Kitabı oxu: «В индейских прериях и тылах мятежников. (Воспоминания техасского рейнджера и разведчика)»

Предисловие переводчика
Джеймс Пайк (1834–1867) – капрал 4-го Огайского волонтерского кавалерийского полка прожил недолгую, но поистине богатую событиями и приключениями жизнь. Его воспоминания являются ценным источником информации о той неспокойной и бурной эпохе в истории Соединенных Штатов – Индейских войнах 60-х годов 19-го века и последовавшей вслед за ними Гражданской войне 1861–1865 годов, в которую поневоле оказалось втянутым все общество США – от берегов Мексиканского залива до Великих озер, от Атлантики до Тихого океана. Нет смысла пересказывать, чем занимался автор с юных лет до окончания Гражданской войны – именно красочность и на первый взгляд полное невероятие, что такое может быть, и побудило его – человека исключительно авантюристичного по своей природе – чего он и не скрывает – создать этот труд. Мне, как переводчику мало что остается добавить, и тем не менее. Есть несколько любопытных касаемых Джеймса Пайка аспектов и о них стоит сказать.
Во-первых, точная дата его рождения доподлинно неизвестна. Специалисты разделились во мнениях – одни полагают, что он родился в 1833-м, другие – из осторожности ставят на ее месте знак вопроса, а третьи – что все же – в 1834-м. И таких, похоже, большинство, посему переводчик взял на себя смелость, готовя текст с первой публикации на русском языке, присоединиться именно к последним.
Во-вторых, конечно, хотелось узнать, как сложилась жизнь Пайка после войны. И вот что переводчику удалось найти на сей счет. По окончании войны и после реорганизации армии, Пайк был назначен вторым лейтенантом 1-го Кавалерийского (США) полка. Должность первого лейтенанта он получил 27-го сентября 1867 года. Некоторое время он служил в Калифорнии. Хоть и не подтвержденный подробным, составленным Робертом Гейтманом, списком раненых и погибших во время сражения офицеров, общеизвестный рассказ о смерти Пайка 14-го октября 1867 года столь же красочен и так же много дает нам знать о его характере, как и любое другое приключение, в котором он участвовал при жизни. Команда Пайка ужинала, когда индейцы внезапно напали на них. Как и другие солдаты, лейтенант схватил свою винтовку и открыл огонь. Но тут ее затвор заклинило, и в приступе огорчения и досады он грохнул ей о ближайший камень. Прогремел выстрел и Пайк погиб. Вот так – нелепо (а может и вполне закономерно, учитывая, каким он был по натуре своей человеком) закончил свою жизнь один из самых ярких героев противостояния между Севером и Югом.
И последнее. Некоторые специалисты считают, что книга его невероятно интересная и очень читаемая – в достоверности описанных в ней событий сомнений нет, – но многое из того, что утверждает сам Пайк, явная выдумка.
Пусть так – оставим же автору то, о чем он думал, что знал и во что верил. Это его жизнь и прожил он ее достойно. Нам же остается только читать его труд и беседовать с ним – Пайк уважает своего читателя – он очень часто апеллирует к нему.
Как бы то ни было, переводчик надеется, что труд его не пропал даром, по крайней мере, он всячески старался сохранить оригинальную манеру автора и сделать его интересным для русскоязычного читателя.
В книге воспроизведены оригинальные иллюстрации американского издания – они по-своему интересны и, несомненно, помогут читателю лучше понять и ярче ощутить дух той героической эпохи.
В. Пахомов
В индейских прериях и тылах мятежников
Памяти моих погибших боевых товарищей, с глубочайшим уважением посвящается
Предисловие автора
Какими бы ни были книги, иллюстрирующие тот высокий национальный дух, с которым страна так успешно пережила недавнюю войну, они всегда будут интересны американским читателям. События и последствия этого мятежа для свободных граждан Республики гораздо важнее, чем любое другое мировое событие, и лишь немногие удовлетворятся ознакомлением с краткими очерками и общими описаниями сражений, но какими бы яркими они ни были, они – лишь повторения первых репортажей, пусть со временем все красочнее и красочнее – они уже неинтересны, и, следовательно, люди будут настойчиво искать подробностей – которые позволят им постичь сам дух конфликта, которому они обязаны своим национальным величием, материальным процветанием, гражданской и религиозной свободами, и эти подробности есть как в карьере рядового, так и главнокомандующего.
Простые, но трогательные рассказы тех, кто пережил ужасы мятежнических тюрем или невысокий холм, под которым покоятся останки одной из жертв жестокости мятежников, гораздо нагляднее дают представление о Южной цивилизации и злобности характера ее лидеров, чем полная биография любого из наших лучших генералов.
Если бы все то, что случилось с каждым из участвовавших в этой войне солдат было записано, эти запечатленные жизни лучше любых других рассказали о том, какой была минувшая война, но о многих из них уже почти никто не помнит, а места боев и сражений как ковром покрыты сотнями безымянных могил. Люди, которые в любую другую эпоху были бы отмечены и за свои доблестные деяния стали бы героями нации, живут как обычные граждане, и вынуждены быть просто небольшой частью великого целого.
Мы должны иметь свою – достойную нас – национальную литературу. Американским романистам и драматургам не нужна старая Европа как сцена для их героев – у Америки есть все для создания ярких образов, и ей нет необходимости – даже если писатель и не может обойтись без фантазии – сочинять небылицы. Тот, кто описывает реально происходившее, найдет в нем намного более героического и романтического, чем у плодовитых Диккенса или Дюма.
Автор этой книги строго придерживался фактов, без каких бы то ни было попыток приукрашивания. Дикие погони за команчами, суровые боевые будни и трудности тюремной жизни не дали ему много времени на то, чтобы выработать изящный стиль, а поскольку автор твердо убежден в том, что неприкрашенная истина несравненно лучше, чем самый яркий художественный вымысел, он вполне удовлетворен тем изложенным на нижеследующих страницах бесхитростным рассказом, который он и предлагает читателю.
Автор. Хиллсборо, Огайо, 21-е июня 1865 г.
Глава I
Мои первые попытки устроить свою жизнь. – Я отправляюсь в Техас.
Я абсолютно не льщу себя надеждой, что рассказ о моей государственной службе хоть в малейшей степени будет интересен читателю, поэтому о ней я умолчу. Но зато я твердо уверен, что мои приключения в тот период времени, когда я находился на самой опасной и романтической из всех ветвей этой службы – в качестве разведчика – во время долгой и кровавой борьбы с самым обширным в истории мира восстанием, будут с удовольствием встречены не только патриотами лояльных штатов, ради которых я сражался и рисковал своей жизнью, но и тысячами южан – отчаянных мятежников, – которые прочтя эти страницы, прежде всего, узнают, что я на самом деле был истинным солдатом Союза, – хотя я частенько пользовался их гостеприимством и добрым отношением; и многие из офицеров-мятежников в последующем повествовании впервые узнают, что они снабжали массой полезной информации того, кто служил нации, на которую они обрушили всю свою мощь, и лучшие силы половины всей страны – мощных и процветающих штатов, простирающихся от Мексиканского залива до тридцать седьмого градуса северной широты.
Моя карьера разведчика началась под руководством генерала О. М. Митчелла, который в 1862 году командовал 3-й дивизией Камберлендской армии. Генерал Митчелл – истинный джентльмен, талантливый ученый и храбрый офицер, скончался раньше того времени, когда нация смогла бы по достоинству оценить его заслуги и весть о его смерти пронизала глубокой печалью сердце каждого истинного лоялиста. После того, как он уехал из Теннесси, я был передан генералу Роузкрансу, который, в свою очередь, покидая свой пост, рекомендовал меня генералу Томасу. Я также служил с генералами. Д. С. Стэнли, Джорджем Круком, Лайтлом, Шериданом, Грантом и Шерманом, так что читателю не трудно будет представить себе, насколько насыщенной событиями была моя служба, и что никак не тщеславие вдохновило меня написать этот обстоятельный рассказ об этих бурных и почти невероятных приключениях, которые, естественно, сопровождали меня на выбранном мною пути разведчика.
Но зачем заниматься таким опасным делом и постоянно, находясь в гуще врагов рисковать своей жизнью, которые, если бы они узнали кто такой, с радостью повесили бы меня на первом же суку? Скажу, как Шейлок – таков я по природе своей, и теперь читатель знает обо мне абсолютно все. Я был хорошо подготовлен к подобного рода службе – очень давно покинув свой дом в Огайо, я уехал в Техас, где прошел курс обучения на рейнджера и охотника – умения последнего крайне необходимы первому, как рейнджер практически не получает помощи от правительства, хотя и подчиняется духовным запретам Писания, у него нет ни цента в кошельке, ни крошки еды в ранце, и он полностью уверен, что все необходимое – от первого до последнего дня – ему поможет добыть его надежная винтовка.
Но почему же огайец и наборщик был вынужден уехать в Техас, где только-только появились первые признаки цивилизации, и где люди до сих пор полагают, что в процессе производства книг и газет есть что-то дьявольское? В Техас – страну контрастов и противоречий, где есть и цветущие, словно по мановению волшебной палочки, места, либо бесплодные, как пустыня, где вся вода лишь в одном ручейке; где устья рек уже, чем их истоки; где на иссушенной до твердой корки земле нет ни крошки пыли; где даже зимой деревья зеленые; где ни лошадь, ни корова никогда не посягают на кукурузу; где в один день можно как задыхаться от жары, так и коченеть от холода, и где несчастный иммигрант, который либо что-то бормочет про себя, либо удивляется, когда его называют «самым зеленым штатом», а к нему самому относятся с большим сочувствием? Что ж, возможно, немного странно, что я оказался именно там – но в жизни и не такое бывает.
Зимой 1858-59 годов я жил и работал в Джефферсон-Сити, штат Миссури, а весной решил отправиться в Канзас, волнения в котором еще не закончились и, следовательно, он являлся самым подходящим местом для любителя приключений, а поскольку я по жизни всегда был непоседой, и не видел более привлекательного для такого как я места, я, вооружившись, «как того требует закон», отправился туда на своих двоих.
Тем не менее, после полудня я остановился перекусить в одной придорожной гостинице, хозяином которой был очень пожилой человек – обладатель молодой жены и полудюжины бестолковых негров. Я обедал, когда кто-то подъехал к воротам и спросил у хозяина, есть ли там тот молодой человек, который путешествует пешком.
– Это я, – сказал я и подошел к двери, чтобы выяснить, чего кому-то от меня нужно.
– Скажите, юноша, – спросил тот, – вы идете в Техас?
– Кому какое дело? – ответил я.
– Ну, – ответил он, – меня зовут полковник Джонстон, и я живу в двенадцати милях к югу от Далласа. Я гоню туда своих лошадей, и я могу помочь – я дам вам лошадь, седло и уздечку и оплачу все дорожные расходы.
В одно мгновение все мое желание посетить Канзас и присоединиться к постоянно нарушающим его покой партизанам «бесследно растаяло в воздухе», и вместо этого в моем воображении возникли видения охоты на диких лошадей и бизонов, схваток с индейцами и тысяч других «чисто мужских занятий», которые, как я знал, являлись основными развлечениями в этом диком и славном штате.
– Но куда вы сейчас держите путь? – спросил полковник.
– В Канзас, – ответил я.
– И с какой целью? – продолжал он.
– Развлечься, – таков был мой откровенный, но правдивый ответ.
– Что ж, – ответил он, – если вы хотите весело провести время, тогда просто отправляйтесь в Техас – это место, где можно найти все способы повеселиться, прекрасных лошадей и умных людей. Это место создано именно для молодых. И попав туда, вам так понравятся те места, что вы больше никогда не покинете их.
– Подождите немного, я только закончу свой обед и сразу же отправлюсь туда, – это все, что я ответил, продолжая энергично работать своей ложкой.
После обеда, я оседлал выделенную мне лошадь, и мы отправились на сбор оставшихся лошадей, которые, пока полковник беседовал со мной, разбрелись в разные стороны. В этом стаде было много кобыл северных пород – по словам Джонстона они очень высоко ценились в Техасе – а также несколько великолепных меринов.
Уже в пути мой новый «босс» еще раз напомнил мне, что зовут его полковник Джонстон, и поинтересовался моим именем. Затем он продолжил свою просветительскую работу, сообщив мне, что в Техасе у каждого человека есть некий титул – его называли либо генералом, либо полковником, майором, капитаном, судьей или эсквайром, и что его друзья присвоили ему звание полковника, хотя он никогда не служил в армии – это просто уважительное прозвище. Далее он рассказал мне, что когда-то был помощником капитана речного парохода, а затем перешел к теме своих личных подвигов, кои побудили меня в полной мере оценить его как физические, так и интеллектуальные достоинства. Он был красивым и крепким человеком лет тридцати пяти, щедрым и мужественным, и если не считать некоторой хвастливости и тщеславности, чрезвычайно приятным компаньоном. Он возвращался из Иллинойса, где занимался приведением в порядок дел касательно имущества своей жены – часть ее он взял в виде лошадей и, кстати, с самого начала он поведал мне, что он женился на вдове.
Мы двигались быстро – я думаю, что даже очень быстро – и поскольку дни мелькали один за другим, а мы с самого раннего утра до позднего вечера находились в своих седлах, мне вдруг стало казаться, что в моем попутчике что-то не так, но я ничего не сказал. На второй день после того, как мы отправились за своей фортуной, он начал жаловаться, что теперь ему придется продать одну из лошадей, чтобы иметь хоть какие-то деньги, после чего я одолжил ему довольно приличную сумму – думаю, около сорока долларов золотом. Возможно, читатель скажет, что я поступил неосторожно, учитывая, как мало мы были знакомы и что я не должен был быть таким легкомысленным в денежных отношениях с незнакомцем. И хотя я постоянно ошибался, доверяя незнакомцам, в этом случае я ничего не потерял, хотя одно время я верил, что у меня есть все шансы потерять все, ведь на Индейской Территории однажды Джонстон попытался поссориться со мной – у Богги-Ривер я видел, как он целится в меня из своего шестизарядного, в то время как сам он думал, что я не вижу его. Но моя винтовка всегда была у меня под рукой, и мой палец весьма скоро оказался на спусковом крючке. Накануне мы поспорили о том, с какой стороны дорога огибает гору и я оказался прав. Поскольку повод для ссоры гроша ломаного не стоил, я, естественно, пришел к выводу, что он тешился идеей убрать меня со своего пути и, таким образом, присвоить себе не только мои деньги, но и все, что у меня при себе было в тот момент. Я советую молодым людям – не будьте настолько откровенными, чтобы показывать свои деньги первому встречному, и не поступать так, как часто я поступал – одалживая кому-то деньги, не будучи полностью уверенным, что в любое время я смогу снова их увидеть. В данном случае я мог утратить все свои деньги, а заодно и жизнь – и все это – из-за того, что я был слишком искренен с незнакомым человеком. Тогда я был молод и зелен, но теперь я гораздо мудрее.
Наш путь пролегал через Южный Миссури, вдоль высокого, протянувшегося на 80 миль высокого и скалистого хребта. Насколько я помню, мы не встретили ни одного города до самого Линн-Крик, где мы пересекли Осейдж-Ривер, которая, я считаю, является главной судоходной рекой в этих местах. Линн-Крик не очень большой городок, но бизнес кипит в нем ключом, как и во всех других похожих на него городках. Когда мы переправлялись через нее, от пристани отчалил небольшой пароход, загруженный, как я узнал, 19-тью тоннами оленьих шкур, а также другими мехами и пушниной. Город обрамлен кряжем Осейдж-Рейдж, который, хотя высок и крут, правильнее назвать цепь холмов, чем горным массивом. Его скалы являются вылившейся на поверхность и застывшей лавой, а вершины и склоны усеяны огромными валунами, тоже, по-видимому, вулканического происхождения, поскольку внешне кажется, будто горную массу растопили в огромном округлом котле, а потом после остывания рассыпали по холмам.
Здесь много различных минералов, особенно свинца и железа, и это, пожалуй, самая богатая водой земля Соединенных Штатов – тысячи струй больших и чистых источников бьют из-под горных камней, но у подножия гор их очень немного, и это само по себе довольно примечательно.
Мы прошли через Спрингфилд, в то время красивый и процветающий маленький город. Как раз тогда, когда мы проезжали по его улицам закончились школьные занятия, и из дверей одной из больших школ на крыльцо высыпала стайка таких хорошеньких девушек, при виде которых от восторга закружилась бы голова любого молодого человека. Я всегда мечтал снова хоть раз побывать там.
После Спрингфилда мы некоторое время путешествовали по очень красивым местам, пока не добрались до графства Барри, земли которого слишком бесплодны и каменисты, чтобы долго рассказывать о них. Здесь наши лошади утратили почти все подковы, и на некоторое время нам пришлось задержаться у кузнеца.
Затем мы прошли через Кассвилл. Земля тут настолько каменистая, что гуси не могут ни ходить по ней, ни пастись – так, по крайней мере, я подумал, когда увидел сидящего на холмике довольно далеко от дома одного из них, и женщину, несущую ему еду. Гусь не предпринимал никаких усилий, чтобы как-то помочь себе, и женщине пришлось пройти по камням все требуемое расстояние.
Пересекши границу Арканзаса, мы добрались до Бентонвилля, процветающего городка Озарк-Маунтинс; оттуда мы отправились в Фейетвилль, весьма значительный город, но пошли севернее, держа в поле зрения Бостон-Маунтинс, часть Озарк-Рейндж. По дороге мы видели несущийся во весь дух дилижанс – по крайней мере, с той скоростью, которой мог достичь впряженный в него мул.
С учреждением постоянной пассажирской и почтовой связи в Западном Арканзасе возникло большое волнение, она была чем-то совершенно новым – восьмым чудом света и сильнейшим поводом для недовольства «местных» – некоторых чиновников и их жен, гордящихся своим высоким «статусом» и считающих себя носителями местного «стиля», а также и людей, проявлявшегося при каждом удобном случае, к великому негодованию, как служащих, так и пассажиров. Кроме того дети, легко поддающиеся влиянию взрослых, постоянно употребляли те же выражения, что и их родители. Вот как сейчас, когда карета по крутому склону въезжала в город, а толпа маленьких пострелят стояла у дороги, желая посмотреть на это «диво», один из них, очень примечательный мальчик, но такой же оборванный, как и все арканзасские дети – с голыми локтями и коленками и с огромной дырой в той части его штанов, за которой скрывается то место, «по которому мамы лупят своих чад», из которой торчал кусок муслина – точно такого же цвета, что и земля под его ногами, – громко и пискляво закричал: «Б-о-л-ь-ш-а-я O-v-e-r-l-a-n-d M-a-i-l C-o-m-p-a-n-y!» – а затем, очевидно, собирался добавить кое-что еще, когда огромный, мускулистый, шести футов роста пассажир высунул голову из окна и закричал: «Заткнитесь, сопляки, или я выйду и всех вас сотру в порошок!» Мальчишка и его компания, не ожидая такого ответа, вскочили, и каждый – со своим белым флагом почти горизонтально пролетел прямо перед самым его носом. Измученные пассажиры с огромным удовольствием полюбовались этой сценой и громким смехом поприветствовали разбегавшихся ребятишек. Грохот кареты и хохот пассажиров так напугали наших лошадей, что следующие пять миль мы неслись как безумные, но все, к счастью, обошлось.
Далее нам предстояло преодолеть Бостон-Маунтинс. Мы прошли 15 миль, и восхождение было чрезвычайно крутым, но на склонах нашлось несколько подходящих мест для отдыха. Здесь каждый акр пригоден для сельского хозяйства, тут выращивают прекрасный виноград, а на самой вершине находится одна из лучших ферм в Арканзасе. Мы остановились здесь на ночь и прекрасно провели вечер – как и в других местах штата – ведь до войны он всегда славился гостеприимством своих жителей.
Утром мы начали спуск. Небо помрачнело – казалось, какая-то неведомая сила со всех сторон все тянула и тянула к горе огромные тучи, пока, наконец, когда мы оказались на первом уступе от вершины, они не сгустились до такой степени, что от последовавшего за этим громового раската гора содрогнулась как от подземного толчка. Попеременно – удары грома и невероятно яркие вспышки сверкающей молнии, которая, казалось, низвергалась с неба на землю, и с земли снова уносилась ввысь в бесконечные небесные дали. А кроме самого грома, с ревом проносящегося через горные ущелья, отражаясь от его скал звуком сходным с треском ружейных залпов – скрип и хруст ломающихся ветвей, деревьев и сметенных с места огромных камней, с воем и шумом летящих с вершин и склонов горы в зияющую под ними бездну.
К сему можно добавить невероятный ливень, и таким образом, стало ясно, что гармония природы разрушена, и что все ее составляющие сошлись вместе в этой долгой, отчаянной и впечатляющей битве.
Но мы не сделали привала – мы просто не могли остановиться – буря надвинулась на гору с такой непреодолимой яростью, что наших животных чуть ли не волокло по скалам. Сами облака, казалось, двинулись к земле, потому что в дополнение к насквозь промочившим нас потокам неудержимого ливня, нас еще окутал густой туман, сквозь который ничего невозможно было разглядеть. Лошади полностью утратили контроль над собой, они рвались и бросались во все стороны, но в основном к стенам ущелья, по дну которого мы шли. Некоторых из них мы уже вообще не видели, а другие убежали вперед, далее по ущелью в поисках безопасного места. Что касается нас самих, мы ничего не могли исправить и могли только ждать рассеяния облаков, чтобы получив возможность видеть знать, что дальше делать, и, к счастью, буря оказалась недолгой, ее ярости не хватило надолго. Одну за другой мы находили наших лошадей – окутанные туманом, в ужасе и охваченные страхом высоты, они вскарабкались на высокие горные склоны. Чтобы вернуть их вниз потребовались невероятные усилия, но, тем не менее, без каких-либо особых проблем это дело было сделано, и затем мы ушли к Ли-Крик – горной реке, которая, как известно, вздувается очень быстро и тогда становится совершенно непреодолимой. Перспектива на два-три дня без провизии задержаться в горах перед бурной рекой, как прекрасно понимает читатель, нас не слишком радовала, и поэтому мы пришли к выводу, что приложив все свои усилия, мы должны очень быстро перейти ее вброд – так мы и поступили – и пять минут спустя позади нас ревел стремительный и неудержимый поток.
Недалеко от подножия Бостон-Маунтинс мы прошли через небольшую деревушку – 60 или 80 домов, – жители которой, похоже, решали некий имеющий жизненно важный для сообщества вопрос, поскольку они занимались свободной борьбой самыми излюбленными способами – все, поголовно: ругань, камни, дубинки и револьверы – вот самые популярные на тот момент их инструменты для решения своих задач. Не получив никакого приглашения к участию в их делах и будучи твердыми приверженцами идеи, что каждой общине позволено разрешать свои внутренние дела по-своему, жестко подчиняясь только Конституции Соединенных Штатов – даже если избранный им способ несколько груб – мы продолжили наш марш под целым градом разнообразных летающих снарядов, и на этот раз решили лишить себя удовольствия поучаствовать в свободном бою.
Мы пересекли Арканзас-Ривер у Ван-Бьюрена и с большим комфортом разместились на плантации, принадлежащей красивой вдове – ее муж был офицером федеральной армии. Вечер прошел превосходно, и в девять часов вечера – совершенно измученные – мы легли спать. Но в полночь нас разбудил громкий лай полусотни или более того, собак. Я выглянул наружу и увидел, что какой-то человек уводит наших лошадей.
Я взял винтовку, поднял Джонстона и отправился на место действия. К счастью, утомленные животные шли медленно двинулись, так что я настиг вора буквально за минуту, а он, заметив, что я вооружен, бросил лошадей, выстрелил и кинулся бежать. Я быстро ответил ему, но я стрелял наугад, так что пуля не нашла свою жертву. Вор побежал по переулку, в конце которого его ждал его приятель, затем они оба вскочили в седла своих лошадей и скрылись.
У Форт-Смит мы попали в индейские места – первыми, кого мы встретили, были чокто. Они долгое время находились в дружбе с белыми, и путешествие по их стране было вполне безопасным, и, возможно, более безопасным, чем по Арканзасу. Кроме того, некоторые индейцы строят свои дома вдоль основных дорог, как правило, метисы. Чистокровный индеец всегда ищет уединенное место для своего дома. Здесь много хороших и благоустроенных фермы, но в основном они принадлежат белым мужчинам, которые женились на индейских женщинах.
Мы путешествовали – иногда останавливаясь лагерем, – а готовую еду приобретали у местных жителей. Скво пекут изумительный хлеб, также весьма щедро они снабжали нас тушеной олениной. Любой, кто захочет посетить дом индейца, всегда найдет на огне кипящий котел, наполненный самым отборным мясом. Я неизменно находил индейцев любезными и гостеприимными, а также весьма разумными в своих требованиях. Я часто оставлял Джонстона в лесу ждать своей порции, а сам садился с индейцами за стол и наслаждался их теплом и вкусной трапезой. У них было много молока, яиц и масла. Все они едят суп, суккоташ1 и другие «spoon victuals»2, из общего блюда и общей же ложкой, но не потому, что у них ложек не хватает, а просто потому, что так у них принято. Отказ есть суп из общей супницы считается крайней невежливостью, несмотря на то, что у каждого из сидящих за столом есть своя тарелка, нож и вилка для того, чтобы с их помощью управляться с мясом, яйцами, фруктами, etc.
По отношению ко мне индейцы никогда не проявляли враждебности, но, тем не менее, мне говорили, что жизнь человеческую они не слишком ценят, и, несмотря на то, что они иногда хорошо относятся к путешествующим по их земле белым людям, они очень часто участвуют в своих междоусобицах. Я не думаю, что цивилизация полностью изменила их. Мы видим и их фермы, и со вкусом обставленные дома, но пройдя чуть дальше, вполне можем понаблюдать, как целая толпа взрослых – и совершенно голых молодых мужчин и женщин, – с увлечением играет в шарики.
У них имеется прекрасно организованная система поддержания общественного порядка. В каждом поселке площадью в шесть квадратных миль имеется конный отряд из десяти человек, один из них постоянно в седле, он двигается по стране во всех направлениях, а их способы передачи информации от одного поста другому своим совершенством сравнимы только с телеграфом.
Их страна прекрасна своим разнообразием, в частности, горами – высокими и крутыми, зачастую отдельно стоящими, прямо посреди долины. Они покрыты соснами, кедрами и другими вечнозелеными растениями. В долинах есть все условия для выпаса скота, и, следовательно, главное богатство этой страны – лошади, крупный рогатый скот и свиньи. Мы часто останавливались на мостах, чтобы заплатить пошлину. Поскольку у рек в этих местах очень вязкое дно, путешественникам очень удобно пользоваться этими мостами, хотя не очень приятно через каждые несколько миль вновь и вновь натыкаться на энергично требующую своих денег скво.
У Богги-Ривер мы некоторое время находились под дождем, и, будучи мокрыми снаружи, мы, естественно, были совершенно сухими внутри, и поскольку местная вода не обладает необходимым в данном случае свойством утолять жажду, мы решили купить немного виски. Но как? Вот главный вопрос. Закон был очень строг как в отношении производства виски, так ввоза его, и как-то обойти его было весьма непросто. Тем не менее, нам очень нужен был именно виски и, увидев дом, стоявший недалеко от обочины, мы отпустили лошадей попастись, а я отправился в сомнительную миссию по приобретению виски, совершенно не зная, как его называют здесь местные чокто.
В доме я не нашел никого, кроме престарелой скво – настолько древней, что даже десны ее стерлись вместе с ее зубами, и юной девушки – очень красивой, но очень застенчивой. Я рассказал ей о том, зачем я пришел – на самом лучшем английском – добавив, что я хотел бы купить немного виски, но она не поняла смысла этого слова. Я подумал на мгновение, что если они имеют дело с контрабандой, то, возможно, они знакомы с бутылочными напитками, и я сказал – «бренди», но, тем не менее, она ничего не поняла. «Morning-Glory», «Eye-Opener», «Whisky-Cocktail», «Gin-Sling», «Stone-Wall» – названия множества других напитков одно за другим всплывали у меня в голове, но все они точно также остались непонятыми, как совершенно неизвестные в этих диких местах, после чего меня охватила глубокая печаль, что перед поездкой сюда я не освоил язык чокто. Но тут меня осенила счастливая идея, и я немедленно приступил к ее воплощению. До этого момента индианка решительно стояла посреди комнаты, словно готовая помешать любому моему дальнейшему продвижению. Я обошел ее и подошел к столу, на котором лежала тыква. Заметив это, она тотчас вскочила и наполнила его водой из стоявшего рядом ведра и с любезной улыбкой предложила мне, видимо думая, что я хочу пить. Читатель, я клянусь, это было весьма красноречивый знак, и, возможно, если бы я был один, я бы не стал больше пытаться заставить себя понять, но Джонстон был сейчас в прерии – один и промокший до нитки, а я… ну, а я хотел выпить. Вылив воду обратно в ведро, я снова поднес тыкву ко рту, сделал вид, что долго пил, затем скривился, чмокнул губами, коснулся своей груди указательным пальцем и слегка пошатнулся.
И в этот миг она меня поняла. Ее темные глаза заискрились, и она весело засмеялась. Затем она вышла во двор, постояла немного, настороженно оглядываясь, потом вернулась в дом, приподняла одну из досок пола, вытащила из скрытого под ней тайника почти полную нужной жидкостью бутылку объемом около кварты, и подала ее мне. Я хотел дать ей немного денег, но она взволнованно отвела мою протянутую руку, указала на дорогу, по которой я приехал, и несколько раз торопливо потерла свои руки – этот жест я интерпретировал как «быстрее», и поэтому, не тратя времени на слова благодарности, которых она все равно бы не поняла, к ее явному удовольствию я тотчас ушел.
Ту ночь мы провели у Богги-Ривер, которая, как я полагал, являлась границей между землями чокто и чикасо. Это очень большая река, с широким руслом и густо покрытыми лесом берегами. Идти здесь нам было очень тяжело, и именно тут Джонстону пришло в голову поступить «непорядочно», но кроме этого, других недоразумений между нами никогда не случалось.
В Богги-Депо мы видели огромную толпу чокто и чикасо – они собрались на большой совет, и как всегда бывает на любом политическом собрании, тут были самые разные люди. Одни были веселы, другие спокойны, третьи кричали и шумели, но были и такие, которые, несмотря на строгий запрет, напились, и, потому, естественно бузили. Это место – просто рай для торговцев любым товаром.
От Богги мы шли по густым лесам – здесь жили чикасо. Их страна не такая гористая как у чокто. Я не думаю, что они достигли того же уровня цивилизации, что и чокто, но они гораздо любезнее и понятливее их.
Мы пересекли Ред-Ривер у Кольбер-Ферри, и полковник аж вскрикнул от восторга, вновь ступив на землю Техаса. Я не скажу, что он сразу мне понравился. Первые 12 миль мы видели только виноградники. Песчаная почва, время от времени встречавшаяся нам либо убогая ферма, либо старая бревенчатая хижина – все это никак не совпадало с моими представлениями о развитом штате, но после 12-ти миль пейзаж начал меняться. Мы достигли бескрайних прерий, покрытых пышной травой, и усеянных прекрасными плантациями и красивыми рощами. Куда ни глянь – огромные стада крупного рогатого скота, но не только его, а еще и лошадей и овец. Почва черная, похожая на воск, и независимо от того, как часто используется дорога, на ней никогда не бывает пыли – она вся покрыта вмятинами как кусок пчелиного воска, и такая она до самого Остина.
Мы прошли через Шерман – крупный коммерческий центр Северном Техасе, обладавший в то время всем, чтобы считаться большим городом, а потом прибыли в Даллас, знаменитый своими мельницы, производящими лучшую муку в Техасе. В соседнем штате главным промышленным продуктом является пшеница, тамошняя почва наилучшим образом соответствует прихотям этой культуры. Большинство жителей Северного Техаса – это люди Кентукки, Теннесси и Дальнего Запада и, следовательно, эта часть штата активнее и энергичнее других.
Наконец, мы добрались до дома мистера Джонстона, проехав 12 миль к югу от Далласа, его приветствовали его жена и дочь. Затем они отправились осмотреть лошадей, и поскольку некоторые из них, как полковник сказал мне, являлись частью имуществу первого мужа его жены, я, естественно, ожидал, что эта леди узнает какую-либо из них, назовет ее по имени, в общем, каким-то образом особо обозначит ее, но, к моему удивлению, она никогда раньше не видела ни одной из них. И тогда я вспомнил и нашу поспешность, и некоторую нервозность полковника – я никак не мог отделаться от убежденности в том, что я был помощником при перегоне похищенных лошадей.
Наш контракт завершился, но полковник настаивал на продолжении наших отношений, его настояния сердечно поддержали его жена и дочь, и, тем не менее, как только я устроился и получил свои деньги, я сразу же поехал в Остин, где надеялся найти работу в типографии.
Глава II
Моя первая индейская кампания.
Мои надежды устроиться в Остине наборщиком типографии не оправдались. Я вернулся в графство Белл, и некоторое время потратил на укрощение лошадей, но вскоре для меня нашлось более подходящее занятие. Кайовы, команчи и кикапу внезапно начали беспощадную и жестокую войну против жителей приграничных поселений. Их первая варварская атака произошла далеко от того места, где жил я. 1-го мая 1859 года в западной части графства Белл появился небольшой отряд команчей – они увели с собой нескольких лошадей и насквозь пробили копьем одного маленького – 12-ти лет – мальчика – и все это в присутствии его до смерти напуганных и ошеломленных его матери, и сестер. Индейцы скакали вокруг них, смеялись и всячески издевались над несчастными. Поднялась тревога – люди, вооружившись, отправились в погоню, я тоже был в одном из отрядов. Дикари бежали в горы, к верховьям Колорадо, у Сан-Габриэля мы настигли их. Погоня была настолько жаркой, что индейцы «рассеялись» – они всегда так поступали в подобной ситуации. Нам удалось поймать только одного – гигантского роста человека, хорошо известного всему приграничью – знаменитого команча по имени Большая Нога. Доблестный воин, он сражался до последнего, и перестал сопротивляться только после того, как рухнул в бурные воды Сан-Габриэля, изрешеченный более чем дюжиной пуль надежных техасских винтовок. Его сразу же унесло быстрым течением, но его винтовка, копье, лук и стрелы остались – они были разделены между нашими людьми как боевые трофеи. Большая Нога был могучим великаном – около семи футов роста и идеального телосложения – так что его смерть, должно быть, была большим несчастьем для его сородичей.
Следующим их возмутительный акт, на который нельзя было не обратить внимания, состоял в захвате двух красивых молодых леди из семьи Уитсонов. Эти дамы были в гостях у соседей и уже направлялись домой, когда их внезапно окружили 25 уже прославившихся своей жестокостью дикарей, а затем увезли их с собой – что в тысячу раз хуже самой смерти.
Они жили недалеко от Уэтерфорда, на Бразос-Ривер, и, захватив их, индейцы отвезли их далеко в прерии, ограбили и оставили прямо под открытым небом, без пищи и воды, вдали от ближайшего цивилизованного жилья. В тот момент, когда их нашли, они лежали под небольшим кустом, крепко обнявшись и спокойно ожидая смерти. Было совершенно ясно, что они невероятно истощены и измучены голодом, жаждой и жестоким обращением, поскольку их руки были так изранены, словно они пытались съесть самих себя. К счастью, с нами был опытный врач и хирург, который, не теряя времени, немедленно приступил к их восстановлению. Мы поделились с ними одеждой, а из одеял сделали им юбки, после чего им стало значительно лучше. Около двух часов до захода солнца мы обнаружили их обширной равнине, между Колорадо и Дабл-Маунтин Форк Бразос-Ривер, и уверен, что останься они там еще на 36 часов, живыми бы мы их не нашли.
Мы вышли в тот же вечер и шли потихоньку, а утром уже двинулись полным шагом. У Клир-Форк-Бразос группа разделилась – одни отправились в Гейтсвилль, а друзья и соседи девушек поспешили вернуть их сходящим с ума от горя родителям. Им потребовалось время, чтобы достаточно окрепнув, суметь рассказать нам о своих душераздирающих приключениях. Хоть они и горячо благодарили нас, и их глаза – от радости, что они скоро будут дома – сияли от восторга, их лица все же были грустны. Несмотря на то, что мы сделали все, что в наших силах, чтобы развеселить и ободрить их, пока они были с нами, мы никогда не видели их улыбающимися.
Этот инцидент разозлил все приграничье, и везде, где вновь и вновь звучал рассказ о том, как жестоко с ними обошлись, пламя негодования вспыхивало так бурно, что погасить его могла только кровь команча.
С той поры грабежи, воровство и насилие стали обычным явлением. Уводили лошадей, резали коров, быков и овец, мужчин, женщин и детей убивали, а их жилища сжигали дотла – их изуродованные тела бросали на съедение всепожирающему пламени, но что еще хуже, люди разошлись во мнениях, какое из племен виновно в этих ужасах. Одни – возглавляемые красноречивым Джоном Р. Бэйлором, обвиняла в этих убийствах резервационных индейцев Техаса – несмотря на то, что эти племена находились под опекой и надзором более сильных соседей, – осторожные, энергичные и кристально честные люди, часто подвергавшиеся перекличкам, и одному из их воинов не разрешалось покидать ни одной из двух имевшихся резерваций, не имея на то письменного разрешения.
Капитан Росс был признанным лидером другой партии, он решительно стоял за невиновность индейцев резервации и утверждал, что все нападения были совершены команчами. Кроме того тот факт, что Бэйлор одно время являлся представителем от «Верхней», или Клир Форк резервации, придавал его словам солидности и обеспечил ему множество единомышленников. Майор Нейборс – представитель резервационных индейцев, называл его лжецом, и это стало единственной причиной воинственного марша Бэйлора. Взяв с собой около четырехсот человек, он направился к «Нижней резервации», убивая всех на своем пути. В миле от нее его встретили немногочисленные отряды кэддо, тонкава3 и вако, и затем состоялась битва, после которой весьма потрепанному Бэйлору пришлось отступить к Клир Форк Бразос. Вскоре его люди стали понемногу разбегаться – одни пошли домой, другие занялись охотой, а самым смелым хватило духу заняться травлей самих команчей.
Волнения только набирали ход, но губернатор Раннеллс не бездействовал. Он быстро собрал команду рейнджеров и отдал ее под командование капитана Джона Генри Брауна, энергичного и мужественного человека, имевшего большой опыт в предыдущих схватках с индейцами и прекрасно знавшего приграничье. Команда собралась в Белтоне, графство Белл, и примерно в середине июня отправилась на индейскую территорию. Я записался в нее на шесть месяцев, если бы меня не уволили раньше, и я предполагаю, что остальные тоже подписали контракт на тот же срок.
Возможно, описание нашего внешнего вида тоже будет интересно читателю. Только вообразите себе – двести мужчин – одетых как угодно, но только не в общую униформу, – вооруженных двуствольными дробовиками, ружьями для охоты на белок и шестизарядными револьверами Кольта, восседающих в испанских седлах, уложенных на спины маленьких, крепких, полудиких, управляемых мексиканскими шпорами лошадей, небритых, немытых, недисциплинированных, но смелых и благородных людей, способных проехать везде – и по дорогам, и по прериям и по лесам, – и тогда вы получите совершенно верное представление о том, как выглядел отряд техасских рейнджеров на марше. В такой толпе невозможно отличить офицеров от рядовых, поскольку у первых нет никакой особой одежды, и все они действуют как единое целое.
Лагерь мы обычно ставили в какой-нибудь лощине, палатки устанавливались по кругу на равном расстоянии друг от друга. Лошадей привязывали к кольям сорокафутовой веревкой, что позволяло им пастись за пределами лагеря до «отбоя», когда их заводили внутрь, а веревку сматывали, чтобы она стала короче. Часовые стояли вне кольца палаток, и на некотором расстоянии от него, в то время как конные часовые находились внутри. Из Белтона мы отправились к Гейтсвиллю, перешли ручей Коу-Хауз-Крик и пересекли горы Оул-Крик Маунтинс. Устраиваясь лагерем у Оул-Крик, мы так радовались, что теперь после тяжелого дня мы сможем несколько часов отдохнуть, но на самом деле вышло совсем по-другому.
Около двух часов ночи, когда все мы крепко спали – тишина была идеальной – нас внезапно поднял ужасный крик, лошади вставали на дыбы и рвались с привязи, их глаза сверкали, а их ноздри раздувались – гнев и страх звучал в их громком фырканье. Стало очевидно, что на нас никто не нападает, но люди, похватав свои ружья, приготовились защищаться. Минут на пять воцарилась полная тишина, но затем вновь раздался страшный вопль, и огромная пума, так неожиданно появившаяся на ветке, прямо под которой стояла капитанская палатка, схватила кусок сырой говядины, который лежал удобно для нее, а потом так молниеносно исчезла со своей добычей, что и выстрелить никто не успел. Животное было настолько крупным и сильным, что, несмотря на то, что эта говядина весила не менее 30-ти фунтов, на быстроту его движений она никак не повлияла. После долгого и искреннего смеха, а также обсуждения многочисленных предположений о том, как эта пума сумела незаметно обойти часовых, в лагере вновь стало тихо, а пока большинство отправилось на боковую, старые охотники небольшими компаниями расселись у лагерных костров и до самого утра «травили байки» о своих замечательных встречах с пумами, медведями и рысями.
На следующий день мы прошли через Гейтсвилль и расположились лагерем на северной стороне города. Его граждане настояли, чтобы мы приняли то обилие их тортов и пирогов, которыми они желали поприветствовать нас, просто потому, что, как выразился один старик, раздавая их нам из огромной и доверху наполненной корзины: «вы идете туда, где такого просто нет». Из Гейтсвилля наш маршрут пролегал через Кросс-Тимберс к Ред-Форк-Бразос. Мы охотились на оленей, диких индеек и пекари, удили рыбу в попадавшихся по пути ручьях, почти на каждой стоянке устраивали бои быков, скачки, бег наперегонки – в общем, веселились много и разнообразно, было много еды и выпивки, короче говоря, славное это было время.
8-го июля мы добрались до деревни кэддо и расположились лагерем у знаменитого железистого источника, воды которого слегка окрашены солями железа. Нам потребовалось какое-то время, прежде чем мы смогли смириться с необходимостью питья соленой воды, но поскольку другой не было, нам пришлось ей пользоваться. После того, как мы разбили наши палатки, я был назначен в команду из 15-ти человек, чтобы сопровождать капитана Брауна в представительство, где он должен был представить свой рапорт.
После того, как потеряв одну лошадь и имея случайно раненого в ногу одного из наших людей, мы вскарабкались на гору и увидели, что представительство охвачено невероятным волнением и тревогой. Капитан Росс – помощник представителя и капитан Пламмер – командир местного гарнизона, по ошибке решили, что мы люди Бэйлора и, соответственно, готовились к активной обороне. Индейцы находились позади солдат, которых выдвинули вперед для защиты подступов к форту, а две заряженные картечью пушки были размещены так, чтобы смести нас с дороги, по которой мы двигались к нему, и в то же время, в резерве, готовый в любой момент выступить, имелся еще небольшой кавалерийский отряд. Мы приблизились к ним на расстояние револьверного выстрела, после чего солдатам дали команду отбой, и все они, столпившись вокруг нас, очень желали узнать, кто мы такие, откуда пришли, что собираемся делать, и как намерены это сделать? Они были очень рады видеть нас. Когда капитан Браун рассказал индейцам о своей задаче и сообщил им, что он лично распорядился выгнать Бэйлора из их страны, они пришли в такой восторг, что с трудом подбирали слова, чтобы в полной мере выразить его. Сопровождаемые своими главными воинами вожди окружили капитана, и в их красноречивой жестикуляции и ломаном английском языке звучало больше дружественности, чем можно было заметить в самых изысканных и блестящих речах.
Это была «Нижняя» резервация – «Верхняя» обладала совсем иным нравом. Их главный вождь – Катампи – был очень воинственен.
Исключительно недоверчивый и подозрительный и хитрый как лиса – его нельзя было просто так убедить в наших добрых намерениях. Он никак не мог понять, почему одна половина людей Техаса хотела воевать с ним, в то время как другая – выступавшая от имени губернатора, стояла за дружбу с индейцами и войну с недавно посещавшим его белыми. Он не признавал никакой власти, кроме власти Соединенных Штатов и своей собственной. Когда ему сообщили, что у нас есть приказ стрелять в любого из его воинов, замеченных вне резервации, он счел нас своими явными врагами, и сам стал первым, кто посягнул на центральную власть.
Затем мы вернулись в наш лагерь в деревне кэддо. Несколькими днями позже, лейтенанта Тоб. Кэрмака с 12-ю людьми отправили в Клир Форк Бразос с приказом осмотреть всю реку – чтобы убедиться, что в зарослях ее густо поросших лесом берегов нет ни одного дикого команча – очень опасное задание – нам приказали стрелять только в том случае, если мы встретим индейца, и никак не иначе.
После продолжительной разведки местности мы обнаружили некоторые следы индейцев, которые привели нас к мысли, что мы находимся в непосредственной близости от значительных сил команчей или кайовы. Тропу мы нашли незадолго до заката, уже смеркалось, поэтому мы оставили ее и на берегу реки разбили наш лагерь. Мы хорошо спрятали наших лошадей, устроили еще один оборонительный пункт у прибрежного мыса, а потом развели костер, но очень небольшой – только чтобы часовому было легче наблюдать за лагерями и лошадьми, после чего улеглись спать. Я занял свой пост первым, а Старый Шарп был вторым, и кроме того, третью смену я должен был отстоять вместо одного заболевшего молодого человека, так что вся караульная служба на ту ночь выпала исключительно на долю Старого Шарпа и мою тоже. Шарп был опытным охотником и лесорубом, он очень часто встречался с индейцами. Общительный и подвижный, около сорока лет, хорошо сложенный, с темными и проницательными глазами, черными волосами и смуглым лицом, он был очень активным и храбрым, а свое прозвище – Старый Шарп – он получил не из-за возраста, а из-за своей импульсивности и причудливости манер. Никогда лагерь не был более застрахован от любой неожиданности, чем тогда, когда он занимал свой сторожевой пост.
Медленно тянулась эта ночь, и так грустно и одиноко чувствуешь себя стоя на посту в самой глубине дремучих лесов Юго-Западе, не слыша ничего, кроме криков ночных птиц, уханья совы, вздохов усталой лошади или дыхания спящих товарищей. Возможно, именно в такие минуты часовой замечает, что все его нынешние тревожные мысли оставили его и теперь в его сознании более приятные мечты – о встрече со своими добрыми старыми друзьями или родными и близкими, нетерпеливо ждущими его скорейшего возвращения. Ужасно, будучи погруженным в сладкую задумчивость, быть вырванным из нее заунывным воем волка, свирепым рыком пумы или, как это часто бывает, тихим шорохом крадущихся мокасин. Очень часто дозорный осознает опасность только тогда, когда звенит тетива и стрела глубоко уходит в его тело. Я очень утомился от непрерывного наблюдения в эту ночь, мое внимание было поколеблено приятными мечтами. Я сделал все возможное, чтобы пронзить мрак леса своим взглядом, чтобы почувствовать малейшее движение. Я напряженно прислушивался к каждому звуку, с тем тщанием, который так понятен тому, кто хоть раз стоял в дозоре, и на ком лежала ответственность за жизни доверившихся ему его товарищей. Я видел их – они спали совсем недалеко от меня – и я чувствовал и знал, что от моей бдительности зависит их безопасность и их жизнь. Моя смена длилась очень долго. Ничто не потревожило торжественной ночной тишины, и когда, наконец, мое время истекло, я пошел будить Старого Шарпа, но едва я тронул его, как внезапный шум, донесшийся от самого обреза воды, мгновенно поднял его на ноги. «Что это?» – спросил он шепотом. «Я думаю, это лошадь», – ответил я, вполголоса, и, оставив Шарпа на посту, спустился к берегу реки – примерно на 8 футов вниз по крутому уклону. Я быстро продвигался вперед, левой рукой защищая свое лицо от нависающих надо мной ветвей, а правой придерживая свой шестизарядный флотский, и тут снова загремели камни, но, не усмотрев в нем звона лошадиных подков, я сразу же пришел к выводу, где-то рядом прячутся индейцы. Я быстро шел на этот звук, который, казалось, в свою очередь, тоже шел мне навстречу, и в тот момент, когда я ступил на каменистый берег, я сразу же столкнулся с взрослым черным медведем – и, действительно, я буквально чуть ли не свалился ему на голову.
Я мгновенно вскочил на ноги и выхватил револьвер, но было уже слишком поздно. Как только я поднялся на ноги, медведь тоже встал на задние лапы, испуганно взревел, а потом, чуть ли не перекувырнувшись через спину, словно циркач, очень быстро, по мелководью ринулся в заросли противоположного берега реки.
Я вернулся к Шарпу, и он полюбопытствовал, что это за «буза» была такая, и я ответил ему, что сообщил ему, что это был медведь – он-то и шумел. «Так, так, – сказал он, – а я, судя по тому, как он рычал, подумал, что ты прирезал этого „парня“».
Это был первый раз, когда я вдруг вспомнил о своем ноже, несмотря на то, что на моем поясе висел великолепный длинный охотничий нож. Рев медведя разбудил кое-кого из наших, но узнав, что ничего особенного не произошло, и что «шпион» убежал, они снова лениво завернулись в свои одеяла и заснули.
Шарп был полностью выведен из себя этим маленьким инцидентом, он рассердился и никак не мог понять, почему я дал медведю возможность сбежать. «Ты должен был его убить», – ворчал он, но я был доволен, что позволил медведю уйти с теми же словами, с которыми дядя Тоби расставался с мухой: «Ступай себе, бедный дьявол, мир достаточно большой и для меня, и для тебя».
Теперь же Старый Шарп уселся в рейнджерское кресло, то есть, на перевернутое седло, а я – рядом с ним, чтобы посмотреть, что произойдет, если наш ночной друг решит нанести нам еще один визит. Этот небольшой инцидент моментально пробудил в голове Старого Шарпа массу воспоминаний о многих других подобных случаях, и он продолжил рассказывать мне о своих встречах с медведями – мы, конечно, разговаривали исключительно шепотом – а закончил он свое повествование так: «Вот так вот, парень, здесь медведи не такие дикие, как на севере, на юге для них много еды, но там, на севере, особенно зимой, когда их мучает голод, они становятся ужасно жестокими».
К тому времени, когда он закончил свои рассказы, я был слишком сонлив, чтобы продолжать разговор, поэтому я выбрал хорошее место рядом со старым бревном, где было много сухих листьев для подстилки, и улегся спать – хотя и на некотором расстоянии от остальных. Некоторое время я спал, но когда почувствовал рядом со мной что-то теплое, сразу же проснулся, и представьте себе, как я был удивлен, когда заметил, что я полностью покрыт листьями, – и в тот же момент я почувствовал руку Шарпа.
– Вставай, малыш, – сказал он, – опасность рядом.
В одну секунду я был на ногах, с винтовкой в руке, готовый к любой неприятности.
– Индейцы? – спросил я.
– Глянь туда, – сказал он, указывая на медленно двигавшуюся среди деревьев темную массу.
Я мгновенно вскинул свою винтовку, но Шарп положил мне руку на плечо и сказал шепотом:
– Стоп, парень, индейцы вокруг, не стреляй.
В этот момент животное развернулось и сделало несколько шагов по направлению к нам, подняв для шага, но, не опустив свое лапы, оно остановилось, и посмотрело на нас взглядом, в котором в единое целое слились ужас и изумление. Шарп еще крепче сжал мое плечо и прошептал:
– Смотри ему прямо в глаза, малыш.
Инстинктивно я сделал так, как мне было приказано, не дрогнув ни единым мускулом, но просто глядя прямо в эти два огромных и сверкающих глаза. Так мы стояли, возможно, секунд двадцать, затем зверь, мягко поставив лапу на землю, сделал по направлению к нам еще около полудюжины шагов, а потом на мгновение присел на свои задние лапы – его хвост изящно покачивался то в одну, то в другую сторону. Он смотрел на нас, таким образом, возможно, еще около пяти секунд, затем повернулся и снова вернулся в лес, иногда оглядываясь назад, а удалившись от нас на довольно значительное расстояние от нас, испустил вопль – такой громкий и пронзительный, словно крик напуганной женщины, – с той только разницей, что он был значительно громче обычного человеческого голоса. Это была большая пума – после того, когда она ушла, Старый Шарп ослабил хватку своей руки на моем плече и медленно проговорил:
– Я думаю, битва с этим хищником доставила бы нам немало неприятностей. Возьми свое одеяло, малыш и пошли туда, где мы можем видеть своих лошадей, тут опасно – повсюду индейцы. Я еще немного посижу, а разбуди еще кого-нибудь – на тот случай, если ты заснешь – на посту должно быть два человека.
Я, однако, отказался будить больного товарища – приятного компаньона и хорошего солдата, – он был слишком слаб, чтобы нести всю тяжесть столь нелегкой службы. Затем я сказал Шарпу, что я готов остаться с ним до утра, и с того момента, до самого рассвета более ничего не произошло такого, чтобы нарушить покой нашего лагеря.
Утром, наскоро позавтракав, мы сели на своих лошадей и снова вышли на тропу, не забывая зорко присматривать за индейцами. Спустя полчаса после восхода солнца мы заметили вдали, у реки, слабый дым, но явно не в том направлении, в котором мы следовали. Оставив тропу, мы двинулись прямо к дыму, но войдя в лес, мы увидели, что из земли повскакивали десять или двенадцать индейцев, каждый с винтовкой – а потом все они спрятались в кустах. Выбить их оттуда можно было только приблизившись к ним вплотную, но мы продолжали стрелять до тех пор, пока мы не оказались в двухстах ярдах от них – и тогда в ответ из кустов мы получили очень неплохой залп. Мы хотели как можно быстрее окружить их, но в течение всего этого времени, гарцующие на своих лошадях дикари непрерывно стреляли в нас – я почти уверен, что мы напали на них слишком рано, и посему никак не могли изменить это положение.
Лейтенант Кэрмак собрал своих людей и приготовился к погоне. В ближнем бою мы разрядили и наши ягеры4, и наши револьверы – их нужно было перезарядить, одного из наших ранило стрелой, и кроме того, пострадали две лошади. Стрелы из лошадей извлекли быстро, несмотря на их отчаянное сопротивление, но с человеком было труднее. Кэрмак попытался просто вытащить стрелу, но у него ничего не получилось. Затем за дело взялся Шарп – у него имелся некоторый опыт в таких делах, он неоднократно бывал ранен стрелами. Охватив древко открытыми ладонями, он вращал ее и в тоже время тянул на себя. Раненый, которого звали Уильямс, сидел на бревне и героически терпел эту пытку. Лишь через минуту – постоянного вращения и потягивания – стрела подалась и вышла из тела. Успех дела так обрадовал Шарпа, что торжественно подняв ее вверх, он сказал:
– Я так вам скажу – если бы вы снова потянули эту стрелу, вы бы создали серьезные проблемы для этой руки. Вот, видите это? – продолжал он, указывая на то, место, где стрела от удара о кость согнулась, – теперь понятно, почему она не вышла после первой попытки.
Наскоро перевязав руку Уильямса, мы сели на лошадей и пустились в погоню. Индейцы пошли прямо к «Верхней» резервации, теперь нас разделяло около 12-ти миль. Мы гнались за ними до тех пор, пока не убедились, что они принадлежали к группе команчей Катампи, потом мы развернулись и пошли обратно к деревне кэддо. Мы прошли через несколько поселений – нам сообщили о множестве разных мелких происшествиях, в которых участвовали индейцы обеих резерваций с того момента, как они вступили в войну с партией Бэйлора. В одном месте они ограбили дом, в другом – разрушили ограду и вытоптали целое поле кукурузы, отняли у местного жителя его прекрасную кобылу, а затем вторглись на чью-то бахчу. Нам удалось настичь их на последнем указанных нам месте преступления, но они моментально повскакивали на своих лошадей и как вихрь унеслись прочь. Им мало было просто съесть какую-то часть урожая – у каждого из них имелось нечто вроде мешка – два или три из них были доверху наполнены дынями. Мы попытались подъехать к ним поближе и перестрелять их всех, но наши усталые лошади не могли догнать их свежих и сытых пони. В самый пик погони они спешно отрезали свои мешки от седел и бросили их прямо на дорогу.
Не желая осложнять отношения с «Нижней» резервацией, где жили эти индейцы, мы не стреляли в них, а они ни разу не выстрелили в нас. Они прекрасно понимали, что нам приказано делать, если мы застанем их вне резервации, но они явно не боялись нас, поскольку после того, как они поднялись на холм, один из них повернулся в седле и закричал:
– Лошади белого человека плохие, лошади индейцев хорошие, белый человек их не догонит. Возвращайтесь домой, ваши лошади больны, я отсюда вижу это!
Затем, с громким смехом, он вместе со своими товарищами унесся прочь. Кэрмак совершенно не собирался преодолевать холм вслед за ними, потому что их было, по меньшей мере, человек тридцать и нам бы пришлось очень нелегко, если бы они атаковали нас. Мы спешились, подкрепились захваченными дынями и разбили на ночь свой лагерь. У местных жителей мы купили молока, их женщины угостили нас свежим хлебом, масло и другими продуктами, что очень порадовало нас – ведь несколько дней мы питались исключительно мясом.
На следующий день мы вернулись в деревню кэддо и вновь попали в самую гущу волнений – причиной им послужило сообщение о том, что дикие команчи пришли в «Нижнюю» резервацию, украли 75 лошадей, а затем успешно сбежали. Капитан Браун, с несколькими своими людьми и большой – состоявший из солдат и дружественных нам индейцев – отряд, вскоре уже был в пути, в то время как оставшимся, не оставалось ничего другого, кроме как отдыхать до самого их возвращения.
1-го августа капитан Браун послал капитана Ноулина к лейтенанту Кэрмаку с таким же приказом, а именно: убивать любого индейца Катампи, который будет найден вне резервации. Как обычно, по пути к Бразосу мы много охотились – на оленей, индеек и антилоп, кроме того, подстрелили одного весьма почтенного возраста медведя – у него почти не было зубов. Мы не обнаружили никаких следов индейцев до самой восточной границы резервации – до нее оставалось всего три мили – но совершенно неожиданно, в тот момент, когда мы обедали, нас атаковало около девяноста команчей. Наши лошади были спрятаны в кустах неподалеку – ни индейцы не могли их найти, ни мы – добраться до них в случае каких-либо неприятностей. Мы сидели вокруг костра, на котором тушилась наша оленина, и вдруг, в одно мгновение мы оказались в плотном кольце, и, подняв глаза, мы увидели огромное количество команчей – в полной боевой раскраске, прекрасно одетых, их перья – носить которые их побуждали как личное тщеславие, так и обычаи племени – воинственно струились на ветру, а их лошади, украшенные великим множеством серебряных пластин, буквально сверкали на ярком солнце. Их боевые щиты и одежда были также покрыты серебром, но у нас не было времени для получения полного удовольствия от созерцания этого великолепия варварской помпы, несмотря на то, что это были именно те люди, которых мы и искали.

В тот момент они как раз выходили из леса, и через мгновение тотчас атаковали нас. Мы едва успели схватить наши винтовки и укрыться за находившимся неподалеку сараем, как в нашу сторону полетела туча стрел. Несмотря на поспешность, мы сумели ответить им хорошим залпом и семь их лошадей остались без своих хозяев. Весьма разозленные, что не могут справиться с такой небольшой горсткой, они кружили вокруг нас – правда, не подходя слишком близко – перестраивались и снова наваливались на нас – теперь в центре их круга были и мы, и наши лошади. Но их стрелы ничуть не повредили нам, и еще пятеро нападавших погибли от пуль второго нашего великолепного залпа. Тем не менее, их было очень много, и они снова вернулись к нам. Теперь нам приказали стрелять в их лошадей, и я думаю, что пуля каждого нашла свою цель, а некоторые лошади, должно быть, получили по две, поскольку мы подстрелили 15 лошадей, а нас самих было только 30 человек.
Индейцы отошли к лесу и не возвращались. Затем мы увидели, как кто-то во весь дух бежит в деревню, а через полчаса примерно, мы увидели, как скво и несколько мальчишек, груженые патронными сумками бегут в лес. Увидев это, лейтенант спросил:
– Ну, что, парни, сразимся с ними?
– Да, конечно, несомненно! – раздалось со всех сторон.
Мы очень надеялись, что нас поддержит Кэмп-Купер, и эта надежда, вместе с нашим недавним успехом, делала нас уверенными в нашей победе. Тем временем, мы увидели, как индейцы выходят из леса и в очень боевом настроении идут к нам пешком. Приблизясь к нам почти на расстояние ружейного выстрела, они начали спуск в глубокий овраг, имевший полукруглую форму и находившийся в 180-ти ярдах от нашего сарая. По их продуманным движениям было очевидно, что они намеревались в любом случае закончить свое дело, даже если на это потребуется время. Лично я уже чувствовал, как мой скальп понемногу сползает с моей головы. Дикари прошли по дну оврага, и, будучи уже недалеко от нас, начали понемногу выходить из него. Мы внимательно наблюдали за ними, но не стреляли, потому что хотели дать залп. Мы сидели, прячась за углами сарая, в то время как на краю оврага появлялось все больше и больше индейцев. Вскоре по оврагу пронесся грохот ружейного выстрела, и вслед за ним последовал залп, почти так же совершенный, как если бы его дали прекрасно вымуштрованные солдаты. Затем прозвучал боевой клич, и огонь стал общим, но нерегулярным – просто каждый человек стрелял и тотчас перезаряжал свое оружие, стараясь это делать как можно быстрее. Мы лишь разряжали наши ружья, но постоянно следили за тем, чтобы одновременно стреляли только два или три, сохраняя таким образом остальные готовыми к возможной атаке, но она не состоялась, и после беспорядочной полуторачасовой перестрелки индейцы, забрав своих убитых и раненых, быстро ушли в свою деревню.
Было очевидно, что они ждали нас, их лошади были ухожены и богато украшены. Их лица также были тщательно раскрашены, а сами они были одеты в исключительно причудливые боевые одежды. В пешем бою они стреляли по нам из винтовок «Миссисипи», а свидетельством того, как умело они с ними обращались – и это придется признать – есть то, что более 14-ти сотен пуль застряли в стенах сарая, но мимо них, наверное, просвистело еще больше. Поскольку у этого сарая не было окон, нам пришлось сражаться, прячась за его углами, что помешало нам убить столько индейцев, сколько мы могли бы убить в противном случае, но даже и при таких условиях, дикари получили серьезный урок, так как мы насчитали 18 носилок, на которых унесли своих мертвых и раненых, а потом нашли еще троих – тех, которых они не смогли забрать с собой.
Как только они отступили, мы, опасаясь, что они, получив подкрепление, снова вернутся, немедленно отправили гонца, которого звали Гас Саблетт, в деревню кэддо за людьми. Он был мужественным человеком и клятвенно пообещал – либо прорваться, либо умереть! Затем мы сразу же приступили к подготовке сарая к обороне – устраивая в каждой стене бойницы и накрывая крышу сырыми шкурами, чтобы защитить ее от горящих стрел. Двое наших были тяжело ранены и нуждались в особой заботе, одного из них – Патрика О'Брайена – пуля поразила в бедро, а другого – которого звали Терри – в голень.
Спустя 28 часов наше подкрепление прибыло, и тогда мы почувствовали себя еще увереннее, но повторного нападения не было – индейцы оставались в своей резервации и их ни в чем нельзя было упрекнуть. Я не знаю, как долго бы дикари оставались там, если бы не вмешательство их представителя майора Липера, появившегося здесь сразу же после окончания битвы – взяв с нас слово, что мы не будем стрелять первыми, он поехал в деревню и провел пау-вау5 с Катампи, в которой последний выразил готовность «успокоиться и считать инцидент исчерпанным», если мы сделаем то же самое, но капитан Ноулин настаивал на том, что Катампи должен дать нам 6 мешков с мукой и 200 фунтов бекона, как «искупление крови», и тот согласился, но отказался позволить более чем трем нашим людям войти в его деревню.
Затем индейцы собрали своих упавших храбрецов и в угрюмой тишине вернулись в свою деревню, но эта тишина вскоре закончилась, потому что их женщины сразу же начали оплакивать покойных. Это их обычный обряд, в котором, кроме горестно рыдающих друзей и родственников умершего, участвуют и все старейшие члены племени. Индейские похороны – довольно шумное мероприятие – в особенности, если умерший был достойным и уважаемым человеком.
Его жена срезает волосы до самой шеи, и шрамирует6 себе грудь, руки и бедра в знак скорби по ушедшему мужу, ее дочь, печалясь по своему отцу, поступает также. Нож, который применяют для шрамирования, закрепляют на конце палки, чтобы правильно определить глубину разреза кожи и чтобы шрам был достаточно широким. Хоть это и довольно болезненно, они не только легко выдерживают эту пытку, но и сами себе с помощью этого ножа делают шрамы.
На следующий день после боя Стерлинг Уайт, Саблетт и я – за нашим «искуплением крови» – отправились в деревню. Увидев нас, Катампи вскочил и начал кричать, что он отомстит нам за это. В жилище старика сидели несколько скво – я так полагаю, его женами, – поскольку все они выскочили из нее, и, видя, что мы готовимся защищаться, схватили и старались удержать его. Вождь кричал и ругался, метался туда и сюда, проклиная нас по-испански, и, в конце концов, уставшие женщины были вынуждены его отпустить, но вместо того, чтобы осуществить свои угрозы, он спокойно сел на полуразбитый ящик из-под сухарей, скрестил на груди руки и в течение некоторого времени о чем-то сосредоточенно размышлял.
Мы вновь повторили свои требования, и тогда он встал и в сопровождении нескольких своих главных воинов вместе с нами отправился к майору Липеру. Он попросил его выдать нам то, зачем мы пришли с правительственного склада – что было сделано очень быстро, – после чего мы покинули негостеприимную деревню, вполне удовлетворенные тем, что воины Катампи не были склонны поддерживать своего вождя в его враждебных намерениях по отношению к белым.
Для патрулирования и наблюдения за индейцами был оставлен небольшой отряд, а остальная часть нашей партии вернулась в деревню кэддо. Люди из «Верхнего» представительства остались под командованием капитана Ноулина, а капитан Браун с основными силами отправился по штату, чтобы охранять наиболее слабые и неспособные себя защитить от внезапных нападений поселения.
Уже совсем недалеко от деревни кэддо мы встретились с одним из достойных доверия местным жителем – он сообщил нам, что примерно в 20-ти милях отсюда, у Рок-Крик он видел очень большой индейский отряд. Судя по полученным сведениям о количестве этих воинов, капитан Браун счел разумным не начинать погони, а позаботиться о защите своего лагеря. У нас не было боеприпасов, и чтобы их добыть, было нужно, чтобы кто-то отправился в Белнап – он находился в 22-х милях – и я стал таким посланником. Отнюдь не самое приятное задание, отчасти из-за сильной жары, но в особенности по той причине, что все местные индейцы воспринимали рейнджеров только как врагов. Пока я был на подконтрольной территории и чувствовал, что совсем рядом стоят наши правительственные войска, я чувствовал себя в полной безопасности, но вне ее я уже не так был уверен, что со мной ничего не может случиться. До Белнапа оставалось проехать еще столько же, сколько я уже проехал, как вдруг у поворота дороги, я встретил около 16-ти воинов – они абсолютно никуда не торопились. Мгновенно, те, кто шли впереди, вскинули свои луки, но я решительно и смело продвигался вперед до тех пор, пока не приблизился к ним на бросок копья, а когда один из них сделал мне знак остановиться, я так сразу же и поступил. Четверо из них попытались увязаться за мной, но, увидев, что они натягивают свои луки, я решил не давать им шанса обойти меня, и в ту же секунду я пришпорил свою лошадь и сделал так, чтобы мою спину прикрыло гигантское дерево.
Они никак не могли понять меня, но когда я вытащил свой пистолет из пояса и сказал им на мексиканском – «parreti, amigos!»7, они тотчас остановились, засмеялись и повернулись к своему вождю, словно ожидая его приказаний. Их вождь, которого звали Пласидо, и который впоследствии стал моим лучшим другом, похоже, с подозрением отнесся ко мне. Оглядывая меня с головы до ног, он задал мне несколько вопросов на своем языке, но я сказал ему, что не понимаю его, но, тем не менее, он еще долго говорил на индейском, а потом, казалось, видя меня насквозь, сказал:
– Я очень хорошо знаю, что я говорю, и вы должны это понять.
Тогда я сказал по-мексикански – «no entiende» – «я не понимаю». Он некоторое время смотрел на меня, а потом спросил мое имя – он говорил на мексиканском – и я назвал ему свое имя. Затем он обвинил меня в том, что я был техасцем и его врагом. Я прекрасно его понял – и его глаза вспыхнули от гнева, когда я нарочито пристально осмотрел его с головы до ног. Я уже никак не мог понять, прошел ли я его экзамен или нет. Я был окружен дикарями, они, похоже, решили узнать обо мне все, и в то же время нехватка способов нормально поговорить еще больше осложнила ситуацию, поскольку они уже начали проявлять явные признаки враждебности. Они немного посовещались на своем языке, после чего вождь снова поинтересовался моим именем – по-мексикански. Я снова удовлетворил его желание, но это, очевидно, было не то, что он хотел знать, и, немного поколебавшись, словно пытаясь вспомнить некое забытое слово, он спросил:
– Donde vienne usted? («Откуда вы?»)
Без всяких колебаний я ответил:
– Из Форт-Арбэкль.
– Por donde vamos? («Куда направляетесь?»), – продолжал он.
– В Форт-Белнап, – отвечал я ответ.
– Que quiere alla?8 – настаивал он.
Я сказал ему, что у меня есть «большое письмо» для капитана Томпсона от капитана Пламмера, и что я солдат Соединенных Штатов, а не техасец, и что я всегда буду хорошо относиться к ним, пока они будут также дружелюбны к солдатам Соединенных Штатов – и все это самым серьезным тоном, и мой смиренный язык произвел на них некоторое впечатление, ибо, указывая на мой револьвер, он выражал свое желание, чтобы тот вернулся в свою кобуру. Я указал на их луки, тем самым говоря, что хочу, чтобы они вернулись в свои колчаны.
Они посмотрели друг на друга и засмеялись, а затем спрятали свои луки, а я, в свою очередь, так же спрятал свой револьвер.
Выразив свою огромную любовь к солдатам Соединенных Штатов и страстную ненависть ко всем техасцам, они пожелали мне «Adios» и поскакали прочь, но не забыв перед этим дружески пошутить над аллюром моей лошади.
Я смотрел им вслед до тех пор, пока они не исчезли, а затем продолжил свое путешествие. Я благополучно добрался до места, и вместе со своими гружеными боеприпасами повозками отправился назад.
На обратном пути, проезжая мимо индейского лагеря я услышал чьи-то пронзительные крики, а поскольку было довольно темно, я подошел как можно ближе, чтобы узнать, кто является их источником. Очень осторожно ведя свою лошадь по мягкому грунту, я на 150 ярдов приблизился к большому костру – крики исходили, как мне почудилось, прямо из него – но тут я увидел около сорока воинов – они стояли вокруг дерева, к которому был привязан какой-то человек. Судя по его внешности, я думаю, что это был команч, а его палачи испытывали на прочность его мужественность, изо всех сил избивая его сделанной из влажной шкуры плетью. Несчастный мучился невероятно, потрескивающий своими поленьями костер был расположен так, чтобы его жар обволакивал и пек его искромсанную спину. В тот момент, когда я его видел, он уже был совершенно измотан и уже не мог никак проявить своего врожденного индейского стоицизма. Возможно, он и умер той же ночью. Те, кто таким образом наказывали его, были чрезвычайно серьезными и тихими, в течение всего того недолгого времени, что я наблюдал за ними, никто из них не двигался, только тот, кто орудовал плетью.
Пострадавший, вероятно, зашел слишком далеко в свойственном команчам развлечении, а конкретно – конокрадстве – и в результате попал в руки филистимлян, которые, хотя и сами тоже не были идеальны, были полны решимости убедить этого беднягу в том, что он совершил величайшее преступление. Опасаясь, будучи замеченным, стать больше чем незаинтересованным свидетелем этой сцены, и не испытывая никакого желания помочь связанному узнику до конца сыграть предназначенную ему особую роль, я ушел оттуда так же тихо, как я и пришел туда, а потом галопом помчался в свой лагерь. Жителям цивилизованной страны будет трудно поверить, что я был свидетелем этой сцены в трех милях от поста, а его главными актерами были делавары, которые уже в течение многих лет находились под контролем властей Соединенных Штатов, – и, хотя это и грустно, но, тем не менее, это чистая правда.

Глава III
Еще немного приключений. – Поход окончен.
Люди приграничья все чаще и чаще стали выражать свое недовольство индейцами, и хотя они знали, что правительство намерено убрать их оттуда в самое ближайшее время, в верховья Уашита-Ривер, пришлось приложить немало усилий, чтобы удерживать людей подальше от резерваций, и самих индейцев тоже. Наконец, подготовка к их переселению завершилась, и 15-го августа 1859 марш по направлению к Уашите начался. Он совершался од контролем войск Соединенных Штатов под командованием майора Джорджа. Г. Томаса, ныне генерал-майора Томаса, который весьма умело справлялся со всеми вопросами, и полностью удовлетворил приграничье. Каждый воин должен был быть на месте и откликаться на свое имя, точно так же, как и солдат на перекличке, и, таким образом, очень немногие из них имели возможность сбежать, чтобы хоть как-то отомстить поселенцам, но, тем не менее, из опасения, что некоторые все смогут избежать бдительности солдат, мы получили приказ также следить за ними, арестовывать или убивать любого индейца, обнаруженного на расстоянии более 3-х миль от хвоста колонны. Но от нас требовалась не только бдительность. Вот одна история, из которой ясно, как индейцы любят лошадей. В один прекрасный день у западного берега Тринити-Ривер, на довольно значительном расстоянии, мы обнаружили группу всадников. В тот момент мы поднимались на холм, но чтобы они нас не заметили, мы поспешно спустились к реке и под прикрытием леса двинулись прямо к ним – они были на одном берегу, а мы – на противоположном. Их было десять или двенадцать человек, и кроме того, похоже, с ними было еще несколько лошадей. Приблизившись к ним на милю, мы, рассмотрев их, убедились, что они были индейцами, и тут же начали преследование. Наши лошади скакали галопом, и мы быстро настигли дикарей. Одну за другой они оставляли ведомых ими лошадей, а тех, на которых они скакали, нещадно хлестали своими плетьми. Вскоре на тропе начали появляться и отрезанные от их седел сумки – чтобы легче было сбежать – после чего индейцы далеко ушли вперед, и, несмотря на то, что мы мчались как безумные, мы ни на шаг не смогли приблизиться к ним. И, в конце концов, индейцы начали разбегаться, чтобы исчезнуть с наших глаз до наступления темноты, а потом спокойно уйти. Мы заметили, что две их лошади, очевидно, сильно устали и быстро «теряли ход», и потому Джек Андерсон и я – гнались за ними до тех пор, пока они не бросили своих животных в устье скалистого ущелья у подножия горы. Дикари находились примерно на четверть мили впереди нас, и, следовательно, когда мы достигли того места, они уже были далеко от той горы – крутой и почти неприступной, и, убедившись, что догнать их невозможно, мы взяли этих брошенных лошадей и отправились на место нашего общего сбора у Литтл-Уашиты. Мы сильно устали, гоня своих лошадей, как потом позже выяснилось, около 32-х миль. Нам было очень нелегко идти ночью по чужим и совершенно диким местам, но мы сделали это. По прибытии мы обнаружили, что на месте присутствует около половины нашего отряда.
Несколько человек отправились на разведку в самую глубь индейской земли, до переправы через Ред-Ривер, а остальная часть отряда разбила лагерь в верхней части Литтл Уашиты, вдоль которой мы произвели разведку вплоть до ее истоков. Затем мы направились к основному руслу Бразоса, там, где он встречается с Дабл-Маунтин Форк. Мы стали лагерем в старом и заброшенном форте у Ред-Форк. Лошади наши паслись на коротких привязях, а мы выставили сильную охрану, и таким образом, следили за всем, что происходило на тропе около двух дней. Ночью к нам снова пришла пума – она кралась среди лошадей и сильно напугала их. Я как раз в ту ночь стоял на страже, и, когда она проходила так близко от меня, я был почти в том же состоянии, что и лошади. Поскольку она находилась между мной и лагерем, я не осмеливался стрелять, чтобы случайно не причинить вред ни мужчинам, ни лошадям, поэтому мне оставалось только ждать. Она шла очень медленно и сознательно, видимо, внимательно осматривая каждую лошадь отдельно, а потом, видимо удовлетворившись осознанием своей важности, развернулась, и постоянно с подозрением поглядывая на меня, потрусила прочь. Она уже дошла до леса – примерно в 30-ти ярдах от того места, где я стоял – и тогда я выстрелил из моего дробовика – он был заряжен крупной дробью. Пума взлетела вверх, а после приземления она круто развернулась и вцепилась в свой собственный бок, рыча при этом яростно и громко. Понимая, что я поступил весьма опрометчиво, теперь, ночью, ранив ее, я уже начал подумывать об «уходе в отставку», когда, внезапно, поняв мое намерение, она пошла прямо на меня. Теперь я понял, что отступить я никак не смогу. Она преодолела половину разделявшего нас расстояния, и ей оставалось сделать только один прыжок. Быстро, как мне показалось – я вскинул свое ружье, чтобы выстрелить из другого ствола, но не успел я положить палец на спусковой крючок, как позади меня раздался залп из, по крайней мере, полудюжины ружей, пума еще раз взвилась в воздух, но на землю упала уже мертвой. Только тогда я вспомнил о лагере. После первого выстрела проснувшиеся люди сразу бросились мне на помощь. Я был очень рад, видя эту пуму лежащей на земле, но, опасаясь, что она воскреснет, я все же разрядил в ее бок оставшийся заряд. Кто-то принес огня, мы осмотрели ее тело и обнаружили его буквально изрешеченным крупной дробью. Это была большая, старая, матерая пума.
Это произошло во время последней смены, и после того, ка рассвело, спать уже никто не ложился. Я сдал свой пост и решил отдать воздать должное нескольким индейкам, чье кулдыканье я слышал на некотором расстоянии от лагеря. Следуя этим звукам, я подошел к дереву, росшему на берегу ручья, примерно в трех четвертях миль от лагеря. Его ветви буквально ломились от индеек – их было штук сорок или пятьдесят, не меньше. Я выстрелил и сбил двух, и уже связывал их лапы, как издалека до меня донесся крик – как мне показалось – одного индейца. Вот, подумал я, настал день моей славы – мне предстоит поединок с индейцем – и я пошел на этот крик, осторожно, стараясь идти так, чтобы он меня не заметил. Я быстро и осторожно прошагал около мили, когда снова раздался этот пронзительный крик. Но на этот раз, на него откликнулось не менее 30-ти голосов. Это было явно больше, чем я рассчитывал, этот хор стал прекрасным средством для подавления моего страстного желания поучаствовать в одиночном поединке, теперь я уже несколько опасался за самого себя. Я бы уверенно сражался и справился с одним индейцем, но с большим их числом я связываться не хотел, поэтому я скорым шагом двинулся к лагерю. Дойдя до того места, где я нашел индеек, я закончил охоту, а потом «мелкими и частыми шагами» вернулся в лагерь. Придя туда, я сбросил своих индеек на землю, красочно и, как принято в таких случаях, энергично жестикулируя, рассказал о своих охотничьих подвигах, после чего сообщил капитану Брауну о том, что я слышал индейцев. Наскоро позавтракав, мы оседлали наших лошадей и отправились в путь. Проехав около пяти миль, мы увидели старый дом, хотя и давно оставленный его владельцем, но, очевидно, прошлой ночью принимавшим у себя гостей. Огонь в очаге еще горел, на земле лежала часть оленьей туши, а вся земля вокруг была испещрена свежими следами конских копыт. Выбрав самую насыщенную следами тропу, мы галопом шли по ней почти весь день – время от времени, тем не менее, теряя ее, но затем, конечно, снова находя. Около полудня мы наткнулись на стадо коров, в некоторых из них торчали стрелы, и они жалобно мычали от боли. В течение дня мы несколько раз находили на тропе небольшие связки палок. У индейцев, похоже, был один или несколько пленников, и эти палки означали, что их пытали и прижигали огнем. Эти находки придали нам новой энергии, и мы с удвоенной силой ринулись вперед. Ночь мы провели в своем лагере, а утром снова пошли далее по тропе, и примерно в десять часов утра мы вышли на место, где индейцы убили кобылу, а после извлечения из нее жеребенка, съели ее – команчи всегда так поступают, когда их ко-то настойчиво преследует. Мы гнали до самых холмов верховьев Биг Уашита-Ривер, для этого нам потребовался почти целый день. Вечером мы нашли опустевший лагерь, судя по всему, индейцы покинули его недавно. Нанизанное на палочки мясо все еще поджаривалось над огнем, а поодаль лежала наполненная свежей родниковой водой тыква. Несмотря на то, что она лежала на солнцепеке, вода все еще была холодной. Никаких следов белого человека – только от мокасин – также мы установили, что в этой группе был ребенок. А еще мы нашли кусочек ситцевой ткани.
Внимательно осмотрев лагерь, мы поняли, что пленник был связан, но ему удалось вырваться на свободу. А после тщательного изучения земли мы пришли к выводу, что этот пленник, кем бы он ни был, был, по крайней мере, индейцем, равно как и ребенок. Потом мы обнаружили, что дикари покинули это место в разных направлениях, а возле одной цепочки следов нашли несколько – рассеянных на несколько сотен ярдов – клочков бумаги, а еще немного далее – пропуск, выданный майором Лейпером какому-то резервационному команчу с совершенно непроизносимым именем. Решив, что это правильный след, мы в том же темпе, очень быстро, как могли идти наши измученные и голодные лошади – примерно около двух часов – а когда наступила ночь, мы разбили свой лагерь и до утра отдыхали. В тот момент мы находились у самых истоков Биг Уашиты, примерно в 150-ти милях к северу от Форт-Белнапа. Наши лошади были измучены, мы тоже, еды у нас тоже не было, так что капитан решил отказаться от погони и вернуться в наш старый лагерь у Литтл Уашиты. После неторопливого путешествия мы прибыли в наш пункт назначения и обнаружили, что капитан Ноулин и его люди с нетерпением ожидают нас.
После получения дальнейших указаний по поводу наших дальнейших обязанностей, мы два или три дня отдохнули, а потом стали на ведущий в Форт-Белнап путь. Мы очень устали от исключительно мясной диеты, мы мечтали о хлебе и масле, наши голодные желудки можно было ублажить только хлебом и маслом, только о них мы разговаривали всю дорогу до Белнапа. В Форт-Белнапе капитан Браун получил приказ вернуться в Белтон, чтобы распустить там своих людей, поскольку они выполнили поставленную перед ними задачу. Мы славно провели время на обратном пути – рыбачили и охотились, путешествовали так, как сами считали нужным и пользовались всем лучшим, что могла предоставить нам эта страна. Жители Белтона сердечно приветствовали нас, после чего нас с честью отправили по домам. Нам, правда, пришлось задержаться там в ожидании нашей оплаты – на то, чтобы деньги из Вашингтона прибыли в Остин потребовалось несколько недель – после чего каждый из нас за каждый месяц службы получил 46 долларов золотом.
Глава IV
Я снова рейнджер. – Охота на бизонов. – Мое одинокое путешествие.
Теперь, до самой зимы я занимался укрощением диких лошадей и охотой, периодически перемежаемых присмотром за индейцами – я был минитменом9 в графстве Бернетт, сутью наших обязанностей являлась защита границы от набегов. Нашим отрядом командовал лейтенант Гамильтон – таких отрядов было очень много вдоль границы, каждый из них состоял из 25-ти человек и им командовал лейтенант. Они постоянно патрулировали местность, и индейцам было крайне небезопасно появляться вблизи поселений. Тем не менее, грабежи случались часто. Если бы индейцы имели возможность свободно двигаться горными тропами вдоль Колорадо и проникать в самую гущу поселений, чтобы там, разбившись на небольшие группы от двух до десяти человек и действуя только по ночам в самых безопасных, по их мнению, местах по предварительно оговоренному общему сигналу, они, возможно, могли бы создать хаос одновременно в десятке мест. Страну постоянно лихорадило, и, как обычно в таких случаях, никто не знал, кому можно доверять. Несмотря на то, что минитмены всегда были настороже и ревностны в своем долге, индейцы были хитры и постоянно враждебны по отношению к белым. Им часто удавалось осуществлять свои замыслы, на рейнджеров жаловались, их обвиняли в халатном исполнении своих обязанностей. Обе партии, о которых упоминалось в предыдущей главе, тоже без конца делали какие-то свои заявления, и в самый разгар всей этой неразберихи истек официальный срок полномочий губернатора Раннеллса, и на его место пришел генерал Сэм Хьюстон. Генерал был полностью знаком с состоянием дел, и первое, что он сделал, так это организовал рейнджерский полк под командованием полковника М. Т. Джонстона – талантливого офицера и опытного в индейской войне. Кроме того, он участвовал в «Войне регуляторов и модераторов», а также в Мексиканской войне, где он участвовал в штурме Монтеррея. Вскоре он возглавил прекрасно организованный и управляемый полк, и губернатор и люди, естественно, ожидали от него только хороших новостей. Хьюстон намеревался вести войну на землях команчей и кайовы.
Я поступил в этот полк, будучи тогда в Вако, став подчиненным капитана Дж. М. Смита – опытного и умелого солдата. Полковник Джонстон всем отдельным ротам 1-го марта 1860 года собраться в Форт-Белнапе. Наша рота, сформированная в Вако, пошла туда вдоль Бразос-Ривер и была самой первой.
За несколько дней до нашего прибытия, на ранчо Мерфи, что недалеко от Белнапа, похитили юную леди – мисс Мерфи. Дело было сделано настолько чисто, что от нее не осталось никаких следов, а о том, что к похищению имели отношение индейцы, свидетельствовали только несколько отпечатков мокасин. Мисс Мерфи пошла на передний двор за дровами, а ее невестка, миссис Мерфи готовила на кухне, дверь, ведущая во двор, была широко открыта.
Молодая леди не вернулась с дровами, и миссис Мерфи отправилась искать ее, но не найдя ее, тотчас затрубила в рог, на звук которого к дому сбежались люди – они тщательно искали, но не нашли. Поднялись все соседи, поиск продолжился, но и на следующий день он был столь же тщетным, как и накануне – было очевидно, что ее похитили индейцы.
Поисковые отряды метались по всей округе, в надежде найти хоть какой-нибудь ее след, но о ней никто ничего не слышал, по крайней мере, пока я был на территории этого штата.
Едва мы успели поставить наши палатки, как некий человек сказал нам, в трех милях отсюда индейцы грабят поселение. Мы сразу же вскочили на лошадей и помчались. Мы не потеряли ни секунды на сбор – ведь у нас не было интенданта, и на подготовку пайков – поскольку у нас их тоже не было.
Мы молнией прибыли на то место и нашли там тело зверски убитого человека по имени Пибоди. В нем торчало восемь или десять стрел, множество раз его ударили копьем, а под конец скальпировали. Убийство было совершено девятью команчами, на виду у семи белых людей, которые, – если бы они были достойны своей расы – или даже права называться людьми – могли бы атаковать этих дикарей и, возможно, спасти жизнь Пибоди. Они утверждали, что в окрестностях очень много индейцев, поэтому они оседлали своих лошадей и бросили беднягу на произвол судьбы, на глазах его несчастной семьи, в 50-ти ярдах от его собственного дома. Закончив свое дело, индейцы встали и ушли, так же быстро, как могли их нести их лошади.
Капитан Смит принял срочные меры по наведению общего порядка и организации ответных действий против дикарей. Он конфисковал всю имевшуюся поблизости муку и всех женщин поставил на выпечку хлеба. Убийство было совершено поздно вечером, поэтому к погоне мы готовились уже когда полностью стемнело, и на рассвете мы стали на тропу и гнали по ней до самого заката – все это время индейцы шли к истокам Биг Уашиты.
Судя по характеру тропы, путешествовали они неторопливо, и поскольку они не пытались запутать след, мы пришли к выводу, что они были молодыми воинами.
Мы расположились лагерем и заночевали, а утром продолжили погоню, так же быстро, как могли скакать наши лошади. В основном мы шли быстрым галопом, и по некоторым признакам нам стало ясно, что индейцы тоже ускорили свой ход. Стемнело – мы разбили лагерь недалеко от тропы. Ночь прошла без каких-либо происшествий, на рассвете мы снова продолжили преследование. Теперь же, однако, мы увидели некие свидетельства того, что в окрестностях может быть большая деревня, и, проследовав по хорошо наезженной дороге, проскользнув между двумя высокими холмами, мы вошли в длинную и узкую долину, совсем недалеко от состоявшей из 18-ти лачуг деревни. Все свидетельствовало о том, что совсем недавно жители покинули это место. Возле одной из хижин паслись несколько лошадей, а когда мы во весь дух помчались к ней, нас приветствовал сильный залповый огонь нескольких винтовок – не самого мелкого калибра – а потом на нас обрушился град стрел. Затем был дан приказ окружить эту деревню. Моя лошадь – раздраженная, и, наверно, более храбрая, чем я, бросилась прямо в проход между хижинами. Понимая, что я сейчас в опасном положении, я вытащил из кармана коробку с запальными фитилями, я, поджегши их все сразу, бросил в одну из построенных из сухой травы хижин, и через мгновение она уже полностью пылала – пламя пошло дальше до тех пор, пока не достигло той лачуги, в которой засели индейцы. Несмотря на свое малое число, дикари хорошо отстреливались, пока не увидели пламени, в котором все они могли погибнуть, неважно, сейчас, или минутой позже. Наши люди прекратили стрельбу, чтобы у меня появился шанс выйти, но моя лошадь все еще была неуправляемой, и хотя, когда жар стал еще сильней, она сделала несколько скачков, чтобы избежать его, она все еще крутилась на месте, постоянно глядя на зловещее пламя и не обращая никакого внимания ни на повод, ни на мой голос, ни на шпоры.
Внезапно индейцы начали проявлять свое желание выйти наружу. Они столпились у ими же забаррикадированных самыми громоздкими вещами входных дверей и теперь с шумом пытались освободить ее. Тем временем наши тяжелые пули все еще решетили их травяные стены. Вдруг индейцы громко завопили, и из хижины вышли пятеро из них. По ним сразу же грянула сотня винтовок, и все пятеро упали, либо убитыми, либо смертельно ранеными, а еще четверо погибли внутри лачуги.
Теперь у нас была возможность осмотреть деревню, и во многих вигвамах мы нашли одежду, в том числе и из бизоньей шкуры и кухонную утварь – свидетельства того, что ее жители покинули ее совсем недавно. В одном из них мы взяли большое количество вяленой говядины – это единственное, что нам удалось спасти от огня.
Как только те индейцы, которые вырвались наружу, были застрелены, один из наших метнул сырую, сделанную из сыромятной кожи веревку на верхнюю часть хижины, так, чтобы она крепко зацепилась за один из поддерживающих ее кольев. После чего несколько человек моментально потянула за нее и обрушила всю эту хрупкую конструкцию, и, потушив горящую траву, мы, преодолев сильный жар, сумели вытащить тела тех индейцев, которые пытались спрятаться там от пожара. Двое из них погибли от пуль, другие двое были тяжело ранены.

Мы тщательно прочесали окрестности в надежде обнаружить другие деревни, но по всему было ясно, других нет, и что жители этого погибшего поселения бежали еще до прибытия тех индейцев, которых мы преследовали, которые, несомненно, были другими индейцами и в этой деревне искали исключительно убежища и безопасности. Их разведчики, вероятно, заметили нас задолго до нашего прибытия и подняли тревогу, но поскольку наши животные были очень утомлены, мы не пошли по их следу, так как их лошади, без сомнения, были все еще в прекрасной форме. Скальпа Пибоди мы тоже не нашли – возможно, индейцы его спрятали, а позже он погиб в огне. Команчи убили всех индейцев, и, кроме того, эта деревня принадлежала уичита.
Мы остановились родника, чтобы хорошо отдохнуть, и вскоре я испытал сильное потрясение, узнав, что меня считают очень храбрым человеком – офицеры осыпали меня комплиментами. Сперва я обрадовался, но, вспомнив о своей лошади, я сказал им, что вся заслуга принадлежит исключительно ей – поскольку она сама принесла меня туда, куда я вряд ли пошел сам по собственной воле.
Потом мы преодолели водораздел и спустились к Ред-Форк-Бразос. В верховьях этой реки мы охотились на бизонов. Держась ближе к хребту, мы рассыпались цепью, чтобы захватить как можно больше пространства. Ветер дул в другую сторону и бизоны не чуяли нас до тех пор, пока мы, пройдя по хребту, не подошли к ним достаточно близко – и вот когда они начали проявлять явные признаки беспокойства, капитан сразу же приказал открыть огонь. Услышав горн, животные подняли свои большие и мохнатые головы, очень удивленные внезапным появлением трехсот идущих к ним человек – кричащих, смеющихся и вопящих как сумасшедшие. С громким, и коротким фырканьем передние крутнулись на своих задних ногах и кинулись к своему стаду, повсюду сея страх и панику. Вскоре мы окружили их, и началась работа по их уничтожению – грохот стоял непрерывный. Стадо буйволов, огромными волнами, казалось, плыло над землей, их было бесконечно много. Земля была совершенно изрублена их тяжелой и неуклюжей походкой, воздух наполнился пылью, а слух наш был ошеломлен невероятным шумом. И так все вперемешку – бизоны, лошади, всадники – шли аж до самого грандиозного погружения в Ред-Форк-Бразос. Буйвол, преодолевший вспенившуюся реку и достигший противоположного берега, попадал в самую гущу стада – слабые, или те, кто имел несчастье упасть, были затоптаны – каждый старался убежать, и думал только о себе.

К тому времени, как я и мои ближайшие товарищи достигли реки, мы увидели, что многие из рейнджеров стали почти одной неразделимой массой с бизонами, некоторых из них обезумевшее стадо увлекло с собой в воду, но, к счастью, никто из них серьезно не пострадал, они выбрались и вновь продолжили эту захватывающую, но очень опасную охоту. Некоторые из бизонов увязли в зыбучем песке, и некоторые из наших самых отчаянных ребят оседлали их – с неизбежным риском свалиться с них и погибнуть под их копытами. Труба просигналила «общий сбор», и теперь мы впервые смогли оценить развернувшуюся позади нас сцену. У меня нет слов для ее описания. Взметнувшаяся в воздух пыль плотным облаком висела над равниной, но все же достаточно высоко, чтобы было видно, какое великое множество тел мертвых бизонов было рассеяно по всей земле, и в то же время, почти такое же количество корчилось по земле в муках смертельных ран, и, тем не менее, большинство из них ошеломленно ревели от боли их ран, не слишком сильных, чтобы убить их, но вполне достаточных, чтобы не дать им возможности не отставать от своих невредимых товарищей. Тут и там можно было встретить невезучего всадника, случайно сброшенного с лошади – может, от разрыва уздечки, а может и подпруги – и их лошадей – либо с ржанием носившихся по всей равнине, либо, задыхающихся от дикой скачки, лежащих на земле. Некоторые сильно пострадали во время своих близких встреч с разъяренными быками, и их пришлось на руках отнести в наш лагерь, а другие – уже спешившись, неторопливо расхаживали по полю боя и с помощью своих револьверов заканчивали земную жизнь какого-нибудь отважного, но смертельно раненого животного.
Убито или ранено было более пятисот животных, и после общего сбора мы всерьез занялись спасением мяса. Мы взяли только горбы и языки, остальное оставили волкам. Утратившие лошадей снова нашли их, и затем мы снова отправились в Форт-Белнап. По прибытии мы нашли весь наш полк, но без одной роты, которой командовал капитан Эд. Барлсон, который тогда нес службу в очень удаленном месте – в 150-ти милях, без единого поселения на пути туда. Те дикие и хорошо известные нам места, являлись излюбленными охотничьими угодьями команчей и кайовы, а значит, очень небезопасными для путешественников, но, несмотря на это имелась большая необходимость доставить капитану Барлсону приказ полковника Джонстона отчитаться о своих действиях. Я добровольно взялся за решение этой задачи, и, прихватив с собой хлеба и бекона на пять дней, я начал свое одинокое путешествие и в первый же день сделал 50 миль. В течение дня я видел множество свежих следов. Накануне прошел дождь, и я пересек много троп, влажная земля которых была припорошена сухой, но с индейцами не встречался. Я закончил дневной марш пораньше – было пасмурно, и дальше идти я не мог. Я поужинал, немного отдохнул, а затем, примерно в миле от своей дороги, устроился на ночлег. И индейцы, и рейнджеры всегда так поступают. Чувствуя себя в полной безопасности, я спокойно спал до самого утра, а проснувшись, и убедившись, что с моей лошадью все в порядке, я решил позаботиться о своем завтраке. Но, представьте, как я был удивлен, когда я обнаружил, что он исчез! Вскоре, довольно далеко от дерева, на котором я повесил свой мешок для его сохранности, я нашел его останки. Его разорвали на мелкие клочки, а мой свежий хлеб и бекон либо съели сразу, либо забрали с собой. В то же время, сухари валялись повсюду, поскольку, несмотря на то, что они были отличного качества, моему ночному визитеру они не понравились – некоторые из них были разжеваны и, очевидно, с явным отвращением. Мой бекон пропал весь – без остатка. На земле было достаточно свидетельств того, что ограбление было совершено 10-ю или 12-ю мексиканскими волками – никакой другой вид не смог бы подпрыгнуть так высоко. Вообразите себе мое положение и чувства! В 110-ти милях от места назначения, без пищи и в окружении такого количества индейцев, что мне никак нельзя было стрелять, чтобы не привлечь к себе внимание одной из этих шныряющих по всему штату банд! Но что толку от напрасных сожалений! Презренные, ограбившие меня злодеи, сейчас, несомненно, разлеглись в каком-нибудь укромном месте, либо предаваясь сладостной дреме, либо поздравляя самих себя с успешным завершением своего предприятия, и той ловкостью, с которой оно было исполнено. Чем больше я думал об этом, тем сильнее злился, и поэтому, уже в пути я продумывал самые разнообразные планы своей мести. За поступки одного я решил возложить вину на все их сообщество, и с тех пор, убивая волка, я всегда испытывал огромное удовольствие.
Спустя сутки я добрался до Кэмп-Колорадо, где встретился с лейтенантом Ли, и поведал ему о своем несчастье. Он утешил меня сердечной трапезой, и я поехал дальше. Он также предложил моему пони кукурузы, но мой пони, не привыкший к такой грубой диете, с отвращением отверг ее. До Хоум-Крик мне предстояло одолеть еще 28 миль – там я надеялся увидеть Барлсона. Путь лежал через ручей, но где нужно было повернуть, я не знал.
Проехав от Кэмп-Колорадо примерно 11 миль, я приблизился к довольно высокой горе под названием Санта-Анна. Отпустив своего пони попастись, я поднялся на вершину, чтобы осмотреться, а возможно и увидеть дым лагерного костра. С этого места я видел весь Хоум-Крик, – от его истока, до самого его слияния с Пекан-Байу. Я не спеша любовался этой прекрасной панорамой, и вдруг за моей спиной хрустнула ветка. Помня о том, что я сейчас нахожусь в весьма небезопасном месте, я мигом выхватил свой револьвер и взвел курок, а потом, обернувшись, невероятно изумился, увидев лишь в 10-ти шагах от себя довольно здорового негра – с винтовкой и готового стрелять. Судя по его взгляду, настроен он был решительно. Я резко шагнул к нему, но не успел даже слова сказать, как он первым обратился ко мне – очень тихо и спокойно:
– Масса, не стреляйте.
– Тогда опусти свою винтовку, – ответил я, невероятно удивленный его хладнокровием и смелостью. Он отпустил курок и опустил свое оружие.
– Масса, – жалобно спросил он, – вы не убьете меня, нет?
– А тебе чего от меня потребовалось? – парировал я. – Разве ты не собирался в меня стрелять?
– Масса, – ответил он, – я всего лишь бедный негр, моя жизнь ничего не стоит, поэтому, пожалуйста, позвольте мне еще пожить и пожалуйста, не стреляйте в меня.
Я снова очень строго спросил его, почему он направил на меня ружье.
– О, пожалуйста, сэр, уберите револьвер, я хочу что-то сказать вам.
Я опустил револьвер, но все же внимательно следя за его движениями. Он начал с самого главного вопроса:
– Вы из Техаса?
Мне трудно сказать, что заставило меня отрицать это, но все же я ответил, что нет. Но его следующее замечание убедило меня, что я поступил правильно.
– Я думал, – сказал он, – вы – один из тех ребят, что стоят там, у ручья.
– Какие ребята? Кто они? – спросил я. Он смотрел на меня спокойно, я видел, что он ничуть не боялся меня, а потом, немного поколебавшись, он нерешительно спросил:
– Тогда откуда же вы пришли, масса?
Я немедленно сообщил ему, что я приехал из Форт-Кобба, и ему, похоже, стало легче, поскольку он сказал:
– Что ж, масса, я думал, что вы один из них, парней из Техаса, они каждые два дня появляются в горах и охотятся на нас, бедных людей. Они уже почти всех переловили и увезли в поселение.
– Как тебя зовут, и что ты здесь делаешь? – поинтересовался я.
– Меня зовут Джим, я живу на том конце гор. Но, масса, как мне вас называть?
Я назвал ему свое имя, после чего он стал очень общительным, и, узнав, что я родом из Огайо, он много расспрашивал меня о людях и штате. «Я всегда интересовался Севером, – сказал он, – я хочу уехать туда».
Затем он рассказал мне, что он родился рабом, а потом он убежал от своего хозяина, который жил в графстве Джек, штат Техас, а в этих горах он живет уже несколько лет. Мы продолжили разговор, и, убедившись, что у меня к нему нет никаких претензий, он предложил мне посетить его пещеру. Исполненный любопытства узнать еще больше об этом странном смертном, мы пошли с ним в обход огромной груды камней, лежащих один на другом так, словно они рухнули с потрясенной землетрясением скалы, потом карабкались вверх – он первым, а я за ним – и так далее по склону, пока он, не остановившись у небольшого отверстия в скале, не сказал мне:
– Вот там я и живу, сэр.
Я вошел за ним в пещеру, а когда он исчез в темноте, я шагнул в сторону и стал за огромным камнем – по сути, выступом скалы. Я полагал, что это дало бы мне некоторое преимущество, если бы он задумал обмануть меня. Затем он крикнул:
– Подождите минутку, сэр, сейчас будет светлее.
Вскоре он появился – с большим жестяным фонарем, который мог осветить всю пещеру – а потом на своем очаге приготовил мне немного еды. У него было много провизии – мука, бекон, сахар, кофе и чай. Он очень гордился этим, говоря, что он «живет так же хорошо, как белые люди», но для меня все еще оставалось загадкой, почему в его пещере было так много одежды – одежды – как мужской, так и женской. В одном месте висели несколько изящных пальто, в другом – брюки, жилеты и иная женская одежда. Я постоянно держался между ним и выходом, но стараясь вести себя так, чтобы он не думал, будто я в чем-то его подозреваю. Тем не менее, я никак не мог понять, откуда у него все эти вещи, и мне не очень нравилось, что я сейчас в его руках и мое пальто тоже имеет некоторый шанс присоединиться к остальным. Не обращая на это добро никакого внимания, я задал ему несколько вопросов о его охоте и трофеях, которые она принесла ему, торговал ли он, а может, менялся всякими вещами с индейцами. Я узнал, что муку и бекон он покупал на деньги, вырученные за продажу дичи солдатам и офицерам разных постов, и что в горах много других беглых, и что люди Барлсона поймали около полдюжины из них и отправили их в поселения. Я счел разумным не говорить ему, что я направлялся в лагерь Барлсона, и о том, что я что-то знаю о нем. После прекрасного обеда, я сказал ему, что мне пора и тепло попрощался с ним. Он очень серьезно спросил, куда я поеду, и я не колеблясь ответил, что моя цель – Форт-Мейсон. Он проводил меня до моей лошади, и, когда я уже был в седле, он пожал мне руку и с той серьезностью, которую можно наблюдать только у негров, сказал:
– Масса, не сердитесь на старого Джима, но думаю, что вы один из тех техасских парней.
Я двинулся довольно бодрой рысью и за час до захода солнца добрался до переправы. Там я несколько задержался, не зная куда идти, но, в конце концов, перешел через речку – что оказалось правильным решением – и незадолго после того, как стемнело, вошел в лагерь Барлсона, где меня тепло встретили и капитан, и его люди.
Как-то раз, я поймал луговую собачку и положил ее в свою сумку. Это красивое, небольшого размера животное, раза в два, примерно, больше обычной белки, коричневого цвета, с очень яркими маленькими глазами, и с малюсенькими ушами. Его ноги такие же, как у белки, с пятью пальцами на передних лапках и четырьмя на задних ногах, его зубы тоже похожи на беличьи, но только больше и крепче, в то же время его хвост, если не считать того, что он большой и покрыт более грубым волосом, очень похож на хвост обычной белки. Из этой собачки могло бы выйти прекрасное домашнее животное и ей бы могли интересоваться люди разных поселений, но поскольку я никак не мог держать ее при себе, мне пришлось убить ее.
Вообще, в этих местах много дичи – особенно оленей и антилоп. У Клир-Форк-Бразос я видел огромные их стада, прячущиеся в тени в жаркий полдень. С вершины плато юго-западнее Клир Форк, я видел более 50-ти стад одновременно, и многие из них насчитывали от 40-ка до 50-ти животных. Можно смело сказать, что всего – перед моими глазами – их было около пятисот.
Меня жутко напугали филины – около полудюжины – как раз тогда, когда будучи недалеко от лагеря, я переправлялся через небольшую речку. Как только я вышел на берег, они подняли над моей головой совершенно демонический крик, а потом преследовали меня с таким невероятно похожим на человеческий смехом, что я вонзил шпоры в свою лошадь и вихрем промчался небольшое расстояние, подумав, что совсем недалеко от меня лагерь дикарей. Но потом я обернулся и, внимательно приглядевшись к деревьям, обнаружил, что причиной моей тревоги послужила лишь стая из полудюжины больших филинов, наслаждавшихся «временем общения» тем прохладным вечером.
После дня отдыха я принял участие в охоте на медведя, выше по течению Джим Нед-Крик, названного так в честь выдающегося воина кэддо, который, как говорили, является сыном генерала Г. и, которого на Западе знали как смелого солдата, весельчака и любимца женщин. Это человек твердого и решительного характера, огромного роста и неординарной смелости. Его большое сходство с генералом весьма способствовало его репутации, но капитан Бивер, или, как его по-простому называют – «Черный Бобр» – чистокровный индеец, исключительно честный и знавший Джима Неда с момента его рождения, утверждает, что его отец был очень черным негром, а его мать – чистокровной скво. Тем не менее, Джим Нед очень светлокожий, и всегда будет белым, кто-бы ни стоял рядом с ним.
Но, я не буду пытаться разрешить сложный вопрос о происхождении Джима Неда и посему возвращаюсь к своему повествованию. Охота наша оказалась исключительно удачной. Мы взяли с собой собак, и это только улучшило ее. За три дня мы убили пять медведей, одного лося и несколько оленей. Мы нашли много дикого меда, справедливо поделили его и наполнили им взятые в лагере котелки и вообще все имевшиеся в нашем распоряжении средства. Некоторые из нас даже сняли свои панталоны и, прополоскав их в ручье, связали между собой их штанины, а потом наполнили их доверху этим восхитительным сладким деликатесом. Такой способ, безусловно, оказался самым лучшим из всех, поскольку мы легко могли закрепить эти импровизированные сосуды на спинах наших лошадей. А потом мы вернулись в лагерь, очень уставшие, сильно искусанные пчелами, но радостные и полные жизни.
По возвращении мы обнаружили страшную суматоху – в окрестностях появились индейцы, они украли нескольких лошадей. В лагере нас ожидали местные жители, готовые немедленно провести нас на место происшествия. Капитан собрал всю свою роту и в тот же вечер выступил в указанном направлении, рано утром мы вышли на след и преследовали индейцев несколько миль, а когда мы увидели индейцев, их было только двое. У них было четыре лошади – и все очень уставшие. Испустив дикий боевой клич, мы галопом кинулись за ними. Они поспрыгивали со своих лошадей и бросились в кусты. Мы взяли их в полукольцо и открыли огонь. Наши тяжелые винтовочные пули срезали ветки и лились на них таким дождем, что вскоре они поняли, что кусты их не спасут. Затем на ручке хлыста они подняли белую тряпку, а мы прекратили стрельбу. Капитан приказал им выйти, что они сразу же и сделали, один из них держался рукой возле своего правого уха. То, что их обещали не убивать, очень их порадовало. Эти индейцы принадлежали к племени липанов. Местные жители решили отвезти их Остин, а потом передать губернатору Хьюстону. Раненый индеец сказал, что он «очень рад тому, что белый человек, хотя и так опасно попал в него, но все же промахнулся».
Мы вернулись в лагерь у Хоум-Крик, а потом вторая группа наших людей была отправлена к Пекан-Байу, на разведку – ну и я в их числе. В нескольких милях от Кэмп-Колорадо мы повстречали солдата-дезертира, на нем были наручные кандалы. У него имелся и револьвер, и много патронов, но из-за кандалов он не мог ими пользоваться. К счастью, с нами был наш кузнец, а с ним и его напильник – с его помощью, а также с помощью сапожного молотка, наручники были сняты. А затем лейтенант сказал ему, что он может либо вернуться в свой полк, либо отправиться в поселение, и солдат выбрал второе. В тот же день в лесу мы обнаружили негритянку, ее взяли под стражу, чтобы вернуть ее владельцу, но ночью, благодаря какой-то неведомой силе, она сбежала – хотя она была очень надежно привязана, и ни один человек ее впоследствии не встречал и, поскольку отлов рабов не входил в круг наших обязанностей, мы совершенно не пытались найти ее. Перейдя через Джим-Нед, мы много охотились на оленей – и в самом деле, наши лошади были невероятно нагружены олениной, медвежьим мясом и другой дичью, и мы думали о чем угодно кроме войны, перед тем, как выйти на широкую тропу, по которой прошло очень много лошадей. Полагая, что по ней прошли похищенные в некоторых поселениях лошади, мы последовали по этим следам, чтобы захватить и вернуть их хозяевам. Поскольку следы были очень свежими, мы не ожидали каких-либо проблем по их перехвату, мы дали своим лошадям немного попастись. Пройдя далее, мы видели одного индейца, но кроме него больше никого. Заметив нас, он бросился от нас бежать со всей скоростью, которая могла развить его лошадь – прямо по следам. Было ясно, что он лишь часовой, и что впереди еще больше дикарей, поэтому мы не мешкая начали погоню. Мы поняли, что животные были выкрадены и перегоняемы большим количеством индейцев. Тропа была почти такой же прямой, как железнодорожная колея, по которой можно было уверенно идти даже ночью, и мы, естественно даже после заката продолжали свой путь.
Не сумев поймать индейца, мы освободили наши седла от дичи и оставили ее – наши, облегчившиеся от тяжкого груза лошади, побежали намного резвее, и хотя поймать дикаря нам не удалось, мы шли за ним по пятам, и, таким образом, препятствовали ему подать сигнал тревоги своим людям раньше, чем мы могли бы добраться до них. Мы очень жестко преследовали его в прерии, но как только мы вошли в горы, у Колорадо, он стал часто пропадать, поскольку он был великолепным наездником и отлично управлял своим животным.
Его лошадь выбивалась из сил, но и наши тоже. Выбравшись на вершину горы, мы обнаружили объект нашего преследования – стадо лошадей – и еще около 20-ти индейцев. Они нас не видели, пока этот краснокожий дьявол не завопил так, что мертвые бы проснулись. Индейцы услышали его, и мы отчетливо видели их тревогу – они сразу же испустили ответный вопль и направились к реке, но лошади, почти не управляемые столь малым числом погонщиков, запаниковали и бежали вдоль речки держались правее ее на некотором расстоянии, в то время как индейцы, видя, как мы быстро догоняем их, бросили свою добычу и кинулись в узкий проход между горами. Они потеряли время, пытаясь направить лошадей так, как они хотели, а мы, будучи уже совсем рядом с ними, стреляли и кричали как безумные.
Мы прошли горы и увидели, что индейцы ошиблись в выборе пути и вошли не в тот проход, после чего оказались у реки – перед ними возвышался высокий мыс, а справа и слева – крутые горные склоны, а мы надвигались на них сзади, и, тем не менее, они ни на секунду не останавливались.
Осознавая свое положение, они побежали вперед и с мыса прыгнули в реку. Они так внезапно исчезли, что некоторые из людей Барлсона, не думая о своей безопасности, пошли прямо за дикарями, которые, вынырнув на поверхность, во весь дух стремились к противоположному берегу. Совершив лишь несколько взмахов, они натолкнулись на твердое дно и вскоре оказались на мелководье, а затем, махнув нам на прощанье, скрылись в лесу. Река здесь очень узкая и у северного берега очень глубокая. Крутой мыс на 16 футов возвышался над водой. Из наших трое прыгнули с мыса в погоне за индейцами – одного из них мы всегда называли Тауни, а вот имена двоих других я забыл. Все они вышли на другой берег, но их ружья и боеприпасы вымокли, и им нечего было противопоставить длинным копьям беглецов, поэтому они весьма разумно решили идя вдоль реки достичь брода и снова переправиться на наш берег.
Лейтенант решил вернуться и забрать лошадей, поскольку гнаться за индейцами в темноте было бессмысленно. Вскоре мы нашли их – они спокойно паслись – а потом мы сделали привал, чтобы дождаться возвращения наших людей – брод находился в пяти милях отсюда. Мы находились в 45-ти милях от постоянного лагеря, и на следующий день обнаружили нескольких местных жителей, выступивших на поиски своих лошадей, но если бы не мы, они никогда бы их больше не увидели. После этого мы все вернулись назад и вскоре устроили шикарный пир, щедро угощались всевозможными видами мяса дикой птицы и другой дичи, а также рыбой, которой мы наловили великое множество.
Глава V
Я снова путешествую в одиночку. – Войны приграничья.
Дав своей лошади на отдых два-три дня, я отправился назад в Форт-Белнап, поскольку Барлсон еще не был готов ехать и еще какое-то время оставался бы на месте. Из чистой любви к моему любимцу я не взял с собой никакой провизии, полагаясь поддержать свое существование исключительно своим надежным оружием. Чтобы охота была успешной, помимо хорошей экипировки и смертельного выстрела нужны две вещи – первое: умение найти дичь и второе: такое же умение подойти к ней на расстояние выстрела. Я не мог ни сходить с коня, чтобы охотиться пешим, ни отдаляться от своей дороги, чтобы я не попасть в руки какой-нибудь бродячей банде команчей, а кроме того, на том плоскогорье, по которому мне предстояло идти, дичи было мало, и потому, естественно, в течение всего своего пути я голодал. На второй день меня поразил острый приступ лихорадки, который мне удалось сломить, посидев по горло в чистом горном ручейке до тех пор, пока меня не затрясло от холода. Мучаясь и от голода и от болезни, быстро ехать я не мог, потому лишь на четвертый день около двух часов пополудни я добрался до Доббс-Рэнч, первого населенного людьми места на моем пути, и всего в 13-ти милях от Белнапа. Я заказал обед и отпустил свою лошадь попастись, а сам тем временем рухнул, чтобы насладиться сном, которого так требовало мое усталое тело, и который я мог теперь себе позволить, понимая, что теперь я в полной безопасности. Поспать мне, однако, удалось лишь несколько минут – а потом меня разбудила одна из самых красивых девушек Техаса. Она принесла мне воду и полотенце, которые подготовили меня к трапезе, и, благодаря сему омовению мой аппетит обрел такую силу, какой я нечасто ощущал прежде, и, невероятно удовлетворенный, я сел за ломившийся от невероятного количества теплого хлеба, свежего масла, дикого меда, свежего молока и множества других лакомств, задачей которых было успокоение самых жестоких голодных спазмов желудка стол. Юная леди села прямо напротив меня, и, убедившись, что моя тарелка наполнена доверху, она начала расспрашивать меня о том, откуда я, куда я направляюсь, и к какой команде я принадлежу, казалось, она решила сделать меня более общительным, несмотря на то, был ли я таким человеком, или нет. После слишком долгого поста я не подозревал об опасности, скрывавшейся в таком обилии стоявшей передо мной еды, а потому я сразу решил, сколько я съем и не был намерен превысить сего количества, но девушка продолжала говорить, и я просидел за столом до тех пор, пока я не съел все, что стояло на столе.
После обеда я сел на предоставленную мне свежую лошадь и отправился в Белнап. Мой конь был полудиким мустангом, уроженцем этой страны, и очень плохо объезжен. Едва я коснулся его спины, как он начал все эти приседания и прыжки – известные в Техасе как «качка», в Калифорнии – как «заколачивание», а в этих местах – «брыкание». Во теперь-то и начались мои печали. После первой же полудюжины его скачков, я почувствовал боль и сильнейшее головокружение, и я очень пожалел о том, что после столь долгого голодания я был так неосторожен за обедом. Если бы я сошел с коня, тем самым я проявил бы трусость – мысль весьма неприятная, – а если бы он сбросил меня, я был бы опозорен навечно. Красавица наблюдала за мной, и я должен был либо ехать, либо умереть. Пот ручьями катился по моему лицу – свидетельство моей слабости от боли и болезни, а не чрезмерности усилий. Видя, что дело плохо, я снова и снова вонзал шпоры в его бока, и так я поступал до тех пор, пока, едва не обезумев от боли, лошадь галопом ринулась к лесу и далее, по дороге в Белнап. Я прибыл туда примерно через час, все еще страшно страдая. Трехдневное голодание не причиняет человеку вреда, и я не могу удержаться от утверждения, что он вновь сможет восстановить свои силы, если он очень осторожно будет есть после того, как снова достигнет земли изобилия, но я повел себя как ненасытный обжора и должен был быть наказан за это.
По прибытии в лагерь я обнаружил, что полковник Джонстон отправился в восточный Техас, командир моей роты капитан Смит стал подполковником полка, а Сал. Росс, сын капитана Росса, помощника представителя «Нижней» резервации, стал капитаном. Нашим первым лейтенантом был Лэнг, а вторым – Дэйв Саблетт.
Соратников Бэйлора отнюдь не порадовало то, что сын их старого врага стал офицером рейнджеров, хотя их это совершенно не касалось. Но жестокий раздор разрушил единство сообщества, и, процветая в сердцах таких людей, как люди Западного Техаса, ненависть почти вплотную подвела их к открытому взаимному столкновению, точно так же, как это было в Шотландии двести пятьдесят лет назад. О том, в какой форме это проявлялось, свидетельствует следующая история.
Некоторые индейцы пришли к поселениям у Тринити-Ривер, восточнее Белнапа и сразу же приступили к «воскрешению Каина», как иногда называли это жители приграничья, то есть они угнали лошадей и скот, сожгли дома, уничтожили урожай – в общем, нанесли столько вреда, сколько позволили им их изобретательность и умение искусно избежать покарания. Капитан Росс во главе отряда своих людей выступил, чтобы встретиться с ними и изгнать их из этих мест. Мы пустились галопом и скакали до тех пор, пока не увидели дом, а потом сошли с коней, чтобы дать людям попить воды. Стоявшая у колодца женщина спросила нас:
– Вы ищете индейцев, не так ли?
Я, который шел в авангарде, ответил вежливо и утвердительно.
– Команчей, правда ведь? – уточнила она.
– Да, мадам, – ответил я.
– Что это за отряд? – продолжала она.
– Из Вако – рота капитана Росса, – так отвечал я, реально гордясь нашей значимостью.
– Я хочу, чтобы индейцы скальпировали всех вас – до последнего человека, – пронзительно прокричала она.
Я вежливо поклонился, все окружавшие нас люди разразились смехом, что только еще больше озлило ее, и до тех пор, пока мы находились в пределах слышимости ее голоса, она проклинала и нас и вообще всех тех, кто был дружен с капитаном Россом.
Вскоре мы нашли вторгшихся к нам индейцев – они принадлежали племени кикапу – и нам не потребовалось много времени, чтобы изгнать их. Нам даже не пришлось приближаться к ним на расстояние ружейного выстрела, настолько трусливы были эти дикари, немедленно сбежавшие в сторону Ред-Ривер, поэтому, совершенно не пытаясь утомлять наших лошадей не имевшей малейших шансов на успех погоней, мы вернулись в лагерь.
Тем не менее, когда другой поисковый отряд взял в плен 15-ых индейцев из той же группы и тоже возвращался в лагерь, разгневанные поселенцы открыли по ним – ехавшим вперемешку с нашими людьми – огонь, так что жизни последних подвергались той же опасности, что и первых, но, к счастью, никто из белых людей не погиб, а вот двое индейцев пострадали – одного убили, а другого тяжело ранили.
Такое поведение поселенцев так разозлило рейнджеров, что они оставили своих пленников и велели им самим позаботиться о своих жизнях, а затем, обратившись к гражданам, капитан приказал им немедленно разойтись, или он откроет по ним огонь, – и дважды повторять это предложение не пришлось, поскольку первое было воспринято почти буквально, по крайней мере, это был «весьма недвусмысленный намек». Благодаря такому своему поведению, эти поселенцы добились лишь того, что своими руками отпустили на свободу дюжину или более мародеров, которые в будущем могли бы вернуться и вдвойне отомстить, тех, кто, но по своей неосторожности могли бы либо быть уничтоженными, либо высланными за пределы штата, либо отправленными за решетку до самого конца войны.
Глава VI
Приключения продолжаются. – Встреча со старым знакомым.
1-го мая полк под командованием подполковника Смита отправился из Белнапа в Кэмп-Радзимински – старый укрепленный пост Соединенных Штатов, в Уашита-Маунтинс. Мы шли быстро – первую ночь провели у Тринити-Ривер, а вторую – у Смолл-Уашита, где наши лошади по какой-то необъяснимой причине сильно запаниковали. Я сумел удержать своего пони, но подобных мне счастливчиков было немного. Весь день мы отлавливали беглянок, и ночью только четыре лошади пропали без вести. Две из них являлись собственностью полковника Смита и других рядовых. На следующее утро я, вместе с тремя другими, отправился на поиски пропавших животных, приказ полковника состоял в том, чтобы мы несколько часов шли по тропе, и если бы по пути мы не нашли ни одной из них, прекратили преследование и как можно скорее вернулись в Радзимински.
Тем не менее, по этой тропе мы прошли более 150-ти миль. Лошади постоянно пытались вернуться назад, и, несмотря на то, что им часто препятствовали реки и горы, они искали любую возможность сделать это. Иногда, будучи на выпасе, они так далеко отдалялись от лагеря, что у нас уходили дни, чтобы снова найти их. Спустя три или четыре дня мы обнаружили двух – они были спутаны, не смогли пастись, и, следовательно, были очень голодны. Мы осмотрели окрестности в поисках оставшихся двух, но не смогли найти их, а потом мои товарищи единодушно проголосовали за возвращение к команде, но был категорически с этим не согласен.
Они утверждали, что мы с лихвой выполнили приказ и сделали даже больше, чем ожидалось от столь небольшого отряда, и что мы находимся местах, известных как индейские охотничьи угодья, и посему было бы неразумно идти дальше. Я сказал им, что они могут вернуться и взять других лошадей, если они так желают, но я продолжу, и что я снова, сделав крюк в две или три мили, смогу выйти на тропу, и что доволен тем, что до поселений не более сорока миль на юго-запад, и пусть они сообщат полковнику, что я решил продолжить погоню.
На закате мы расстались – они свое опасное 130-мильное и опасное путешествие, а продолжал свой путь. Прежде всего, я натолкнулся на гору, и я немедленно поднялся на нее. Ее вершина была плоской, и я прошел по ней около 4-х миль, прежде чем наткнулся на небольшой и нечеткий след. Стояла ночь, но при свете звезд я хорошо видел отпечатки привязной веревки, и был рад тому, что я в своем поиске я был на верном пути. Я сразу же пустил в галоп и скакал до тех пор, пока совершенно не выбился из сил и не был вынужден остановиться и заночевать. На следующее утро я продолжил свой путь – около 10-ти часов я увидел поселение – ближайший дом оказался ранчо Мерфи – от него до Белнапа 14 миль – и здесь я узнал, что пропавшие лошади прошли по этим местам, их увели в город и объявили ничейными.
Радуясь, что мое долгое путешествие скоро закончится, и что я скоро получу своих лошадей, я с легким сердцем промчался 14 миль, но, увы, я рано обрадовался!
Лошади пропали. Одна из них была убита минитменом во время дикой погони за команчами, а другая, после того, как ее сдали в аренду почтовому курьеру, сбежала от него, когда он выпустил ее на пастбище. Я поспрашивал людей и узнал, что лошадь, отвечающая описанию той, которая сбежала, видели у Рок-Крик, в 18-ти милях от него, человек сказал, что и веревка была на ее шее – я сразу же пришел к выводу, что и есть пропавшее животное, и сразу же пустился в путь. Проследовав в указанном направлении, я прибыл к нужному месту, где я ожидал встретить отряд со второй пропавшей лошадью, но он уже снялся с места и ушел.
Будучи очень голодным, я отпустил лошадь пастись, а тем временем на еще не совсем погасшем костре приготовил рис и немного кофе. В самый разгар приготовления ужина я услышал громкое и прерывистое фырканье, и через секунду, та самая лошадь, которую я так долго искал, испуганная и вся в пене, с головокружительной скоростью спустилась с холма – за ней гнались пятеро пеших индейцев, они делали все возможное, чтобы остановить ее.
Первое, что я сделал – послал дикарям заряд крупной дроби, потом привязал подбежавшую ко мне испуганную лошадь, затем, поменяв их седла, я загрузил ее своим рисом и кофе и быстро покинул это место. В меня стреляли два или три раза, но у меня не было времени на то, чтобы остановиться и выяснить, за что. По возвращении в Белнап я плотно и хорошо поужинал, взял на себя ответственность за полковую почту, которая весила около 60-ти фунтов, с которой я сразу же отправился в Кэмп-Радзимински.
В первый же день я пересек Биг-Уашиту, а у Солджер-Крик стал мишенью для решившего попробовать свой лук индейца – стрела просвистела в паре дюймов от моей спины. Спустя немного времени я заметил следы еще двух индейцев, прямо на торговой дороге, но не обратил на них особого внимания. Тем не менее, чувствуя опасность, я примерно на милю вернулся назад и заночевал. На следующий день у ручья я заметил следы мокасин – они предполагали, что я пойду в лагерь. Похоже, мне удалось убедить их, что я совсем еще новичок в деле приграничной войны.
Я знал, что они опережали меня и более чем уверен в том, что сейчас они находились в роще немногим менее мили от реки и, судя по последующим событиям, я не ошибался. Приблизившись к роще, я сошел с тропы и, держась на некотором расстоянии от нее, пошел прямо через лес, а затем, полностью объехав рощу, я снова во весь дух помчался по дороге. Пройдя некоторое расстояние, я повернул и засел в чаще, вскоре появились двое дикарей – они шли очень быстро – один на сотню ярдов опережал другого. Когда передний оказался в 60-ти ярдах от меня, я выстрелил – мои пули поразила его в руку и туловище. Он мгновенно, придерживая свою раненую руку, побежал по тропе к реке и вскоре скрылся из виду. Я гнался за ним очень быстро, но им удалось преодолеть реку и спрятаться в кустах. Я решил не рисковать и снова вернулся на дорогу, весьма довольный от мысли, что индеец ранен тяжело и скоро умрет.
В тот же день я перешел через Ред-Ривер и впервые за все это время, чтобы что-нибудь приготовить, развел костер, но с первыми клубами дыма вокруг меня со всех сторон начали собираться волки. Уставший и безумно проголодавшийся, я поставил рис на огонь и приступил к приготовлению кофе, но не успела вода закипеть, как волки так близко подошли к моим лошадям, что они – несмотря на усталость и голод – отказались пастись, и вместо этого пришли к моему костру.
Волки подкрадывались все ближе и ближе, пока самые передние из них не оказались в 10-шагах от меня, но тут я весьма опрометчиво решил убить одного, просто как дичь, и, прицелившись в очень крупного и серого волка, я выстрелил, и он упал. Как только запах его крови дошел до его сотоварищей, как со всех сторон они накинулись на тело своего павшего компаньона, а я, едва успев схватить свои чашки, вскочил в свое седло прежде, чем они совершенно окружили меня. Верхом я чувствовал себя в полной безопасности, я обернулся и дал заряд дроби по тем, кто пожирал мертвого, а затем, зигзагами направляя своего пони, проехал между ними. Проехав еще немного, я остановил свою лошадь и снова выстрелил, и на этот раз – тщательно целясь из своих шестизарядных – и каждый волк, получивший хотя бы малейшее ранение, был немедленно сожран другими членами стаи – истинное наслаждение для меня – и я наслаждался этим зрелищем до тех пор, пока я не устал и не ушел прочь, оставив несчастных волков самим выяснять свои отношения. Затем я галопом скакал до самого утра, а потом лег немного поспать, совершенно не зная, на верной ли я дороге, или нет. Эта, пролегавшая по равнине дорога, разветвлялась на две, и я не знал, идти мне направо или налево. Но, немного подумав, я выбрал правую, а потом решил поспать.
Немного до рассвета до меня донесся низкий рокот, проснувшись, я увидел, что на горизонте сгустились тучи, и предположил, что я слышал гром. Читатель наверняка согласится со мной, что вымокнуть до нитки на открытой равнине очень неприятно. В тот момент, однако, я пришел к выводу, что этот рокот, похоже, недостаточно мощный для грома, и, прислушиваясь к нему, я понял, что он становится все громче и очень стремительно приближается. Я оседлал свою лошадь, перебросил почтовую сумку через спину другой и занял место в своем седле. К этому времени я уже ясно понимал, что это за шум – на меня шло стадо бизонов. Надеясь, что они скоро пройдут, я еще немного подождал, и в этот момент всякие шансы для меня спокойно уйти исчезли – мне пришлось идти вместе со стадом. Они ехали почти в том же направлении, что и я, но только чуть отклоняясь от него. Ища возможности выйти из него, я держался левее и по истечении двух миль совместного путешествия, мне удалось найти промежуток между животными, моментально броситься в него, а потом пересечь ручей, вдоль которого двигалось это стадо.
Оказавшись в безопасности, я остановился, чтобы успокоить своих лошадей и немного отдышаться, потому что мы чуть не задохнулись от пыли. Вскоре я понял, что заставляло стадо так бежать – в самом его центре несколько индейцев с такой яростью выпускали из луков свои стрелы, словно их целью было до восхода солнца успеть истребить последнего бизона.
В такой ласкающей слух и глаза дикарей суматохе я не боялся быть замеченным, лишь бы удержать своих лошадей, и чтобы они молчали, я гладил их до тех пор, стадо не скрылось вдали, затем я снова продолжил свой путь, и через час добрался до лагеря капитана Барлсона у Оттер-Крик, у подножия одной из Уичита-Маунтинс.
Его люди очень обрадовались почте, они восторженно приветствовали меня, а после недолгого отдыха мне предоставили проводника, который проводил меня до штаб-квартиры полковника, в нескольких милях от лагеря. Меня встретил подполковник Смит, он был в восторге от того, что я добрался благополучно, похвалил меня за стойкость, проявленную мной при таких необычных обстоятельствах, очень любезно поблагодарил меня за возвращение его пропавшей лошади и предложил мне денежное вознаграждение. Я отказался.
Полковник Смит был чрезвычайно раздражен еще одной произошедшей накануне вечером тревогой, – пропали четыреста голов крупного рогатого скота. Мясо этих животных являлось основой рациона его людей на время приближающейся кампании, он, естественно, был очень обеспокоен, а тут еще, вдобавок к его существующей обеспокоенности – я в тот момент все еще был его палатке – подъехавший офицер сообщил, что он проследовал по тропе около трех миль, когда их следы потерялись среди следов бизонов, вследствие чего было совершенно невозможно с какой-либо определенностью сказать в каком направлении следует искать пропавший скот.
И тут я вспомнил, что видел тропу, которую я осмотрел в поисках лошадиных следов, но не найдя их, я предположил, что по ней прошло стадо бизонов, и потом я покинул ее, не проявляя к ней впоследствии никакого интереса. Я сообщил об этом полковнику Смиту, который сразу же согласился со мной, что это был след крупного рогатого скота. По его просьбе я сел на свежую лошадь и привел на то место его людей. Вслед за этим состоялось пятидесятимильное преследование – по окончании которого мы нашли этих трусливых тварей и вместе с ними вернулись в лагерь, к вящему удовлетворению как минимум одного человека – полкового поставщика говядины. Я снова был осыпан комплиментами и получил личную благодарность полковника, который никогда не стеснялся похвалы, если считал, что человек достоин ее.
Затем полковника официально пригласили находившиеся под командованием Пита Росса – брата моего капитана – дружественные нам индейцы, и в эскорте, состоящем из 19-ти человек, был и я тоже.
Мы сидели в палатке, когда прибыла делегация дружественных вождей – они хотели обсудить детали будущей кампании против кикапу, и судите сами, как я удивился, увидев среди них того самого, кто так хотел убедить меня, что я техасский рейнджер, там, на дороге между деревней кэддо и Форт-Белнапом. Передо мной стоял Пласидо, вождь тонкава, который теперь был в самых дружеских отношениях с людьми, которых он так боялся в последнее время, он сердечно приветствовал меня. Его воины, так же, как и он, сразу узнали во мне того человека, которого они так строго проверяли. «Но теперь, – сказали они, – все мы хорошие друзья, и вместе будем сражаться с команчами».
Я был очень рад видеть Пласидо. Так его назвали мексиканцы – за добрый нрав и благородство, а теперь, поскольку мне часто придется упоминать его имя на этих страницах, я кратко опишу его читателю. Ему было около 55-ти, его рост – 5 футов, 9 дюймов, черные и проницательные глаза и широкая грудь. Он был очень мускулист, но не толст. Когда переводчик сказал ему, что я в составе этого отряда, он внимательно осмотрел меня и, обращаясь к одному из своих людей, на ломаном мексиканском сказал: «Stah waeno, (esta bueno)»10.
И еще раз все присутствовавшие, протянув руки, на полудюжине разных языков сказали мне, что мы будем хорошими друзьями.
Pulsuz fraqment bitdi.