяными одеялами, меховыми полостями или чем-то другим. Если бы не ужасная тряска, я бы сказал, что тарантас – идеальное средство передвижения по Сибири. Когда немножко привыкаешь, то можно даже спать. Я вспомнил, как ездил в норвежской повозке, пребывая в состоянии полудремы, и никак не мог уснуть, потому что не мог найти удобного положения. В тарантасе же можно спать все время, лишь изредка просыпаясь от резких толчков. В повозку запрягают тройку лошадей – это в обычных случаях, но для таких важных персон, как мы, везде запрягали четверик. Лошади запрягаются в ряд, средняя идет в оглоблях, соединенных дугой, характерным отличием русской запряжки. Дугу крепят к концам оглобель специально для того, чтобы держать их подальше от лошади. Дуга очень большая и тяжелая. Как я понимаю, на ее изготовление затрачивается много времени и сил: она часто украшена затейливой резьбой или красиво расписана. Под дугой обязательно висит колокольчик или бубенчик. Остальные лошади запрягаются по обе стороны коренной и должны скакать галопом, а коренник идет рысью. Пристяжные не должны приближаться к коренной, чтобы не толкать ее, а потому они во время движения отворачивают морды в стороны, что со стороны выглядит довольно забавно» (Нансен Ф. Через Сибирь / пер. Н. Будур. М., 2012. С. 197–198).
Она находилась в доме Бартоломеуса (на месте современного здания по адресу: ул. Большая Дмитровка, 26). В ней было не более трех номеров, т. е. она скорее напоминала квартиру (I. Г*** Москва на временных квартирах // Москвитянин. 1856. № 10. С. 159).
– Вижу поднимающееся из тумана солнце, как на родине. Позвольте мне еще помечтать. (нем.)
– Но, сударь, проехав через всю Россию ради того, чтобы увидеть Урал, не хотите ли взглянуть на него? (фр.)
– Да куда же он денется? (фр.)
– Ну что ж, сэр, тогда, я, быть может, просто поприветствую его из всех трех имеющихся у меня стволов? (англ.)
Pulsuz fraqment bitdi.