Kitabı oxu: «И река ее уносит»

Name: И река ее уносит
Author: Джихён Юн
ISBN: 978-5-04-234208-0

Джихён Юн

Şrift:

Jihyun Yun

AND THE RIVER DRAGS HER DOWN

Художественное оформление А. Андреева

Иллюстрация на переплете А. Сабировой

Посвящается дочерям и детям с ключом на шее

Но что-то не так.
Горе – спиральная лестница.
Я потеряла тебя.
Линда Пастан

Мансины говорят, что «ладони мертвецов полны шипов» (chugŭn sonŭn kasisonida); соприкосновение с ними ранит живую плоть.
Лорен Кендалл «Шаманы, домохозяйки и другие беспокойные духи: Женщины в ритуальной жизни Кореи»

Пролог

Сестра, из своих предсмертных часов я помню немного. Только будто нарисованные акварелью, расплывчатые силуэты осин, которые яростно раскачивались на ветру. Наш городок зарос «кружевами королевы Анны» и другими сорняками, такими красивыми, что никто не пытался с ними бороться. Я помню, как мои ноги споткнулись о рельсы на железнодорожном мосту, где я балансировала множество раз, раскинув руки, словно собиралась взлететь.

Но я упала.

Дыхание скользило облачками пара перед лицом. Только после того, как моя голова ударилась о поверхность реки, разлившейся из-за дождей, после того, как я не смогла ни за что ухватиться и меня потащило вниз, я поняла, что могу погибнуть.

Вода убила меня раньше холода, мои легкие переполнились до краев. Спасибо, Господи, ты сделал то, что не могло быть безболезненным, по крайней мере быстрым. Поисковые группы тралили реку, но меня унесло слишком далеко. Меня нашли спустя несколько дней, синюю и распухшую, застрявшую на камнях на дальней мели. Парень, который обнаружил тело, рассказывал в интернете, что он сначала подумал, будто мои длинные волосы – это пучок водорослей, который выбросило на берег, и только потом увидел труп.

Время от времени его фотография всплывает на форумах, где ее разглядывают, словно достопримечательность: такова неизбежная судьба тех, кто умер раньше срока. Но меня любили. По корейской традиции семья оплакивала меня две ночи и три дня. Ты отказывалась от еды и от рисового вина, которые тебе предлагали, пока не ослабела – и тогда тебя унесли, как куклу.

Похороны были тихие. Семья забрала меня домой в бирюзовой вазе с филигранной гравировкой – изображением белого оленя. Над камином сделали алтарь с фотографией, на которой я улыбалась, глядя на что-то за кадром.

Но это не значит, что я никогда не проснусь. Сестра, я слышу тебя, чувствую, как твои руки погружаются в землю, ищут.

Я отвечу на твой зов – я вернусь.

Часть I. Сестра

Глава 1

Ее старания пропали даром – крыса все равно умерла.

Суджин поняла это, как только вошла в комнату, и Милкис не бросилась к выходу из клетки, услышав ее. Шорох ее лапок по обрывкам газеты или скрежет в переходах клетки присутствовал постоянно, как фоновая музыка. Но этим вечером ее встретила только идеальная, зловещая тишина.

Суджин нашла Милкис в одном из гамачков, подвешенных на верхнем уровне клетки, тельце скрючено, напоминая апостроф. Она умерла недавно и еще не окоченела, а розовый носик на ощупь казался влажным. По крайней мере, она умерла безболезненно, в отличие от прошлого раза, когда опухоли в ее молочных железах разрослись так, что стали размером с миндальный орех и проступали под животом.

Суджин взяла крысу. Милкис не назовешь красивым животным: необычно большая для своего вида, шерсть неровно растет из-за болезней кожи, глаза слезящиеся и выпуклые, как зерна граната. Но она была любима – и она скоро вернется.

Натянув латексные перчатки, Суджин положила крысу на подстилку в пластиковый лоток и отрезала хвост скальпелем, который позаимствовала на уроке биологии. Хвост поддался лезвию легче, чем она ожидала. Послышался короткий влажный звук, как когда перерезают позвоночник рыбе. Суджин поместила отрезанную часть в пластиковый пакетик. Позже она использует ее, чтобы снова призвать Милкис. А остальное следует вернуть земле.

Опухоли снова обнаружились в животе крысы, готовые вот-вот стать злокачественными, хотя и не успели разрастись. Если предать земле больное тело, болезни вернутся. Лучше работать с чистым фрагментом или начать с нуля, то есть с костей. Но хвост был безупречен. С ним должно хорошо получиться.

Суджин завернула тело в салфетки и убрала в обувную коробку – кремировать на кладбище домашних животных. Там, где был отрезан хвост, кровь просочилась на салфетку алыми колечками, и она с трудом сглотнула, подавляя тошноту, которая поднималась к горлу. Покончив с этой простой операцией, она опустила дрожащие руки, впившись ногтями в скальпель, надеясь, что резкая боль поможет ей собраться.

Суджин Хан было всего семнадцать, но она уже знала, что такое смерть. Она видела, как Милкис умирает и возрождается несчетное число раз, но теперь впервые воскресит кого-то сама. Ее сестра, Мираэ, всего на год старше нее, была смелей и могла спокойно перенести что угодно, поэтому всегда брала кровавую часть процесса на себя. «Закрой глаза», — сказала бы Мираэ, и, когда Суджин открыла бы их снова, разрез был бы уже сделан. Самая здоровая часть тела отделена от остального, чтобы одно предать земле, а другое – огню.

Прошлой осенью Мираэ утонула в реке Блэк-Пайн, и об этом говорили в их городке и за его пределами. Сестра по-прежнему повсюду мерещилась Суджин: Мираэ у раковины, напевает себе под нос, смывая пену с посуды. Мираэ в закатном солнце, причесывает волосы у окна, открыв ставни, так что ветер треплет пряди. Имя Мираэ образовано от корейского слова, означающего будущее, но будущего у нее никогда не будет. Десять месяцев, прошедшие от ее смерти до настоящего момента, не изменили ничего. Суджин все еще ощущала, как скорбь разрывает ее, словно стервятник.

Стук по стене заставил ее вздрогнуть. В дверях стоял отец, настороженно глядя на нее.

– Тук-тук, – произнес он, стараясь, чтобы это прозвучало непринужденно (получилось не совсем удачно). Суджин никогда не понимала, как это ему удается – произносить «тук-тук» так, что это звучит будто мрачная весть. Он откашлялся, но не переступил порог, а вместо этого прислонился к дверному косяку и скрестил руки на груди. Его неловкие движения раздражали ее.

Раньше было иначе. Всего год назад Суджин, Мираэ и их отец часто смотрели поздние телешоу, развалившись на диване. А потом они уговаривали его среди ночи съездить на заправку за дрянными такито и слашами с кока-колой. Их небольшая семья казалась крепкой и неуязвимой. Но после смерти Мираэ все изменилось.

– Уезжаешь сегодня? – спросила Суджин. Лицо у отца было осунувшееся, потемневшее, с неровными пятнами щетины, словно пегая конская шкура.

– Ага. – Он кивнул. – В доме есть все припасы. Если что-то понадобится, позвони. Я буду приезжать на выходные.

Они жили в Джейд-Акр – крошечном курортном городке; поразительно красивый, он угнездился посреди лесов и высоких утесов, рядом с морем такого невыносимо синего цвета, что казалось, будто смотришь на радужку гигантского глаза. Лето было долгим и знойным, город задыхался от туристов, которые расшвыривались деньгами, словно обстреливая ими окрестности.

Несколько месяцев все пребывало в изобилии: фруктовые деревья, птичьи гнезда, вода в неглубоких заливах – туристы готовы были немало платить, чтобы нырять там днем, рассчитывая посмотреть на морских улиток трех исчезающих разновидностей, а потом тайком пробирались туда ночью, чтобы нырять еще. Но в несезон город становился мрачным, будто отрезанным от мира, и на него обрушивался дождь, который превращал пейзаж в мутное месиво. Все делалось сырым и размякшим, и из города редко кто выезжал.

Отец был одним из немногих. Каждый год, как только заканчивался туристический сезон, а значит, иссякал и поток скромного дохода, который приносила сдача жилья туристам, отец собирал вещи и ехал три часа на восток, в Брэгг-Хиллс, где работал в строительной компании своего кузена. Ездить туда ежедневно из дома было бы слишком долго, так что отец жил у кузена в рабочие дни и возвращался в Джейд-Акр на выходные.

Ситуация была далеко не идеальной. Либо ты зарабатываешь достаточно во время туристического сезона, либо остаток года перебиваешься с хлеба на воду. Когда мать Суджин была жива, она хотела из-за этого уехать из Джейд-Акр. «Гостевые коттеджи Ханов» приносили все меньше дохода. Каждый год получалось отложить все меньше. Но папа не хотел ничего слушать.

«Как мы можем продать дом, в котором выросли девочки? Разве мы не мечтали жить здесь?»

Когда мама семь лет назад погибла в автокатастрофе, возможность уехать умерла вместе с ней. Никто не хотел покидать дом, где еще жили воспоминания о маме – а теперь и о Мираэ. Суджин ощущала их здесь повсюду. Ее любимые – в алькове окна, в каждом дверном проеме – как бесконечные вопросы.

– С тобой все будет в порядке, Су? – спросил отец. Впервые она оставалась дома совершенно одна. После того как не стало мамы – Суджин тогда было десять, а Мираэ – одиннадцать, сестры полагались друг на друга. Они привыкли быть самостоятельными – и им иногда это даже нравилось. Свобода идти спать, когда захочется, есть, что пожелаешь, и представлять, будто они взрослые. Но на этот раз Суджин останется одна.

– Папа, я не маленькая, – ответила она. – Все будет хорошо. Кроме того, я не одна. – Она показала ему то, что было у нее в ладонях.

– Опять пришло то время? – спросил он, слегка вздрогнув при виде отрезанного хвоста.

Папа скривил губы, потер подбородок, о чем-то задумавшись. Но, что бы это ни было, он отбросил эту мысль. И лишь повторил то, что много раз говорил обеим дочерям:

– Позаботься, чтобы никто не увидел.

* * *

Магия была семейным наследством, которое передавалось по женской линии. Но началось все с катастрофы – с деревни, страдавшей от голода.

Наступил проклятый сезон проклятого года. Всю зиму град, не прекращаясь, обрушивался на землю. Суровые морозы сковали мир и держались до самого лета, так что проросшие зерна замерзли. Затем, когда холода наконец отступили, многострадальный полуостров поразили землетрясения, уничтожив те посевы, которые устояли перед морозом.

Оставшись без зерна, жители убивали скот, вплоть до последнего исхудавшего поросенка, и вот уже не осталось ничего, даже костей.

Так им казалось.

Под покровом ночи, при свете анемичной луны девочка выскользнула из дома и подбежала к пересохшему колодцу на краю деревни. Когда-то ее назовут прародительницей, но пока что она была просто девочкой, которую голод превратил в животное. Она прижала ухо к устью колодца и услышала внутри тихий шорох.

Убедившись, что вокруг никого нет, она вытащила веревку, которая уходила в темноту, и вместо ведра достала ржавую клетку. Внутри оказалась курица, которая клевала нарезанную траву и сушеных насекомых.

– Тс-с-с, – произнесла она и открыла клетку. Предупреждать не было необходимости. Птица от рождения была тихой и покорной, она никогда даже не квохтала.

Девочка погладила ее худое тело. Кое-где виднелась кожа – птица в одиночестве выщипывала себе перья. Девочка спрятала ее и сохраняла в живых, надеясь, что она отложит яйца. Хоть что-то, чтобы прокормить и поддержать семью. Но этого не случилось.

Девочка повторяла, что ей жаль, хотя на самом деле это было не так. Она убила курицу быстро и съела ее еще быстрее. Она и другие выжившие члены семьи впивались в тело птицы в тайном, исполненном стыда экстазе.

На следующий день, впервые за много месяцев, она проснулась сытой, по-прежнему держа за щекой куриную кость. Исполненная надежд, она вернулась в поле и зарыла кость в землю, рассчитывая, что питательный костный мозг подкормит почву. Но вместо этого она увидела, как из земли появляется клюв, жадно хватая воздух. Земля не рождала посевов, но девочка вытащила из нее живую курицу. Та царапала и клевала что-то невидимое.

С криками она побежала домой к маме. Слишком отчаявшиеся, чтобы надеяться на чудо, они быстро забили и съели курицу, а затем снова опустили косточку в землю. Дар забирал у девочки много сил. Ее руки дрожали от усталости. Из носа капнула кровь. Но она закопала кость с улыбкой.

Снова. И снова. Косточка крыла и плевок. И так ее семья жила, пока остальные голодали, тощали, болели и умирали. Пошли слухи, что их семья связана с демонами. Курица умерла тысячу раз.

* * *

Осень в этом году наступила рано, края деревьев уже тронуло золото. Суджин ненавидела осень. Это осенью Мираэ поехала на вечеринку и так и не вернулась. Ее тело, выброшенное на камни, обнаружили через несколько дней в соседнем городе – нашел какой-то парень из местной старшей школы. На фотографиях, которые он сделал, прежде чем вызвать полицию, лицо сестры было раздутым, неузнаваемым, как у всех, кто провел в воде слишком много времени; ее голову окаймляли отражения осенних ветвей, словно сломанная корона.

Осень никогда больше не покажется Суджин красивой. Она отвела взгляд от вершин деревьев и взглянула на дорогу.

Когда Суджин поднялась на холм, ей открылось кладбище домашних животных «Мирные лапки». В сумерках бледно окрашенное здание мерцало, словно вот-вот исчезнет. За ним простиралось поле, усеянное небольшими могильными камнями, которые отмечали места упокоения любимых питомцев. Суджин увидела сына владельца кладбища, Марка Муна, который, опустившись на одно колено, ухаживал за геранями у входа в приемную. Лучи закатного солнца запутались в его волосах, высвечивая каштаново-рыжие пряди в его черной гриве. Работая, он фальшиво напевал себе под нос и не услышал скрип гравия у нее под ногами, когда она приблизилась. Даже когда она остановилась прямо у него за спиной и ее длинная тень вытянулась на стене, он продолжал работать. Она опустилась на колени.

– Привет, – сказала она. Он вздрогнул, и садовые ножницы промахнулись мимо мертвого листа и вместо этого срезали цветы.

– Проклятье. – Марк бросил ножницы и взял упавшие герани.

За исключением кустика, который он случайно срезал, герани цвели великолепно, несмотря на необычно холодный сентябрь. Суджин не удивилась. Она знала Марка, сколько себя помнила, и никогда не видела, чтобы что-то живое погибло от его руки. Она думала, возможно, это из-за того, что он вырос, окруженный смертью, так что научился ей угождать и мог держать на расстоянии, идя на мелкие компромиссы.

– Не хотела тебя пугать, – сказала она. – Извини, жалко цветы.

Марк поднял взгляд, только сейчас заметив ее присутствие. Хотя он был высоким и гибким, его лицо еще оставалось по-детски щенячьим: карие глаза по-прежнему казались слишком большими. У него было то мальчишеское очарование, которое обезоруживало и его приятелей, и выпивающих во время отпуска мамаш, в особенности когда он улыбался так, как сейчас.

– Не переживай насчет этого. – Он встал, отряхнул землю с ладоней и протянул руку Суджин. Помог ей подняться, а когда убрал руку, у нее на ладони осталась влажная грязь, которую она вытерла, не стараясь этого скрыть.

– В чем дело? – спросил Марк, хотя, вероятно, уже понял. Раз в пару лет Суджин и Мираэ приходили к нему с обувной коробкой, в которой лежало что-то мертвое. Обычно крыса, иногда – птица. Малые создания превращались в пепел за двадцать минут, не больше. Она открыла коробку, а он потянулся, развернул салфетки и увидел внутри Милкис. Его лицо оставалось удивительно спокойным. Впрочем, Суджин и не ожидала, что его впечатлит мертвая крыса.

Марк помогал родителям вести бизнес с четырнадцати лет, занимался всем: от телефонных звонков до заказа гробиков для кошек. Но чаще всего он помогал с кремацией. Суджин догадывалась, что формально он работал незаконно, но взрослые смотрели на это сквозь пальцы, как смотрели на многие другие нарушения: подростки работали или садились за руль, не достигнув нужного возраста, они проносили ром в бутылках из-под минералки в городской кинотеатр или курили ночами на пляже, если погода позволяла.

– Понял. – Марк забрал коробку и открыл дверь. – Родителей нет, так что за счет заведения. – Если ему и казалось странным, что она кремирует своих крыс, а не закапывает в саду, как большинство владельцев, он об этом ничего не говорил. – Входи.

Внутри Суджин встретил знакомый запах лаванды и антисептика. Как обычно, камин радостно горел в углу, а на столе красовались свежесрезанные травы. Никто бы и не предположил, что эта странная комната с бледно-желтыми обоями – похоронное бюро для питомцев. Но выставленные на виду урны с надписями золочеными буквами вроде «ВСЕ ЛАПКИ ПОПАДАЮТ В РАЙ» и «ГАВ!» выдавали назначение этого места.

– Похожа на ту, что ты приносила пару лет назад, – сказал Марк, снова разглядывая Милкис. Красноватые полумесяцы ее полуприкрытых глаз затуманились. – И за пару лет до этого.

– Мне нравятся крысы-альбиносы, – пожала плечами Суджин.

– Дай угадаю. Эту ты тоже назвала Милкис?

Она сняла куртку и повесила у двери, а затем тяжело присела на плюшевое кресло в зоне ожидания.

– И следующую так назову.

– Генеалогическое древо? Типа «Здесь лежит Милкис Восьмая, она прожила жизнь, полную грызения брусков и поедания изысканного сыра»?

– Думаю, это уже Милкис Десятая.

– Верно… – сказал Марк. Нет, он даже не догадывался. – Так что, ты хочешь, чтобы я… ну… принес тебе прах? Будет совсем немного. Даже не горсточка. Но я могу положить в коробочку для кольца или еще куда.

– Нет, спасибо. Можешь пустить на удобрения.

– На самом деле кремированные останки не очень хороши для растений. Много кальция и соли, понимаешь? Из-за этого почва становится слишком… – Он заметил, как она смотрит на него с едва прикрытой скукой, и замолчал, закрыв рот и громко стукнув зубами. Суджин умела заставить людей вот так умолкнуть, прямо человек-многоточие.

Он откашлялся.

– Тогда я займусь этим, – сказал он, повернулся, чтобы уйти, но затем остановился. – Ты лучше подожди. Я принесу тебе пепел, хорошо? Делай с ним что хочешь.

Суджин подождала, пока Марк не скроется за дверью помещения для кремации, и поняла, что на этом все. Она сняла шарф. Она не рассчитывала задерживаться, но решила, что лучше подождать, чем рисковать, когда Марк Мун пойдет искать ее, держа в руках горсть крысиного праха. Он отличался особым упрямством в таких вопросах. Мираэ и Марк были в чем-то удивительно похожи. Суджин не понимала, почему не замечала этого в детстве, ведь они трое были друзьями не разлей вода.

Мираэ всегда настаивала, что надо посмотреть на кремацию Милкис. Их низкие голоса, приглушенные скрежетом печи, ее маленькие ладони, прижатые к стеклу смотрового окна.

«Почему нам нужно смотреть? — спрашивала Суджин. – Мы же вернем ее в полночь».

«Это все равно важно», — отвечала сестра.

Организатор похорон Мираэ упомянул, что некоторые семьи находят утешение, наблюдая за кремацией своих близких. Присутствие во время последнего физического перехода помогает некоторым исцелиться, пояснил он. Отец сказал, что хочет присутствовать при кремации, и рыдал, когда тело Мираэ отправилось в печь в непритязательном ящике. Суджин не плакала. Она стояла снаружи, глядя на покатые холмы, рассеченные лучами закатного солнца, и бесслезно всхлипывала. Вечерние птицы, похожие на яркие елочные игрушки, пели в кронах деревьев. Она ощущала, что ее ранит каждая прекрасная вещь, которую ее сестра никогда не увидит.

Организатор похорон не понимал одного: Суджин не хотела исцеляться. Если она не будет просыпаться каждое утро от того, что отсутствие сестры разрывает ее на части, это будет означать, что память о ней стирается. Суджин предпочитала исцелению боль.

Глава 2

Всего через пару минут после того, как Марк отправился к печи, входная дверь распахнулась, и в приемную ввалилась женщина, цветисто ругаясь на корейском и пытаясь удержать в равновесии три коробки, составленные друг на друга так, что Суджин видела только макушку женщины. Верхняя коробка начала соскальзывать, и Суджин вскочила как раз вовремя, чтобы поймать ее, прежде чем та упадет.

– Черт. Спасибо, сынок, – пропыхтела женщина. – Трудно поверить, что твой отец заказал всю эту чушь! Три дюжины теннисных мечей и бог знает сколько сырых костей. Он хочет выдавать наборы. Наборы! Зачем скорбящей семье набор вещей для животных? Если у меня из-за его дурацких идей защемит позвоночник, помоги мне бог…

Она поставила коробки на пол и со вздохом выпрямилась, сжав кулаки и уперев их в поясницу.

Только тогда она осознала, что жалуется на жизнь вовсе не сыну.

– Суджин! Прости, я думала, это Марк. Что ты здесь делаешь, дорогая?

Странно было слышать это от нее. Семь лет назад у нее бы и вопроса не возникло, зайди Суджин в дом Мунов и даже в похоронное бюро. Суджин хранила столько воспоминаний о том, как они с Марком и Мираэ играли за столом, составляя в урнах букеты из одуванчиков и садовых цветов.

– Я… – Суджин посмотрела на женщину, которая в детстве была ей все равно что тетя. На ее теплые карие глаза и маленькие руки. Когда мать Суджин была жива, они с миссис Мун были лучшими подругами. Суджин помнила, как они с мамой засиживались вечерами и смеялись до хрипоты. Она не сомневалась, миссис Мун не возражала бы, если бы Марк оказал ей услугу, но бизнес есть бизнес, и его маме необязательно знать. – Просто зашла кое-за чем. Пропустила уроки вчера, – сказала Суджин, роясь в сумке в поисках мятого клочка бумаги, чтобы продемонстрировать его в качестве доказательства.

– Вижу. – Миссис Мун взглянула на бумажку, а затем всмотрелась в лицо Суджин с нежностью, которая вызвала у нее тревогу. Суджин посмотрела на свои руки, на пустой тетрадный лист, который держала в руках. Чувствуя себя глупо, она засунула его обратно в сумку и уставилась на пол. – Как у тебя дела? – спросила миссис Мун. – В школе справляешься? Ешь достаточно? – Последний вопрос она задала, ущипнув Суджин, словно не одобряя ее костлявость.

– Все нормально.

– А папа? – настойчиво спросила она. – Как у него дела? Много работает?

Ее вопросы были настойчивыми, а в глазах читалась искренняя тревога, из-за чего Суджин занервничала. Она не любила болтать, тем более об этом. То, что оставлять несовершеннолетнего без присмотра на много дней было не вполне законно, заставляло ее помалкивать об отъезде отца на неделю. Но Муны, конечно, знали. Они видели, что финансовое положение семьи Суджин становится все более шатким, и понимали, что отец Суджин делает все возможное, чтобы удержаться на плаву.

Миссис Мун взяла холодные ладони Суджин в свои, теплые. Жест получился материнским, но это не успокаивало. А причиняло боль.

– Если тебе что-то нужно, ты всегда можешь…

Суджин высвободила руки.

– Спасибо, – сказала она, собирая вещи. – Простите, мне нужно идти.

Суджин не стала дожидаться, пока Марк отдаст ей пепел. Она вышла из похоронного бюро, ощущая, как сочувствие миссис Мун тянется за ней, пока их не разделила дверь.

* * *

Когда Суджин добралась до дома, стало уже темно и начал моросить дождь. Она быстро шла по лесу, держа над головой фонарь, освещавший путь. Нужно было закопать хвост, прежде чем дождь превратит землю в грязь.

Суджин не пришлось идти далеко. Ее дом, как и большинство других в Джейд-Акр, стоял обособленно, среди леса. Кроме двух коттеджей, которые ее семья сдавала летом в аренду, вокруг не было ничего, деревья терялись в тумане.

Дойдя до поляны, Суджин опустилась на колени, запустила пальцы в землю, просеяла ее между ладонями. В счастливые годы мама часто приводила ее и Мираэ сюда, чтобы убедить жизнь вернуться. Может, поэтому почва здесь всегда была такой рыхлой: земля так и не улеглась, потому что от нее требовали слишком много.

Достав из кармана лопатку, Суджин принялась за дело. Земля поддалась легко. Достаточно и неглубокой ямки, но она должна быть широкой настолько, чтобы хватило места для того, что вырастет. Закончив копать, она положила хвост в ямку и прикрыла землей, не утрамбовывая, а затем снова погрузила руки в землю, так, что ее ладони обхватили хвост. Оставалось только ждать.

Сначала ничего не происходило. В темноте стрекотали насекомые. Сверху за ней наблюдала сова. Ее белая голова мелькнула между листьями, когда что-то ее спугнуло. Сова исчезла, промелькнув вихрем перьев, и на поляну опустилась тишина, словно накрыв ее плащом. Глубокая, непроницаемая, из-за которой вечер вдруг показался пугающим, будто исчез барьер, отделявший Суджин от другого мира.

Поначалу она ощутила слабое электрическое покалывание в кончиках пальцев. Оно быстро поднялось по рукам, словно течение. Воздух вокруг показался густым, будто сотня невидимых глаз обратилась на нее из темноты. Волосы на затылке встали дыбом. По краям поля зрения пробежали золотые искры, окрашивая мир неровной сепией. А затем все началось.

До нее донеслись шепотки. Так Мираэ всегда называла их. Приглушенные голоса, которые она не узнавала, но не сомневалась – подобно мушке, которая интуитивно осознает свою ужасно короткую жизнь, – это были ее предки. Суджин слышала их: женщин, которые жили раньше нее, которые участвовали в том же ритуале костей, почвы и нежелания отпустить то, что умерло. Она наклонилась, коснувшись лбом земли, прислушалась, пережидая первую волну тошноты. Иногда из смешения голосов пробивался один, словно радиосигнал, услышанный поверх помех; он был достаточно четким, чтобы Суджин могла различить отдельные слова, прежде чем он уступал место другому.

Она услышала округлую речь ребенка, чей язык еще не закостенел вокруг согласных. В другой раз пожилую женщину, язык которой сковал тяжелый камень инсульта. «Когда мы потеряли урожай, мы… А потом мама сказала… Когда я свернула ей шею, она не сопротивлялась. Мы ели, и ели, и ели…»

Для нее все это ничего не значило. Но тогда, сквозь приглушенные воспоминания прошлых поколений, она узнала знакомый голос.

«Дочери мои, — произнес мамин голос по-корейски, с такой интонацией, будто вот-вот рассмеется, – сосредоточьтесь».

Суджин потеряла концентрацию. Она хотела взять след этого воспоминания и идти по нему. Как собака. Она все еще помнила. Лето, полжизни назад. Изобилие белых цветов на кустах томата, сгибающихся под тяжестью шмелей. Совиные погадки на свежевскопанной почве. Она ощутила, как ускользает контроль. Хвост Милкис гниет в земле. «Сосредоточьтесь. Вот, дочери мои. Смотрите».

Суджин снова направила все внимание на свои руки, и голоса тут же отступили, как и положено призракам. Она была одна в лесу и не могла справиться. Ее тяжелое дыхание расплывалось в ночи облачками тумана.

– Проклятье, – выдохнула она. Суджин сморгнула слезы, хвост лежал у ее пальцев, холодный и гибкий, как дохлый червь, смытый дождем. Она вспомнила, сколько раз пробовала и терпела неудачу. Змеи, которых она доставала из земли извивающимися и алыми, потому что у нее не получилось регенерировать чешую. Птицы, которые дергались в ее руках, но оставались мертвыми: синапсы посылали сигналы, снова и снова… безуспешно. Значит, маме и Мираэ приходилось всегда заканчивать за нее то, что она не сумела? С какой стати Суджин поверила, что справится в одиночку просто потому, что должна?

Но нет. Что-то происходило. Сначала почти неощутимо, но затем растения, которые касались ее коленей, начали умирать. Трава вокруг жухла, становилась коричневой, словно ее жизненная сила перетекала в ладони. Сырой воздух заполнил горький запах крови, такой сильный, что ее начало подташнивать. Почва под ее пальцами внезапно стала сырой. Земля отторгала кровь, превращаясь в ил, в грязь.

Воздух стал вязким, так что дыхание затруднилось, словно чья-то рука сжала легкие. У нее над головой деревья перестали раскачиваться на ветру, листья замерли, застыв вне времени. Все было не так. Все казалось неправильным. Далекий пронзительный звук заполнил уши, сердце сбилось с ритма, магия нарастала.

А потом, господи, вот же оно: у нее в ладонях. Сначала появились внутренности, скользкие, пульсирующие, еще не ставшие телом. Почка, печень, тихо бьющееся сердце. Они двигались в земле, как слизни, ища подходящее место и собираясь в целое. Почва пошла волнами. Кости: волнообразные изгибы крестца, утонченный аккордеон грудной клетки, заостренная часть, вмещающая горло. Влажные, красные глаза раздулись, заполняя новые глазницы только что выросшего черепа.

Суджин прикусила щеку, подавляя желание отдернуть руки. «Даже не смей, — подумала она. – Не смей». Желчь поднялась к горлу. Было отвратительно – но она продолжала.

Плоть обретала форму, заполняла просветы между скелетом и органами. Обнаженное мясо трепетало, мышцы вздрагивали, касались ее пальцев, словно собака, которая дергается во сне. Хлоп, хлоп, хлоп. Вроде бы в школе о таком однажды рассказывали? Что-то о сигналах нейронов. Что-то о том, что даже мертвое тело иногда шевелится.

Она медленно дышала сквозь стиснутые зубы. Она слышала смех в отдалении, и воспоминание разворачивалось, словно фильм на разделенном экране. На одной половине экрана была она сегодняшняя: в семнадцать лет, одна, она стояла на поляне, тяжело дыша. На другой был тот день много лет назад, когда мама привела ее и Мираэ на это самое место, чтобы показать, на что способны женщины из их рода.

Мираэ справлялась лучше – как и со многим другим. Уверенная, не такая брезгливая, как Суджин, она сразу разобралась, что к чему. Тогда это тоже была Милкис – одна из ее бесчисленных жизней.

На этот раз крыса вернется к одной Суджин.

Острая боль пронзила ее палец. Зубы. Она вскрикнула, отшатнувшись, у нее в руках извивалась крыса, ее мех был перепачкан кровью и землей. Определенно, живая. Суджин открыла фляжку с водой и ополоснула Милкис. Теперь Суджин плакала по-настоящему, а не от разочарования, то всхлипывая, то смеясь. Она шептала «тс-с-с, тс-с-с», и это означало «слава богу». Милкис прижалась к знакомым ладоням, виновато потерлась о подушечку кровоточащего пальца.

– С возвращением. – Суджин поцеловала крысу, прежде чем убрать в карман.

В этот момент у нее слегка закружилась голова, и, хотя дождь усилился, она не могла сдвинуться с места. Она растратила все силы, руки дрожали – но у нее получилось, и теперь она почувствовала себя менее одинокой. «Я справилась, мама», — подумала Суджин. Мамин голос, призывающий ее сосредоточиться, по-прежнему звучал в голове. «Спасибо, что направила меня». Она старалась не думать о том, что не услышала Мираэ – одновременно испытывая из-за этого сожаление и облегчение. Она знала, это глупо. Но если бы услышала голос сестры среди давно умерших предков, ее смерть стала бы реальностью.

Суджин поднесла запястье к глазам, а Милкис пошевелилась в кармане, вылизываясь с усердием, достойным кошки. Ветер вернулся, и теперь у него были острые зубы, он яростно извивался между деревьями, относя дождь в сторону. Если она задержится, то простудится.

Неожиданно слева от нее звякнул металл. Сердце подпрыгнуло, и она резко развернулась на звук. Это не ветер качнул ветку – ее заметили. Вот он: парень среди высоких деревьев. Темные пятна глаз. Сколько он там стоял? Лицо у него было бледное, осунувшееся. Крышка предмета, который он держал в руках, со стуком захлопнулась. Для Суджин этот звук прозвучал как объявление смертного приговора, последний гвоздь в крышку гроба, но на самом деле это не было ни то, ни другое. А Марк Мун. В руках он держал кастрюлю с супом.

Глава 3

Суджин не знала, сколько они с Марком неподвижно простояли на поляне, молча глядя друг на друга. Она будто вышла из тела и видела себя откуда-то издалека. Она осознавала дождь, но не чувствовала, как он касается кожи. Она понимала, что ее колени прижаты к земле, которая постепенно превращается в мокрую грязь, но ее это не заботило. Все ее внимание поглощало одно: Марк и то, как свет фонаря отражался в его широко открытых глазах.

– Что… – выдохнула она, но он спросил первым.

– Что это? – Он говорил совсем тихо. – Суджин, что ты только что сделала? – Его взгляд метнулся от участка пожухшей травы к карману ее куртки, из которого свешивался хвост Милкис, раскачиваясь, как маятник. – Эта крыса, – он показал на нее. – Ты…

Она вскочила на ноги. Но Марк не отшатнулся. Наоборот, шагнул к ней, в его глазах горели вопросы.

– Ты только что…

Суджин потеряла способность думать. Она прижала ладонь к его рту и ощутила кожей удивленный выдох.

– Пожалуйста, – сказала она. Чудо, что ее голос не дрожал. Марк был здесь, он увидел ее, и внезапно даже уединенный лес вокруг дома показался опасным. Она в панике высматривала в темноте других наблюдателей. Я все испортила. Все испортила. В смятении она не смогла придумать ничего, кроме: – Пожалуйста, просто молчи – и пойдем со мной.

Суджин двинулась к дому, чьи ярко освещенные окна сияли, как маяк. Не сразу, но она услышала, как Марк последовал за ней. Она не позволяла себе оглядываться. Его присутствие ошеломляло, вопросы тяжело висели в воздухе. Суджин изумляло, что он не стал ничего говорить, пока они шли к дому. Он выглядел спокойно, даже когда она оставила его в прихожей, чтобы запереть Милкис в клетке в спальне, но, как только она вернулась, плотину прорвало.

– Что это было? – спросил он. В его глазах горела смесь страха и благоговения. – Я видел, как ты закопала тот хвост, Суджин. Но он был отрезан. Я знаю. Твоя крыса. Ты только что…

Она не могла справиться сейчас с этим потоком вопросов. Ей требовалось время.

– Останься на ужин, – сказала она. Эти слова застали Марка врасплох.

– Что? – Суджин посмотрела на его руки. Кастрюлю, которую он держал, усыпали бусины дождя. Холод наконец начал пробиваться сквозь шок, и она осознала, что они оба дрожат, как собаки.

– Ты принес суп.

Он опустил взгляд, моргнул, словно забыл, что держал что-то в руках.

– Мама сказала…

– Принести мне еды, чтобы хватило на неделю. Я так и поняла. – Она взяла кастрюлю и прошла на кухню, чтобы поставить ее на плиту. – Тебе лучше остаться. Я все это одна не съем.

Она сняла свитер и повесила его на батарею, велев Марку поступить так же, а затем закатала рукава и занялась готовкой. Ошарашенный Марк, не смея возражать, подчинился.

Оба испытали облегчение, сосредоточившись на конкретных задачах. Они работали в полной тишине, словно по молчаливой договоренности делая вид, что мир недавно не ушел у них из-под ног. Пока Марк промывал рис, Суджин достала из холодильника две порции филе макрели, протерла его рисовым кулинарным вином и щедро посолила, пока масло разогревалось на сковородке. Когда она положила его кожей вниз, алкоголь и масло на мгновение превратились в гремучую смесь, а затем продолжили тихо шипеть. Наконец еда была готова и стол накрыт, а страх снова заполнил желудок Суджин.

Они взялись за ложки в напряженной тишине. Суджин ела настороженно, слишком напуганная, чтобы получать удовольствие, и к моменту, когда она отложила палочки, суп уже остыл. Марк тоже едва притронулся к еде.

– Теперь ты готова? – тихо спросил он.

Нет.

— Да.

Наверное, прозвучало не очень убедительно, потому что он кивнул, но не задал первый вопрос, дав ей возможность решать, с чего начать. Она пожевала нижнюю губу, а затем сглотнула и тихо спросила:

– Сколько ты видел?

– Все, – ответил он, а затем торопливо продолжил: – Но, клянусь, я не хотел. Я постучался, никто не ответил, и я не хотел просто оставлять еду на крыльце из-за енотов. Мама меня прибила бы, если бы я не проверил, что ты точно ее получишь. Я не хотел… – Он, кажется, заметил, что она злится, и кашлянул. – В общем, извини.

Суджин прижала ладони ко лбу, потерла его, словно пытаясь проснуться. Это был кошмарный сон. Она понимала, что это глупо, но все равно винила миссис Мун. Если бы не ее глупая жалость, не ее глупый суп, ничего не случилось бы.

– Марк, об этом никто не знает, – медленно проговорила она. Головная боль усиливалась, но она не знала, от стресса ли это или побочный эффект магии. – Только самые близкие родственники – Суджин говорила уклончиво, но ее просьба была очевидной: никто не должен знать.

— Я понимаю, – ответил Марк, не дожидаясь, пока она пояснит. – Я никому не скажу, Су. Обещаю.

Она убрала руки ото лба и посмотрела на Марка. В его лице читалась уверенность. Он назвал ее Су. Он не называл ее так с тех пор, как они были детьми. У нее в животе появилось странное чувство, словно ее отбросило назад во времени. Но в этом было и что-то утешительное. Рядом с ней сидел Марк Мун: по-прежнему тот мальчик, вместе с которым она скучала каждое воскресенье в амбаре, переоборудованном под церковные службы, и пыталась игнорировать запах навоза, обмениваясь с Марком записками, пока звуки гимнов поднимались к стропилам.

Хотя они больше не были друзьями, пусть даже траектории их маленьких жизней шли параллельно, не соприкасаясь, они по-прежнему в каком-то смысле были связаны друг с другом. Она не сомневалась, что он сохранит ее секрет. У нее не оставалось другого выбора – только верить.

– Спасибо. – Чтобы заполнить неловкую тишину, которая последовала за этим, она принялась убирать тарелки.

– Значит, та крыса. Это ее я кремировал сегодня утром, да? – спросил Марк и встал, чтобы помочь.

– Ага, – сказала Суджин. – Мы возвращаем Милкис каждые несколько лет. Иногда чаще, если здоровье подводит ее быстрее. Ее держала еще наша мама, когда была маленькой. Это мама всему нас научила.

– Значит, то, что вы все эти годы приносили ее на кремацию, как-то связано с… – он подбирал слова, – со всем этим, – закончил он, взмахнув рукой.

– Ага. Если ты закопаешь разные части тела в разных местах, ничего не сработает. Если ты не собираешься использовать какую-то часть, ее нужно уничтожить. Нужно избавиться от остатков.

Марк поморщился.

– Кстати сказать – ох, черт. — Он сунул руку в карман и вынул коробочку с пеплом. Она промокла от дождя. Когда он открыл ее, оказалось, что пепел прилип к стенкам, серый, как пятна графита.

– Ты шутишь? Пожалуйста, выброси это.

– В мусор? Звучит не очень этично.

– Разве? – Она посмотрела на него, складывая пиалы в раковину. – Пойдем со мной.

* * *

Наверху Суджин заставила Марка встать по одну сторону клетки Милкис, а сама встала с другой.

– Посмотри, – сказала она. В клетке крыса радостно точила зубы о деревянный блок, ее тело было одновременно и старше них самих, и совершенно новым. Умершее, но больше не мертвое.

Столкнувшись со свидетельством того, что магия Суджин работает, Марк снова побледнел.

– Это невозможно, – произнес он и потер губы рукой. Лампа светила ему в лицо, и на него ложились тени от прутьев клетки.

– И все-таки. – Суджин открыла дверцу, и Милкис взбежала по ее руке. – Видишь, – ровным голосом произнесла она. Протянула руку и почесала крысе шею. – Жива и здорова. Разве это не радует тебя, этичный сжигатель тел?

Марк бросил коробочку с прахом в мусорную корзину, снял крысу с плеча Суджин и поднес к лицу, словно пытаясь учуять гниение, пробивающееся сквозь запахи сырой газеты и шерсти.

– Доволен? – спросила Суджин, когда он наконец опустил Милкис на трюмо, где крыса принялась метаться, пытаясь лизнуть бутылки с лосьонами или пожевать что-то, для этого не предназначенное.

– Думаю, да, – сказал он, а затем снова замолчал. Тишину нарушало только скрежетание Милкис, которая забиралась на подставку для ручек.

Суджин вздохнула.

– Ты испугался, да?

Марк неожиданно улыбнулся и опустился в кресло.

– Разве не очевидно? Прости, это… – Он с отсутствующим видом покрутил шнурок худи. – Поверить не могу, все это время ты и Мираэ были способны на подобное, а я ничего не знал. Когда вы сами об этом узнали?

Она внимательно присмотрелась к нему. Многое в Марке изменилось. Волосы, которые были когда-то прямыми, как у его матери, теперь стали слегка кудрявыми, как у отца. Щеки, которые раньше выглядели пухлыми, втянулись, хотя над верхней губой оставался жемчужный шрам с тех времен, когда все они заболели ветрянкой, и он не утерпел, стянул рукавицы и почесался.

Но его глаза были прежними. Большими, ясными и наивными.

– Мы случайно обнаружили. Мама хотела держать это в секрете как можно дольше, – сказала Суджин. – Потому что дети безответственные. Понимаешь? Она не хотела, чтобы мы сделали что-то глупое или начали хвастаться этим.

Когда мне было семь, мы с Мираэ нашли совиную погадку ¹ и решили поиграть в похороны во дворе. Мы закопали ее рядом с помидорами. И тут все растения вокруг погибли, а из земли послышались вопли мышей, которые пытались выбраться на поверхность.

Она улыбнулась этому воспоминанию, тому, как взвизгнула ее сестра, когда из земли высунулась первая мордочка, за которой последовало полдюжины других. Подбежали родители, размахивая лопатами, готовые защитить детей от похитителей. Но они обнаружили лишь своих дочерей, которые вопили, вцепившись друг в друга.

– А потом мы потеряли сознание. Мы впервые кого-то оживили, шесть зверьков одновременно. Мы проспали целые сутки. Родители уже собирались везти нас в больницу. Когда мы очнулись, мама решила, что безопаснее будет объяснить нам, на что мы способны. Как ответственно относиться к этому и как делать все правильно.

Суджин захватили воспоминания. Она с сестрой на коленях в саду, рядом с мамой, разрывает землю руками, чтобы закопать лапку птицы, которая врезалась в их окно. Стебли росички пригнулись под тяжестью магии, когда синичка взлетела в воздух, разметав крыльями землю.

Суджин посмотрела в окно, чтобы не встречаться взглядом с Марком. Она часто вспоминала об этих моментах, но прошли годы с тех пор, как она облекала их в слова. Да и кому ей рассказывать об этом? Отец не любил говорить о прошлом. Он вообще не особо любил говорить.

Она бы все отдала, чтобы снова пережить те прекрасные, сияющие первые дни осознания. Магия и ее новизна словно насыщали все вокруг статическим электричеством. Наследство, которое передавалось от девушки к девушке. Мама говорила, что, возвращая что-то назад, она чувствовала себя ближе к своей покойной матери. Тогда Суджин не понимала – все, кого она любила, по-прежнему рядом, – а теперь поняла.

– Знаешь, я могу их слышать, – сказала она.

– Кого?

– Я слышу людей, когда воскрешаю. Слышу женщин из моего рода, которых уже нет.

– Что, как призраков? – спросил Марк. – Ты можешь с ними говорить?

– Нет, не так. Это скорее… – Она подбирала слова. – Как коллаж из воспоминаний. Я слышу, как девушки смеются, разговаривают. Я не могу контролировать то, что слышу. Будто в соседней комнате кто-то переключает радиостанции. – Она подцепила заусенец, полумесяцем свернувшийся у ногтя. – Иногда я слышу маму. Это не похоже на запись голоса. Она словно совсем рядом, невидимая, но такая близкая, что я могу к ней прикоснуться.

Она опустила взгляд на руки, на пятнышко крови, которое проступило там, где она оторвала заусенец. Она не совсем понимала, зачем рассказывает все это, но, начав, не могла остановиться. Было что-то утешительное в том, что теперь эти воспоминания живут в еще чьем-то сознании. Будто где-то там мама и Мираэ по-прежнему воскрешали малых созданий, пусть даже лишь в саду чужого воображения.

– И у тебя вся семья… умеет такое?

– Папа не может. Только женщины, только со стороны матери. Только я и… – Слова повисли в воздухе, как рыболовные крючки.

– Понятно, – тихо сказал Марк. Вот оно: выражение жалости, которое было для нее невыносимым. Она осталась одна. Полный дом чудесных, дарующих жизнь женщин, но их все равно не удалось спасти.

Между ними повисла тишина, и, словно ощутив потребность смотреть на что угодно, только не на нее, Марк стал разглядывать спальню. Суджин смутилась. Может, ему покажется странным, что с тех пор, как они были маленькими, изменилось совсем немного? К потолку по-прежнему приклеены светящиеся созвездия, стеклянные банки наполнены звездочками-оригами. И может, ему покажется тревожным, что прошел почти год после смерти ее сестры, а они с отцом так и не убрали вторую кровать?

Все вещи Мираэ находились там, где она оставила их в день своего исчезновения. У зеркала лежал чехол для контактных линз с высохшими линзами внутри и расческа с тонкими зубьями, забитыми темными волосами. Рядом стояла бутылочка физраствора, которую она забыла закрыть. Стол Мираэ превратился в алтарь невозвратимого прошлого.

– Я скучал по этому месту, – сказал Марк, и это прозвучало как «я скучал по тебе». Он взглянул на нее и тут же, словно напуганный тем, что Суджин, оказывается, тоже на него смотрит, поспешно отвел взгляд и уставился на флюоресцентные звездочки на потолке.

Суджин было как-то странно снова видеть его в этой комнате. Будто столкнулись две эпохи ее разорванной пополам жизни: время до смертей и время после них.

– Помнишь, когда у Мираэ выпало несколько молочных зубов, и ты вытащил один у себя, чтобы ее утешить? Ты сидел прямо тут, где сидишь сейчас.

Он не помнил.

– Один у меня до сих пор хранится. Не твой, конечно. Мираэ. Она правда считала, что их забирал Бог, а на самом деле они просто застревали в решетке водостока – долгая история. Мама нашла один после дождя. – Суджин встала и достала пластиковый пакетик с застежкой. На дне лежал молочный зуб. Это была самая странная проверка в истории, но она знала, что если Марк продемонстрирует отвращение, она вышвырнет его из дома.

Он не дрогнул, взял пакетик и всмотрелся в крошечный зуб за мутноватым пластиком.

– Су, пожалуйста, не говори, что ты сохранила это, чтобы вернуть… вернуть Мираэ…

– Даже не шути о таком, – перебила Суджин, хотя она бы соврала, сказав, что никогда не задумывалась об этом. От мамы не осталось ничего, что можно было бы закопать. А от сестры – эта реликвия. Зуб был целый, блестящий. Достаточно здоровый, чтобы дать росток новой жизни.

– Я не шутил, – тихо произнес он.

– У нашего дара есть цена, Марк. Мама взяла с нас обещание, что мы будем воскрешать только мелких животных, и даже их не слишком часто. В нашем роду были люди, нарушившие это правило, и для них это, похоже, хорошо не закончилось, – ее слова прозвучали слишком легко. Сама не зная, почему, она вдруг почувствовала раздражение. – Мама рассказывала нам одну историю. О двоюродной бабушке, у которой младшего брата убило шрапнелью во время войны. Он был ее единственным живым братом. Что бы ей ни говорили родные, она не могла его отпустить. Она носила его тело на себе, пока это не стало невозможно. – Суджин сглотнула. Ей послышалось, будто над ухом жужжат слепни. Она не сомневалась, что они с Мираэ однажды слышали голос этой двоюродной бабушки, много лет назад, она истерически кричала, когда Милкис оживала у них в руках. Это был ужасный вопль, исполненный животного ужаса. После этого они не воскрешали по меньшей мере год. – И вот моя двоюродная бабушка отрезала у брата палец и сожгла его тело. Она попыталась вернуть его к жизни.

Марк перестал крутить в руках пакетик с зубом. Он напряженно застыл.

– На мгновение ей показалось, что у нее получилось. Брат вернулся, он выглядел идеально. Никаких ран, пухлые щеки, как будто он не голодал месяцами. Но она не могла заставить его говорить. Он был здесь, но и не здесь. Если за ним не смотрели, он запихивал в рот пригоршни гравия. Каждую ночь его рвало землей, и он сидел в грязи, пока кто-нибудь не приходил его помыть.

– Он умер. Снова, – выдохнул Марк.

– Да. А усилия, которых потребовала эта магия, убили мою двоюродную бабушку – через несколько месяцев после воскрешения. К моменту, когда она умерла, тело у нее было покрыто синяками, а из носа постоянно шла кровь. По крайней мере, так мне рассказывали.

Суджин не знала, сколько в этой истории было иносказанием – маминой попыткой заставить дочерей соблюдать осторожность.

– Папа не переживет еще одну потерю, Марк, – сказала она так тихо, что он наклонился вперед, прислушиваясь. – Я знаю, не переживет. Поэтому я не могу это сделать.

Ее удерживало не только то, что она могла пострадать сама – причина крылась и в том, что сказала сама Мираэ. Однажды после смерти мамы сестры сидели в ее комнате. Отец тогда почти не выходил из своей спальни, забыв о родительских обязанностях. Лампы не горели, но свет полной луны просачивался сквозь занавески и озарял комнату легким коралловым сиянием.

– Мы можем все исправить, — произнесла Суджин по-корейски, к этому языку она обращалась, когда чувствовала себя уязвимой. Она проговорила это плача, сжимая руку Мираэ. Это была не попытка убедить сестру, а мольба. – Мы можем проверить урну. Возможно, что-то осталось. Мы вернем маму, если сделаем это вместе.

– Для кого? – спросила Мираэ.

– Для всех нас. Для папы.

Мираэ покачала головой.

– Ты врешь, – ответила она. – И такую ложь я не могу простить.

Мираэ совсем исключила любую возможность спора. Суджин больше никогда не заговаривала о воскрешении.

– Ненавижу все это, – произнесла она. На глаза выступили слезы, и она усиленно заморгала, чтобы сдержать их.

Марк поднял руку, словно хотел погладить ее по щеке так, как мог бы сделать лет десять назад. Но передумал и опустил руку: она с глухим стуком легла на стол.

– Мне очень жаль.

Суджин не знала, что сказать. Она забрала пакетик с зубом сестры из его расслабленных пальцев и снова спрятала его в ящик стола.

Глава 4

В лето, когда Мираэ исполнилось шесть, у нее выпало пять молочных зубов за неделю. Первый выпал во сне. Она проснулась, и он лежал на подушке рядом с пятнышком крови, разбавленной слюной. Второму и третьему, которые были расшатаны достаточно, чтобы качаться, когда она свистела, понадобилось совсем немного помощи. Мама попробовала обвязать их ниткой, одной рукой придерживая Мираэ, а другой ухватив нитку. Она сказала: «Раз, два, три» – а затем принялась щекотать дочь. Мираэ запрокинула голову от смеха, а зубы, привязанные к нитке, остались болтаться на ней.

Последние два выпали в церкви, когда она играла с Суджин и Марком. Они были единственными детьми в приходе, и их всегда пораньше отпускали с молитвы, так что они резвились на детской площадке под звуки гимнов, которые пелись на возвышенном, звучном корейском. Забираясь на горку, Мираэ оступилась, ударилась лицом о металлический край и рассекла губу. Она выплюнула два нижних зуба и всхлипнула, Суджин побежала за мамой, а Марк вытер кровь с ее рта рукавом своей тщательно отглаженной парадной рубашки.

Мираэ в тот вечер была безутешна. Семья Марка зашла в гости, и Мираэ слышала, как взрослые разговаривают внизу. Хотя окна держали широко открытыми, дом пропах обжаренной свиной грудинкой.

Мираэ, однако, не была голодна, она даже не знала, получится ли у нее жевать. Она подошла к зеркалу и открыла рот, вспомнив о койоте из старых воскресных мультиков – у него зубы выпадали, и рот напоминал клавиатуру пианино. Она закрыла лицо руками.

– Ну же, не так все плохо, – сказала Суджин, хотя на ее личике отразилось беспокойство, словно она увидела свое будущее, и оно ей не понравилось. Суджин и Марк были на год младше Мираэ, и у Суджин все молочные зубы еще оставались на месте.

Марк присел напротив Мираэ.

– Давай посмотрю.

На нем был мамин сиреневый кардиган с блестками, а его рубашка отмокала в уксусе, чтобы вывести с нее следы крови. В этот кардиган поместилось бы два Марка Муна, так что он походил на тропическую ящерицу, которой велика ее кожа.

Мираэ покачала головой.

– Ты не одна, знаешь. Хочешь, свои покажу? – Он широко открыл рот, и действительно, у него не хватало одного клыка, а из десны только-только показался белый кончик нового зуба. – Я могу в него свистеть. – Он немного посвистел в доказательство.

Мираэ поглядела на просвет между его зубами и затем неохотно открыла рот, давая Марку и Суджин возможность посмотреть.

Марк тут же рассмеялся. Суджин толкнула его локтем в бок, пытаясь заставить замолчать, но он рассмеялся еще громче.

– Ты обещал, что не будете смеяться! – обиженно вскрикнула Мираэ, хотя он ничего такого не обещал. Но Суджин тоже улыбнулась, так заразительно он хохотал. Мираэ это не порадовало.

Марк медленно выпрямился, его лицо по-прежнему сияло.

– Извини. Все и правда не так плохо.

Мираэ недоверчиво хмыкнула, а Марк задумчиво почесал подбородок и произнес:

– Вот что я тебе скажу. – Он открыл рот и толкнул языком один из передних молочных зубов. Он уже был расшатан, так что легко подался вперед, словно дверца для собаки, прикрепленная за верхний край.

– Что ты делаешь? – спросила Суджин, а потом поняла, чего он пытается добиться, ударила его и взвизгнула: – Фу, прекрати!

Марк продолжал давить, пока зуб не принял почти горизонтальное положение и корень наконец высвободился. Зуб упал в подставленную им ладонь, блестящий от слюны и слегка покрасневший у корня.

Марк торжествующе улыбнулся сестрам, и в его улыбке зияло два провала.

– Видишь, не так все плохо. Теперь мы похожи.

Следующим утром мама и папа вышли с Мираэ на улицу; ее молочные зубы бренчали в пиале. Они велели ей подбросить зубы как можно выше. Если они не упадут, значит, Бог забрал их, и в обмен на них ее желание исполнится.

Она загадала желание и со всей силы побросала их вверх, один за другим. Ни один не упал на землю. Мираэ запрыгала от радости, в просветах между ее зубами свистел ветер. Папа поднял ее на плечо и закружил. Он спросил, что же она попросила у Бога.

Мираэ рассмеялась, потянула руки к небу и так ему и не ответила. Зубы, конечно, просто попадали на крышу. Вороны подбирали их из своей страсти к костяным штучкам, а оставшиеся смыло дождем. Один потом свалился в водосток и со стуком скатился, где его и нашла мама.

Долгое время Мираэ верила, что ее молочные зубы и правда забрали на небеса; история о том, как она подбрасывала их, оставалась окутанной магией детских воспоминаний. Мама позволила ей верить в это еще несколько лет, но однажды достала пакетик с зубом из ящика стола. Смеясь, она вложила его в руку Мираэ и спросила свою озадаченную дочь, которой было уже десять лет, что же та пожелала много лет назад.

Детали были скрыты туманом, но Мираэ ответила…

Глава 5

Суджин мыла посуду, когда завибрировал телефон. Не глядя на него, она догадалась, что это Марк. Кроме него, сообщения ей мог писать только папа, а он приехал домой на выходные. Она вытерла руки о фартук и проверила. Действительно, на экране появилось имя Марка Муна.

С воскрешения прошла неделя, и между ними что-то изменилось. Он по-прежнему держался на расстоянии, но иногда после уроков задерживался у двери школы, чтобы встретить ее, а потом они шли вместе, болтая ни о чем. Несколько дней назад, занеся ей панчхан, который приготовила его мама, Марк достал из рюкзака две пачки клубничного Milkis, и они выпили их, сидя на ступеньках веранды, которая опоясывала дом.

– Тебе нравится, верно? — спросил он, пока они пили шипучую молочную газировку и смотрели, как солнце скрывается за вершинами деревьев. – Я подумал, наверное, да, раз ты назвала свою крысу в честь этой штуки?

Это была слабая искра, попытка разжечь прежнюю дружбу. Она не доверяла ему, но соврала бы, сказав, что ей не было приятно.

«Какие планы?» – написал он.

«Папа приехал на выходные. Пожалуйста, скажи своей маме, что еда не нужна», – ответила она.

«Я не про то… ты свободна?»

Суджин выключила воду и оперлась о кухонный стол. Пожалуй, да. Хотя папа приезжал только на выходные, даже в эти дни они не так уж много времени проводили вместе. Уставший после рабочей недели, он обычно ограничивался формальными репликами за ужином. Потом она развлекала его историями о друзьях, которых у нее на самом деле не было, и он уходил спать пораньше, немного выпив перед сном.

Они стали друг для друга призраками, замечая один другого краем глаза, когда направлялись в свою комнату или к выходу из дома.

«Думаю, да, а что?»

Он ответил мгновенно: «Хочешь встретиться?»

Она посмотрела на дверь папиной спальни. Свет не горел, но она слышала стаккато голосов новостных ведущих. Наверное, он выпил и дремал. Был субботний вечер, начало десятого. Много лет назад эти вечера предназначались для игр. Семья собиралась в гостиной, чтобы перекусить, поиграть в «Монополию» и от души беззлобно покричать друг на друга. По крайней мере, папа и Суджин кричали, хотя в конце концов все смеялись.

Было легко забыть, что когда-то Суджин с папой общались именно так. Может, если бы они тогда поняли, что их обмен шутками возможен только благодаря присутствию Мираэ и мамы, они бы выстроили более надежное основание для своих отношений, избежав того, к чему пришли сейчас.

«Конечно», – напечатала она.

«Отлично! Я заберу тебя минут через двадцать».

* * *

– Итак, куда мы едем? – спросила Суджин. Было холодно, и она забыла перчатки. Она согревала ладони, поместив их между бедер, пока Марк не заметил это и включил печку, направив вентилятор в ее сторону.

– Это последний ясный день на ближайшее будущее. На следующей неделе будет адски сыро, так что я решил, что нужно воспользоваться моментом. – От него пахло антисептиком, значит, он заехал за ней после работы в крематории. В потрепанном сером худи он выглядел одетым не по погоде.

– Что ты предлагаешь? – спросила она.

– Пляж!

– Да ты шутишь. Холодно же.

– Не преувеличивай – все не так плохо. Кроме того, у меня есть план, как нам согреться, не переживай. – Он подмигнул.

От любого другого парня это прозвучало бы как непристойность – но не от Марка. И только поэтому она не стукнула его по плечу. Поэтому и еще потому, что он вел машину по очень узкой дороге, которую можно было различить только благодаря высоким столбам вдоль обочин.

– И в чем суть плана?

– Этим утром я решил пробежаться вдоль залива и заметил, что кто-то приготовил кострище, но им не воспользовался. Вот нам оно и достанется – устроим большой костер, – сказал он, и его глаза просияли.

Пройдясь по парковке, он поднял фонарик и посветил в сторону моря. Он оказался прав: кто-то приготовил кострище и бросил его. Может, решил, что для таких забав слишком холодно. Здравая мысль.

И все же Суджин не могла отрицать: в том, чтобы вернуться сюда холодным сентябрьским вечером, есть что-то странно приятное. Они с семьей редко приходили на пляж в такой поздний час, и то исключительно летом, когда берег испещряли десятки костров и воздух дрожал от какофонии радиоприемников. Сейчас здесь было лучше.

Тусклые огни парковки вскоре остались позади, и ничто не освещало им путь, кроме походного фонаря. Луна и множество ее отражений протянулись по поверхности воды от горизонта к берегу. Если бы не луна, темнота оказалась бы совершенной: ничего, кроме черного амниотического неба и плеска волн.

Они добрались до кострища, и Марк взялся за дело. Он открыл рюкзак, набитый так, что вот-вот лопнет. Вытащил коробок спичек, зажег одну, поднес огонек к хворосту и дождался, чтобы пламя занялось и поглотило растопку.

Жар был приятным. Суджин отвела руки от огня, только когда Марк достал пакет маршмеллоу и две длинные металлические палочки для еды.

– У меня не нашлось времени остановиться и купить шампуры, так что… – смущенно произнес он и насадил маршмеллоу на палочку для еды.

– Изобретательно, – сказала она, проделала то же самое и поднесла палочку к огню.

Некоторое время они жарили маршмеллоу в тишине, а потом зефирка Марка загорелась. Он выругался и задул пламя, но ее поверхность уже почернела и теперь сползала с растаявшей сердцевины. Марк подцепил пальцем обгоревший кусочек, и он снялся целиком, так что на палочке остался лишь хлипкий шарик. Марк поднес обгоревшую корочку ко рту.

– Не ешь! Это вредно! – воскликнула Суджин, но он не послушался и съел.

– Это самое вкусное. – Он довольно прищурился, но тут перегретая зефирная масса соскользнула с палочки ему на колени, словно чаячье дерьмо. – Ой, черт.

Выражение трагизма на его лице заставило Суджин рассмеяться. Ее саму удивил звук этого смеха, то, как открыто и ясно он прозвучал. Хотя она уже давно не общалась ни с кем, кроме родственников, рядом с Марком ей было легко. Он обезоружил ее; после того как столько лет собирала свой внутренний арсенал, она уже не знала, кем является без него. Она заставила себя закрыть рот и сосредоточиться на палочке в руках.

– Ты не обязана это делать, знаешь, – произнес Марк, толкая своей палочкой ее.

– Делать что?

– Запрещать себе смеяться. В радости нет ничего стыдного. – Он подул на свою вторую зефирку, а потом, возможно, чтобы не испытывать терпение Суджин, выбросил в огонь самые черные кусочки, прежде чем съесть остальное.

– Я не… – начала она, но тут ее маршмеллоу загорелся, и она прервалась, чтобы подуть на него. Отвечать все равно было нечего. Ей стало стыдно, потому что она почувствовала себя хорошо? Раньше об этом не приходилось задумываться, потому что с тех пор, как погибла Мираэ, ее ничто не радовало. Словно призрак, она перемещалась между школой, закусочной, в которой работала, и домом.

Но ведь были и другие времена, тогда она позволяла себе смеяться, пока не сведет живот. Когда же они закончились? Смерть Мираэ, определенно, стала последним гвоздем, забитым в крышку гроба, но Суджин перестала доверять радости еще раньше.

Наверное, когда мама попала в автокатастрофу, много лет назад. Суджин помнила тот день с невыносимой, разбивающей сердце ясностью. У папы был жар, так что мама поехала в алкомаркет за аспирином – это было единственное место, где в их сонном городке можно было купить лекарства в такой поздний час. Ночь выдалась необычно дождливая, и мамина машина потеряла управление, перевернулась и свалилась в овраг. Поскольку в такую погоду по окраинам их городка мало кто ездил, только через час ее заметил какой-то водитель и вызвал помощь. Когда приехала скорая и маму освободили от ремня безопасности, она была уже мертва.

Суджин делала домашку, когда папе позвонили. Она лежала на животе в теплой комнате, смеялась над чем-то с сестрой. Вот за что она не могла простить себя – что ей было уютно и радостно, когда ее мама умирала в одиночестве всего в нескольких милях от дома.

Марк наклонился вперед, всматриваясь в ее лицо, и Суджин осознала, что молчала слишком долго.

– Извини. Я сказал лишнее? – Он убрал пакет с оставшимися зефирками в рюкзак и передал ей термос с чаем. – Забудь, что я говорил.

Они передавали термос друг другу, пар клубился перед их лицами, густо раскрасневшимися от ветра и жара костра. Где-то во мраке пропела ночная цапля.

– Я не злюсь, – наконец ответила она. Ложь. Она злилась. Не на Марка, на прошлое. На то, что его идиллия превратила настоящее в негативы, в бледные тени. – Я просто задумалась. – Она не стала договаривать, но продолжение фразы повисло в воздухе, очевидное обоим.

Огонь потрескивал, искры взлетали в воздух, а затем пеплом оседали на ее руку.

– Знаешь, я тоже немало думаю о прошлом, – произнес Марк, поднимая взгляд. Он передал ей термос, и она подержала его, согревая ладони. – Я все думаю, мог ли что-то сделать, чтобы спасти тогда нашу дружбу.

В ее мыслях вспыхнула картина. Маленький Марк на заднем сиденье маминой машины, прижимает ладонь к окну, отказываясь смотреть на нее. Она покачала головой, и воспоминание растворилось во тьме.

– Ты не виноват, – сказала Суджин. Пока ее семья горевала, переживая гибель матери, они не хотели общаться ни с кем, а потом, когда они очнулись от припадка кататонии, вокруг никого не осталось. Хотя Мираэ, в конце концов, смогла вернуться к своему прежнему кругу общения, Суджин и папа превратились в два острова. Даже Муны постепенно отдалились от них. Мама Суджин была мостом, который связывал две семьи.

Но больше всего Суджин потрясли перемены, которые отсутствие мамы принесло в их собственную семью. Она всегда понимала, что дом держится на маминых плечах. Ей это было очевидно по тому, как мама могла создавать чудеса своими руками и заполнять комнаты смехом. Ее смех проникал за закрытые двери, отпирал окна, заставлял радоваться даже серьезного и сосредоточенного отца, который предпочитал мастерить что-то в одиночестве и молился перед ужином – один, в семье неверующих, которые уже приступили к еде. Ее смерть изменила все. Что мог сделать один мальчик перед лицом потери, которая потрясла весь дом?

– Нам было десять. Ты ничего не мог.

– Я знаю, но… – Марк стряхнул песок с ботинка и покачал головой. – Неважно. Ты права. Я рад, что у нас теперь есть второй шанс, вот что я имею в виду. Думаю, наши семьи порадовались бы, – он криво улыбнулся, будто собираясь добавить что-то, о чем сам потом пожалеет. – Может, вы с папой станете иногда заходить на ужин, как раньше. А в школе ты можешь обедать вместе со мной и Джей, а не в одиночку.

– Что, если мне нравится быть одной? – спросила она.

Он достал из кармана швейцарский нож и срезал ветку, чтобы подкормить огонь.

– Тогда ладно. Но не уверен, что это так. – На ветке, которую он бросил в костер, еще были листья, и теперь от нее пошел темный дым. Марк тихо выругался и отогнал дым, помахав рюкзаком. Пока он был занят этим, она посмотрела на него и увидела, как в его чертах проступает что-то детское.

– Хорошо, – сказала она. – Но сначала познакомь меня с Джей. Думаю, я с ней никогда не разговаривала.

Марк перестал воевать с веткой. Он улыбался так заразительно, что она опасалась задерживать на нем взгляд.

– Правда? Ладно! Давай тогда встретимся на следующих выходных и…

Не договорив, он посмотрел ей за спину. Суджин оглянулась на парковку, от которой они пришли сюда. Несколько машин подъезжали к склону, их яркие фары прорезали ночь.

– Проклятье. Что ж, похоже, ты познакомишься с ней намного раньше, – сказал Марк. Люди выходили из машин, громкие голоса и музыка доносились даже сюда.

– Ты это планировал? – спросила Суджин.

– Нет, но, кажется, мы раскрыли тайну заброшенного кострища. Следовало догадаться. – Он помог ей подняться, отряхнул золу с ее плеча. – Хочешь уйти?

Суджин наблюдала за тем, как смеющиеся старшеклассники расходятся по пляжу, как фонарики смартфонов разбивают тьму. Уйти было бы проще всего. Но какая-то часть ее покорялась этой ночи. Кроме того, приехавшие уже заметили их и теперь подходили ближе; некоторые махали Марку, окликая его.

– Все нормально.

Хрупкая девушка с кудрявыми каштановыми волосами подошла первой. Она крепко обняла Марка и, несмотря на свой маленький рост, оторвала его от земли.

– Эй, привет! Я думала, ты не выберешься! – воскликнула она, а потом обернулась и посмотрела на Суджин. Джей была симпатичной, как диснеевская принцесса, с орехово-карими глазами и веснушчатыми розовыми щеками. Кажется, присутствие Суджин застало ее врасплох, но она быстро опомнилась и улыбнулась.

– Привет! Рада тебя здесь видеть! – поприветствовала ее Джей, словно они давно знакомы, и в каком-то смысле так и было. Хотя они почти не общались, но с начальной школы попадали в общие классы. Все, что Суджин о ней знала, выяснилось постепенно, будто само собой. Она знала, что сейчас Марк и Джей лучшие друзья. Что Джей в отношениях на расстоянии – познакомилась с парнем в какой-то ММО, и слухи об этом ходили почти месяц, пока не произошел новый вовсе-не-скандал, и взгляды города обратились в другом направлении.

Суджин всегда раздражало это в Джейд-Акр: то, что даже совершенно незнакомые люди могли все знать друг о друге.

Подошли остальные; они говорили одновременно, громко играло старое радио, которое кто-то нес под мышкой, будто футбольный мяч. Некоторые обратили внимание на Суджин, присутствия которой они не ожидали – но ненадолго, потому что все быстро занялись своими делами – раскладывали подстилки или приносили бревна для сидения. Кто-то притащил сумку-холодильник и достал из нее две бутылки водки, покрытые испариной, упаковку красных пластиковых стаканчиков и несколько пачек апельсинового сока. Два парня торопливо смешали «отвертку», в которой водки было больше, чем сока, и разлили ее по стаканам.

– Вот, держи, – Джей попыталась сунуть один в руки Суджин. Разбавленный апельсиновый сок расплескался им на руки. Даже на расстоянии чувствовался резкий запах, как от чистящего средства, которым папа натирал полы. – Ты пьешь? – спросила Джей.

Это было только один раз. Однажды Мираэ и Суджин стащили из холодильника малиновое вино. Они всегда представляли его сладким, и их удивил кисловатый вяжущий вкус. Они долили бутылку виноградным соком, считая себя умными – но их, конечно, поймали.

Папа был возмущен, но мама решила, что это невероятно смешно. Она пообещала, что, когда им исполнится пятнадцать, она угостит их соджу за ужином. Мама сказала, важно, чтобы подростки впервые попробовали алкоголь дома, с семьей, чтобы они знали свои пределы, прежде чем неизбежно начнут пить с друзьями. Но она не дожила до того, чтобы исполнить свое обещание. Хотя Мираэ иногда пила на вечеринках, для Суджин те торопливые глотки у открытой двери холодильника были единственным опытом.

Она не стала брать стаканчик у Джей, слушая, как Марк у нее за спиной пытается убедить парня, который смешивал напитки, дать ему просто апельсинового сока.

– Если не хочешь, не надо, – беззаботно проговорила Джей. – Мне больше достанется.

Марк повернулся к ним, торжествующе демонстрируя стаканчик с безалкогольным напитком.

– Нет, я попробую. Спасибо. – Суджин взяла свою порцию «отвертки» у Джей, и все трое чокнулись. Первый глоток был ужасным – она закашлялась.

– Стоило предупредить тебя, что это отвратительно. Водка с нижней полки немногим лучше средства для снятия лака. – Джей рассмеялась и спокойно отхлебнула еще.

– Было бы не так плохо, если бы Дэмьен не считал, что мешать сок с водкой пятьдесят на пятьдесят – единственный способ приготовить «отвертку», – громко сказал Марк, и парень, который смешивал напитки, шутливо продемонстрировал ему средний палец. – Не хочешь, не допивай, если ты выльешь это в песок, никто не обидится.

Вкусно определенно не было, но что-то в этом ощущении медленного огня в желудке казалось приятным. Ей нравилось, как невыносимая горечь уничтожала способность думать. Она осторожно отпила еще, и теперь, когда ее язык знал, чего ожидать, было уже не так противно.

Подъехала еще пара машин, появилось множество закусок, коктейлей, пачка пива, попробовав которое Суджин решила, что оно похоже на газированную мочу. Чтобы все поместились, поспешно сложили второй костер. Казалось, здесь собрались все старшеклассники местной школы, но среди них находилось и несколько ребят из колледжа.

Блистательный Бентли Портер, недавно переехавший в Джейд-Акр, присоединился к компании позже уже пьяным – у него из кармана торчала фляжка. Взглянув на Суджин, он удивленно поднял брови, и она почувствовала его неприязнь, но он быстро смешался с толпой, которая окружала их. Больше никто не обращал на нее внимания – разве что чтобы чокнуться стаканчиком и поболтать о школе и о том, какими пьяными они себя ощущают. Разговоры были достаточно безличными, чтобы скрываться за ними, и Суджин осознала, что в мире нет более подходящего места, чтобы спрятаться, чем вечеринка.

В конце концов Марк оказался рядом с ней, обойдя компанию у костров по кругу. Он показал на бревно поближе к огню, и они присели – островок спокойствия посреди шумного моря.

– Веселишься? – спросил он, поднеся руки к огню. Костяшки были красными и потрескавшимися. Суджин задумалась, может, это из-за того, что он работает с печью для кремации, или просто от холода. Ей самой, впрочем, было уже не холодно. Она допила третий стакан и теперь излучала жар. Внутри засело что-то расплавленное и неприятное. Она даже стянула куртку, хотя Марк ее отговаривал. Теперь та лежала на опустевшей холодильной сумке под горой чужих курток.

– Думаю, да, – ответила Суджин. Слова, которые она произносила, казались липкими и растянутыми. Она отпила еще глоток, чтобы смочить горло, но это не очень помогло.

Марк немного помедлил, а затем наклонился поближе и сказал по-корейски:

– Мне кажется, тебе не стоит больше пить.

Всегда странно было слышать от него что-то на корейском. Когда они были детьми, они только на этом языке и общались, использовали его, чтобы делиться секретами на школьном дворе. Секреты быстро расходились по Джейд-Акр, и самый надежный способ этому помешать заключался в том, чтобы не говорить на английском. Когда Марк произнес певучие корейские слова, это задело чистую ностальгическую струну в ее душе. Ей захотелось, чтобы он замолчал.

– Я сама разберусь, – ответила она по-английски. Кто он такой, чтобы небрежной походкой войти в ее жизнь после стольких лет и сразу начать командовать? Она сделала еще один глоток просто из чувства протеста.

– Я серьезно, Су. Сегодня суббота. Твой папа дома. Он будет сердиться, если ты придешь пьяной, – добавил он, доставая из рюкзака полупустой термос с чаем, настоянным на кукурузных рыльцах. Он открутил крышку и протянул термос ей. – Вот, выпей. Нужно попытаться протрезветь, прежде чем я отвезу тебя домой.

Суджин было уже поздно пытаться. Ее либо стошнит, либо она уснет, смотря что случится раньше. Но из вежливости она взяла у него термос. Он был чуть теплый, а ободок стал солоноватым от прикосновений их губ.

Вечеринка вокруг даже не думала стихать. Пьяные школьники отбрасывали ограничения, словно насекомые – экзоскелеты. Некоторые неловко танцевали, утопая босыми ногами в песке, качались не в такт музыке, высоко подняв красные стаканы. Девушка, которую Суджин знала с уроков физкультуры, храпела на подстилке рядом с ними, дожидаясь, пока трезвый приятель заберет ее домой. У второго костра старшеклассница позволила парню из колледжа себя поцеловать, причем выглядела при этом совершенно безразличной. Ее глаза оставались широко открытыми, и она то и дело бросала взгляд на телефон.

У Суджин скрутило желудок. Она больше не хотела здесь находиться. Она посмотрела в сторону моря – горизонт дрожал. Суджин подперла голову ладонью.

– Почему ты позволил мне столько выпить?

– Я? Я пытался… знаешь что? Неважно. – Марк встал. – Я отвезу тебя домой. Просто подожди здесь, ладно? Попрощаюсь с Джей.

– Я с тобой, – сказала она, но мир двигался быстрее, чем ее тело. Она качнулась, Марк подхватил ее и усадил.

– Нет, не надо. Оставайся тут. Я скоро вернусь. – Он нашел ее куртку и помог Суджин просунуть руки в рукава; а затем исчез в толпе.

Потеряв его из виду, она сжалась, сглотнув волну тошноты, которая медленно поднималась к горлу. Если ее стошнит на глазах у Марка или, боже упаси, в его машине, она с ним никогда больше не заговорит.

Она только устроилась, опустив голову на колени и ощущая мягкий гул окружающего мира, как кто-то тяжело присел рядом, заставив ее вздрогнуть.

– Ты напугал меня! – прошипела она, но это оказался не Марк, а Бентли Портер. Он сидел, небрежно вытянув ноги к костру.

– Извини, – рассмеялся он. Его бледные серые глаза казались слегка расфокусированными, как нередко случается, если выпивать три часа подряд. – Странно видеть тебя в обществе. По какому случаю?

Его прическа, удерживаемая гелем, к ночи рассыпалась, уступив ветру и жаре, и теперь Бентли приходилось постоянно отбрасывать с лица темные волнистые волосы. Когда он сделал это в очередной раз, ее взгляд уловил блеск его дизайнерских часов, еще одного доказательства того, насколько неуместно он здесь смотрелся.

Бентли и его отец, Кристофер Портер, переехали в Джейд-Акр примерно восемь лет назад, но в таком городке, где население почти не меняется, а новые люди приезжают только в отпуск, их до сих пор считали новоселами. Они принесли с собой волну новой застройки, с которой появилось и множество трендовых отелей, и Airbnb – и это из-за них так плохо шли дела у семейного бизнеса Ханов, как и у многих других в индустрии гостеприимства в Джейд-Акр. Возможно, несправедливо, но она все равно испытывала из-за этого неприязнь к Бентли. Само его присутствие казалось предвестником чего-то плохого.

– Чего тебе нужно? – спросила Суджин так тихо, что за треском пламени было едва слышно. Ее резкость, похоже, ничуть не смутила его. Он всегда был таким, с самой их первой встречи в начальной школе.

Она не помнила, по поводу чего они подрались, но могла догадаться. Резкий приказ, который перерос в спор, который затем превратился в потасовку на школьной площадке, так что в итоге они оба оказались с ободранными коленями в кабинете директора, где ждали, пока родители их заберут.

Суджин думала, что вряд ли когда-то забудет выражение лица Портера-старшего, когда в тот день он прошел мимо нее, чтобы увести сына. Глаза у него были непрозрачно-серые, наполненные равнодушным презрением – таким взглядом смотрят на театральную декорацию или чучело. Он забрал Бентли, холодно произнеся: «Мы уходим». Бентли вернулся в школу на следующее утро, а ее отстранили от уроков на три дня.

Этот эпизод стал будто предвестием той безнаказанности, которой Портеры будут пользоваться в городе. То ли благодаря вложениям в местную экономику, то ли из-за того, что их агрессивная манера ведения дел уничтожала конкурентов, Портеры стали центральными фигурами в Джейд-Акр. Можно было любить их или ненавидеть – но это ничего не меняло.

Огонь затрещал громче. Бентли подложил еще одну ветку, наблюдая, как она занялась, как ее похожие на выставленные когти очертания окрасились алым, прежде чем обратиться в пепел.

– Что тебе нужно, Бентли? – снова спросила Суджин. Водка лишила ее флера холодного безразличия, которое она пыталась поддерживать в его присутствии. Именно из-за семьи этого парня ее отцу приходилось работать в другом городе в трех часах езды от дома. Его присутствие заставило ее почувствовать неприкрытую злобу.

– Вау, – он рассмеялся, покачал головой. – Думаешь, ты элитная, как Дартмут, или что? Чтобы присесть рядом с тобой, нужно подать заявление и три рекомендательных письма?

– Тебе – да.

– Какая жалость. Все остальные места заняты. – Он небрежным жестом обвел берег – свободных бревен не было. Где-то лежали куртки, где-то кого-то тошнило, где-то целовались или лежали в отключке. Суджин поморщилась, увидев, как парень скатился с бревна и уткнулся лицом в холодный сырой песок.

Бентли отпил из фляжки, а затем наклонил ее в сторону Суджин, словно делая мирное предложение. Она не взяла. Закатив глаза, он еще раз демонстративно отхлебнул.

– Хорошая ночь, – сказал он. Действительно. Роскошная ночь, небо переполнено звездами, но вести светские беседы с Бентли Портером было последним, чего сейчас хотелось Суджин. Она попыталась его игнорировать, но он толкнул ее и настойчиво показал в небо.

– Что? – огрызнулась Суджин.

– Пытаюсь тебе кое-что показать. – Его голос звучал отстраненно, словно он говорил с кем-то другим. Сколько он вообще выпил? И все же Суджин подняла взгляд, проследив за его рукой.

– Вот, – произнес он, проведя пальцем вверх, а затем вниз. В его голосе слышалась гордость. – Это созвездие – Лебедь. Видишь? – Он провел пальцами слева направо. – Вот крылья. – Он прочертил линию вниз. – А вот птичье туловище.

Она увидела, куда он показывает. Яркая звездная дуга на фоне тьмы. На лебедя было совсем не похоже. Скорее, на маленький крест или, может, лук с наложенной на него стрелой. Суджин знала, как распознать созвездие Лебедя – по той же причине, что и многие другие: Мираэ всю жизнь восхищалась звездами, но Суджин не могла в полной мере разделить этот восторг – какое ей дело до света давно погибших солнц, если у нее столько своих проблем?

И все же пьяное звездочетство Бентли показалось ей вторжением в то, что принадлежало только сестрам. Его лицо, обращенное к небу, смягчилось, стало эмоциональным и искренним, и она ощутила внезапную невыносимую близость. На мгновение она оказалась не на пляже, а дома, на дворе, в темноте стрекотали сверчки. На влажной траве лежало полотенце, а на нем – две сестры. «Вот эта яркая звезда – Полярная. — Мираэ показала, а затем провела рукой в другом направлении. – А это Лебедь, Су. Видишь? Лебедь. Он символизирует трансформацию. Перерождение и…»

— Ни хрена не вижу, – сказала Суджин. Слова упали в ночи тяжело, как стальной засов. Воспоминание рассеялось, и она снова очутилась на пляже; костер догорал, а сестры нигде не было.

Лицо Бентли тут же изменилось. На мгновение ей показалось, что эти слова его задели; затем пламя заколебалось, и выражение уязвленности исчезло из его серых глаз.

– Неудивительно, – ответил он. Осторожная искренность пропала из его голоса, и он снова стал собой. Холодный, пафосный. Но было что-то еще, чего она не могла понять. – Я хотел кое-что у тебя спросить… – Он поднял руку, показывая на Суджин, но из-за выпитого движение оказалось слишком резким. Пальцы скользнули по ее шее – случайное прикосновение, но она отшатнулась, будто обожглась.

От того, как он на нее просмотрел, ее пронзило неуютное чувство, которое она не могла определить. Желая скорее уйти, она встала. Она была ужасно пьяна. Догорающий костер окрашивал все в золото. Где же Марк?

– Подожди, – произнес Бентли. Он встал, схватил ее за запястье. – Постой, я хочу с тобой поговорить.

– О чем? – огрызнулась она. – О чем, Бентли? О звездах?

У него хватило наглости изобразить растерянность.

– Что? Нет…

– Не прикасайся ко мне! – Она высвободилась из его хватки.

Он вскинул руки вверх, будто сдаваясь, а затем снова заговорил:

– Господи, Суджин. Почему ты всегда такая злая? Я просто хотел…

– Плевать мне, чего ты хочешь. У тебя и так все есть, на хрен. – У него действительно было все. Деньги. Огромный дом. Отец, который мог вытащить Бентли из любых неприятностей. Этот золотой мальчик мог говорить что угодно, обращаться с другими как пожелает. Идеальная, безупречно безопасная жизнь. Она ненавидела его за это.

Волны яростно бились о берег и отступали, оставляя на песке кружево пены. Они стояли, словно загнав друг друга в тупик, а вечеринка продолжалась.

Что-то в ее словах заставило его замереть. Его челюсти напряглись, глаза горели слишком ярко, и она осознала, что по какой-то причине он пришел в ярость. Он наклонился так близко, что она чувствовала запах виски в его дыхании, и на мгновение, полное ужаса и растерянности, ей показалось, что он сейчас ее поцелует. Вместо этого он посмотрел на нее с неожиданным сожалением.

– Ты бесишь невыносимо, ты в курсе? С тобой все либо в ноль, либо на сто процентов. – Бентли плюнул, возбужденно провел рукой по волосам. – Неудивительно, что твоей сестре нужно было иногда от тебя отдыхать. Готов поспорить, ей с тобой нелегко приходилось. Ты ей, наверное, не давала вздохнуть.

Упомянуть Мираэ – это был удар ниже пояса. Суджин знала, что он целился в то единственное, что точно причинит ей боль, и эффект оказался ошеломляющим. У нее стиснуло горло. Она не могла говорить.

Когда Суджин ничего не ответила, Бентли продолжил; его горячее ядовитое дыхание касалось ее уха.

– Сочувствую твоему отцу. Непросто, наверное, когда выжила не та дочь.

Ее зрение обратилось в тоннель, словно сжималась диафрагма объектива. Внезапно она снова оказалась дома. В день после похорон Мираэ, когда она проснулась в гостиной, освещенной синим, как океан, светом телевизора. Она услышала сдавленные всхлипы на кухне и прокралась к двери, но не смогла войти. Вместо этого Суджин спряталась за перилами, будто призрак, наблюдая, как ее отец горюет в поглощающем все мраке. Будто он остался совсем один.

Если бы теперь в урне лежал прах Суджин, Мираэ подошла бы к нему, чтобы они смогли поддержать друг друга. Она бы включила свет.

Бентли прав. Выжила не та дочь. Суджин всегда это знала.

Перед глазами все расплылось, и она едва успела разглядеть, как на лице Бентли начинает проступать сожаление, прежде чем по щекам побежали слезы. За ушами шумно и гулко бился пульс. Ужас охватил ее. Она знала это чувство. «Не сейчас, — подумала она. – Не здесь».

— Эй… – начал Бентли, но она не могла, не собиралась больше слушать его. Ей нужно уйти.

Суджин пихнула его локтем в плечо – сильно. Так, что он вскрикнул, потерял равновесие и зашатался на пьяных ногах в опасной близости от костра. Издалека до Суджин донеслись возгласы, перекрывающие треск радио.

Время превратилось в воронку, предоставляя две вероятности. В одной Бентли не удержал равновесие, упал прямо в костер, и его кожа покрылась алыми волдырями, прежде чем он успел выбраться. В другой он устоял на ногах, оставшись, как обычно, неуязвимым.

Суджин отчаянно хотела, чтобы правдой оказалось первое, чтобы у него осталась рана, которую она назовет в свою честь. Но этого не случилось. Время вернулось в свою колею, Бентли нелепо замахал руками, опасно наклонившись, а затем повернулся и плюхнулся в песок. Огонь продолжил гореть без его помощи. Кто-то крикнул: «Хрена себе!» – и пинком выключил радио.

– Эй! – Голос Марка рассек мгновенно возникшую тишину. Он подбежал к Суджин настолько быстро, насколько позволял песок, протянул к ней руки и обхватил за плечи.

– Ты в порядке?

Она по-прежнему не могла говорить; в горле словно застряла сливовая косточка, которую не получалось проглотить.

– Ты спрашиваешь, в порядке ли она? Эта сучка чуть меня в костер не столкнула! – крикнул Бентли. Вены так резко проступили у него на виске, что расходящиеся, как ветки, линии были отчетливо различимы под бледной кожей.

– Готов поспорить, ты это заслужил. – Марк отодвинул Суджин за спину, передав ее в чьи-то руки. – Уходите, – сказал он.

– Идем, – произнес совсем рядом голос Джей. Суджин не пыталась высвободиться, она просто позволила вести себя дальше – песок сменился досками пристани, затем ступеньками, затем тротуаром.

Она оглянулась. На мгновение ей показалось, что Марк и Бентли подерутся. Их слов отсюда было не разобрать, но они толкали друг друга, пока не вмешались другие, и кто-то сунул в руку Бентли стакан.

Они дошли до парковки. Джей ругалась, стараясь звучать непринужденно, несмотря на нотки тревоги в ее голосе. Марк догнал их, и они забрались в его машину. Фары рассекли темноту. Костры вдалеке блестели как пара глаз.

Никто не говорил, пока Марк разворачивался и отъезжал от обрыва. Они проехали через город, мимо ярких приземистых магазинов, которые уже закрылись, только окна бара и алкомаркета горели как маяки. Их светящиеся вывески расплылись в мокром от дождя окне.

«Не та дочь», — повторяла она мысленно снова и снова. Она не могла заглушить эти слова. Не та сестра.

– Что случилось? – наконец спросил Марк, сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев.

Суджин не ответила. То, что ощущалось как сливовая косточка, теперь раздулось до размеров кулака. Казалось, будто вокруг поднимается вода, заполняет машину, так что в ней не остается воздуха. Сердце металось, как зверек, который колотится о прутья клетки, пытаясь выбраться. «Я не могу здесь находиться», — подумала она. Они выехали на обсаженную деревьями дорогу, ведущую к ее дому, и тьма полностью поглотила машину.

Марк оглянулся.

– Эй…

– Не смотри на меня, – прошипела Суджин.

– Что?

– Останови машину. Я пешком дойду, – сказала она, едва слышно за гулом двигателя.

– Тебе нельзя идти пешком, уже почти час ночи.

Кулак, заткнувший ей горло, разжимался, пальцы вдавливались в трахею, хватались за гортань. Она ощутила соль на губах. Казалось невероятно важным, чтобы никто не увидел ее слез. Ей нужно было выйти.

– Здесь всего пятнадцать минут идти. Выпусти меня. – Широко открытые глаза Джей отразились в зеркале заднего вида. Марк нажал на газ, заставляя старую машину ехать быстрее. Еще быстрее. Если сейчас на дорогу выскочит олень, на такой скорости столкновение может убить их всех, но Марк продолжал разгоняться. Суджин напугала их обоих. Но ей было все равно. Сосны проносились мимо, сливаясь в зеленую завесу.

– Су, пожалуйста, просто…

Истончившаяся нить, на которой держалось ее самообладание, оборвалась. Руки взметнулись к лицу. Она услышала, как кричит:

– Выпустите меня! Выпустите меня!

Она не узнавала собственный голос.

– Марк! Выпусти ее – ты не видишь, она себя не контролирует? – крикнула Джей сзади.

Марк посмотрел сначала на Суджин, потом в зеркало заднего вида, в горящие тревогой глаза Джей.

– Но…

– Останови машину! – велела она.

Он ударил по тормозам. Их толкнуло вперед, и машина со скрежетом встала. Он выставил руку в сторону, придерживая Суджин, а Джей вскрикнула, уткнувшись в спинку водительского сиденья. Как только машина остановилась, Суджин открыла дверь и вывалилась наружу. Она не попрощалась, даже не закрыла дверь. Машина осталась позади, от двигателя шел пар, словно какое-то животное шумно дышало в темноте.

Глава 6

Суджин знала, каково это – тонуть. В первый месяц после того, как нашли тело Мираэ, она не видела во сне ничего другого. В сновидениях она оказывалась под водой, судорожно пыталась выбраться на поверхность, хватая воздух.

Это ощущение следовало за ней и наяву, как безымянный фантом. Оно накатывало на нее – казалось, что горло заполняет вода, а по краям поля зрения подступает тьма. Иногда это случалось дома, в безопасности ее комнаты, нарастая постепенно, так что она могла собраться, приготовить свое жалкое тело к тому, что сейчас на него набросится. Но чаще оно нападало жестко и без предупреждения – в школе или в закусочной, когда она взбивала молоко. В такие моменты она пряталась в кладовку, чтобы подышать в пакет. В темноте, прижавшись спиной к ящику с луковицами, она рассматривала бумажное легкое, сделанное из пакета для пончиков, и выдыхала.

Сейчас Суджин чувствовала, как тревожно нарастает напряжение в теле: перед глазами вставали видения призрачных потоков, которые захлестывали стволы деревьев. Они проносились мимо, Суджин бежала, и вдалеке уже виднелся дом. Если она доберется туда, подумала Суджин, все будет нормально. Легкие болели, но ноги все быстрее несли ее, повинуясь животному инстинкту: «Спрячься, спрячься, спрячься».

Ее дыхание вырывалось в ночь прерывистыми тяжелыми облачками, когда Суджин дошла до двери и пробралась в прихожую. Она уже поднялась до середины лестницы, когда папа выбежал из комнаты; волосы в беспорядке после неспокойного сна.

– Суджин Хан, где ты, черт побери, была?

Его голос разносился по коридору, слова эхом отдавались от стен. Язык у нее во рту превратился в камень. Папа всегда был строгим, но никогда не кричал и уж точно не ругался. Почему он вообще проснулся? Он всегда спал крепко, особенно если немного выпивал перед сном.

– С другом, – сказала она сбивчиво.

Она не лгала. Марк был единственным человеком, которого она могла назвать другом. Но она не хотела впутывать его в это. Она прокрутила в голове список имен. Последние несколько месяцев Суджин мысленно вела его, чтобы папа не переживал, что она слишком одинока. Но она была одинока, и имена никак не вспоминались. В любом случае она не могла разбираться с этим сейчас и неловко отступила выше по лестнице.

– С другом. – Папа усмехнулся, и Суджин поняла, что он никогда не верил историям о ее успешной социальной жизни. Затем он присмотрелся и, кажется, впервые заметил ее покрасневшие глаза, блестящие дорожки слез на щеках. Суджин увидела, как на его лице сменилось несколько эмоций – тревога, облегчение, растерянность – но победил гнев. Отец шумно шагнул вверх по лестнице.

– Знаешь, сколько раз я тебе звонил? В будущем, если не возьмешь трубку через десять минут, я вызову полицию.

Перед ее глазами все поплыло. Она схватилась за перила, но пальцы поймали лишь воздух, она упала, соскользнув на несколько ступенек, и с трудом поднялась на ноги. Отец как раз добрался до нее и ухватил за плечо, чтобы поддержать; затем его пальцы сжались сильнее.

– Ты пила, – пробормотал он. Она задержала дыхание, но бесполезно. Запах водки исходил от ее одежды, от волос. – Напугала меня до полусмерти, а сама в это время, на хрен, пила? С кем ты была?

Она высвободилась из его хватки и, спотыкаясь, побежала вверх по лестнице. Ее тошнило, к горлу подступала кислая сладость. Ее поведение потрясло его, и он застыл, но только на мгновение. Суджин услышала, как отец, перепрыгивая через ступеньки, нагоняет ее. Он дотянулся до двери, когда она скрылась за ней, захлопнув ее у него перед носом. Дрожащими руками она заперлась, глядя, как дергается дверная ручка – отец пытался войти.

– Суджин, открой немедленно, – крикнул он, ударив ладонью по двери. Ей казалось, будто уши залиты водой, его голос искажался, словно пропущенный через сито. Она отступала, пока ноги не наткнулись на кровать – и тогда она упала на нее. Суджин чудилось, что вентилятор на потолке вращается, хотя она знала, что он неподвижен. Суджин думала, что в комнате ей станет лучше, но этого не произошло.

Что-то зажужжало в кармане. Она вытащила телефон, и бледные буквы расплылись перед глазами. Только потом из них сложилось имя Марка. Она отклонила звонок, и за ним последовал водопад уведомлений. Пятнадцать пропущенных звонков от папы. Десятки сообщений, выражающих поначалу любопытство, позже переросшее в беспокойство, которое в свою очередь превратилось в ярость.

Она стерла их все. Даже пьяной она понимала, что он, наверное, с ума сходил от тревоги, думая, что она повторит судьбу Мираэ. Если бы она была хоть вполовину такой же хорошей дочерью, как ее сестра, то спустилась бы к отцу и все исправила. Но она не представляла как. Это Мираэ знала толк в горячем чае и мягких словах, которые все способны улучшить. Какой бы была жизнь папы, если бы выжила Мираэ? Если бы с ним не осталась не та дочь.

Суджин медленно осознала, что он уже не кричит у двери. В доме стало тихо. Все будто замерло, но вдруг телефон зазвонил снова. На экране загорелось имя Марка. Она отклонила звонок. Когда телефон зазвонил в третий раз, что-то внутри нее оборвалось, и она ответила. Она поднесла мобильник к уху, не говоря ничего, слушая метроном поворотника и тихое дыхание. Как только Марк осознал, что она взяла трубку, он тут же заговорил.

– Суджин? Господи, я переживал. Просто хотел узнать, добралась ли ты домой. Ты в порядке? Я…

Она отключила вызов и отбросила телефон – он стукнулся о противоположную стену и упал на пол. Она ожидала, что Марк перезвонит и снова будет просить ее о чем-то. Она ждала, слушая, как папа снова поднимается по лестнице. Что-то тяжелое ударилось о пол снаружи, и ручка двери задрожала. Он взламывал замок. Равномерные щелчки дверного замка, который постепенно предавал ее, заполнили комнату. Ее поле зрения искажалось, шло волнами. Суджин тонула. Она тонула и хотела, чтобы ее спасли.

«Перезвони мне», – подумала она, понимая, насколько это глупо. Это она повесила трубку, но все же…

«Пожалуйста, перезвони».

Но она хотела услышать не Марка; ей не требовались туманные утешения. Она подумала о Мираэ, когда ей было одиннадцать лет, о том, как она готовила обед на следующий день после маминых похорон, ее узкие плечи дрожали, когда она намазывала горчицу на кусок хлеба. Потом Мираэ лежала рядом с ней, показывая на усыпанный светящимися созвездиями потолок, и давала каждой звезде дурацкие названия, пока печаль не отпускала Суджин, позволяя уснуть. А потом Суджин вспомнила о том времени, когда они были еще младше: беззубая улыбка, длинные черные волосы Мираэ. Ей нужна была сестра. «Вернись».

Замок со щелчком открылся, и Суджин едва хватило времени, чтобы осознать это предательство, а потом отец распахнул дверь. Сосредоточение, которое понадобилось ему, чтобы взломать замок, притушило его злость, и он вошел, ссутулившись, как человек, уже ощутивший свое поражение. Он сосредоточился только на том, чтобы взломать дверь; он не продумал, что будет делать или говорить, когда преодолеет это препятствие. Они и правда были слишком похожи, она и отец. И все же никогда не понимали друг друга, не способны были понять чужие желания и потребности.

После того как мамина машина слетела с дороги, сестры часто заставали отца, который сидел, сжавшись в кресле. Он походил на смятый кусок бумаги: голова на коленях, руки обхватывают живот. Эта поза всегда ассоциировалась у Суджин с теми двумя месяцами, когда он полностью отгородился от мира и сидел неподвижно, а жизнь за окном двигалась дальше.

Когда папа забыл о своих обязанностях, их приняла на себя Мираэ. Она прибиралась в доме, готовила для них с Суджин сэндвичи с джемом и фруктовые десерты. Она была всего на год старше, но провожала Суджин до школьного автобуса и напоминала посмотреть в обе стороны, прежде чем переходить дорогу. Она встречала маму Марка в дверях, когда та приносила им еду.

В конце концов именно Мираэ помогла папе вернуться. Постепенно, с помощью чая, времени и мягких слов. Как и мама, Мираэ умела использовать мягкость. В отличие от Суджин, которая часто не считалась ни с чьими чувствами, включая свои.

– Суджин, – позвал папа, подходя к ее кровати. В его голосе звучала осторожность, а еще усталость человека, который не привык кричать. – Что случилось?

Слышать это было еще неприятнее, чем видеть его злость. Он потянулся к ней, и его рука неловко зависла в воздухе, не коснувшись волос. Суджин, не задумываясь, уклонилась. Он убрал руку, отступая.

– Ничего, папа. Иди спать. – Собственный голос казался Суджин чужим, словно она вышла из своего тела и слушала разговор из соседней комнаты. – Тебе завтра ехать. Нужно отдохнуть.

– Как я могу просто пойти спать? – Папа тяжело сел рядом с ней. Матрас прогнулся под его весом, и Суджин сползла к нему.

– Я в порядке, обещаю. – Однажды сорвавшись с губ, ложь давалась легко. – Я пошла на вечеринку и поссорилась с другом. Извини, что я выпила.

Он явно хотел, чтобы она рассказала больше. Но ничего не сказал, и между ними разрасталась тишина. Он поднял руку, чтобы погладить ее по щеке, но тут же покачал головой. Они замерли на некоторое время, отец и дочь, в напряженном патовом положении. Затем, словно понимая, что один шаг через границу сокрушит их обоих, он сдался.

– Если я оставлю тебя в покое сейчас, обещаешь поговорить со мной потом?

– Конечно, – соврала она.

Когда он наконец вышел из комнаты, Суджин встала и направилась в туалет. Желудок не исторг ничего, кроме сладковатой оранжевой желчи, а когда она распрямилась, ей не стало лучше. Она попила из раковины, прижалась головой к холодному крану, пытаясь заставить мир перестать вращаться, а затем, когда это не помогло, неуверенным шагом вернулась в комнату и достала из ящика зуб сестры. Скрючившись на полу, она держала его между ладонями, словно молилась. Когда свет стал пробиваться из-за занавесок, она услышала тихие шаги отца, который собирался в церковь. Она не видела, как он ушел, но слышала, как завелся двигатель его машины, и он медленно отъехал от дома в сторону бледного восхода.

Глава 7

Проснувшись, Суджин обнаружила, что по-прежнему лежит на полу, а спина болит из-за того, что она уснула на жестких досках. Солнечный свет, просачивающийся между занавесок, казался убийственным. Она поднялась на колени и прижала ладони к глазам.

Так она стояла, пока внезапно вспыхнувшая мысль не вывела ее из ступора. Зуб Мираэ. Она заснула, держа его в руках, но теперь он исчез. Куда она его забросила? Она ползала на четвереньках, неловко ощупывая пол. В панике ее не отпускала одна мысль.

«Это все, что у меня осталось».

Она понимала, что это не так. У нее были фотографии. Старые записки, которыми они обменивались во время проповедей. Банки с увлажняющим кремом и одежда, к которой пристал ее запах. У Суджин было множество реликвий, напоминающих о сестре. Но ее все равно охватила паника. «Это все, что у меня осталось. Больше ничего нет».

Она сунула руку под кровать в темноту, отпихнула закатившиеся туда пыльные безделушки. А потом нашла зуб – он застрял в белом ковре у изножья. Маленький молочный зуб, такой маленький, что его легко было не заметить. Она облегченно ахнула, обнаружив его, и крепко прижала к груди.

Милкис наблюдала за ней из угла. Сидя на задних лапах, крыса притиснулась к прутьям клетки.

– Все нормально, девочка, – сказала Суджин, но ее голос дрожал. Она снова положила зуб сестры в пакетик и спрятала его в ящике стола. – Я в порядке.

Телефон валялся на другом конце комнаты. Суджин едва вспомнила, как бросила его туда. Как он упал на пол с глухим стуком. За этим последовал поток воспоминаний, которые она предпочла бы забыть. Жар костра, волны бьются о берег. Жестокие слова Бентли. Отец.

Она покачала головой, отгоняя эти мысли, и наклонилась, поднимая телефон.

На экране высветился каскад сообщений. Она быстро пролистала их. Несколько звонков и сообщений от Марка, их она смахнула в сторону, не читая. А потом увидела те, от которых у нее замерло сердце.

От Маргарет, менеджера смены в закусочной.

«Суджин, разве не ты сегодня открываешь?»

«Где ты?»

«Доброе утро?»

Она прикусила язык, сдерживая ругательство, постаралась быстро привести себя в порядок, схватила аспирин и вылетела из дома, держа в руке ключ от машины.

* * *

Несколько дней в неделю Суджин работала в закусочной «Полумесяц» – невыносимо китчевом заведении, которое, чтобы заманить туристов, было обставлено как лесная хижина. Столы покрывал накопившийся за сорок лет палимпсест из граффити, а за стойкой продавали местные сувениры Джейд-Акр с эмблемой, изображающей антропоморфную вытянутую сосну, которая держала в одной руке чашку кофе, а в другой – удочку.

Вбежав в закусочную, Суджин едва не сбросила со стойки все сувениры. Она приехала с опозданием на три часа и головной болью, подобной которой никогда не испытывала – мозг словно распирал черепные кости, пытаясь пробиться наружу. Она увидела свое отражение в зеркальных перегородках между столиками. Вид ужасный, фартук надет криво, под глазами черные круги. В закусочной было полно народа – как обычно в воскресенье после утренней службы, и Суджин сразу заметила, как сложно ее коллегам успевать всех обслужить. Она подбежала к кассе, чтобы отметиться, и Маргарет тут же бросилась к ней.

– Черт побери, где ты была?

– Проспала, – сказала Суджин, собирая волосы в узел.

– Проспала, – Маргарет сердито хмыкнула и показала на часы в виде сосны, криво прибитые к стене. – Уже хренова половина одиннадцатого! Что ты вообще несешь – проспала!

Посетители, сидящие за стойкой, замерли, занеся над яичницами вилки, от которых тянулся густой желток, и уставились на них. Маргарет натянуто улыбнулась, а потом развернулась и потащила Суджин в кухню.

– Я проявила понимание, Суджин, – произнесла Маргарет, когда за ними опустилась занавеска из бусин, которая, впрочем, мало что скрывала. Она говорила тихо и сердито, ее светлые кудрявые волосы, обычно идеально уложенные, обвисли из-за жары, царившей в закусочной. – Я проявляла к тебе так много понимания.

Это значило: «Я была добра к тебе после того, как твоя сестра умерла. Почему ты снова не стала нормальной?»

Когда нашли тело Мираэ, Суджин взяла отпуск на два месяца, а вернувшись, не могла работать как раньше. Она часто отвлекалась, многое забывала и недружелюбно обходилась с коллегами и посетителями. Поначалу Маргарет старательно демонстрировала безграничное сочувствие, но со временем ее сочувствие превратилось в острое оружие. «Я была добра к тебе. Я дала тебе передышку. Я отослала тебя домой с соболезнованиями и пирожными».

Суджин не винила Маргарет за это. Она понимала, что с ней сейчас сложно и что чужому сочувствию есть пределы. Но она также ничего не могла сделать со своими вспышками злости. Если Маргарет собиралась вести список случаев, когда она проявила понимание, чтобы затем использовать это в своих интересах, Суджин бы предпочла, чтобы этого сочувствия вообще не было.

В ответ на затянувшееся молчание Суджин Маргарет резко вдохнула. Не говоря больше ни слова, она сунула руку в карман на фартуке, достала блокнот для записи заказов, сунула его Суджин, прижав к ее груди, и стремительно вышла.

На кухне кипела работа. Бекон швыркал маслом на стены, повара выкрикивали заказы и ударяли по звонку, если официантки откликались недостаточно быстро. Сегодня Суджин не могла выносить этот хаос. Она поднесла блокнот для заказов ко лбу, изо всех сил стараясь не разразиться слезами. Четыре часа. Нужно пережить всего четыре часа.

Она вернулась в зал, словно выходя на битву, и, как назло, первым ее клиентом оказался постоянный посетитель, которого она не выносила.

– Тяжелая ночка? – спросил Джо Силас, подняв брови, когда она неохотно подошла к его месту за стойкой. И это была вовсе не добродушная насмешка. Он издевался над ней. Скорее всего, почувствовал, что поры ее кожи источают запах алкоголя.

Силас возглавлял полицию Джейд-Акр, сколько Суджин себя помнила, и всегда недолюбливал ее. Может, она начала первой, и все дело в ее холодной поспешности и нежелании задерживаться у столиков, чтобы переброситься парой слов с посетителями, как того ожидали местные. «Дорогая, ты бы получила от меня больше чаевых, если бы улыбалась время от времени», — сказал он однажды, вписывая стандартные десять процентов. Но его неприязнь к ней возникла еще раньше и казалась странным образом личной. Суджин предполагала, что дело в расизме.

– Нет, сэр, – ответила она, наливая ему кофе и выкладывая на столик несколько порций сахарозаменителя. Ей не нужно было спрашивать у него, что он закажет. Он всегда брал одно и то же: калифорнийский скрэмбл без авокадо. Черный кофе с сахарозаменителем. Флоридский пирог с лаймом на десерт, если он был в настроении себя побаловать.

Она наблюдала, как Силас высыпает в кофе два пакетика сахарозаменителя и размешивает его столовым ножом. Он отпил, смял в кулаке мусор – пакетики, салфетку, чек – и сунул ей в руку.

– Постарайся, чтобы мне не пришлось тебя задерживать за какое-нибудь нарушение, Сью-джин. – Он всегда произносил ее имя именно так, хотя она много раз пыталась его поправить. Пожалуй, он даже стал делать это еще более демонстративно. – Улавливаешь?

Несмотря на предупреждение, Суджин догадывалась, что на самом деле он был бы рад это сделать. Задержать ее за какое-нибудь нарушение. Она все еще помнила, с каким наслаждением он сопроводил Мираэ домой прошлым летом, после того как ее поймали за распитием алкоголя вместе с еще несколькими одноклассниками. Отец заплатил штраф, а Мираэ запретили выходить из дома на месяц.

Но стоило отметить, что желание Силаса следить за поведением подростков зависело от того, кем были их родители. Все знали, что Бентли носит с собой фляжку. Но она ни разу не слышала, чтобы его в чем-то упрекнули.

Она представила, как швыряет мусор в лицо Силасу, но стиснула зубы, коротко кивнула и удалилась.

Остаток смены Суджин провела как в тумане. Дважды ее стошнило в туалете. Она забывала заказы, относила блюда не на тот столик и случайно списала тысячу долларов за десятидолларовый сэндвич с беконом и помидорами, так что у посетителя временно заблокировали счет. К тому моменту она успела разбить кофейник в раковине, порезав ладонь. Отрешенная от реальности и онемевшая, она даже не заметила этого, пока мужчина с широко распахнутыми глазами не показал на капли крови, которые тянулись за ней, когда она подошла взять у него заказ.

К тому времени, когда поток клиентов спал и хаос превратился в контролируемую суету, у Суджин раскалывалась голова, а коллеги смотрели на нее с негодованием.

– Иди домой, – с каменным лицом сказала Маргарет.

Суджин посмотрела на часы.

– Но еще только…

– Просто иди домой.

Официантки демонстративно отвернулись, наполняя кофейники или вычищая грязь из-под ногтей уголком блокнота. От унижения жар заливал лицо Суджин. Никто не хотел видеть ее здесь. Она была обузой.

Она отметилась на кассе и ушла.

* * *

Чтобы развеяться, Суджин сделала крюк, прежде чем возвращаться домой. Она решила, что прогулка по городу ей поможет, и припарковала машину в центре.

У Джейд-Акр, как и у многих курортных городков, было два лица. Какое из них ты увидишь, во многом зависело от того, кто ты и когда приехал. Летом Джейд Акр полнился роскошью и изобилием, раскинувшись посреди пейзажа настолько прекрасного, что он излучал магию благодаря одному факту своего существования. В центре кипела жизнь, туристы толпились в магазинах, где продавали свечи ручной работы и мед местного производства. В этот период город, почти преимущественно белый, на короткое время становился космополитичным. Люди приезжали сюда отовсюду, и на улицах можно было услышать любой язык, любой акцент. Всюду царила щедрость – от больших порций в ресторанах до высоченных рожков мягкого мороженого, закрученного так лихо, что оно кренилось набок. Местные готовы были подождать тебя, зарегистрировать в отеле и убрать оставленный мусор, при этом не забывая улыбаться во весь рот.

Но у города, конечно, было и настоящее лицо. Когда жара спадала и погода портилась, туристы уезжали, все будто в один день, а местные оставались во внезапно опустевших магазинах и отелях.

Именно эту версию города Суджин видела сейчас, идя по сонной главной улице. За исключением нескольких заблудших покупателей и группы пенсионеров, которые болтали, сидя на скамейке, кругом было тихо. Разноцветные магазины пустовали, скучающие продавцы уткнулись в телефоны.

Эта картина представляла не упадок, а скорее паузу в городской жизни, которая продлится до следующего туристического сезона. В детстве Суджин никогда не замечала, как в несезон нарастает подавленность, когда люди затягивают пояса и становятся хмурыми сплетниками в попытке отогнать скуку.

Но, господи, как ей все-таки здесь нравилось. Суджин любила здания в итальянском стиле с декоративными карнизами, то, как их прямоугольные очертания делали главную улицу похожей на ряд разноцветных зубов. Любила, как гирлянды фонариков наполняют кроны грушевых деревьев золотистым сиянием, любила памятные скамейки, посвященные жителям, давно покинувшим этот мир.

Но больше всего она любила воспоминания. Многие городские виды оставались неизменными, как на старых фотографиях, так что она легко могла представить свою семью там, где она больше не могла оказаться. Мама выбирает яблоки из корзины перед продуктовым магазином. Они с Мираэ, снова дети, бегут к кондитерской, зажав в кулаке монетки, и возвращаются с пакетиками домашних мятно-шоколадных конфет.

Суджин вытащила тринадцать долларов и четыре цента, которые заработала в закусочной, и посмотрела на другую сторону улицы – на кондитерскую лавку. Она вошла, поздоровалась с пожилым продавцом, который всегда смотрел на нее грустным взглядом, и вышла с пакетом домашнего шоколада в руках.

Был холодный осенний день. Суджин открыла бумажный пакетик, выудила шоколадку и разломила пополам. Она вспомнила, как они с Мираэ в шутку препирались из-за того, кому достанется больший кусок, и Мираэ всегда в итоге брала меньший. Сестры сидели в тени груши, ощущая, как шоколад тает на языке, и смеялись.

Сегодня Суджин сидела здесь одна, держа шоколадку на языке. Сначала она не ощущала ничего, кроме яркого мятного вкуса, но потом к нему прибавились горькие нотки и слегка землистая сладость. Она ждала, когда наступит момент наслаждения, но ее вкус изменился: шоколад больше не казался таким восхитительным.

Она посидела еще немного; шоколад таял у нее на коленях, а она смотрела вверх, на крону грушевого дерева. Листья уже окрасились золотом и, не в силах больше держаться на ветвях, падали на землю, медленно кружась.

* * *

Когда Суджин вернулась, дома было тихо. Она получила новое сообщение от папы: «Уехал в Брэгг-Хиллс пораньше. Пожалуйста, веди себя хорошо». Можно подумать, она знала как. Но она попробует. Попробует изобразить хорошую дочь.

Суджин написала в ответ: «Обязательно. Хорошей недели».

Она прошла в отцовскую комнату, аккуратно сложила его покрывала, подоткнула пуховое одеяло, как он научил ее делать, прибираясь в коттеджах.

Она загрузила стирку. Подмела полы. Сгребла палую листву в саду. Смахнула паутину с карнизов и выбила пыль из покрывал в гостевых коттеджах. Покончив с лихорадочной суетой, она вернулась в дом и ошеломленно уставилась в стену, ощущая, как нарастает давление в груди, и в этот момент скворец ударился в северное окно и упал замертво. Она всмотрелась в его перья оттенка нефтяного пятна, выгнутую под неестественным углом шею и не стала его закапывать.

Наступил золотой предзакатный час. Марк отправлял ей сообщения весь день. Короткие тревожные послания. «Я зайду после работы, хорошо? Тебе станет лучше, если с кем-то поговоришь». Она не стала отвечать и вернулась на кухню, чтобы приготовить себе простой ужин – рис, залитый ячменным чаем. Вокруг пульсировала тишина, то разрастаясь, то сжимаясь, словно чье-то дыхание.

Когда солнце закатилось за горизонт и кухня погрузилась во мрак, она не стала включать свет и доела ужин почти в темноте, потому что в темноте могла вспоминать, как стол выглядел в лучшие годы: портативная решетка с керосиновой горелкой в центре, они вчетвером, ее семья, сидят вокруг. Папа жарит свинину с таким серьезным видом, будто оформляет налоги, а мама подсовывает ему салатные рулеты, в которых больше острого перца, чем он может осилить. Мираэ тихо смеется, когда его лицо краснеет. Что-то бормочет телевизор, четыре ложки скребут по тарелкам. Шумно, спокойно и радостно, а потом Суджин доела ужин и включила свет.

Хрупкая иллюзия, созданная ее воображением, тут же распалась. Она сидела на кухне одна, и слезы текли по ее лицу. Когда она заплакала?

«Соберись», — подумала Суджин, вытирая щеки. Еще не все сделано. Посуда в раковине. Она подошла к ней, включила обжигающе горячую воду и взяла первую тарелку. Но вскрикнула, как только вода коснулась ее руки.

У нее снова шла кровь. Жидкий бинт, которым она обработала порез, в какой-то момент стерся, края раны разошлись, и между ними скапливалась кровь. Острая, пульсирующая боль. Она прижала палец к ране.

– Папа, – позвала она. Кровь капала в пиалу, клубясь красным в молочно-мыльной воде. Голос Суджин отразился от стропил под потолком, и она выключила воду, ожидая, что послышатся шаги и папа появится на кухне с аптечкой в руках. А потом вспомнила. Его нет.

В груди шевельнулся холод. Она прошла в ванную, вытащила аптечку, которая лежала за зеркалом. Порез был длинным, но не очень глубоким: от основания большого пальца до уголка линии жизни. Все же боль пронизала руку, когда она стерла кровь и нанесла на рану жидкий бинт; спирт обжег место пореза. Она ждала, что слой полимера стянет края кожи, но этого не происходило. Кровь шла слишком сильно, просачиваясь сквозь застывающий бинт, и стекала по ладони.

– Черт, – прошипела Суджин себе под нос. – Черт побери.

Боль можно было проигнорировать, она уже превратилась в приглушенную пульсацию, но к горлу все равно поднялся всхлип. Она вдруг поняла, как назвать давление, которое копилось в ней весь вечер. Ужас. Именно это ей придется выносить целый год. Пять дней в неделю возвращаться в пустой дом. Тихое утро, одинокий ужин – и никто не придет ей на помощь, если понадобится.

Ее отражение в зеркале выглядело унылым, растерянным и напуганным.

Она почувствовала себя ребенком. Она и была ребенком, не готовым ко всему этому.

Суджин резко отвернулась от зеркала. Телефон в кармане снова зазвонил. Она проигнорировала его и быстро поднялась в спальню, врезавшись по пути в стол. Милкис запищала, заметив ее, и просунула носик между прутьев клетки. Суджин едва слышала крысу. Она могла думать только об одном.

Она открыла ящик стола, запятнав кровью белую ручку. Зуб заблестел, когда она поднесла его к свету. Он был таким маленьким, размером с тыквенное семечко. И все же в нем заключалась целая вселенная. Он мог все изменить.

Суджин подняла взгляд, словно надеясь, что Бог направит ее, но увидела только звезды. Бледные зеленые пластиковые звезды, которые сияли в темноте. Она искала в них ответы, но слышала лишь голос сестры.

«Эта, к северу – наверное, Полярная. Эта, у которой половина почти отвалилась, — она показала на звезду, которая держалась на последней полоске клея. – Я назову ее в твою честь, Су. Ой, ну не дуйся. Мы ее утром починим».

Починим. Да. Суджин может все исправить. Шум в ушах превратился в гул прибоя, когда ноги вынесли ее из комнаты, вниз, по лестнице, – и из пустого дома. Вот оно: будущее, которое она выберет сама, неслось ей навстречу. Лучшее. Ее будущее. Нужно только предать земле настоящее.

Глава 8

Небо той ночью было неестественно ясным, усыпанным звездами, которые блестели, как рыбья чешуя в свете аквариума. Суджин копала; каждый ее выдох превращался на холодном воздухе в маленькое привидение. Когда она закончила, воздух приятно пах землей и бесконечными возможностями. Она бросила зуб на влажное земляное ложе, присыпала грунтом и опустилась на колени.

Она чувствовала себя иначе, чем в ту ночь, когда оживляла Милкис. Тогда она была растеряна и боялась, что у нее не получится. Но сегодня она ощущала совершенную, спокойную уверенность. Суджин сможет двигаться дальше только вместе с сестрой, и поэтому она не сомневалась: она не может потерпеть неудачу. Для чего ее семье дарована такая способность, если не для того, чтобы спасти ее именно сейчас?

– Я покажу тебе дорогу домой, Мираэ. Хорошо? – выдохнула Суджин. Лес погрузился в тишину, словно прислушиваясь к ней. Она опустила руки в землю, сжала в ладонях молочный зуб. – Возвращайся и найди меня.

Магия проявилась мягко. Ночь становилась ароматнее и теплее, словно смягчаясь. Потом Суджин ощутила, как ее пальцы охватило это чувство – слабое покалывание. Земля стала влажной, затем превратилась во что-то мягкое. Орган. Она уловила влажную упругость, а потом оно медленно забилось. Сердце. Наверняка это оно. Она почувствовала, как оно бьется в грязи, а потом от него начали разрастаться артерии, создавая жизнетворную сеть.

Отвращения не было. Только ее сердце восторженно замерло в предвкушении. Но Суджин не спешила. Она хотела сделать все правильно.

Она открыла глаза. Мир выглядел таким красивым. Таким живым. Полумесяц ярко сиял над ее головой. Деревья качались на ветру, а земля у нее под ногами набухла и подрагивала, словно что-то, чему предстояло родиться, разрастаясь, не находило места в тесном материнском чреве. Хор голосов загудел в ее голове. Но сегодня они звучали издалека, как жужжание пчел за стеной. «Живая, — услышала она, но это был ее собственный голос, полный надежды. – Живая». Творить магию было легко, как дышать.

Суджин растерянно осознала, что начался дождь. Капли падали ей на шею. На руки. Но она не могла думать об этом, потому что под землей сформировалось тело. Суджин знала, потому что ощущала кожу, ощущала, как две руки вцепились в ее запястья. Подтверждение: «Я здесь. Я вернулась к тебе. Теперь подними меня».

Суджин почувствовала себя восторженно невесомой. Она не могла перестать улыбаться. Земля разверзлась. Гул голосов стал громче, слившись в безымянный возглас женщин, чьи жизни привели ее сюда.

Но эту пелену восторга пронизал новый голос.

– Суджин, – звал он. Голос мальчика. Но чей? И почему он наполнен ужасом? – Суджин!

Она хотела сказать ему, что нет причин бояться. Никаких. Потому что – посмотри.

Посмотри.

Вот она.

* * *

Марк упал на колени.

– Суджин! – позвал он, тряся ее за плечи. Он хотел крикнуть громче, чтобы пробудить ее от оцепенения, в котором она ничего не видела остекленевшими глазами. Но у него не получалось. Он коротко, прерывисто вдыхал воздух. Рядом с Суджин было больно дышать. Будто снова и снова наполняясь пожирающей все печалью, которая ему не принадлежала.

И вот тогда он заметил. Зелень вокруг увядала. Низкие ветки деревьев и папоротники потемнели, обвисли – словно во все стороны от девушки расходилась смерть.

– Прекрати! – Он снова встряхнул ее. – Проснись.

Но Суджин не спала, ее глаза были широко открыты и смотрели на него. Он не мог заставить ее пошевелиться. У нее из носа потекла вязкая струйка крови, и она прошептала что-то, чего он не смог разобрать.

Марк услышал странный звук. Барабан. Нет, пульс, который пронизывал воздух. Чистый бестелесный звук, ищущий воплощения.

Земля под ними стала мягкой, тяжелой, от нее шел металлический запах. Земля поглотила его ноги по колено. И его руки. Под ними что-то медленно двигалось вверх-вниз, словно почва дышала. Сквозь трещины в верхнем слое проглядывало белое.

Суджин снова зашептала, и Марк подобрался ближе, прислушиваясь. Ее теплое дыхание касалось его уха. Она пахла горячим железом и еще солью и рождением.

– Посмотри. – Ее голос звучал тихо и радостно. – Вот она.

От этих слов его холодной стрелой пронзил ужас. Он снова взглянул на пульсирующую землю. Нужно было уходить.

Уходить.

— Суджин, пойдем. Пожалуйста, – выдохнул он. Листья вокруг осыпались, словно сотни высушенных цикад, превратившихся в мертвый дождь. Он потянул ее за руку, вытаскивая из земли. Тонкие черные нити оплетали ее пальцы. Корни, подумал он, а потом наклонился ближе и увидел – длинные черные волосы. Обвивают пальцы, костяшки, скручиваются черными браслетами на запястьях.

Он вцепился в эти волосы, ощущая приступ отвращения. Но они не поддавались. Кажется, они свивались еще туже – наделенные разумом, алчные.

Что-то белое коснулось его руки, отвлекая. Он высвободил пальцы из волос и поднял это, покачав на ладони. Влажное. «Градина?» — подумал он, а потом осознал. Нет. Это зуб. Маленький идеальный зуб, блестящий от слюны, окровавленный у корня, словно его только что вытащили. Несомненно принадлежащий ребенку.

– Господи, – выдохнул он, в панике отбрасывая его. Но на землю падали все новые. Они ударялись о грунт, как град, блестя в лунном свете. Его почти ослепил их костный белый цвет, когда верхний слой почвы наконец сместился.

Из грязи появилась лопатка, затем макушка, они двигались вверх, выбираясь из земли. Грудь, торс, длинные черные волосы. Тело вырывалось на волю в потоке теплых грунтовых вод.

Суджин окликнула это существо, но оно не оглянулось. Что-то было не так. Оно плакало, недоверчиво проводя грязными руками по животу. Кожа была сероватая, туго натянутая на раздутую плоть. Тут и там тело пятнали обескровленные ранки, словно его поклевали стервятники, а потом бросили в воду. Темные письмена вен тянулись вдоль позвоночника как некротическая каллиграфия.

«Это не твоя сестра», — подумал он, пока Суджин на четвереньках ползла к существу, не то смеясь, не то всхлипывая – он не мог разобрать. Она обняла тело, не замечая ни вздувшейся мертвой кожи, ни гниения, ускоренного водой. Марк отпустил ее. Земля метнулась им навстречу. И наступила тьма.

* * *

Руки погружены в землю. Шепот.

«Держи крепче птичью шею, вот так, сверни ее. Так не больно. Видишь, как быстро? Перестань плакать. Дочь должна уметь приготовить… Говорю же, ты не обязана. Теперь посмотри, что получилось… На реке. Какая она быстрая после дождя! Сегодня мы пойдем с… Полная ладонь шипов. Невозможно… Тс-с-с. Теперь живая… Смотри, смотри. Мои дочери».

«Смотри».

Суджин посмотрела.

«Ее сестра. Ее сестра. Ее сестра».

Все остальное – пустой шум.

Часть II. Возвращенная

В долгой тьме я услышала твой зов. Сквозь дремоту и магию костей я плыла на твой голос. Земля окружала меня, и я видела, как мое имя осыпается на почву дождем. Когда я вернулась, земля, как послед, была влажной от моей крови. Сестра, я здесь, как ты пожелала. Так вели мне теперь пробудиться.

Глава 9

Где-то после десятой смерти курица, которая прежде была покорной, стала злобной. Смерть изменила ее сознание, так что, когда девочка достала ее из податливой земли, та бросилась на нее. Ее ноги колотили воздух, красные глазки горели жаждой мести.

Однажды перед тем, как она сломала курице шею, та закричала так громко, что прибежали соседи. Девочка прятала ее худое исковерканное тело, пока все не разошлись, поверив лжи о том, что она просто упала и вскрикнула.

Тогда девочка перестала доставать воскрешенную курицу из земли. Вместо этого, ощутив, что куриное мясо восстановилось, она отводила руки и давила. Она представляла, как птица раскрывает клюв, но вдыхает землю, а не воздух. Когда поверхность почвы переставала колыхаться и становилось ясно, что курица задохнулась в той же земле, которая ее воскресила, девочка вытаскивала ее безвольное тельце на солнечный свет. Отрезая голову на суп, она видела, что горло внутри забито землей. Она бросала птицу в горшок с кипящей водой – с потрохами, гребешком, целиком – и отправлялась собирать коренья.

Курица была тощая, в основном хрящи, а мяса совсем немного. Но этого им хватало. Богатые железом внутренности они оставляли для прикованной к постели главы семейства. Дети обсасывали мягкие связки с ножек, обгрызали каждый коготь, выискивая мышцы, которые удерживали его. Никакая еда в годы изобилия не казалась такой вкусной.

– Прости – мы погибнем без тебя, — сказала девочка потом, когда разрыхляла землю, освобождая место для крылышка. Окровавленные перья казались белыми в лунном свете. Руки дрожали, когда она закапывала его. Синяки проступили на белых ладонях, тело едва справлялось с усилием, которое требовалось, чтобы прокормить семью. – Однажды я тебя отпущу, — пообещала она.

А потом земля знакомо задрожала.

* * *

Мир возвращался назад вместе с ощущением тошноты. Земля во рту, что-то шевелится в новообретенном столпе ее горла, словно речной паразит, ища возможность забраться глубже. Она открыла рот, глубоко засунула пальцы и давила, пока рефлексы не ожили. Никакой рвоты, только поток холодной воды извергся из нее, облив обнаженные бедра. Камушки и водоросли, небольшой выводок стрекозиных личинок, которые задергались, внезапно оказавшись на суше.

Их жабры напряженно изгибались, узкие тела дрожали, пытаясь найти дорогу к воде. Некоторое время она наблюдала за ними, а потом повернулась в сторону города. Отсюда его не было видно, но он находился там. За деревьями, за извилистыми дорогами. Ожидание. Она ощутила нарастающее холодное раздражение, а потом снова посмотрела на насекомых у нее на бедре. Одно уже сдохло, скрючив трепещущие лапки. Остальные еще ползали, зародышевые крылья на их грудках дергались в бесплодной имитации полета.

Если бы они были старше, если бы успели вырасти, то смогли бы превратиться в стрекоз – будь у них больше времени, смогли бы выжить. Они расправили бы свои новые крылья и улетели куда-нибудь. Но их вырвали из реки слишком рано, и их путь заканчивался здесь.

Она наблюдала, как они втягивают воздух жабрами, которым нужна была только вода. «Милосердие», — подумала она, раздавив их основанием ладони. Их тельца оставили полоску слизи на ее бедре.

* * *

Суджин очнулась, услышав крики койотов вдалеке. Позади мерцал мутный свет, она попыталась сжаться, скрыться от него, поспешно прикрыв рукой глаза. Она ничего не помнила. Не помнила, откуда взялась боль в основании черепа. Откуда этот кислый привкус во рту, почему она в лесу, засыпанная опавшими листьями.

Был сентябрь. Слишком рано для листопада. Тогда почему…

И тут на нее обрушились образы: она идет по черному лесу, освещая путь фонарем. Выходит на поляну, опускается на колени и погружает ладони в землю. Там молочный зуб. Странная, эйфоричная легкость. После этого все в тумане: едва различимые очертания, наполненные ужасом глаза Марка. А потом…

Она тяжело выпрямилась, осматриваясь. Первое, что она увидела, – фонарь. Лампа то затухала, то разгоралась снова, круг света то расширялся, то сжимался, как зрачок. Марк находился рядом, бледный, ему явно было нехорошо. Когда фонарь разгорелся ярче, она увидела пустой разрыв в земле – в нем не оказалось ничего, кроме лужицы грязной воды. Пахло странно. Соль, железо и что-то сладковато-гнилое, как залежавшиеся фиги. А за кругом света – только темнота.

– Мираэ, – окликнула она, ее голос звучал хрипло. Она позвала еще раз, и имя сестры прорезало идеальную тишину поляны.

Молчание. Ни одно животное, ни одно насекомое не шелохнулось в кустах.

Ей все померещилось? Как сестра поднимается из-под земли, выбирает листья из волос длинными бледными пальцами. Суджин обнимала ее. Больше она ничего не помнила.

Ее руки ощущали одновременно обжигающий жар и холод. Они выглядели странно: кожа сморщилась, словно она долго держала их под водой. Ее пальцы оплетали длинные черные волосы, такие же, как у нее самой.

Суджин согнулась, хватая ртом воздух.

– Господи, – простонала она. Слезы жгли глаза, и она прижала к векам грязные костяшки, чтобы не дать им политься по щекам. Если она расплачется, поражение станет реальным. Она качалась, стоя на коленях, и бормотала: – Господи, господи. Черт побери.

Чьи-то теплые руки обхватили ее. Марк очнулся.

Но нет. У него руки были в мозолях от работы в саду. А эти были гладкие.

– Господи? Ты поддалась папиным упрекам и решила вернуться к вере? Он, наверное, рад.

Суджин убрала ладони от глаз. Мгновение недоверия она не ощущала ничего. А потом осознание обрушилось на нее. Этот голос. Этот голос. Потрясение было настолько сильным, что в какой-то момент превратилось в ужас, и у нее волосы на затылке встали дыбом. Ее охватило инстинктивное желание убежать от неведомого, пока она не вспомнила, что оно вовсе не является неведомым. Это…

Тот, кто стоял у нее за спиной, отстранился.

Суджин схватила его руку, чтобы ее обладатель не исчез, и резко развернулась.

Это была обнаженная девушка, ее длинные темные волосы, безнадежно запутанные, падали на грудь. Хотя воздух был холодным, она будто не мерзла. Суджин видела, что она попыталась отряхнуться, но земля все еще грязными полосами расчерчивала ее кожу. Однако под слоем грязи кожа казалась безупречной. Кукольной. Кожа, в которой еще не жили.

Мираэ.

Мир вокруг Суджин перестал существовать. Она не видела ничего, кроме сестры, зрение по краям расплывалось, как во сне.

– О господи, – выдохнула Суджин.

– Эй, привет, – сказала Мираэ, смущенно улыбаясь. – Можно одолжить твою куртку?

Ошеломленная, Суджин до этого не задумывалась, что сестра голая. Она неловко расстегнула молнию.

– Ох, да. Конечно, держи!

Она передала куртку сестре, и та взяла ее, игриво постучав Суджин по носу.

– Ужасно выглядишь, – произнесла она, а затем надела куртку.

Потрясенная обыденностью этого разговора, Суджин вытерла лицо. Рукав свитера был перепачкан землей и засохшей кровью. Она смутно помнила вкус теплого железа. То, как она не могла вытащить руки из земли, чтобы зажать кровоточащий нос. Мираэ опустилась на колени и приложила ладонь ко лбу Суджин.

На мгновение Суджин снова ощутила себя ребенком – будто ей десять лет, у нее жар, а Мираэ, которой уже одиннадцать, заботится о ней. Она смутно помнила тот день, когда болела. Увлажнитель тихо гудит у кровати. Маленькая ладонь касается ее лба. Думаю, жар спадает. Худшее позади.

— Как ты себя чувствуешь? – спросила Мираэ. На ее лице читалось беспокойство. Хотя вопрос был не совсем об этом, Суджин поняла, о чем на самом деле речь. Сестра думала об историях, которые рассказывала мама. О предупреждениях. Но руки Мираэ были теплыми и успокаивающими, и Суджин чувствовала себя нормально. С миром могло случиться что угодно, но ей было все равно. – Ну, жара, по крайней мере, у тебя нет, – сказала Мираэ, а затем заметила что-то, и ее снова охватила тревога. – Твоя рука! – Она взялась за левую ладонь Суджин.

Порез, который она получила, когда разбила кофейник в закусочной, снова открылся, а пока она копала, разошелся еще сильнее. В него попали земля и грязь, остановив кровь. Суджин едва ощущала его, потому что сестра была жива. Жива! Дышала, во плоти.

Мираэ едва успела приготовиться, когда Суджин врезалась в нее с такой силой, что едва не сбила с ног, и они сжали друг в друга в объятиях. Будто опасаясь, что Мираэ может исчезнуть в любую минуту, Суджин могла лишь всхлипывать, словно невозможность поверить в то, что только что произошло, лишила ее дара речи.

– Тихо, все в порядке, – сказала Мираэ, гладя Суджин по волосам. – Я здесь. Перестань плакать.

Только тогда Суджин осознала, как она выглядит. Вся в слезах, крови и грязи. Она рассмеялась, вытерла лицо, надеясь, что оно станет хоть сколько-нибудь чистым. Она никогда не чувствовала такого счастья. Неважно, что магия оставила ее истощенной и слабой. Она была так рада, что могла бы умереть… но тут чьи-то руки оттащили ее от сестры.

Прежде чем Суджин успела хоть что-то сказать, ее заставили подняться на ноги. Марк, наконец очнувшись, вцепился в нее, его зрачки были расширены. Когда она пришла в себя, он уже схватил фонарь и потащил ее в лес, подальше от поляны. Свет фонаря выхватывал стволы деревьев, и мир казался серией стоп-кадров.

– Подожди. – Она споткнулась о корень и упала на колени. Марк потянул ее за собой, заставив подняться и нетвердо двинуться вперед. Он делал ей больно. – Подожди!

Кажется, он едва расслышал ее голос – они спешили к ее дому. На некоторых деревьях еще оставались листья – на тех, которые оказались достаточно далеко от места воскрешения. Чахлая птица наблюдала за ними сверху, нервно вырывая перья из потрепанных крыльев.

– Быстрей, – поторопил он.

Она остановилась, высвободив руку из его хватки.

– Да что с тобой не так! – прошипела она. Ее голос разнесся по лесу, слова отражались от деревьев и возвращались разорванным эхом. Она услышала: не так, не так, не так. Напуганная птица сорвалась с ветки и пронеслась по кривой в темноту.

Марк резко развернулся, глядя на Суджин так, будто у нее отросла третья рука.

– Что ты имеешь в виду? Я пытаюсь тебя спасти!

– Спасти меня? От кого? От моей сестры?

– Это не твоя сестра, Суджин. Разве ты не видишь?

Фонарь зашипел и угас, погружая все во тьму, которая усиливала звуки. Дыхание их обоих, крик койота, прозвучавший где-то на востоке. Ветка хрустнула под ногой, как куриная косточка. На Суджин снова надвигалось чувство безмолвной тревоги, но Марк толкнул фонарь ногой, и он разгорелся снова.

– Конечно, я видела ее, — сказала Суджин. – Это я ее вернула. Что на тебя нашло?

Марк открыл рот, чтобы заговорить, но застыл, услышав приближающийся звук шагов. Хруст мертвых листьев напоминал шум дождя. Мираэ вышла из леса на свет. Босая, растрепанная, милая.

– Что здесь происходит? – спросила она. Хотя Марк ее оттолкнул, она не злилась. – Если вы двое будете так ругаться, весь город сбежится.

Марк присмотрелся к ней, и его руки безвольно повисли. Он быстро заморгал, затем прижал ладони к глазам. Когда он наконец опустил руки, его взгляд был устремлен куда-то вдаль.

Некоторое время Марк молча смотрел на нее, а потом выговорил:

– Я не… я… – Он вздрогнул, когда Мираэ протянула руку и коснулась его плеча. – Я не понимаю, – закончил он.

– Ты не понимаешь того, что оттолкнул мою сестру, а потом поволок меня через лес?

Мираэ встала между ними.

– Су, дай ему перевести дух. Он в шоке.

Суджин вздохнула и отошла, оценивающе глядя на него. Марк и правда выглядел потрясенным; его большие карие глаза казались одновременно переполненными эмоциями и пустыми. Но было и что-то еще: животный ужас, от которого у него волосы на затылке встали дыбом. Он медленно покачал головой.

– Нет, я знаю, что видел, – прошептал он. – Ты выглядела не так.

– Уверена, я выглядела не так – я была вся в грязи, – рассмеялась Мираэ. – Да и сейчас тоже.

– Ты плакала, – настойчиво повторил он. – Ты трогала свое тело и плакала.

Мираэ наклонила голову набок. Затем, тщательно подбирая слова, словно разговаривая с ребенком, сказала:

– Этого не было.

– Не было, – подтвердила Суджин, вспоминая те короткие мгновения между воскрешением и потерей сознания. Как сестра выбирала листья из волос, смеялась и развела руки в стороны, приглашая ее подойти ближе. – Тебе привиделось.

– Но я… – Он снова посмотрел на Мираэ. Внимательно, словно пытаясь представить ее в другом образе, но безуспешно. Наконец его плечи опустились – Суджин не поняла, от облегчения или чувства поражения. Но когда Марк заговорил, в его голосе больше не звучало обвинения, только сомнение.

– Наверное, так и было. Черт, не знаю, что сказать.

– Можешь извиниться, – ответила Мираэ.

– Ох… извини?

– Извинение принято, – легко ответила Мираэ. – А теперь давайте пойдем домой? Мы все перепачкались. Кроме того, мне хотелось бы одеться.

Лицо Марка покраснело, словно он только сейчас осознал, что на ней нет ничего, кроме куртки, едва прикрывающей пах.

По дороге домой Мираэ и Марк поддерживали Суджин, которая шла между ними, и деревья постепенно сменяли краски с черных зимних на яркие осенние. Суджин даже не замечала, насколько тихо было на той поляне, пока они не покинули ее. Теперь листья шелестели в кронах; ночные птицы пели среди ветвей.

Лес за их спинами сомкнулся; мертвая поляна скрылась, превратившись в тайну.

1.Погадка – спрессованные непереваренные остатки пищи животного или растительного происхождения, отрыгиваемые некоторыми птицами в виде округлого комка.

Pulsuz fraqment bitdi.