Kitabı oxu: «Девять хвостов бессмертного мастера. Том 7»

Серийное оформление – Карки.

Иллюстрация на обложке – Карки.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Д. Соул, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Лисьи пословицы и поговорки

Недопёсок тоже решил приложить лапу к «Лисьему Дао» и старательно записал в книжечку некоторые из своих измышлений.

Шерсть распуши – врага устраши.

Матёрому лису – что мыши, что крысы.

Пролезла морда – и остальное протиснется.

Не можешь переспорить – затявкай.

Не скрипи на тех, у кого гуще мех.

С лапы по горсти – лису нора.

Нору копай – а ухо держать востро не забывай.

Чужие хвосты не считай.

Не смог доесть – не плачь, а в шерсти на боку припрячь.

Любопытство крота сгубило и лису обед подарило.

Две лисы дерутся, а третьей тумаки достаются.

[754] Ху Сюань впервые видит снег

– Куда теперь? – спросил Лао Лун.

– Хочу посмотреть на снег, – без колебаний заявила Ху Сюань.

Когда Лао Лун рассказывал ей о мире смертных, Ху Сюань очень заинтересовал именно снег, и Лао Луну пришлось напрячь воображение, чтобы объяснить, на что тот похож.

– Это пух, только холодный и тает, как лёд. Ты знаешь, что такое лёд?

Ху Сюань кивнула утвердительно. Лисы использовали лёд для разных нужд, в том числе чтобы лизать в особенно жаркий день – охлаждаться.

Добывали же лёд так: в поместье Ху был вырыт очень глубокий колодец. В него спускали бадью с водой и оставляли на ночь. Когда наутро бадью вытаскивали, она была наполнена уже не водой, а льдом. Лисы вытряхивали лёд из бадьи, распиливали и растаскивали кто куда, а бадью вновь наполняли водой и опускали в колодец.

Лисьи знахари использовали лёд в медицинских целях, но Ху Сюань нравилось и просто рассасывать холодный кубик, гоняя его языком по рту. У воды, превратившейся в лёд, был особенный привкус.

– Если снег похож на пух, – заметила Ху Сюань, – то в нём можно и вываляться?

– Можно, если не боишься замёрзнуть, – подумав, ответил Лао Лун.

– Лисы холода не боятся, – сказала Ху Сюань с лёгким снисхождением в голосе.

Лисы, может, и не боялись холода, но любили погреться на солнышке или сбиться в кучу и греться друг о друга. Мех у них тогда распушался, и лисы становились похожими на меховые шары, исполненные важности.

– Тогда – на север, – решил Лао Лун. – Чем севернее, тем холоднее, а значит, и снега больше.

Он не поднимался слишком высоко в небо, чтобы дать Ху Сюань возможность посмотреть на мир смертных, над которым они пролетали.

Хроники того года впоследствии запестрели упоминанием «Парада драконов». В действительности дракон был всего один, но люди склонны преувеличивать, потому насчитали целый гурт¹.

Далеко на север Лао Лун не полетел, снег можно было отыскать и в горах. Он выбрал наиболее заснеженную вершину и стал опускаться. Ху Сюань зачарованно глядела на мерцающее снежное покрывало. Этот блеск что-то напоминал, но она не сразу поняла, что именно, а когда поняла, то на мгновение лицо её омрачилось: так же серебрился мех её учителя, Ху Баоциня.

– Что? – отозвался Лао Лун, почувствовав изменение в её ауре.

– Ничего, – тут же очнулась Ху Сюань. – Просто… глаза слепит, непривычно.

– День солнечный потому что, – сказал Лао Лун, спускаясь ниже и зависая над снежным склоном горы.

Ху Сюань задумчиво поглядела вниз и спросила:

– Как думаешь, в снеге можно лисоваляться?

– Если не боишься намочить шерсть, – ответил Лао Лун и собирался добавить, что для этого лучше спуститься в долину, потому что снег в горах…

Ху Сюань превратилась в лиса и спрыгнула со спины дракона в снег.

– Сюань, – кашлянул Лао Лун, подавившись смешком.

Снег в горах для лисоваляния однозначно не подходил. Шух! и кудрявая лиса провалилась в снег по самые уши: виднелся только кончик хвоста и слышалось сердитое тявканье. Смешок Лао Луна Ху Сюань, конечно же, расслышала и высказала всё, что думает по этому поводу. По-лисьи.

– Ты не лисовальнулась, а лисо… провальнулась, – усмехнулся Лао Лун, превратившись в человека и зависнув над лисопровалом.

Нужно было сообразить, как вытащить Ху Сюань из снежной ловушки. За хвост?

– Хватит издеваться! Помоги мне выбраться! – ещё более сердито затявкала Ху Сюань. – Я выпрыгну, а ты меня подхватишь.

– Хорошо, – согласился Лао Лун. План был хорош.

Ху Сюань изловчилась и прыгнула, но Лао Лун не успел её подхватить, и кудрявый лис провалился обратно в снег – чуть дальше от первого лисопровала.

– Ты не в длину прыгай, а вверх, – сказал Лао Лун, когда в ушах отзвенела лисья ругань, стократно помноженная на горное эхо.

– Я тебе что, заяц? – проворчала Ху Сюань, и кончик её хвоста, едва виднеющийся из снега, встопорщился.

– Мышкуют же лисы? – возразил Лао Лун. – Это то же самое. Только вверх.

Из снежного лисопровала послышалось скрипение. Если лиса начинает скрипеть, то дело плохо! Разумеется, для того, на кого она скрипит. Лао Лун поспешил сделать серьёзное лицо и развёл руки в стороны.

– Прыгай, я подхвачу, – пообещал он.

Ху Сюань ещё немного поскрипела из снега, прежде чем попытаться снова. Лисы долго успокаиваются. Потом она изловчилась и прыгнула – прямо на руки Лао Луна. Тот крепко прижал её к себе и отлетел чуть дальше, к ледяной насыпи, едва присыпанной снегом. Ху Сюань с рук он спускать не спешил, машинально поглаживая её кудрявую шерсть и выбирая из неё снежные комочки.

– Эй, – завозилась Ху Сюань, упираясь лапами ему в грудь, – сколько раз тебе говорить? Я тебе не ручная зверушка, не надо меня гладить!

Лао Лун с явным сожалением наклонился и поставил Ху Сюань рядом с собой на ледяную насыпь. Кудрявый лис тут же обнюхал снег, поскрёб лапой и удивлённо тявкнул: этот не проваливался. Лао Лун объяснил, что снег бывает разный.

– А раньше нельзя было сказать? – ворчливо сказала Ху Сюань, превращаясь в человека. – До того, как я лисонавернулась?

– Ты не дослушала, – возразил Лао Лун. – Я собирался сказать, что снег здесь слишком глубокий для лисоваляния.

Ху Сюань опустилась на одно колено, взяла пригоршню снега и стала его разглядывать, иногда поднося к лицу и пробуя кончиком языка то с одной стороны, то с другой.

– Что ты делаешь? – удивился Лао Лун.

– Лисье любопытство, – кратко, но ёмко ответила Ху Сюань и по-лисьи наморщила нос.

Ей было любопытно, какой снег на вкус и отличается ли ото льда в поместье Ху. А ещё казалось забавным, что снег мягкий, но комкается в пальцах и превращается в ледышки. Забавлялась она этим так долго, что пальцы у неё озябли и покраснели. Лао Лун, заметив это, решительно отнял у Ху Сюань «игрушку» и, взяв её руки в свои ладони, хорошенько на них подул.

– Ещё простудишься, – ворчливо предупредил он.

– Лисы не простужаются, – назидательно заявила Ху Сюань. И чихнула.

[755] Собирая гербарий

– Куда дальше? – осведомился Лао Лун деловито, подхватив Ху Сюань на руки.

– Ты не превратился в дракона, – напомнила Ху Сюань, завозившись у него на руках.

– Я и так переполоха наделал. Ху Сюань заметила, что даже в человеческом обличье у Лао Луна под сапогами так же завиваются облачка, как и в драконьем: от них драконы отталкивались лапами, когда перемещались по воздуху, и, понятное дело, сделаны они были из облаков. Лао Лун сказал, что придал духовной силе такой вид, когда увидел в древней книге мира смертных изображение дракона. Ему показались забавными эти завитушки. Древний художник, не мудрствуя лукаво, рисовал так не только облака, но и волны, и огонь, и дым, и даже кисточку на хвосте драконов. А небесные звери потом подсмотрели за своим царём и стали тоже использовать похожие облачка при полётах.

– Хочешь поглядеть на цветы мира смертных? – спросил Лао Лун.

Они уже летели прочь от гор. Земли внизу напоминали лоскуты пришитой друг к другу ткани разных цветов и форм.

– Но я ведь не знаю, как они называются, – с лисьезнахарской ноткой в голосе возразила Ху Сюань.

– Тогда… – задумчиво протянул Лао Лун, – почему бы не заглянуть в город и не купить какой-нибудь травник? Уверен, люди додумались до того, чтобы записывать названия растений в книгу.

Ху Сюань так воодушевилась предложению, что у неё на голове вылезли лисьи уши. Лао Лун преодолел искушение прикусить кончик уха, который был, конечно, совсем рядом с его лицом… Но тогда Ху Сюань рассердилась бы.

– Только уши спрячь, – со вздохом сказал Лао Лун. – Вон тот город кажется многообещающим: в большом городе непременно должны быть книжные лавки.

Они предусмотрительно спустились на землю вдалеке от города и оставшийся путь проделали пешком, чтобы не привлекать лишнего внимания. Ху Сюань по дороге поймала мышь и со вздохом отпустила её.

– Что с тобой? – удивился Лао Лун, заметив, что по её лицу проскользнула тень.

Ху Сюань совершенно серьёзно ответила, что соскучилась по своей белой мыши, которую оставила на Верхних Небесах. С собой она её не взяла: кто знает, как на обычной мышке скажется сошествие с Небес в мир смертных? Она поручила её заботам одного из слуг дворца Тайлуна, наказав хорошенько приглядывать за зверьком.

Мышка к тому времени избаловалась и была капризной донельзя: ела только еду со стола царя зверей, спала на шёлковой подушке, которую Ху Сюань смастерила специально для неё – очень кропотливая работа, ведь подушка должна была помещаться в клеточку, которую Ху Сюань носила на поясе.

В городе Ху Сюань тоже всё было интересно, так что до книжной лавки они добрались нескоро. Лао Лун терпеливо ждал, когда Ху Сюань преодолеет очередной приступ любопытства, и тогда они уже шли дальше. В книжной лавке посетителей не оказалось.

– Потому что книги страшно дорогие, – сказал Лао Лун, когда Ху Сюань удивилась, – особенно если сделаны из настоящей бумаги. Свитки – те дешевле: бамбука везде полно.

Для Ху Сюань, да и для Лао Луна тоже, бумага не была признаком роскоши. В мире демонов бумагу изготавливал клан осиных демонов, а шёлковую бумагу – клан шелкопрядных. На Небесах за изготовление бумаги отвечал павильон бога деревьев, поскольку для бумаги использовалась древесина. Работа была налажена хорошо, недостатка в бумаге ни там, ни там не было, и библиотеки обоих миров ломились от книг.

Ху Сюань сразу же подошла к полкам, на которых стояли выставленные на продажу книги, и принялась искать нужную. Лао Лун остановился в дверях, разглядывая книжную лавку в целом.

– Книги – дорогое удовольствие, – меланхолично сказал владелец книжной лавки, едва подняв на них глаза. Видно, у него покупатели были нечастые гости.

Лао Лун сунул руку за пазуху, вытащил и небрежно бросил на прилавок несколько драгоценных камней:

– Этого хватит?

Владелец книжной лавки вытаращился сначала на камни, потом на Лао Луна и только теперь признал в нём состоятельного господина. Он сразу же сделался до тошноты услужливым. За эти несколько камней можно было купить поллавки!

Ху Сюань наконец отыскала «Травник» – толстенную громоздкую книгу в потрепанной обложке.

– Уверена, что тебе нужна именно эта? – выгнул бровь Лао Лун. – Выглядит она…

– Она с картинками, – многозначительно сказала Ху Сюань, прижимая книгу к себе.

– А, ну если так, – отозвался Лао Лун, не вполне понимая её восторг.

Они вышли из книжной лавки, владелец долго кланялся им вслед.

– Так я смогу опознать каждое растение, которое увижу, – объяснила Ху Сюань, заметив, что Лао Лун ничего не понял, – только мне нужно её для начала прочесть.

Она поискала глазами в поисках какого-нибудь укромного уголка, но Лао Лун сказал, что лучше зайти в таверну и занять стол на балконе: и мешать никто не будет, и чай можно попить. Одного драгоценного камня хватило, чтобы им выделили целую ложу и дюжину слуг. Лао Лун велел принести чаю и всех слуг отослал. Он полагал, что чаепитие будет долгим: книга-то толстая.

– Ну всё, пошли искать цветы, – воодушевилась Ху Сюань буквально через несколько минут, Лао Лун только-только успел третью чашку пригубить. – Нужно отыскать какую-нибудь лесную поляну. Раздел о лесных растениях выглядит наиболее впечатляюще.

– Разве ты уже всё прочла? – удивился Лао Лун.

– Да что тут читать-то? – небрежно пожала плечами Ху Сюань. – Не только прочла, но и запомнила растения, которые в книге описаны.

– Ого! – с уважением присвистнул Лао Лун.

Город они покинули пешком, но на лесную поляну Ху Сюань Лао Лун донёс прежним способом – держа на руках.

– О! – Ху Сюань восторженно разглядывала поляну.

Тут же она спохватилась, вытащила из цянькуня какой-то странный деревянный ящичек и поставила его на землю.

– Это что? – удивился Лао Лун.

– Для гербария. – Она потёрла руки и решительно вклинилась в высокую траву.

– О! Ого! – то и дело раздавалось из травы.

– Ты смотри, чтобы тебя пчёлы не покусали, – предупредил Лао Лун.

– Лисы пчёл не боятся, – отозвалась Ху Сюань откуда-то из травы. – Ай!..

Вероятно, пчела её всё-таки ужалила. Но Ху Сюань не обратила на такой пустяк никакого внимания и продолжала целенаправленно углубляться в траву. Судя по всему, она уже ползала по поляне на четвереньках, настолько увлеклась.

«Видимо, это надолго», – подумал Лао Лун и решил вздремнуть немного. Трава здесь была мягкая и ароматная, самое то для дневного сна.

Когда он проснулся, то увидел, что Ху Сюань спит рядом, уткнувшись носом ему в бок. Одежда её была перепачкана в цветочной пыльце, а на волосы нацеплялись травинки и веточки. Деревянный ящичек, который она прижимала к себе, битком был набит травой и разными соцветиями.

«Хорошо потрудилась», – подумал Лао Лун, осторожно поцеловав Ху Сюань в макушку.

Жаль только, даже во сне Ху Сюань себя полностью контролировала и кудряшки не вылезли.

[756] Небесный наставник для смертного императора

Пожалуй, можно было уже перестать удивляться, когда с Небес что ни день, то кто-нибудь спускается, но как тут не удивляться, когда вместе с драконами в мир смертных слетели и фениксы? То есть Мин Лу подумал, что это фениксы, потому что у гигантских птиц было золотое оперение и длинные узкие хвостовые перья. А ещё потому, что от них при сошествии разлетались в разные стороны огненно-красные искры.

– Это не фениксы, – снисходительно сказал один из драконов, услышав Мин Лу. – Какой прок посылать фениксов? Они очень небрежно строят гнёзда: всё равно спалят однажды, так зачем утруждаться и строить на века? Это хвостатые драконьи птицы, лучше них гнёзда на Небесах никто не вьёт.

– А как же драконы? – уточнил Мин Лу.

– Драконы гнёзда не вьют, – оскорбился дракон и прекратил разговор.

Мин Лу слонялся у начатого павильона, пока небесные строители не велели ему слоняться где-нибудь в другом месте: никому не хотелось ненароком зашибить смертного императора.

– Мин Лу, – сказал Ли Цзэ, – возвращайся во внутренний сад. Шанцзян-цзинь спустится с минуты на минуту.

Мин Лу был страшно недоволен, что к нему приставили наставника. Когда Ли Цзэ об этом объявил, юный император устроил настоящую истерику. Он считал, что уже знает всё, что полагается знать императорам, и не хотел учиться чему-то ещё. А если он чего-то не знает, так зря, что ли, на него навешали этого советника-советчика, будь он неладен! Как он посмел безраздельно завладеть вниманием его молочного брата? Но эти двое, Ван Жунсин и Чжу Вансян, объединились против него и приняли сторону бога войны. И даже матушка сочла хорошей идеей поучиться у небожителя.

– Предатели, – потрясённо прошептал Мин Лу, – меня окружают одни предатели.

– Лу-эр, – укоризненно вздохнул Ван Жунсин.

– Шанцзян-цзинь, – сказал Ли Цзэ примирительно, – младший из богов войны. Вам будет интересно вместе, поскольку разница в возрасте у вас небольшая.

– Всего-то тысяча лет, – ядовито уточнил Мин Лу.

– Ему было двадцать, когда он вознёсся, – терпеливо объяснил Ли Цзэ. – Он достаточно молод, чтобы стать для тебя не только наставником, но и другом.

Мин Лу кисло сказал, что он лучше бы с чёрной лисой подружился, чем заводить дружбу с богом войны. На это Ли Цзэ ответил, что у лисьего духа смертный император вряд ли выучится чему-нибудь полезному.

«Разве только лисьи дули богам показывать», – мысленно закончил Ли Цзэ.

Недопёсок, кстати говоря, и не собирался дружиться с Мин Лу. Он-то помнил, по чьему приказу его сунули в мешок! А вот с Су Илань они были на короткой лапе. Сяоху так считал: тот, кому нравятся его подкопы, плохим быть не может. К тому же Су Илань сводила Недопёска в императорский лес и показала ему, где находятся змеиные гнёзда и колонии грызунов. Вредителей в последнее время расплодилось, и Сяоху вызвался устроить в лесу «лисью чистку» – переловить и переесть лишних. Некогда ему дружиться со смертным мальчишкой, у которого даже не хватает ума, чтобы запомнить, что он не лиса, а лис.

В общем, пришлось Мин Лу возвращаться во внутренний сад и ждать Шанцзян-цзиня. Учиться у младшего бога войны юный император желанием не горел и не собирался.

«Убедить его, что я и так всё знаю, – решил Мин Лу после размышлений, – и дело с концом. Увидит, что нечему меня учить, и уберётся обратно на Небеса».

Мин Лу был в себе даже уверен. Его с самого детства учили обращаться с оружием, и он считал, что неплохо владеет мечом. Истории о Ли Цзэ он знал буквально наизусть, так что имел представление о том, как Ли Цзэ правил в смертной жизни. Если этому Шанцзян-цзиню вздумается его экзаменовать, он засыплет его цитатами из прочитанных книг. Шанцзян-цзинь скажет Ли Цзэ, что Мин Лу в дальнейшем обучении не нуждается, и тогда от него отстанут.

План был хорош, и Мин Лу воцарился во внутреннем саду, дожидаясь сошествия младшего бога войны.

Шанцзян-цзинь воспользовался собственной духовной силой для сошествия, так что в саду появился внезапно и без фанфар. Портал ещё предстояло починить: на Небесах вокруг него ходили настройщики, озадаченно чесали затылки и никак не могли взять в толк, отчего испортился.

Мин Лу едва не подскочил на месте, когда младший бог войны появился прямо перед ним. В прошлый раз он видел его лишь мельком и теперь беззастенчиво на него уставился.

Шанцзян-цзинь явился закутанным в плащ с широкими наплечниками. Доспехи он надевать не стал, рассудив, что для обучения юного императора они не понадобятся, да и вообще воспринял это поручение как возможность отдохнуть от небесных дел. Наставлять смертных ему ещё случая не представлялось, но другие боги рассказывали, что это легко и просто, ведь смертные – все равно что дети.

– Шанцзян-цзинь прибыл, – доложил младший бог войны, сделав вид, что не замечает неподобающе пристального взгляда юного императора.

– Это твоё имя? – уточнил Мин Лу. – Странное оно какое-то, и произносить его сложно. Я не буду тебя так называть. Придумай какое-нибудь другое.

Шанцзян-цзинь изумлённо уставился на него:

– Что значит – придумай? У каждого то имя, какое ему дали. С какой стати его менять?

– С такой стати, что я император и не хочу ломать язык, выговаривая его, – отчеканил Мин Лу. – Да и вообще оно на имя не похоже. Слишком длинное, нужно его сократить.

– Со… сократить? – задохнулся Шанцзян-цзинь. – Несказанно невежливо осуждать чужое имя.

– Я император, мне можно, – уверенно объявил Мин Лу. – Если хочешь быть моим наставником, назовись как-нибудь иначе. Я уже два раза язык прикусил, пытаясь его выговорить.

Шанцзян-цзинь выразительно на него посмотрел, но Мин Лу нисколько не смутился. Он император, он может говорить что заблагорассудится, тем более язык действительно болел.

– Шанцзян-цзинь – так полагается обращаться к младшему богу войны, – сказал наконец Шанцзян-цзинь. – Это военный чин, а не имя.

– Я так и знал, – торжествующе кивнул Мин Лу. – И как тебя зовут на самом деле?

– Этого я тебе не скажу, – возразил Шанцзян-цзинь. – Настоящие имена богов должны оставаться скрытыми от смертных.

– Ли Цзэ это скажи, – посоветовал Мин Лу. – Все называют его по имени.

– Генерал Ли – старший бог войны. И ты так уверен, что по-настоящему его зовут именно так?

– Его зовут так, как он себя называет. Я знаю, что он принадлежал к династии Хэ, но в легендах никто и никогда не называет его Хэ Цзэ, потому что он основал царство Ли и назвался Ли Цзэ.

– Ты знаешь древнюю историю, – несколько удивился Шанцзян-цзинь.

– В этом царстве поклоняются богу войны, – надменно сказал Мин Лу. – Конечно же, я знаю древнюю историю. Я вырос на рассказах о Ли Цзэ. Моя ма… Священная змея рассказывала мне о нём. Его испокон веков звали Ли Цзэ. Поэтому ты должен придумать себе имя покороче и попроще.

– Не вижу связи, – нахмурился Шанцзян-цзинь. – Если тебе брошен вызов, ты должен его принять. Почему другие должны менять свои имена, если ты не можешь их выговорить?

– Потому что я император! И все должны меня слушаться.

– Я бог, а не твой поданный, – возразил младший бог войны. – Я тебя слушаться не обязан.

– Раз тебя приставили ко мне наставником, – вздернул нос Мин Лу, – это делает тебя моим поданным, а значит, слушаться ты меня обязан. Или я сам тебе имя придумаю.

«И почему он ещё не бежит отказываться от должности наставника?» – подумал Мин Лу в то же самое время. Он ведь уже долго испытывает его терпение.

Но Шанцзян-цзинь и ухом не повёл. Старший бог войны дал ему поручение, и он его выполнит. Хотя, признаться, нахальство смертного мальчишки вызывало стойкое желание взять и выдрать его за ухо. Не будь он императором…

– Тебе придётся называть меня Шанцзян-цзинем, – сказал младший бог невозмутимо. – Император ты или нет, к наставникам и вообще старшим нужно обращаться с должным почтением.

– Тогда я буду называть тебя дедулей!

– Де… что? – потрясённо переспросил Шанцзян-цзинь.

– Пусть ты и выглядишь молодо, – довольно пояснил Мин Лу, – но тебе ведь один Шинсяо знает сколько лет, поэтому будет только справедливо называть тебя дедулей.

[757] «Дедуля» с секретом

– Неслыханно! – воскликнул Шанцзян-цзинь. – Ты не можешь так ко мне обращаться!

– Почему? – невинно спросил Мин Лу. – Это же должное почтение, которого ты от меня потребовал, дедуля.

– Не смей!

– Тогда я вообще никак не буду тебя называть, – решил Мин Лу. – Всегда можно просто «тыкать».

Шанцзян-цзинь кое-как справился с нахлынувшим на него раздражением, напомнив себе, что это поручение старшего бога войны и его нужно выполнять, даже если всё существо восстаёт против. Ему ещё нужно было решить, чему учить Мин Лу, и он подумал: «Манерам уж точно».

Мин Лу, словно бы догадавшись о его мыслях, спросил:

– И чему ты будешь меня учить?

– Для начала я тебя проэкзаменую, – объяснил Шанцзян-цзинь. – Погляжу, как ты управляешься с мечом.

– Ты же бог. Понятное дело, что у меня не будет ни шанса. Это не честно.

– Я не буду использовать духовную силу, так что всё честно. У тебя ведь есть меч?

Меч у Мин Лу был, и он даже принёс его с собой, но пока ждал сошествия небесного наставника, приставил его к дереву – устал держать. Он сходил и принёс его. Этот меч передавался в династии из поколения в поколение и был выкован в незапамятные времена, но всё же не настолько давно, чтобы быть ровесником Ли Цзэ или Шанцзян-цзиня. Тем не менее, это было хорошее оружие.

– Вот только он не заточен, – заметил Мин Лу. – Его нельзя заточить: лезвие на другой же день становится тупым. Такие называют мечами мира.

– Мы ведь не собираемся сражаться, – возразил Шанцзян-цзинь. – Церемониальное оружие подойдёт.

– Ага, – сказал Мин Лу непередаваемым тоном, – а у самого-то боевое оружие. Я даже отсюда вижу, какой он острый.

– Я ведь даже не вытащил его из ножен, – после озадаченной паузы произнес Шанцзян-цзинь. – Откуда ты знаешь, что он острый?

– Оттуда, что ты бог войны, а я сильно сомневаюсь, чтобы боги войны носили затупленные мечи. Какие же они тогда боги войны после этого?

Меч у Шанцзян-цзиня действительно был наточен. Остроту клинка проверяли, бросая на него шёлковый платок. Шанцзян-цзиню не пришлось бы даже взмахивать мечом, чтобы рассечь его, настолько тот был остер.

– Я могу не вынимать его из ножен, – подумав, сказал Шанцзян-цзинь, – если ты боишься пораниться.

– Неслыханно! – воскликнул Мин Лу тем же самым тоном, что и Шанцзян-цзинь. – Это прямое оскорбление императора!

– Тогда ладно, – пожал плечами Шанцзян-цзинь и обнажил меч.

– Я, конечно, не бог войны, – протянул Мин Лу и вытащил меч из ножен, – но в себе уверен. Меня с детства учили обращаться с оружием.

– Вот и поглядим. Младший бог войны даже не снял плаща, полагая, что в поединке смертного и небожителя преимущество остаётся за последним. Духовную силу он, как и обещал, не использовал. Но Шанцзян-цзинь не ожидал, что Мин Лу действительно умеет обращаться с мечом и окажется достаточно сильным, чтобы даже начать его теснить. Мин Лу был сильным, хоть по его виду и не скажешь. Для смертного, разумеется.

Они в очередной раз скрестили мечи. Мин Лу поднажал и едва ли не упёрся плечом Шанцзян-цзиню в грудь. Но он тут же отскочил и опустил меч, с растерянным видом поглядев на своё плечо. Ему показалось, что он упёрся во что-то мягкое, в то, чего у бога войны не должно быть по определению. Мин Лу уставился на Шанцзян-цзиня.

– Что это ты так на меня смотришь? – не понял тот.

– А у тебя… – начал Мин Лу, но не стал договаривать. Видимо, взгляд его был настолько красноречив, что Шанцзян-цзинь всё понял. Он выронил меч и руками крест-накрест закрыл грудь. На лицо его наползла краска негодования.

– Ага, – сказал Мин Лу потрясённо, – так ты не дедуля, а бабуля?

Шанцзян-цзинь заскрипел зубами. Отправляясь в мир смертных, он не надел доспехи, полагая это излишним. Но этот смертный мальчишка узнал его тайну, которую он тысячи лет скрывал, просто случайно врезавшись в него плечом во время поединка.

– Ты… – протянул Шанцзян-цзинь, направляя на него меч.

– Если ты женщина, – сказал Мин Лу озадаченно, – зачем притворяться мужчиной?

– Потому что все боги войны мужчины.

– Ну, была бы богиня войны, а не бог, – возразил Мин Лу, потирая плечо, всё ещё хранившее мягкость чужой груди. – Что это ты так на меня смотришь? – тут же вскинулся он, потому что взгляд Шанцзян-цзиня ничего хорошего не предвещал.

– Да вот размышляю, убить тебя или просто отрезать тебе язык, чтобы ты не сболтнул лишнего генералу Ли, – совершенно серьёзно сказал Шанцзян-цзинь, задумчиво поглядывая на свой меч.

[758] Богиня войны

– Со мной так нельзя поступать, – важно и с назиданием заявил Мин Лу, – царство во мне нуждается.

– Думаю, царство переживёт, – пробормотал Шанцзян-цзинь, но меч всё же вложил в ножны.

Что бы он сказал Ли Цзэ, если бы действительно заставил Мин Лу навсегда замолчать? Что на тренировке допустил оплошность и не рассчитал силу удара? Простых смертных убивать было запрещено Небесным Дао, и никакие оправдания не смягчили бы суровости приговора – разжалования из богов и ссылки на Нижние Небеса, а то и вовсе в мир смертных, чтобы на своей шкуре прочувствовать, как тяжко живётся обычному человеку.

– Ну правда, – не унимался Мин Лу, – зачем скрывать-то? На Небесах, я слышал, богинь полным-полно.

– Богинь войны не бывает.

– Но ты-то как-то вознёс… лась, – споткнулся Мин Лун на слове, – причём сразу в боги войны.

Шанцзян-цзинь поморщился, но ответил, переходя на «женскую речь»:

– При жизни я переоделась мужчиной, чтобы пойти на войну. Но женщинам было запрещено участвовать в сражениях. Если бы меня разоблачили, то немедленно казнили бы.

– А тебя разоблачили? – навострил уши Мин Лу. Он любил слушать старые истории.

– А ты как думаешь? – рассерженно спросил Шанцзян-цзинь. – Вознеслась бы я, если бы меня казнили?

– О вознесениях я мало знаю, – возразил Мин Лу. – И что было дальше? Ты совершила много подвигов, тебя назначили генералом, а потом объявили о твоём обожествлении?

– Примерно так всё и было, – кивнул Шанцзян-цзинь и, заметив подозрительный взгляд Мин Лу, нахохлился: – Что? Не веришь?

– А тебя, случаем, не Му Лань зовут? – спросил Мин Лу. Легенду о женщине-воительнице он тоже читал, и её история подозрительно напоминала то, что рассказывал младший бог войны.

– Нет, – с возмущением сказал Шанцзян-цзинь, – меня же не разоблачили.

– Тогда как? – спросил Мин Лу.

Шанцзян-цзинь понял, что от Мин Лу не отвязаться, и неохотно назвался:

– При жизни меня называли Сы-гунчжу², я была четвёртой дочерью правителя царства Вэй. Я переоделась мужчиной, сбежала из дворца и ушла на войну.

– Разве тебя не искали? – удивился Мин Лу.

– Ты даже не представляешь, что может сделать с лицом кусок пемзы, – серьёзно сказал Шанцзян-цзинь.

– Ты испортила себе лицо? – поразился Мин Лу.

– Я хотела презреть жалкую долю четвёртой дочери. Царство Вэй проигрывало. Меня всё равно ждала бы участь заложницы или рабыни. Лучше сражаться до последнего вздоха и погибнуть на поле брани.

– Но ты не погибла, – задумчиво протянул Мин Лу, пытаясь вспомнить историю, – тебя даже сделали генералом.

– Царство Вэй всё равно проиграло. Одному генералу не изменить ход войны.

– Если ты не генерал Ли, – машинально добавил Мин Лу.

Шанцзян-цзинь согласно кивнул.

– И ты продолжаешь притворяться мужчиной даже после вознесения. Так ли это необходимо? – с сомнением спросил Мин Лу.

– Теперь уже было бы неудобно признаваться, – слегка смутился Шанцзян-цзинь. – Другие боги войны… хм… не оценили бы такого поступка.

Мин Лу, обладая хорошим воображением, живо представил себе, как боги войны сидят вместе в купальне, а тут Шанцзян-цзинь встаёт и говорит: «Извините, но я не мужчина, а женщина».

– Интересно! – вырвалось у Мин Лу. – Может, и оценили бы.

– Ты о чём сейчас подумал?! – взвился Шанцзян-цзинь.

– А как ты по-настоящему выглядишь? – спросил Мин Лу, сделав вид, что ни о чём подобном не думал. – А как ты себя называешь теперь, после обожествления?

– Анъян. И не вздумай звать меня по имени! – едва ли не свирепо предупредил Шанцзян-цзинь, заметив, что Мин Лу собирался что-то сказать. – И никаких бабуль! – прибавил он тут же, безошибочно догадавшись, что Мин Лу скажет дальше.

Мин Лу сделал постное лицо, но решил не спорить, тем более что настоящего лица Шанцзян-цзиня он ещё не увидел. О чём тут же напомнил.

Шанцзян-цзинь огляделся по сторонам, махнул перед собой рукавом, меняя лица.

– Ух ты! – вырвалось у Мин Лу.

– Что за оскорбительный возглас? – вспыхнула богиня, в которую превратился Шанцзян-цзинь.

Удивление Мин Лу можно было понять. Не считая светлых волос, выглядела богиня точь-в-точь как принцесса Ланьхуа или, какой видел её Мин Лу, вдовствующая императрица.

[759] Тысячеликая змея

– Я просто удивился, – сказал Мин Лу. – Ты вылитая матушка. Если волосы вычернить, так не отличишь.

– Что? – сердито спросила Анъян. – Нисколько мы не похожи.

Вдовствующую императрицу Шанцзян-цзинь видел мельком, когда забирал на Небеса поверженного змеиного демона.

– Похожи, – настаивал Мин Лу, – иначе бы я не удивлялся.

Анъян махнула перед собой рукавом, в воздухе появился лист бумаги. Мин Лу вытаращился на очередное «чудесное явление», хотя давно уже было пора перестать удивляться. Из рукава богиня извлекла кисть, взмахнула ею над бумагой, быстрыми, широкими мазками рисуя портрет священной змеи.

– Это кто? – не понял Мин Лу, поглядев на портрет.

– Твоя мачеха, – сказала Анъян. – Ты слепой?

– Матушка не так выглядит, – возразил Мин Лу. – Ты рисовать не умеешь.

– Это я-то не умею? – взвилась Анъян. – Портреты, которые я рисую, украшают стены Небесного дворца, настолько они хороши!

– Про это я ничего не знаю, – сказал Мин Лу, – только на матушку совсем не похоже.

– Тогда возьми и сам нарисуй, – оскорблённым тоном велела Анъян.

– А ты можешь… – Мин Лу попытался повторить жест богини войны, когда та материализовала бумагу.

Анъян взмахнула рукавом, создавая ещё один лист бумаги, и с насмешливой улыбкой протянула Мин Лу кисть. Юный император был в себе уверен. Пусть его портреты и не развешивали по стенам дворцового комплекса, но матушка его всегда хвалила, когда он рисовал её или Ван Жунсина. Надо заметить, похвала была заслуженной: Мин Лу хорошо справлялся, а в рисовании вдовствующей императрицы так набил руку, что мог бы сделать это даже с закрытыми глазами.

– Вот это, – сказал Мин Лу назидательно, – портрет матушки.

– Ты меня нарисовал, глупый мальчишка, – сердито сказала Анъян, поглядев на портрет.

– Я матушку рисовал, – возразил Мин Лу, – но это лишь доказывает, что вы похожи.

– Твоя мачеха вот так выглядит, – сказала Анъян, хлопнув ладонью по нарисованному ею портрету.

– Матушка выглядит так, – не сдавался Мин Лу, держа нарисованный им портрет на высоко поднятой руке.

– А вот и не так!

– А вот и так!

Дело закончилось бы ссорой, но тут в саду появилась Су Илань. Она вышла погреться на солнце, но услышала, как кто-то спорит в саду, и решила взглянуть.

– Матушка! – обрадовался Мин Лу и тут же исправился: – То есть Шэнь-Су. Она нас и рассудит! Матуш… Шэнь-Су, это…

– Я знаю, кто это, – сказала Су Илань, окинув Анъян пристальным и не слишком довольным взглядом. Удивлённой она не казалась.

– Знаешь? – недоверчиво уточнила Анъян. – Откуда?

Су Илань снисходительно усмехнулась:

– Энергию Инь от энергии Ян легко отличить.

– До сих пор никто не отличал, – нахмурилась Анъян.

Су Илань только фыркнула и обратила всё внимание на Мин Лу:

– Хуан-эр, разве у тебя сейчас не должен быть урок каллиграфии?

– Ли Цзэ сказал, чтобы я занимался с небесным наставником, – ответил Мин Лу, покосившись на богиню войны.

– Как я погляжу, на урок это нисколько не похоже, – выгнула бровь Су Илань. – Не подойди я, вы бы друг другу в волосы вцепились.

– А! – воскликнул Мин Лу и показал Су Илань оба портрета. – Вот.

Су Илань поглядела на портреты и уточнила:

– И что это?

– Один из них твой портрет, – сказала Анъян, – но этот глупый мальчишка уверяет, что мы с тобой на одно лицо.

– Матуш… Шэнь-Су, – опять исправился Мин Лу, – скажи же, вы с Анъян похожи? Она просто рисовать не умеет.

– Говорила же не называть меня по имени! – рассердилась богиня войны. – И я умею рисовать.

Су Илань засмеялась, прикрыв лицо рукавом.

– Что смешного? – недовольно спросила Анъян.

– Пусть лучше Ли Цзэ вас рассудит, – сказала Су Илань. – Ему не привыкать.

– Но…

Су Илань потянулась, поглядела на солнце и сказала:

– День сегодня замечательный. Самое время немного размяться.

– Что? – не понял Мин Лу.

Су Илань, не ответив, вернулась во дворец. Некоторое время спустя оттуда послышались испуганные возгласы, беготня, а потом вопль, в котором Мин Лу узнал голос Чжу Вансяна:

– Ах ты змеюка! Тысяча лет прошла, а ты от меня никак не отстанешь!

Мин Лу и Анъян переглянулись, но решили не вмешиваться, а пойти искать Ли Цзэ, чтобы он их рассудил – как и посоветовала Су Илань. Богиня войны превратилась обратно в Шанцзян-цзиня.

Ли Цзэ обсуждал детали постройки павильона со строителями. На большом столе в саду разложили чертежи, в которые все поочерёдно тыкали пальцами во время обсуждения.

Недопёсок вертелся тут же. Ему во всём хотелось поучаствовать, поэтому он поставил передние лапы на стол и с умным видом разглядывал чертежи, в которых ничего не понимал. Норы он рыл и безо всяких чертежей. Заметив Шанцзян-цзиня, Сяоху тут же юркнул под стол и спрятался там.

Пока младший бог войны приветствовал Ли Цзэ, Мин Лу наклонился и заглянул под стол. Два мерцающих лисьих глаза уставились на него.

– Лиса, ты что там делаешь? – спросил Мин Лу.

– Меня здесь нет, – страшным голосом проскрипел Недопёсок.

Мин Лу распрямился, озадаченный этим ответом, но отвлёкся на спор с портретами. Шанцзян-цзинь уже показывал оба портрета Ли Цзэ и просил рассудить, какой из них изображает вдовствующую императрицу. Ли Цзэ отчего-то засмеялся. Мин Лу недовольно на него воззрился.

– Дело в том, – проговорил Ли Цзэ, продолжая смеяться, – что священную змею каждый видит по-разному. Вы оба правы и неправы одновременно.

– Тогда почему матушка сказала, что ты можешь нас рассудить? – не понял Мин Лу.

– Не обращайся к старшему богу войны столь непочтительно, – оборвал его Шанцзян-цзинь.

– Ха, – сказал Мин Лу, приосанившись, – как хочу, так и обращаюсь.

Ли Цзэ оборвал начинавшуюся перепалку повелительным жестом:

– Будет вам! Су Илань так сказала, потому что только я один вижу её настоящее лицо. И если вам интересно взглянуть…

Он вытащил из рукава сложенный вчетверо портрет и развернул его.

– Но это же вообще другой человек, – покачал головой Мин Лу после паузы.

– Об этом я и говорю, – кивнул Ли Цзэ.

– Змеиный морок? – спросил Шанцзян-цзинь, подумав.

– Каждый видит то, что ему нравится, – объяснил Ли Цзэ. – Ты, Мин Лу, видишь в Су Илань твою мать, принцессу Ланьхуа. А ты, Шанцзян-цзинь, кого-то ещё. В прежние времена было так же, – с улыбкой добавил он, – никому не удавалось написать портрет Юйфэй, потому что Су Илань – змея с тысячей лиц. И если я ответил на ваши вопросы, давайте каждый вернётся к тому, чем был занят до этого.

Шанцзян-цзинь тут же поклонился Ли Цзэ и сказал, что они вернутся к прерванному уроку. Мин Лу, прежде чем уйти, заглянул под стол. Чернобурки там уже не было. Мин Лу подумал, что Недопёсок вырыл очередную нору и через неё улизнул.

Недопёсок именно это и собирался сделать.

Он не знал, какое наказание грозит тому, кто показывает лисьи дули богам, поэтому решил перестраховаться и любым способом избежать встречи с Шанцзян-цзинем, который вдруг объявился во дворце. Кто знает, зачем он тут объявился! Может, чтобы выдрать Недопёска за уши или оттаскать за хвост. Лучше подрыться под стол и улиснуть через новую нору в подземные галереи и отсидеться там.

«Так и сделаю», – решил Недопёсок, но не успел.

Только он приметил подходящее место и загрёб когтями первую горсточку земли, под столом открылся портал. Аккурат из портала высунулась рука, ухватила Недопёска за шкирку и утащила его в неизвестность.

[760] Камень на пояснице

Оставаться во дворце постоянно Шанцзян-цзинь не пожелал и к вечеру вернулся на Небеса.

Мин Лу нисколько не испугался, когда Шанцзян-цзинь пригрозил ему расправой, если он разболтает секрет младшего бога войны. Во дворце ему ничто не грозит, а если Шанцзян-цзинь перейдёт черту, то Мин Лу сразу же нажалуется Ли Цзэ или матушке, уж они-то его приструнят!..

Мин Лу чужие секреты хранить умел, но его несколько озадачивало сделанное им открытие: Шанцзян-цзинь на самом деле женщина по имени Анъян и только притворяется мужчиной, потому что богами войны на Небесах женщины быть не могут. Мало того, эта женщина – вылитая матушка!

А Мин Лу хорошо помнил, что сказал министрам, когда они вздумали его женить. Он сказал тогда, что женится, только если они разыщут ему невесту, похожую на вдовствующую императрицу. Они-то так и не нашли, а вот он сам – нашёл, пусть и совершенно случайно. Конечно, характер у Анъян вдвое хуже, чем у матушки – плохо же Мин Лу знал свою мачеху, иначе не считал бы так! – и волосы светлые, а не чёрные, и лет ей, должно быть, тысяча, но она ему всё равно нравится. Но не может же он жениться на ней? Или может?

Поразмыслив, Мин Лу решил посоветоваться с Ван Жунсином. Шанцзян-цзинь ведь сказал молчать и не говорить об этом с Ли Цзэ, но не упомянул, что нельзя рассказывать кому-то ещё. А Ван Жунсин не из болтливых и может дать дельный совет. Конечно, в последнее время он совсем отбился от рук, но виноват в том, разумеется, не сам Ван Жунсин, а – чтоб его! – бывший евнух, который от него ни на шаг не отходит. И Мин Лу отправился в покои молочного брата, где его глазам предстало вопиющее зрелище. Чжу Вансян лежал на кровати ничком, уткнувшись лицом в сцепленные руки. Ван Жунсин сидел на краю кровати и, как показалось Мин Лу, взволнованно смотрел на Чжу Вансяна.

– Вы… – задохнулся Мин Лу. Он осёкся и уставился на поясницу Чжу Вансяна внимательнее. Теперь, когда он был близко к кровати, он заметил, что Ван Жунсин водит по спине Чжу Вансяна не ладонью – плоским камнем-голышом, а у дальнего окна стоит тигель, у которого хлопочет старый слуга, с величайшей осторожностью нагревая над огнём ещё один камень-голыш.

– Что это вы делаете? – после ошеломлённого молчания спросил Мин Лу.

– У Сяогуна поясницу прихватило, – объяснил Ван Жунсин.

– А камнем-то зачем? – всё ещё не понимал Мин Лу.

– Ты что, никогда не видел, как нагретыми камнями лечат прострелы в спине? – не слишком довольно спросил Чжу Вансян, которого резкий голос Мин Лу вырвал из приятной дрёмы.

Мин Лу медленно покачал головой. Ван Жунсин терпеливо принялся объяснять, в чём состоит лечение камнями. Чжу Вансян изредка добавлял пару словечек. Мин Лу обо всём этом слышал впервые и круглыми глазами смотрел, как старый слуга забирает уже остывший камень и кладёт на его место только что нагретый. Разумеется, во дворце лекари не использовали столь грубые методы. Это были хитрости простонародья, которых Чжу Вансян за тысячу лет перерождений изучил превеликое множество.

– И почему у тебя прихватило поясницу? – с подозрением спросил Мин Лу.

– Змеюка эта меня добрых два часа по дворцу гоняла, – проворчал Чжу Вансян, – вот и вступило.

– Не называй матушку змеюкой, – страшно возмутился Мин Лу. – Как ты смеешь!

– Если бы ты не стал убегать, – заметил Ван Жунсин, – она бы за тобой и не погналась.

– Ничего не могу с собой поделать, – со вздохом признался Чжу Вансян.

Змей и демонов он до сих пор боялся. А тут сразу два в одном, ноги сами понесли, едва он увидел ползущую к нему белую змею.

– Ты что-то хотел, Лу-эр? – спохватился Ван Жунсин. – У тебя был озабоченный вид, когда ты вошёл.

– А… да… – рассеянно сказал Мин Лу, машинально следя за движением камня по спине Чжу Вансяна. – А если камень раскалить?

– Лу-эр!

– Если сможешь вытащить раскалённый камень голыми руками из огня, – сказал Чжу Вансян, усмехаясь, – и не обжечься при этом, то с тебя снимается всяческая вина.

– Какая-какая вина? – переспросил Мин Лу.

– Любая. Раньше так испытывали тех, кого подозревали в преступлениях, – объяснил Чжу Вансян. – Если не обожжёшься, значит, невиновен.

– Чушь какая! – рассердился Мин Лу. – Ведь обожжёшься же?

– То-то и оно, – согласился Чжу Вансян, – а всё-таки были случаи, когда люди проходили это испытание.

– Не бывает так! – возмутился Мин Лу. – Это же раскалённый камень. Кожа до мяса слезет, если за него руками схватишься. Ты это всё выдумываешь!

– Я своими глазами видел, – возразил Чжу Вансян, – как один человек продержал раскалённый камень в ладонях и не обжёгся.

– Значит, это был колдун, – категорично заявил Мин Лу.

– Должно быть, – согласился Чжу Вансян. – Или просветлённый.

– Кто? – переспросил Мин Лу.

Чжу Вансян терпеливо объяснил и добавил:

– Думаю, Цзэ-Цзэ тоже смог бы.

– Тогда или сейчас? – уточнил Мин Лу.

– Можешь спросить у Цзэ-Цзэ, если тебе так интересно, – ухмыльнулся Чжу Вансян.

– Спешу и падаю, – проворчал Мин Лу.

Ван Жунсин между тем отдал остывший камень старому слуге и положил на поясницу Чжу Вансяну нагретый камень. Чжу Вансян крякнул и опять уткнулся лицом в руки.

– Так, – напомнил Ван Жунсин, – зачем ты пришёл, Лу-эр?

Мин Лу сердито засопел. Ван Жунсин, вероятно, ничего такого в виду не имел, но Мин Лу почудилось, что его присутствие молочному брату в тягость. Но на этот раз Мин Лу сдержался и стал закатывать ставшие привычкой скандалы: ему ведь нужен был дельный совет, а только Ван Жунсин мог его дать. Ну и, пожалуй, этот – чтоб его! – бывший евнух.

Мин Лу набрал полную грудь воздуха, одним махом выдохнул и сказал:

– Я, кажется, нашёл себе жену, но не знаю, как к ней подступиться.

[761] Советчики. Часть первая

– Чего уставились? – тут же вспыхнул Мин Лу, поскольку у Ван Жунсина и Чжу Вансяна было столько изумления во взгляде, что хватило бы на всех жителей столицы и ещё осталось бы.

– Ты… что сделал? – переспросил Ван Жунсин. – Нашёл себе… кого?

– Жену, – повторил Мин Лу.

– И… где нашёл? – с запинкой уточнил Ван Жунсин.

– Во дворце.

На лице Ван Жунсина обозначилась сосредоточенная задумчивость. Он пытался припомнить всех женщин во дворце и определить, какая из них могла завладеть вниманием Мин Лу. На ум никто не приходил. Они все были слишком заурядны, чтобы вызвать интерес у юного императора, да и не находилось во дворце женщин подходящего возраста: придворные дамы и служанки были значительно старше Мин Лу. Об этом позаботились министры, радеющие о чистоте крови правящей династии. Но если Мин Лу увлёкся какой-то из дворцовых женщин…

– И… кто это? – осторожно спросил Ван Жунсин.

– Помнишь младшего бога войны, которого мне прислали в наставники? – спросил Мин Лу, и Ван Жунсин кивнул. – Так вот, это вовсе не бог войны. Это богиня войны. Что у вас за лица?

– Богиня войны? – подозрительно уточнил Чжу Вансян. – А разве на Небесах есть богини войны?

– В том-то и дело. Она притворилась мужчиной, чтобы стать богом войны, потому что богинь войны не бывает, – выпалил единым духом Мин Лу.

– А её не Му Лань, случаем, зовут? – с ещё большим подозрением спросил Чжу Вансян.

– А вот и нет! – торжествующе сказал Мин Лу, страшно довольный, что хоть в чём-то обошёл его. – Её зовут Анъян.

– Да ладно! – не слишком понятно отозвался Чжу Вансян и даже приподнялся на локтях.

– Что? – насторожился Мин Лу. – Как будто ты её знаешь!

– Да это довольно нашумевшая история была, – кивнул Чжу Вансян. – Четвёртая принцесса сбежала из дворца на войну и прославилась военными подвигами. Правда, войну их царство всё равно проиграло, но люди запомнили бесстрашную воительницу.

– А разве её разоблачили? – нахмурился Мин Лу. – Она сказала мне, что никто её не узнавал до самого конца.

– Ну, люди тоже не дураки, – неопределённо заметил Чжу Вансян. – Как будто нельзя женщину от мужчины отличить. Если она, конечно, не воспользуется колдовством и не заморочит тебе голову, – сердито добавил Чжу Вансян, имея в виду Мэйжун. – Но та колдуньей не была.

– И что с ней стало? – спросил Ван Жунсин.

– Бесследно исчезла.

– Вознеслась, – важно сказал Мин Лу.

– Вероятно, – кивнул Чжу Вансян. – И что же, ты эту Анъян себе в жёны прочишь?

– Что за ухмылка? – вспыхнул Мин Лу. – Ты же не видел, какая она красавица!

– Знаю я этих красавиц, – проворчал Чжу Вансян. – Она же тебе в бабки годится. Небожительницы только выглядят молодо.

– Ты, допустим, тоже старый дед, – съязвил Мин Лу.

– Тело-то у меня двадцатипятилетнее, – возразил Чжу Вансян.

Ван Жунсина беспокоило другое. Конечно же, если Мин Лу заговорит о женитьбе на небожительнице, министры только обрадуются. История знавала примеры, когда феи или богини вступали в связь с простыми смертными и рожали им сыновей, которые непременно становились героями древности. Но так ли уж нужен смертный муж богине войны, которая, к слову, притворяется мужчиной и вряд ли захочет раскрыть себя по такой банальной причине?

– А эта богиня хочет стать твоей женой? – утончил Ван Жунсин.

– Да, – уверенно сказал Мин Лу, – только она об этом ещё не знает.

– Ясно, – непередаваемым тоном сказал Ван Жунсин. – Лу-эр…

– Ничего не хочу слышать, – категорично сказал Мин Лу. – Мнения твоего я не спрашиваю. Мне нужен совет, как завоевать её благосклонность.

Ван Жунсин вздохнул, поняв, что Мин Лу должен набить эту шишку, чтобы поумнеть, и сказал:

– Начни с подарка. Женщинам нравится, когда им дарят подарки.

– Не уверен, что это хороший совет, – живо возразил Чжу Вансян. – Мэйжун так и не удалось угодить. Женщины привередливы, а Анъян так вообще небожительница.

– И что ты предлагаешь? – шумно засопел носом Мин Лу.

Чжу Вансян задумался ненадолго, припоминая, как Ли Цзэ завоёвывал строптивую красавицу, и, с трудом сдерживая смех, сказал:

– Не будь она богиней войны, ты мог бы показать ей, как управляешься с мечом. Но, боюсь, она всё буквально воспримет.

Мин Лу тоже не понял насмешки и досадливо отмахнулся:

– Уже. Я её и разоблачил, когда показывал, как с мечом управляюсь.

– Как? – заинтересовался Чжу Вансян, поскольку Мин Лу покраснел, сказав это. – Промахнулся и уткнулся ей лицом в грудь?

– Плечом, – сказал Мин Лу и непроизвольно потрогал руку, словно всё ещё чувствовал предплечьем мягкость груди небожительницы.

– Хм… – неопределённо протянул Чжу Вансян.

– Что? – сердито спросил Мин Лу.

– И она тебя за это не побила? – уточнил Чжу Вансян.

– Что? – вспылил Мин Лу. – Императоров нельзя бить!

– Женщинам можно, – возразил Чжу Вансян. – Ты бы видел, какую оплеуху вкатила змеюка Цзэ-Цзэ! Просто загляденье!

– Не может такого быть, – после паузы сказал Мин Лу. – Матушка никогда не позволила бы себе ничего подобного.

– Как знать, как знать. Но если эта небожительница тебя не отлупила… – многозначительно произнес Чжу Вансян и умолк.

– Если, то что? – прицепился к нему Мин Лу. – Вот что у вас за привычка – говорить и не договаривать? Терпеть такое не могу! Если начал, так договаривай до конца, или вообще рта не раскрывай.

– Просто пойди и покажи ей, что ты мужчина и достоин её благосклонности, – сказал Чжу Вансян повелительно.

– Как показать? – не понял Мин Лу.

– Берёшь и целуешь. Прямо в губы. А пока не опомнилась…

– Что?! – разом воскликнули Мин Лу и Ван Жунсин.

– Что? – не моргнув глазом, ответил Чжу Вансян.

– Это… дерзость и неподобающее поведение, – настоял Мин Лу.

– Если у тебя, конечно, хватит смелости, чтобы взять и поцеловать женщину, – коварно добавил Чжу Вансян.

– Сяогун, – беспокойно сказал Ван Жунсин, – но если Лу-эр так сделает, эта небожительница… Она же богиня войны. Страшно даже представить.

Чжу Вансян сделал многозначительное лицо, и Ван Жунсин понял, что именно на это он и надеется. Действительно, если сам не можешь проучить царственного мальчишку, почему бы не предоставить это другим?

– Сяогун… – укоризненно проговорил Ван Жунсин.

– Что? – невинно отозвался Чжу Вансян.

В этом был весь Янь Гун, и даже тысячам перерождений его характер изменить было не под силу.

[762] Советчики. Часть вторая

– Хороши советчики! – с досадой жаловался Мин Лу. – Ничего толкового не сказали. Я всё это и так знал. А тебе, – накинулся он на Чжу Вансяна, – бог войны вообще сильно польстил, когда рекомендовал в имперские советники.

– Я могу говорить только исходя из собственного опыта, – возразил Чжу Вансян недовольно, – а с женщинами я дела не имел.

– Ну конечно, ты же евнухом был, – съязвил Мин Лу.

– Не стоит недооценивать евнухов, – назидательно сказал Чжу Вансян.

– Это к делу не относится, – сказал Ван Жунсин. – Лу-эр, почему бы тебе не спросить у нашего… бога войны?

– Я пообещал, что никому не скажу, – тут же насупился Мин Лу.

– А нам – это тоже «никому»? – уточнил Чжу Вансян. – Тут ещё и Лаобо… О, – тут же воскликнул он и поглядел на старого слугу, – точно! Лаобо, а ты что скажешь? Старые люди много знают.

Старый слуга выронил камень, который до сих пор старательно вертел над огнём. Во времена его молодости с женщинами особо не церемонились: понравившуюся хватали, закидывали на плечо или сажали в мешок и относили домой, где добром или силой делали женой, а потом и матерью. Свою жену Лаобо добыл точно так же, но она уже давно умерла. Старый слуга сомневался, что это как-то поможет юному императору. С обычной женщиной, может, ещё и сработало бы, но речь, насколько он понял, шла о какой-то богине, а с богинями шутки плохи. Но ответа от него ждали, поэтому пришлось говорить.

– В былые времена жён себе похищали, – сказал Лаобо и поёжился, поскольку все осуждающе на него уставились.

– Похищают и сейчас, – добавил Чжу Вансян, – в Восточном царстве до сих пор сохранился такой обычай. Но с богиней этот номер не пройдёт.

– Да уж… – прошептал Мин Лу, пытаясь себе представить, что из этого вышло бы.

– Тогда остаётся только одно, – сказал Чжу Вансян. – Продолжай учиться и будь прилежен.

Мин Лу скорчил недовольное лицо. Конечно, совет этот неплох, но прилежным учеником юный император никогда не был и скорее получил бы порицание, чем похвалу.

– У матушки спросить? – пробормотал Мин Лу.

– А вот из этого точно ничего хорошего не выйдет, – категорично сказал Чжу Вансян. – Чему эта змеюка может научить? Над людьми издеваться?

– Опять! – рассердился Мин Лу. – Не называй её так! Матушка – священная змея.

– Сущности это её не меняет, – возразил Чжу Вансян, – змея или змеюка – один Шинсяо.

Не добившись ничего толкового, Мин Лу выругал всех троих и отправился к себе, размышляя об услышанном. Пожалуй, Анъян ему уже удалось впечатлить: она явно не ожидала, что простой смертный сможет сражаться с ней на равных. Мин Лу сильно польстил себе этим «на равных».

Обычая похищать женщин в царстве Вэнь нет, да он и не рискнул бы. Идея с подарками ему нравилась, но он плохо представлял себе, чем можно порадовать богиню. Она за тысячи лет, верно, уже всё на свете повидала. А накидываться на неё с всякими глупостями вроде поцелуев – верх неприличия: она ведь богиня, а не служанка, да к тому же богиня войны и наверняка так его за это приложит, что его потом придётся от земли отскребать.

Конечно, можно притвориться больным и сказать, что только поцелуй небожительницы спасёт его от преждевременной смерти, но тогда во дворце случится переполох, а Ли Цзэ, услышав это, ещё и вправду пошлёт за какой-нибудь небожительницей. Он-то ведь даже не подозревает, что его младший бог войны – женщина!

Совета у Су Илань Мин Лу всё-таки спросил, но, к его разочарованию, та едва ли не слово в слово повторила всё то, что ему уже говорили: и про оружие, и про подарки, и про решительные, но наказуемые действия. Су Илань ещё прибавила, что не стоит связываться со старыми бабками, пусть они и представляются молоденькими красавицами: сварливый характер чарами не прикроешь. Говорила она, исходя из собственного опыта, и это её немало забавляло.

Мин Лу насмелился и спросил:

– А правда, что ты, мату… Шэнь-Су, побила Ли Цзэ?

– Кто тебе сказал? – удивилась Су Илань, но тут же с осознанием поджала губы. Кто ещё мог, кроме евнуха? Уж Ли Цзэ-то вряд ли стал бы рассказывать, как Мэйжун отвесила ему оплеуху, надо заметить – вполне заслуженную.

– Он меня в пруд кинул, – ответила Су Илань после паузы, – это было справедливо, что он получил за это пощёчину.

– Он хотел тебя утопить? – ужаснулся Мин Лу.

Су Илань засмеялась и сказала, что всё было совсем не так, но Мин Лу не стоит брать с Ли Цзэ пример и кидать красавиц в пруд, чтобы поглядеть, не превратятся ли они в русалок, потому что затрещину от богини можно и не пережить.

Мин Лу вздохнул и подумал, что в этом мире стоит надеяться только на самого себя.

[763] «У меня тоже будет такая»

Шанцзян-цзинь, как небесный наставник юного императора, подошёл к поручению со всей ответственностью и даже составил план занятий, втиснутый в свиток из тридцати пяти бамбуковых дощечек. Младший бог войны не понаслышке знал, что монотонность учёбы быстро прискучивает, потому решил чередовать устные и письменные уроки с тренировками. Он уже успел выяснить, что Мин Лу разбирается в истории, умеет рисовать и неплохо владеет мечом. Для смертного, разумеется. А с другой стороны, его манера речи и вообще поведения оставляет желать лучшего. Хороший правитель, как полагал Шанцзян-цзинь, должен уметь владеть собой и с честью выходить из любой ситуации.

Лицо у Мин Лу вытянулось, когда младший бог войны развернул перед ним свиток с учебным планом. Но возражать, вопреки ожиданиям Шанцзян-цзиня, он стал не против теоретических занятий. Мин Лу наотрез отказался тренироваться с младшим богом войны.

– Почему? – поразился Шанцзян-цзинь, который полагал, что юношам возраста Мин Лу безоговорочно нравятся сражения на мечах.

– Потому что я знаю, что ты женщина, – сказал Мин Лу.

Шанцзян-цзинь гневно прикрикнул:

– А ты думаешь, женщина не сможет тебе навалять?

– Вообще-то думаю, что прекрасно может, – кивнул Мин Лу, – тем более богиня войны.

– Тогда ты боишься моей силы? – уточнил Шанцзян-цзинь.

– Нет, – сказал Мин Лу, – не думаю, чтобы ты стала сражаться со мной в полную силу. Я слышал, небожителям запрещено причинять вред простым смертным. А каких-то синяков я не боюсь, мужчина я или нет?

– Тогда почему? – не понимал Шанцзян-цзинь.

– Потому что ты женщина, – повторил Мин Лу.

– Ты прямо-таки напрашиваешься, чтобы тебе наваляли, – вспыхнул Шанцзян-цзинь. – Ты оскорбить меня хочешь, называя женщиной?

– Но ведь ты женщина и есть, – возразил Мин Лу. – Что оскорбительного в том, что женщину называют женщиной? И сражаться я с тобой не стану именно потому, что ты женщина. Матушка меня учила, что на женщин руку поднимать нельзя ни при каких условиях.

– Что за вздор! – рассерженно сказал Шанцзян-цзинь. – В этом обличье я мужчина.

– Но я-то всё равно буду знать, что ты женщина, – сказал Мин Лу.

– Я тебя стукну, – пригрозил Шанцзян-цзинь.

– И тогда не стану сражаться, – категорично отрезал Мин Лу. – Я лучше нажалуюсь.

– На… что? – поразился Шанцзян-цзинь.

– Нажалуюсь, – повторил Мин Лу, – матушке или Ли Цзэ. Если ты стукнешь меня без причины.

Шанцзян-цзинь потрясённо на него уставился, но Мин Лу не дрогнул, уверенный в своей правоте. Он был юн и вздорен, но у него были принципы, которых он придерживался. Матушка сказала, что женщин бить нельзя ни в коем случае, а сражение, пусть и понарошку, является нарушением запрета. К тому же – и это волновало Мин Лу больше прочего – во время тренировки опять можно столкнуться, а ему и без того неловко вспоминать, что он почувствовал плечом грудь Анъян. Мужчина он или нет? Но об этом вслух не скажешь.

От других занятий, впрочем, юный император не отлынивал: наставнику придраться было не к чему.

– Что должно быть у хорошего правителя? – рассуждал Шанцзян-цзинь во время одного из занятий. – У него должны быть верные соратники и сильная армия.

Мин Лу скептически хмыкнул и сказал:

– У хорошего правителя должна быть умная жена. Так матушка говорит. Что-то там про вола и вожжи, я не запомнил.

Су Илань, поучая Мин Лу в детстве, нередко рассказывала ему сказки или притчи, которые легче запоминались, чем постулаты древних мудрецов с непонятными словами. Притча о воле и вожжах была в их числе и имела несколько вариантов. Так, Ли Цзэ всегда сравнивал волов в упряжке с царством, а возницу с царём: если волами будет управлять несколько возниц, повозка опрокинется. Су Илань знала другой вариант этой притчи: вол – это муж, а вожжи – жена. Но в детстве Мин Лу мало волновали отношения между мужчиной и женщиной, поэтому он благополучно пропустил урок мимо ушей, запомнив лишь первую строку из поучения, о чём теперь жалел, потому что блеснуть эрудицией перед Анъян не получилось.

– Это спорное утверждение, – сказал Шанцзян-цзинь. – У генерала Ли не было жены, однако же, он был хорошим правителем.

– У него была матушка, – важно сказал Мин Лу, – священная змея-хранительница, а это почти одно и то же. У меня тоже будет такая.

– Священная змея-хранительница? – выгнул бровь младший бог войны.

– Умная жена. И если превратишься в Анъян, то я покажу тебе её портрет, – добавил Мин Лу коварно.

У него созрел отличный план, и он решил воплотить его в жизнь безотлагательно.

– А зачем мне превращаться в Анъян, чтобы посмотреть на портрет твоей будущей жены? – ещё выше выгнул бровь младший бог войны.

– Потому что чужим мужчинам нечего смотреть на портрет моей будущей жены, – объяснил Мин Лу и сунул руку за пазуху, – пусть даже они женщины.

Шанцзян-цзинь неохотно превратился в Анъян:

– Ну и?

Мин Лу с торжеством положил на стол небольшое зеркальце. Анъян поглядела и, разумеется, не увидела ничего, кроме собственного отражения. Это её рассердило.

– Глупая шутка, – сказала она возмущённо. – Это обычное зеркало, а не портрет.

– Пока ты в него смотришься, это портрет, – объявил Мин Лу.

Анъян непонимающе на него взглянула. Мин Лу прочистил горло и важно сказал:

– Потому что я женюсь на тебе.

Анъян на мгновение опешила, потом залилась краской гнева и воскликнула:

– Ах ты нахальный мальчишка! Что это ты выдумал?

– Ничего я не выдумал, – обиделся Мин Лу. – Я ещё в детстве решил, что женюсь на женщине, которая будет похожа лицом на матушку, а ты на неё похожа. Конечно, если говорить о разнице в возрасте, то ты мне годишься в бабки, но небожители, я слышал, возраст считают не годами, а сотнями или даже тысячами лет, да и выглядишь ты молодо.

Звон оплеухи, которую рассерженная Анъян влепила «будущему муженьку», мог бы помериться звучностью с небесными фанфарами.

[764] Шицзе?

– До чего же настырный, – с отвращением сказал Шанцзян-цзинь, глядя на невозмутимого Мин Лу, который вот уже второй лунный месяц донимал его одним и тем же – сватовством к Анъян, не страшась праведного возмездия, которое уже однажды его настигло, воплотившись в оплеухе. – Сдавайся уже, я твоей женой не стану.

– Императоры не сдаются, – гордо сказал Мин Лу, высоко поднимая подбородок, чтобы казаться выше. – Если задуманное произнести сто раз, оно исполнится.

– Даже если ты тысячу раз это повторишь, ничего не изменится. – Шанцзян-цзинь перешел на «женскую речь». – Ничьей женой я становиться не собираюсь, а если бы и собиралась, то выбрала бы себе уж конечно не смертного мальчишку.

– Это я пока мальчишка, – возразил Мин Лу, – а вот через несколько лет поглядишь, каким я стану!

– Могу представить, – неодобрительно сказал младший бог войны. – С возрастом, говорят, характер портится.

Мин Лу так красноречиво на него поглядел, согласно покачивая головой, что Шанцзян-цзинь вспыхнул от возмущения.

– Кажется, есть подходящая притча, – наморщив лоб, сказал Мин Лу, – но я не уверен, что вспомню.

– Есть, – гробовым голосом подтвердил Шанцзян-цзинь, – как один мальчишка донимал бога войны всякими глупостями, пока не оказался в загробном мире со сломанной шеей.

– Нет такой притчи, ты её только сейчас выдумала, – обиделся Мин Лу.

– И сколько раз тебе говорить? Не обращайся ко мне в таком роде, пока я в этом обличье, – напустился на него Шанцзян-цзинь. – Одни недоразумения от тебя. Когда ты уже от меня отстанешь?

– Как только согласишься, так и отстану, – клятвенно пообещал Мин Лу. – Что тебе, жалко, что ли? Я и проживу-то каких-нибудь пять или шесть десятков лет. Ты и не заметишь, как время пролетит. А у тебя потомки останутся.

– Какие потомки? – растерялся Шанцзян-цзинь.

– Которых ты от меня нарожаешь, – сказал Мин Лу и довольно удачно увернулся от неизбежной оплеухи. – Дюжину, не меньше.

– Почему столько? – после долгой паузы спросил Шанцзян-цзинь.

– Потому что я с детства мечтал, что у меня будет много детей, – обрадовался Мин Лу, бесконечно довольный, что Анъян снизошла до разговора об их «совместном будущем». – Лучше всего – двенадцать, по количеству богов войны. А ещё говорят, что этим очень приятно заниматься, поэтому, может, и не двенадцать получится, а больше.

– Чем-чем приятно заниматься? – переспросил Шанцзян-цзинь после ещё одной долгой паузы.

– Деланием детей, – важно сказал Мин Лу. – Я слышал, придворные дамы так говорили. Мол, если начнёшь, так и остановиться не сможешь. Что-то в этом роде, только я не всё запомнил. Но в результате всегда дети получаются. Вот.

– Сколько же глупостей в этой маленькой голове? – потрясённо спросил Шанцзян-цзинь. – У тебя стыда нет – говорить вслух о таком?

– А что я такого сказал? – беспокойно спросил Мин Лу.

– И он даже не понимает, что сказал, – дошло до младшего бога войны.

Шанцзян-цзинь несколько смутился. Как мужчина, бог войны запросто мог бы объяснить Мин Лу, почему вслух о «делании детей» говорить не принято, а подслушивать, как об этом говорят, тем более. Но всё-таки Анъян мужчиной, несмотря на тысячи лет притворства, не стала, а вслух такое сказать у женщины бы язык не повернулся. О том, в результате чего появляются на свет дети, богиня имела довольно смутные представления, но много чего наслушалась, когда боги войны похвалялись друг перед другом своими любовными похождениями, и кое-какие выводы сделала.

– С женщинами о таком не говорят, – назидательно сказал Шанцзян-цзинь. – И даже мужчина с мужчиной о таком не говорят, если это приличные мужчины.

– Говорят, – возразил Мин Лу, – иначе откуда бы вообще об этом известно стало?

– Уж откуда-нибудь бы да стало, – раздражённо сказал Шанцзян-цзинь. – Ни слова больше об этом слышать не желаю!

– Я ещё не досказал, – обиженно протянул Мин Лу.

Но Шанцзян-цзинь многозначительно положил руку на меч, и Мин Лу умолк. Хватило его, впрочем, ненадолго, и уже на другой день он опять принялся донимать младшего бога войны сватовством к Анъян.

– Так, – вздохнул Шанцзян-цзинь, превращаясь в Анъян, – мне это надоело. Можешь считать меня своей старшей сестрой, и хватит с тебя.

– Дацзе? – наморщил нос Мин Лу.

– Шицзе. Потому что мы не родственники.

– Ну так будем, когда моей женой станешь, – оживился Мин Лу.

– Ни за что, – отрезала Анъян. – С этого момента я твоя шицзе. А на сёстрах не женятся, ясно?

– Вообще-то, – осторожно начал Мин Лу, – история знавала примеры, когда цари женились на сёстрах.

– А если продолжишь настаивать, то в историю впишут пример, как сестра царя прибила, – пригрозила Анъян. – На правах старшей сестры, у которой с возрастом испортился характер, я прекрасно могу это сделать.

– Она согласилась стать моей сестрой, – нажаловался Мин Лу Су Илань, косясь на крепко спящего Ли Цзэ.

Мин Лу пришёл жаловаться Су Илань на Анъян, как делал в последнее время, и застал в павильоне Цзюйхуа Ли Цзэ. Су Илань велела говорить тише, чтобы не разбудить спящего.

– Ну, начало положено, – усмехнулась Су Илань. – Посмотрим, кем эта «сестра» станет через несколько лет, когда ты возмужаешь.

Мин Лу непонимающе поглядел на мачеху, и Су Илань объяснила:

– Через пару лет ты превратишься в молодого красивого мужчину, каким был твой отец. Женщины от одного взгляда на тебя в обморок падать будут. Ты ведь видел портрет твоего отца в молодости? Ты будешь выглядеть так же.

Мин Лу смутился комплименту. Он всегда сильно себя принижал.

– Но я вряд ли вырасту, – сказал он хмуро. – Так-то Анъян меня на голову выше.

– Это вообще не важно, – авторитетно заявила Су Илань.

– Почему? – удивился Мин Лу.

– Потому что в постели все одного роста.

Мин Лу смутился ещё сильнее.

– Но… она сказала, что будет моей сестрой, – неуверенно начал он, – а на сёстрах не женятся.

– Это на сёстрах по крови не женятся, – успокоила его Су Илань. – А вы с ней не родственники. Вот когда она тебе детей нарожает, тогда вы породнитесь.

Мин Лу покраснел и признался, что уже поделился планами двенадцатикратно размножиться с Анъян, но та явно не оценила предложения стать основательницей династии Мин.

– Правильно, – с трудом удержавшись от смеха, сказала Су Илань, – главное, начать, а там уже сложно будет остановиться.

Мин Лу совершенно серьёзно кивнул и опять покосился на Ли Цзэ. Ему показалось, что тот издал звук, похожий на сдавленный смешок. Нет, видимо, показалось. Ли Цзэ всё ещё крепко спал, негромко похрапывая. Су Илань тоже покосилась на спящего. Она-то знала, что Ли Цзэ никогда не храпит.

Ли Цзэ действительно проснулся и слышал их разговор, но предпочёл не вмешиваться в чужие дела. Он был не настолько глуп, чтобы не отличить переодетую женщину от мужчины. Странно, что другие боги войны этого не заметили. Чужие секреты Ли Цзэ хранить умел.

Прямого запрета женщинам становиться богами войны не было. Ли Цзэ не мог припомнить ничего подобного в Небесном Дао. Просто так сложилось, что прежде возносились и обожествлялись до богов войны исключительно мужчины. Но Ли Цзэ знал, что многие женщины не уступают в храбрости и смекалке мужчинам. Думается, если бы Анъян вознеслась в женском облике, она всё равно бы присоединилась к богам войны – по духу и прижизненным заслугам. Но раз Анъян предпочитает скрываться под личиной Шанцзян-цзиня, это её право. Не Ли Цзэ ей указывать, что делать.

«Вместе это будет та ещё парочка, если у них всё сложится», – подумал Ли Цзэ, представив Мин Лу и Анъян супругами и правителями царства Вэнь.

А впрочем, сварливый характер ещё ни о чём не говорит. Уж Ли Цзэ-то знал.

[765] Наставления хэшана

Ху Вэй с интересом наблюдал, как хэшан распечатывает и опустошает очередной сосуд с вином. Из пустых монах составлял пирамидку у своих ног, переворачивая их вверх дном и ставя друг на друга. Конструкция вышла шаткая, но каким-то чудом удерживала равновесие и не обрушивалась.

Несмотря на количество выпитого, хэшан не казался особенно пьяным, но вино развязало ему язык, и он принялся болтать о тяжкой доле странствующих монахов, к коим себя причислял, и жаловаться на жизнь вообще. Ху Вэй подумал, что все старики одинаковы: его отец, хлебнув лисьего винишка, тоже принимался вести задушевные разговоры, зачастую начинавшиеся одинаково: «А вот в былые времена…»

Ху Фэйцинь чувствовал себя необыкновенно усталым, но отчего-то не мог заснуть, хоть хэшан и советовал ему сделать это незамедлительно, чтобы восстановить правильную работу духовных меридианов, а старческое дребезжание должно было навевать сон. Веки у него отяжелели, но пустота внутри мешала предаться благословенному забвению, и он просто полулежал на кровати и вполуха слушал перебранку, которую Ху Вэй с хэшаном затеяли, не поделив сосуд вина, причём оба настаивали, что старшим нужно уступать.

– Вы ещё подеритесь, – предложил Ху Фэйцинь.

– Да ну, – сейчас же отозвался Ху Вэй, – тогда от дома вообще мало что останется.

Хэшан между тем с озадаченным видом разглядывал сломанную стену. Вопрос, куда делось всё остальное, так и напрашивался, ведь ни обломков кирпичей, ни сломанных балок потолочных перекрытий нигде не было. Он не поленился встать и выглянуть в сад, чтобы удостовериться, что и там не осталось никаких следов. След-то как раз был, длинная узкая полоса пустоты, совсем как просека в лесу, но деревья и кусты были словно стёрты наполовину. Не разрублены, не сожжены, а именно стёрты.

– Эге, – озадачился хэшан, поглаживая бороду, – чем это здесь плеснуло? Никогда такого не видел.

– Лисья сила выплеснулась, – не моргнув глазом солгал Ху Вэй, – когда Фэйцинь вылетел.

Хэшан вернулся к столу, продолжая задумчиво наглаживать бороду, и потянулся к очередному сосуду, но рука его остановилась на полпути. Он пристально поглядел на Ху Фэйциня и спросил:

– А как ты вообще вылетел? Насколько я знаю, душу из тела не так-то просто вытолкнуть. Души укореняются в теле при рождении и отпочковываются лишь в момент смерти. Я сильно сомневаюсь, что можно было вылететь «случайно».

– Гм… – смутился Ху Фэйцинь и поглядел на Ху Вэя. Вряд ли он смог бы выдумать достоверное объяснение сейчас. Но стоит ли посвящать смертного монаха в дела небожителей? Ху Вэй безмолвный вопрос понял, поскрёб затылок и неопределённо пожал плечами.

– Видишь ли, – сказал Ху Вэй, – у Фэйциня умерла матушка.

– Мои соболезнования, – сказал хэшан, булькнув вином.

– И он решил вернуть её душу, – продолжил Ху Вэй, – но что-то пошло не так, и он вылетел из тела на некоторое время. Поэтому его меридианы были в таком беспорядке.

– Вернуть душу умершего? – посуровев, переспросил хэшан. – И каким же способом?

Ху Вэй сощурил глаза:

– А что, разве много способов призвать умершего? Я ни одного не знаю.

– Зелен виноград, – презрительно отозвался хэшан. – Конечно же, есть много способов это сделать, но все они из разряда запрещённых техник. О них даже говорить не положено, не то что использовать. Возвращёнными душами вымощена дорога в ад.

– Впервые о таком слышу, – удивился Ху Вэй. – Разве можно души использовать как брусчатку? Или их сначала превращают в камни?

– Это метафора была, – сердито возразил хэшан. – Ну, и какой способ попытались провернуть вы, балбесы?

– Какое неуважение к старшим, – оскорбился Ху Вэй, но всё-таки ответил: – Использовали волшебный артефакт призыва души.

– А такие существуют? – неподдельно удивился хэшан.

– Выяснилось, что нет, – мрачно ответил Ху Вэй и поглядел невольно на проломленную стену. – Вот тогда-то Фэйцинь и вылетел.

– Гм, – опять принялся наглаживать бороду хэшан, – судя по состоянию меридианов, вылетел он надолго. И как же ему удалось вернуться?

– Вмешались Высшие силы, – сказал Ху Фэйцинь.

– Это какие же? – вновь удивился хэшан.

Удивление его было понятно – ведь и самого Ху Фэйциня, и даже Ху Вэя тоже можно было причислить к оным: один – Небесный император, другой – Владыка демонов, а про Бай Э и вовсе говорить не стоит.

– Мифические, – уточнил Ху Вэй. – Слышал про Владыку миров? Он его обратно и впихнул. Руки бы ему оторвать за такую небрежную работу.

– Кому оборвать? – уточнил хэшан. – Тому, кто волшебными артефактами пользуется, не зная, как это правильно делать?

– А как правильно? – невольно заинтересовались оба лиса.

– Никак, – сердито сказал хэшан, – это вам не игрушки. Скажите спасибо, что вмешались Высшие силы. А если бы нет?

– Одним небесным императором на свете стало бы меньше, – усмехнулся Ху Вэй, докончив про себя: «И одним Великим больше».

Хэшан неодобрительно булькнул вином, вытер усы и назидательно поднял палец:

– Круговорот душ разрывать нельзя. Нарушится баланс между живыми и мёртвыми, кто знает, к каким последствиям это приведёт? Но уж точно ничего хорошего не выйдет.

«Вечному судии это скажи», – невольно подумал Ху Фэйцинь. Ведь именно благодаря Юн Гуаню Господин-с-горы переродился «вне очереди», да ещё и в столь возмутительное существо – в шелудивого лиса!

– А другие способы призыва души? – спросил Ху Фэйцинь.

Хэшан так пристально на него посмотрел, что Ху Фэйцинь смутился.

– Я похож на дурака? – спросил хэшан.

– Хм…

– Как будто я не знаю, что будет, если я назову хотя бы один, – усмехнулся хэшан. – Да вы тут же ринетесь проверять, рабочий ли способ!

– Ну, почему сразу ринемся? – глубокомысленно возразил Ху Вэй. – Сначала одной лапой проверим, а уж потом можно и морду сунуть.

– Вот об этом я и говорю! Нет уж, из меня вам и полсловечка о призыве души не вытянуть!

– А если подумать? – спросил Ху Вэй, искушая хэшана ещё запечатанным сосудом вина.

Но хэшан только погрозил ему пальцем.

– Да, – протянул Ху Вэй, – если уж этот старый пьяница от дармового вина отказывается, то дело, надо полагать, серьёзное…

– Ху Вэй, – неодобрительно сказал Ху Фэйцинь, – прояви уважение.

– Он не старше меня, – возмутился Ху Вэй, – с какой стати проявлять к нему уважение?

– С такой стати, что он монах, а монахи – святые люди…

Договорить Ху Фэйциню не удалось. Ху Вэй так расхохотался, что дом заходил ходуном.

– Это ты через край хватил, – сконфузился хэшан.

– Вот об этом я и говорю, – передразнил его Ху Вэй, наблюдая, как хэшан распечатывает очередной сосуд вина, чтобы к нему приложиться.

[766] Колыбельная для лиса

– А ты вообще без задних ног спать должен, – напустился на Ху Фэйциня хэшан. – Что я тебе сказал? Меридианы восстанавливаются во сне.

– Не могу заснуть, – возразил Ху Фэйцинь.

– Колыбельную тебе спеть? – предложил хэшан.

– Ну нет, – хохотнул Ху Вэй, – такого мои лисьи нервы не выдержат. Я лучше сам ему колыбельную спою. Фыр-фыр, фыр…

Ху Фэйцинь демонстративно зажал уши ладонями. На колыбельную подвывания Ху Вэя нисколько не походили. И это он ещё тявкать не начал!

Хэшан же сунул мизинец в ухо и проворчал:

– А ещё мои стихи ругал. Сам два фыра сложить не может, а туда же, других критиковать.

– Между прочим, – оскорбился Ху Вэй, – там больше двух фыров. Это колыбельная на полтораста фыров и тявов, сложенная по всем лисьим правилам, а в припеве ещё и лисоскрипение есть.

– Какое-какое скрипение? – не понял хэшан.

– Только не это! – закатил глаза Ху Фэйцинь, потому что Ху Вэй решил, что проще показать, чем объяснять.

– Будто ржавую дверь забыли маслом смазать, – не оценил таланта Ху Вэя хэшан. – Такой колыбельной только пленных врагов пытать.

– Да что ты понимаешь! – страшно обиделся Ху Вэй. – Для пыток лисоскрипение не годится. Врагов нужно затявкивать.

– Что-что делать? – опять не понял хэшан.

Ху Фэйцинь предусмотрительно зажал уши, потому что Ху Вэй тут же решил – в воспитательных целях – затявкать самого хэшана.

– Ага, – вздохнул хэшан, пытаясь вытряхнуть из уха отголоски лисьего тявканья, – оглохнуть можно.

– На это и рассчитано, – кивнул Ху Вэй и, засмеявшись, добавил, что по части затявкивания с Недопёском никто не сравнится.

Он как в воду глядел: Сяоху в этот самый момент как раз затявкивал ловчих императорского дворца.

Ху Фэйциню несколько взгрустнулось, когда речь зашла о колыбельных. Он вспомнил, что мать пела ему в детстве колыбельные, когда он долго не мог заснуть.

– На самом деле, – сказал Ху Вэй, – что угодно можно использовать как колыбельную. Даже сутры. Меня всегда в сон клонит, когда я их слушаю.

Хэшан согласно булькнул вином. Он, если ему приходилось бывать в храмах, во время молитв тоже задрёмывал, старательно притворяясь при этом медитирующим. Некоторые обрели просветление и зашли ещё дальше – выучились спать с открытыми глазами.

– А ещё можно мышей считать, – сказал Ху Вэй.

– Каких мышей? – не понял хэшан.

– Да любых. Каких представишь, таких и считай, – принялся объяснять Ху Вэй. – Хочешь – белых, хочешь – серых, или даже кочевых.

– Не бывает кочевых мышей, – машинально возразил Ху Фэйцинь.

– А как же мыши-даосы? – ехидно напомнил ему давний разговор Ху Вэй.

– Мыши кто? – поразился до глубины души хэшан.

– Да не слушай ты его! – недовольно велел Ху Фэйцинь. – Вечно он всякие глупости болтает. Ещё скажи, что кочевые хорьки бывают.

– Может, и бывают, но речь сейчас не об этом, а о подсчёте мышей. Представляешь, значит, себе мышей.

– Сколько штук? – деловито осведомился хэшан.

– Штук полтораста, – подумав, ответил Ху Вэй, – или сколько поместится в воображение.

– Воображение безграничное, – возразил Ху Фэйцинь. – В него сколько угодно поместится.

– У кого как. У смертных воображение ограниченное. Ты видел, как они духов и демонов изображают?

– Ты не отвлекайся, – пихнул его в бок хэшан. – Рассказывай, что с мышами дальше делать.

– Ну, – потёр руки Ху Вэй, – представляешь, значит, себе полтораста мышей, которые, скажем, прыгают с моста в реку.

– Зачем мышам прыгать с моста в реку? – тут же перебил его хэшан.

– Мало ли, зачем! Может, переправиться на тот берег хотят. А может, решили устроить массовое вознесение на Небеса. Один вон попробовал, – добавил Ху Вэй, со значением поглядев на Ху Фэйциня.

– Это была случайность! – вспыхнул Ху Фэйцинь.

– Ну-ну, – кивнул Ху Вэй и воодушевлённо продолжал: – Мышь прыгает, ты её считаешь. Раз мышь, два мышь, три мышь… и так далее, пока не закончатся или не заснёшь.

– А если закончатся раньше, чем заснёшь? – осведомился хэшан ещё деловитее.

– Поэтому я и говорю, что нужно мышей представлять побольше, – важно сказал Ху Вэй. – Ну, или можно представить себе, как мыши взбираются на дерево, чтобы запрыгнуть на Небеса, – добавил он и опять многозначительно поглядел на Ху Фэйциня.

– Не так всё было! – возмутился Ху Фэйцинь.

Ху Вэй по-лисьи поскрипел смехом. Подначивать Ху Фэйциня ему нравилось, тем более что он всегда попадался на это.

– Надо будет попробовать, – пробормотал хэшан, поглаживая бороду.

– А что, ты бессонницей страдаешь? – удивился Ху Фэйцинь.

– Всякое бывает… – Когда трезвый, не спится, – съязвил Ху Вэй, – а как налакается, так беспробудно дрыхнет.

Хэшан поискал глазами свой посох, но поскольку тот лежал далеко, а вставать и идти за ним было лень, то хувэйская дерзость осталась безнаказанной.

[767] Легенда о сивом хоре

– А может, ему сказку на ночь рассказать? – предложил хэшан. – Под сказки хорошо засыпается.

– Какие сказки на ночь? День на дворе, – возразил Ху Вэй. – Или так уже надрался, что у тебя перед глазами мельтешит, а, хэшан?.. Ты бы ему ещё сутры предложил почитать.

– А что, – одобрительно покивал хэшан, – можно и сутры. Или стихи…

– Нет! – сейчас же воскликнул Ху Вэй. – Только не стихи!

Хэшан возмущённо булькнул вином. Такой решительный отказ его покоробил, тем более что стихами своими монах даже гордился, особенно теми, в которых содержались иносказательные предсказания. Сочинялись они по наитию и нередко сбывались, такой дар был у хэшана.

– Напредсказываешь, – принялся объяснять Ху Вэй, – а нам потом опять голову ломать, разгадывая предсказания.

– Предсказывать я могу и прозой, – сухо сказал хэшан. – Кому я говорил музыкой не заниматься, а?

Ху Вэй только фыркнул с пренебрежением, а вот Ху Фэйцинь насторожился. О том, что волшебный артефакт был гуцинем, то есть музыкальным инструментом, не было и полслова сказано, а между тем хэшан об этом знал. Очень странно.

– Я ведь не говорил, что это из-за музыки произошло, – проговорил Ху Фэйцинь. – Откуда ты об этом знаешь?

– Я всё на свете знаю, – самодовольно сказал хэшан. – А что, из-за музыки?

Ху Фэйцинь сообразил, что хэшан ляпнул наугад, а он только подтвердил его догадки своим вопросом. Он вздохнул и признался:

– Из-за музыки. Только, хэшан, давай и вправду без стихов обойдёмся. А то ещё и Ху Вэй свои читать вздумает.

– А мои-то чем тебе не угодили? – обиделся Ху Вэй. – Мои очень даже хороши были.

– Ничего не желаю слушать ни про каких повесившихся мышей, – отрезал Ху Фэйцинь.

– Эти про сивого хоря были.

– Про кого? – не понял хэшан.

А вот тут уже Ху Фэйцинь заинтересовался. Не мог не заинтересоваться, поскольку давно гадал, что это за мифический сивый хорь такой, которого лисы то и дело поминают в ругательствах. И даже самому спрашивать не пришлось, хэшан сделал это за него.

– Сивый хорь – предок всех хорьков, – по-лисьи наморщил нос Ху Вэй, – лжец из лжецов. Из-за него лисы и хорьки не ладят, так говорят. Он обманул лисопредка: передушил у предка людей всех кур, а обставил дело так, будто это сделал лисопредок. Потому люди ненавидят лис, а лисы – хорьков. Но лисы-то никогда не убивают больше, чем смогут съесть, а хорьки убивают из баловства или азарта. Поэтому лисы всегда поминают сивого хоря недобрым словом, как люди – чёрта.

– Надо же, какая интересная легенда, – удивился хэшан.

– А говорил, что всё знает, – опять подколол его Ху Вэй.

– О мире смертных всё знаю, а это ведь лисья легенда. О лисах я только с твоих слов знаю.

– Всегда отбрешется, – пробормотал Ху Вэй себе под нос. – Ну так что, читать про сивого хоря или нет?

– Читай.

И Ху Вэй прочёл.

Стихи были длинные и не всегда складные, но весьма поучительные и заканчивались назидательно:

 
И последний совет тебе дам,
Рассказывая об этом хорьке:
Никогда не верь хорькам,
Если не хочешь висеть на крюке.
 

– Это наставление лисятам, – закончил Ху Вэй свой рассказ, – его ещё в детстве заставляют затвердить наизусть.

– А в мире демонов хорьки тоже есть? – не удержался от любопытства Ху Фэйцинь.

– Больше нет, – ответил Ху Вэй и так зубасто улыбнулся, что и без дальнейших объяснений и Ху Фэйциню, и хэшану стало понятно, почему в мире демонов хорьков больше нет.

[768] Загадочный гость

Хэшан скрупулёзно проверял каждый сосуд и если где-то на донышке оставалась хотя бы капля вина, то принимался трясти его над раскрытым ртом, пока капля не падала в рот. Последний оставшийся сосуд с вином, ещё не распечатанный, одиноко взирал на поверженных собратьев, из которых хэшан сложил уже настоящую пагоду. Ху Вэй подумал, что если та развалится, то грохот будет слышен даже на Небесах. Но пагода хоть и качалась от каждого сквозняка, но не падала. Видно, хэшан использовал какой-то хитрый способ составления сосудов один на другой.

Лису в Ху Вэе очень хотелось подкрасться и стукнуть лапой по самому нижнему сосуду, чтобы посмотреть, что из этого выйдет, но он сдержался: Ху Фэйцинь наконец-то начал задрёмывать.

– А этот я приберегу, – сказал хэшан, любовно поглаживая сосуд с вином по боку. – Ху Вэй, если монахи спросят, так ты не знаешь, в какую сторону я пошёл.

– А ты куда-то пошёл? – неподдельно удивился Ху Вэй. – И разве не с остальными монахами?

Отвращение на лице хэшана было таким неподдельным, что Ху Вэй зашёлся хохотом.

– Все ошибаются, – укорил его хэшан, – но только глупцы совершают одну и ту же ошибку дважды. С этими неправильными монахами мне не по пути. Последней радости в жизни я себя лишать не собираюсь.

– Говоришь так, словно помирать вздумал, – фыркнул Ху Вэй.

– Не дождёшься. Ху Фэйцинь открыл глаза и поглядел прямо на них. Вид у него был какой-то озадаченный.

– Разбудили тебя? – смутился Ху Вэй. – Прости.

– Хвост.

– Что хвост? – не понял Ху Вэй.

– Хвост волнуется, – ответил Ху Фэйцинь и сосредоточенно поглядел по сторонам. – Что-то надвигается.

– Вот только этого ещё не хватало! – проворчал Ху Вэй и тоже начал озираться и принюхиваться. – Я ничего не чую. Ты уверен…

– Хвост уверен.

– Это что, знаменитое лисье гадание на хвостах? – оживился хэшан.

Ху Вэй однажды рассказывал ему, что лисы решают споры игрой, похожей на «камень, ножницы, бумагу», только люди используют для этого пальцы рук, а лисы – хвосты. Выигрывает тот, кто выпустит больше хвостов. У игры в хвосты есть ряд правил, которые нужно соблюдать. К примеру, запрещено выпускать больше хвостов, чем имеется у слабейшего в игре противника, или выпускать подряд одинаковое количество хвостов. Впрочем, споры частенько решаются лисьей сварой, а игра в хвосты используется по своему прямому назначению.

– Это предчувствие, – сказал Ху Фэйцинь и уставился в пространство пустым взглядом. Пространство поглядело в ответ двумя мерцающими искрами расширяющегося портала.

Хэшан, видимо, никогда не видел порталов. Он вытаращился на искажение пространства круглыми глазами и выронил вожделенный сосуд вина. По счастью, тот упал к нему на колени и не разбился.

– Это портал, – объяснил Ху Вэй, заметив его реакцию. – Сейчас из него что-нибудь вылезет.

– Что вылезет? – потрясённо спросил хэшан, продолжая таращиться на портал.

– Обычно ничего хорошего. Всякая дрянь вылезает, – фыркнул Ху Вэй презрительно.

Портал ещё не сформировался полностью, поэтому вынюхать его ауру не представлялось возможным. Оставалось дожидаться, пока круг искажённого портала замкнётся и откроется проход на ту сторону – куда бы она ни вела.

– Не нравится мне это, – сказал хэшан беспокойно. – А закрыть его никак нельзя?

– Он ещё не открылся, чтобы его закрывать, – возразил Ху Вэй.

Пространство внутри зарождающегося портала преобразовалось в спираль, вытянуло ложноножки, сплетая их в подобие оправы. Прямо-таки пространственное зеркало, подумалось Ху Фэйциню. Когда портал расширился до размеров круга диаметром в пять-шесть лисьих локтей, спираль замедлила вращение и преобразовалась в бесформенную колышущуюся серую кляксу, сдерживаемую «оправой».

То, чем из портала повеяло, заставило Ху Вэя тихонько зарычать. Ху Фэйцинь тоже почуял знакомый запах, но поскольку толком не знал о стычке Владыки миров и Ху Вэя за его душу, то воспринял его лишь с настороженным любопытством.

Пространство в «оправе» разверзлось, но появился из него не Владыка миров, как ожидали лисы, а… большой серебристый лис с таким роскошным хвостом, что впору позавидовать и густоте, и длине шелковистой шерсти. От самого кончика хвоста тянулась тонкая серебристая ниточка, уходящая куда-то в портал. Ху Вэю это навеяло не слишком приятные воспоминания: о связующей Ху Фэйциня и Бай Э нити. Быть может, и этот лис тоже с кем-то или чем-то связан.

Серебристый лис внимательно оглядел всех троих, причём в его взгляде промелькнуло явное презрение, когда он заметил облитую вином бороду хэшана.

Ху Вэй напрягся: то, как расставил лапы таинственный гость, было очень похоже на позу для затявкивания. Но, присмотревшись хорошенько, понял, что затявкать их он не мог, поскольку в пасти держал что-то круглое и светящееся, напоминавшее очень крупную жемчужину. Лапы он расставил, чтобы пригнуть голову и положить вещицу на пол. Проделав это, серебристый лис носом подтолкнул жемчужину в сторону кровати, на которой лежал Ху Фэйцинь, но она далеко не откатилась, всего-то на пару лисьих пальцев. Серебристый лис при этом поглядел на Ху Фэйциня, как тому показалось, со значением. После этого он совершенно бесшумно, как привидение, развернулся и скользнул обратно в портал, сливаясь с ним.

Мерцающие искры истаяли, и если бы не лежала на полу сияющая жемчужина, слегка обслюнявленная, то можно было бы решить, что всё это им только привиделось.

[769] Таинственный дар

Все трое довольно долго взирали на оставленный серебристым лисом дар. Жемчужина лежала на полу и теперь уже не сияла, а неярко мерцала, словно приглушила сияние, а может, подстроилась под восприятие мира смертных. Какие-то букашки, сновавшие по полу, старательно её огибали, причём по чётко выверенной окружности. Стало быть, жемчужина или была окружена невидимым барьером, или испускала невидимую ауру. Это вполне могла быть не просто драгоценность, а какой-нибудь таинственный артефакт.

Первым молчание нарушил Ху Вэй:

– Фэйцинь, кто это был? Владыка миров?

– Нет, – однозначно сказал Ху Фэйцинь, – ауры разнятся. Да и с какой стати ему превращаться в лиса?.. Как считаешь, это мог быть лисий демон?

– Никогда не видел лисьих демонов такой масти, – отрицательно покачал головой Ху Вэй, – да и аура у него не демоническая. А ты что думаешь, хэшан?

Но хэшан ничего не ответил, продолжая таращиться то на жемчужину, то на пустое место, где прежде открывался портал. Пальцами он машинально сковыривал печать с последнего сосуда вина. Ху Вэя он, видно, и не услышал.

– Дохлый номер, – со вздохом сказал Ху Вэй. – Слишком большое потрясение для смертного. Того гляди, ещё и спятит.

Ху Фэйцинь размышлял, хватит ли у него сил, чтобы встать и взять оставленный таинственным лисом дар. Обычной жемчужиной эта точно не являлась, поскольку даже первосортный жемчуг ауры не имеет. Чтобы в этом убедиться, нужно было её ощупать, обнюхать и, быть может, попробовать на зуб, но для этого поднять её с пола. Поразмыслив, Ху Фэйцинь всё-таки решил, что встать самостоятельно не сможет, потому сказал повелительно:

– Ху Вэй, дай мне эту штуку.

– Я? – отчего-то удивился Ху Вэй. Желанием геройствовать он явно не горел, а жемчужина не вызывала у него доверия. Он пришёл к тому же выводу, что и Ху Фэйцинь: это какой-то артефакт, и кто знает, что он делает. Памятуя о происшествии с бесструнным гуцинем, жемчужину эту лучше не трогать, а если и трогать, то или палкой, или чужими руками.

– Хэшан, – сказал Ху Вэй, оживившись, – а возьми-ка ты эту жемчужину.

– А возьми-ка ты её сам, – сердито отозвался хэшан. – Я простой смертный, а эта штука явно волшебная.

– Да будет тебе, ты же просветлённый мастер и всё такое, – продолжал увещевать его Ху Вэй. – Это мне, демону, нужно бояться, а тебе-то нечего.

– Почему? – не понял Ху Фэйцинь. На его памяти Ху Вэй вообще ничего не боялся, да и сейчас его испуг был явно нарочит.

– Я демон, – с самым серьёзным видом принялся объяснять Ху Вэй. – А если она меня в себя запечатает? Я слышал, бывают такие злокозненные штуки, которые могут запечатывать демонов и духов. Сиди внутри потом целую вечность, пока тебя кто-нибудь случайно не выпустит. А если не выпустит, что тогда? Нет, я эту штуку даже трогать не буду.

– Тогда подкати её чем-нибудь к кровати, – велел Ху Фэйцинь, – я сам её подниму. Наклониться-то у меня сил хватит.

– А?! – свирепо рявкнул Ху Вэй. – Ты не слышал, что я только что сказал?

– Я бог, а богов «злокозненные штуки» не запечатывают, – возразил Ху Фэйцинь.

– Нет, пусть хэшан её возьмёт, – заупрямился Ху Вэй. – И даже, если ему угодно, стихи по этому поводу прочитает. Хватит с меня – и с тебя! – волшебных артефактов! Если опять что-то случится, кто помогать будет?

– Сомневаюсь, чтобы Владыка миров решил подложить нам хорька, – покачал головой Ху Фэйцинь.

– Так это и не Владыка миров был, а какая-то лисяра подозрительная, – уточнил Ху Вэй.

– Почему сразу подозрительная? Вполне себе приличный лис был. А какой у него роскошный хвост! – мечтательно добавил Ху Фэйцинь.

– Гм, – сказал наконец хэшан, – ладно. Думается мне, если эта штука меня прикончит, то я вознесусь и стану небесным бонзой, поскольку заслуг у меня не счесть, и что мне тогда помешает вернуться обратно?

Он решительно отставил сосуд вина, подобрал посох и осторожно дотронулся его концом до жемчужины. Все замерли, но ничего не произошло. Хэшан потыкал жемчужину посохом с разных сторон и попытался подкатить её к себе поближе, поскольку вставать было лень, но жемчужина не сдвинулась с места.

– Слишком тяжёлая, – сделал вывод хэшан и, кряхтя, поднялся. – Будто к полу приросла. Не знаю, получится ли вообще её поднять.

– Жемчуг разве тяжёлый? – усомнился Ху Вэй. – Да ты просто дрейфишь!

– Иди и сам попробуй поднять, – огрызнулся хэшан. Ноги он переставлял так медленно, словно его за щиколотки ухватили невидимые гуи и волочились следом, мешая идти.

Вообще хэшан был не из пугливых: не побоялся же завести знакомство с лисьим демоном? Но с волшебными штуками он сталкивался редко. В мире смертных всё больше говорили о проклятых артефактах, чем собственно о волшебных. Схлопотать проклятие хэшану нисколько не хотелось, но и ударить в грязь лицом перед лисами тоже: если эта штуковина окажется безопасной, Ху Вэй его потом на смех поднимет и трусость эту ему непременно припомнит.

Он покряхтел себе в бороду, остановился возле жемчужины и предупредил:

– Сейчас подниму. Вот прямо сейчас подниму.

Оба лиса выжидающе на него уставились. Но, видно, «вот прямо сейчас» хэшана отличалось от «вот прямо сейчас» лисьих демонов, поскольку наступать нисколько не торопилось.

[770] Семечко души

– Да подними ты её уже! – рассердился Ху Вэй, когда и через четверть часа дело не сдвинулось даже на лисий палец. – Что ты вокруг неё, как павлин, вытанцовываешь?

Хэшан действительно мышиными шажками ходил вокруг жемчужины, примериваясь то и дело, чтобы поднять её, но в последний момент неизменно передумывал и выпрямлялся, старчески кряхтя.

– С волшебными штуками торопиться нельзя, – важно сказал хэшан.

– Мы даже не знаем, волшебная ли она! – возмутился Ху Вэй.

– Уж не из этого мира точно. А вдруг она меня и вправду в небесного бонзу превратит, что тогда?

– А тогда, – вдруг ухмыльнулся Ху Вэй, – Фэйцинь тебя мигом разжалует и спустит по Небесной лестнице обратно на землю. Ему, как Небесному императору, это раз плюнуть.

– Почему это разжалует? – обиделся хэшан. – Я, может, получше других небесных бонз стану!..

– Ты стань сначала, – презрительно отозвался Ху Вэй.

– А вот и стану! – сердито сказал хэшан и протянул наконец руку за жемчужиной.

Ху Вэй ухмыльнулся. Подначивать можно и старого монаха, не только Ху Фэйциня.

– Гм… – нахмурился хэшан, удерживая жемчужину на дрожащей ладони, – по весу она как сливовый лепесток, не больше. Почему же она казалась такой тяжёлой, когда я пытался посохом её откатить?

Ху Вэй с Ху Фэйцинем переглянулись. На жемчужину явно были наложены какие-то чары. А может, она реагировала на духовные силы. У хэшана-то они тоже были. Помирать, превращаться в пепел или возноситься хэшан, похоже, не собирался, но вид у него был озадаченный.

– Дай сюда, – осмелел Ху Вэй и попытался отнять у хэшана жемчужину, но тот воспользовался посохом не по назначению. – Эй! А если бы я не успел уклониться?

Хэшан не ответил, продолжая разглядывать жемчужину. Ху Фэйцинь даже предположил, что таинственный артефакт мог его околдовать: всё-таки хэшан смертный, а эта штука из другого мира. Но старик уже очнулся от созерцания и протянул жемчужину Ху Фэйциню со словами:

– Это не жемчужина, что-то другое.

Ху Вэй запоздало клацнул когтями в воздухе, но лисий дар уже оказался в руках Ху Фэйциня, а что лису в лапы попало, то пропало. Ху Фэйцинь взял жемчужину двумя пальцами и принялся разглядывать со всех сторон. Ху Вэй пытался подлезть то с одной стороны, то с другой, но не вышло.

– Да, не жемчужина, – согласился Ху Фэйцинь, продолжая вертеть жемчужину в пальцах. Сделана она была не из перламутра, а из спрессованных духовных сил неизвестного происхождения. Вернее, как раз известного: Ху Фэйцинь не сомневался, что создал этот артефакт Владыка миров.

– Это духовная сфера, – вынес вердикт Ху Фэйцинь, – очень плотная, не полая. Собственной ауры у неё нет, но она явно создана силами Владыки миров.

– Тогда почему её притащил какой-то лис? – уточнил Ху Вэй.

– Может, это один из подручных Владыки миров? – предположил хэшан.

О Владыке миров вообще мало что было известно, но Ху Фэйцинь полагал, что такой важной персоне, как демиург всего Сущего, без слуг или соратников не обойтись. Неизвестный лис вполне мог быть из его окружения. Но интересовало его сейчас вовсе не это.

– И для чего Владыка миров даровал её мне? – неуверенно спросил Ху Фэйцинь.

– Расплатился за украденный гуцинь, – ухмыльнулся Ху Вэй.

Ху Фэйцинь сильно в этом сомневался. Пальцы его всё ещё ловко ощупывали духовную сферу, словно пытались выискать слабое место. Какой смысл создавать духовную сферу, которой невозможно воспользоваться по назначению? А если он ошибся и это не духовная сфера, а просто спрессованная Ци? Может, Владыка миров поделился ею с Ху Фэйцинем, чтобы тот скорее восстановил собственные силы? Но её ещё как-то извлечь нужно.

– Не сломай, – запоздало предупредил Ху Вэй.

Но в пальцах у Ху Фэйциня уже хрустнуло, и он уставился круглыми глазами на выпавшее из обломков духовных сил, сразу же начавших развеиваться, небольшое семечко, похожее на сливовое, но будто сделанное из небесного хрусталя.

– Это ещё что? – потрясённо спросил Ху Вэй, не сразу заметив, что оцепенение Ху Фэйциня имеет какую-то странную природу, не простое ошеломление.

– Это семечко души, – сказал хэшан. – Надо же, какая редкость…

– Что за семечко души? – потребовал ответа Ху Вэй. – Никогда о таком не слышал.

– Я встречал упоминание о нём в древних трактатах, – после паузы ответил хэшан. – Оно… Так-так, что это с ним? – тут же оборвал он себя, указывая на Ху Фэйциня.

– Фэйцинь? – сейчас же встревожился Ху Вэй. – Что с тобой такое? Ты меня слышишь, Фэйцинь?

Ху Фэйцинь сильно побледнел, даже глаза, казалось, выцвели. Руки у него тряслись, словно он перебрал лисьего вина и мучился похмельем. Нижняя челюсть тоже подрагивала, точно он хотел что-то сказать, но не мог, поражённый внезапной немотой. Пальцы его вдруг сомкнулись, сплелись, превращаясь в тайник для упомянутого семечка души, а из глаз по щекам потянулись мокрые полосы от проступивших слёз. Потрясение было настолько велико, что он едва удерживал себя в сознании. Ауру, которая исходила от семечка, он бы ни с какой другой не перепутал и через тысячи лет.

Это был слабый отголосок духовных сил его матери, богини небесных зеркал.

[771] Как вырастить семечко души

Ху Вэй принялся суетиться вокруг Ху Фэйциня, пытаясь выведать причину его слёз, но тот не реагировал ни на расспросы, ни на толчки в плечо. Он лишь крепче сцеплял пальцы, а по щекам его продолжали течь слёзы.

– Хватит суматошиться! – велел хэшан, хватая Ху Вэя за воротник и оттаскивая от кровати.

Ху Вэй вывернулся и свирепо на него воззрился лисьим взглядом, но хэшана этим было не пронять. Он за свою жизнь много чего перевидал, потому понял по выражению лица Ху Фэйциня, что того нужно оставить одного ненадолго и тот сам успокоится. Но Ху Вэю об этом говорить было бесполезно.

– А если ему плохо?! – рявкнул Ху Вэй на хэшана. – А если он опять зеркало создаёт?!

Хэшан сощурился на него, и Ху Вэй тут же прикусил язык: выболтал невольно, что Ху Фэйцинь новый бог небесных зеркал, – но было уже поздно. А впрочем, какая польза смертному монаху от того, что он знает тайну бога, которая давным-давно уже тайной не является? Это при жизни папаши Ху Фэйциня об этом стоило помалкивать, а теперь уже один хорь.

– Что создаёт? – переспросил хэшан.

– Не создаю, – подал голос Ху Фэйцинь. – Зеркал полный комплект, нечего создавать.

Оба поглядели на него. Слёзы на его лице ещё не просохли, глаза были красными, а нос распух. Он накрыл глаза ладонью, провёл по лицу вниз, до подбородка, избавляясь от солёных разводов.

– А ревел зачем? – недоверчиво уточнил Ху Вэй.

– Я не ревел, – недовольно сказал Ху Фэйцинь и опять спрятал семечко души в ладонях.

– Что-то не так с этим семечком души? – проницательно спросил хэшан. – Из-за него ты расстроился?

– Растрогался. Не ожидал и… вот, слёзы сами полились. Видите ли, это… семечко души матушки.

– Богини небесных зеркал? Ты уверен? – всполошился Ху Вэй.

Ху Фэйцинь утвердительно кивнул и чуть приподнял ладонь, заглядывая на семечко души. Оно совершенно точно было пропитано аурой его матери, а может, создано из неё, и концентрация духовных сил в семечке была стократно плотнее, чем в развалившейся духовной сфере.

Ху Вэй недоверчиво скрипнул по-лисьи, Ху Фэйцинь кивнул, соглашаясь с ним. В то, что Владыка миров взамен украденного гуциня вернул Ху Фэйциню душу его матери, верилось с трудом. До этого демиург вернул душу самого Ху Фэйциня, но Бай Э расплатился с ним за это способностью открывать порталы, и это был равноценный обмен. Но гуцинь мира смертных, пусть это и волшебный, а скорее – проклятый артефакт, и душа богини – несоизмеримы.

– Если только это не произошло без ведома Владыки миров, – пробормотал Ху Фэйцинь, припоминая выражение морды серебристого лиса, когда тот носом подталкивал к нему сияющую жемчужину.

Ху Вэй вернул его к реальности вполне закономерным вопросом:

– И что нам теперь с ним делать?

Ответ напрашивался сам собой, но Ху Фэйцинь всё-таки обратился к хэшану за советом:

– Хэшан, ты встречал упоминание о семечке души в древних трактатах? Что о нём известно?

– Гм… – неопределённо отозвался хэшан. – Семечко души – необыкновенная редкость. Оно упоминается лишь единожды. Будто бы души могут кристаллизоваться и перерождаться в семечко или луковицу цветка или в яйцо птицы…

– Мы поняли, – нетерпеливо перебил его Ху Вэй, – в чей-нибудь зародыш. Что дальше?

– Вот вечно не даёт договорить человеку, – проворчал хэшан. – Если это семечко или луковицу посадить, яйцо – высидеть…

Ху Вэй тихонько зарычал.

– …то из него вырастет цветок, или вылупится птенец, – невозмутимо продолжал перечислять возможные варианты хэшан. – Когда цветок расцветёт, или когда птенец сменит пух на оперение, то, согласно легенде, душа, из которой было создано это семечко, или луковица, или яйцо, переродится в новую жизнь.

– То есть, – встрепенулся Ху Фэйцинь, который, в отличие от рычащего Ху Вэя, слушал хэшана очень внимательно, – если посадить это семечко, то моя матушка возродится?

– Считается, что так, – уклончиво ответил хэшан.

– И в чём подвох? – сразу же понял, что дело нечисто, Ху Вэй.

– Подвох в том, что не каждый способен вырастить семечко души, а попытка всего одна, – ответил хэшан. – Чтобы успешно вырастить семечко души, нужно обладать невероятной удачей, врождённым талантом, непоколебимой верой, чистотой помыслов и неосквернённым телом.

Ху Вэй скептически посмотрел на Ху Фэйциня, и его взгляд был настолько красноречив, что Ху Фэйцинь смутился и пробормотал, что вряд ли подходит по всем критериям для столь ответственной миссии. Всё остальное побоку, но удачливым он себя не считал: даже родился четвёртым по счёту ребёнком, о каком везении можно говорить? Ху Вэй между тем, пофыркивая, согласно покивал головой, снимая и свою кандидатуру, и вприщур поглядел на хэшана.

– Куда мне, – усмехнулся хэшан и потянул загребущие руки к последнему сосуду вина.

– Да уж… – протянул Ху Вэй, переглянувшись с Ху Фэйцинем.

– Сомневаюсь, что во всех трёх мирах сыщется подходящая по всем параметрам кандидатура, – мрачновато заключил Ху Фэйцинь.

Ху Вэй покачал головой, но вдруг оживился, засверкал глазами по-лисьи и воскликнул:

– Одна-то уж найдётся!

Ху Фэйцинь непонимающе на него посмотрел.

– Сейчас всё будет, – уверил его Ху Вэй и, закатав рукав, сунул руку в только что созданный его лисьими силами портал и вытащил оттуда вопящего в голосину Недопёска.

[772] Идеальный кандидат

Когда невесть кто ухватил Недопёска за шкирку и утащил невесть куда, он страшно перепугался и теперь, когда его извлекли на лисий свет неизвестно где, громко верещал, крепко зажмурившись. Недопёсок рассудил: если не видно, то и не так страшно.

Вопил он недолго. В нос прокрались знакомые запахи и копошились там, подбивая чернобурку на лисий чих. Сяоху сморщился и залихватски чихнул, очень надеясь, что невесть кто от неожиданности его выронит, а когда этого не произошло, то чуточку приоткрыл один глаз, чтобы подглядеть, и…

– Шисюн! – обрадовался Недопёсок, и Ху Вэй его действительно выронил, потому что радостью чернобурки можно было рыбу глушить, настолько громко и пронзительно она была выражена.

Недопёсок до пола не долетел, в свободном падении извернулся и сиганул к Ху Фэйциню на кровать, энергично виляя хвостом. Ху Вэй сунул палец в ухо, вытряхивая из него отголоски лисьего визга, и фыркнул, заметив, что лапы чернобурки выпачканы в земле. Видно, принудительное перемещение прервало Недопёска на самом интересном. Сяоху между тем старательно вынюхал воздух, исподлобья поглядывая то на Ху Вэя с хэшаном, то на духовную сферу, которая лежала у Ху Фэйциня на коленях.

– Маленький бонза? – удивился хэшан. – Почему он?

– Потому что, – важно ответил Ху Вэй, и на этом его объяснение кончилось.

Недопёсок вынюхал и Ху Фэйциня, озадаченно поигрывая бровями. Острый нюх позволял ему вынюхивать не только обстановку, но и каким-то невероятным образом ауру других существ, и аура Ху Фэйциня ему не понравилась.

– Шисюн, ты разболелся? – ужаснулся Недопёсок. – Съел что-нибудь плохое?

– Кто о чём, а Недопёсок о еде! – гоготнул Ху Вэй.

– Сяоху, у меня к тебе поручение, – возразил Ху Фэйцинь, успокоив Сяоху, что ничего плохого не ел и чувствует себя вполне сносно.

– Поручение? – Чернобурка аж подпрыгнула, ещё больше запачкав лапами кровать.

– Подожди, – возразил Ху Вэй, – нужно прежде выяснить, достойный ли он кандидат.

– Я достойный, – уверил его Недопёсок, хоть и не вполне понимал, что означает «кандидат». Быть может, какой-то новый ранг? Хвостов у него для этого хватает.

– Ты должен соответствовать всем критериям, – важно сказал Ху Вэй.

Недопёсок не знал, что такое «критерии». Он озадаченно поскрёб лапой за ухом и неуверенно подтвердил:

– Я соответствую.

– Вот сейчас и проверим, – хмыкнул Ху Вэй. – Во-первых, ты должен быть необыкновенно удачлив.

Недопёсок вильнул хвостом и поспешно подтвердил:

– Я удачливый.

Недопёсок и впрямь так считал. Чтобы сосчитать его удачи, не хватило бы пальцев на всех четырёх лапах, пришлось бы воспользоваться ещё и хвостами.

– Во-вторых, – добавил Ху Вэй, – у тебя должны быть врождённые таланты.

– Да у меня их куча! – хвастливо объявил Сяоху.

– Нисколько не сомневаюсь, – фыркнул Ху Вэй, – особенно норы рыть и подслушивать. В жизни не встречал такой любопытной и пакостной лисы!

– У меня хорошие учителя, – похвалился Сяоху, за что схлопотал от Ху Вэя по ушам и запоздало сообразил, что выражаться стоило точнее, а может, и вовсе промолчать.

– Лисоцвет-то на Небесах вырастить он смог, – возразил Ху Фэйцинь, в утешение погладив Недопёска по голове, – значит, у него талант к садоводству.

– Об этом я и говорю, – кивнул Ху Вэй. – В-третьих, ты должен обладать непоколебимой верой.

Недопёсок облизнул усы и неуверенно поддакнул:

– Я не-по-ко-бе-лим. А что это?

Ху Вэй закатил глаза, но объяснил. Сяоху сразу же обрадовался и затараторил:

– А то! Не-по-ко-бе-ли-мее меня лиса не найти! Я всегда в шисюна верил. А если найдётся кто ко… ко-бе-ли-мее меня, так я его затявкаю, будет знать!

– И ещё нужно обладать чистотой помыслов и неосквернённым телом, – добавил хэшан. Во время этого диалога он исполнился сомнений, что чернобурка подходит для выполнения столь важного поручения: может, и старательная, но умом не блещет. Плохо же он знал Недопёска!

– Я мытый, – уверил его Недопёсок, – а что лапы грязные, так это я нору копал. Их в бочке пополощешь – и опять чистые.

Слово «помыслы», как он полагал, имело отношение к слову «помыть», а про Скверну помнил, хоть и нетвёрдо, из объяснений Кухехвоста.

– И блох у меня тоже нет, – с гордостью добавил Сяоху, распушив шерсть так, что стал выглядеть вдвое больше и важнее, чем был на самом деле.

– Блохи? – озадачился хэшан. – При чём тут блохи?

– У Недопёска всё «при чём», – хохотнул Ху Вэй. – Слушай, Недопёсок, а поведай-ка хэшану о Скверне.

Сяоху наклонил голову набок. Это словечко – «поведай» – он уже слышал в Лисьем ку-культе, и лисий священник даже объяснил ему значение, но помнилось смутно. Кажется, что-то про еду. Недопёсок покашлял в лапу и со вздохом рассказал, что недавно переел улиток и такую скверну в лесу развёл…

– Что? – потрясённо переспросил хэшан.

– Поэтому, – покатываясь со смеху, заключил Ху Вэй, – Недопёсок не просто достойный, а прямо-таки идеальный кандидат.

– Канида… тестее меня, – с запинкой подтвердил Недопёсок, – не сыскать. А что это?

[773] Поручение для Недопёска

– Сяоху, – сказал Ху Фэйцинь серьёзно, – поручение это очень важное и ответственное, никто другой с ним не справится.

Недопёсок раздулся от гордости и со значением поглядел на Ху Вэя. Некоторым-то, мол, не поручили, а мне поручили, стало быть, я важнее и ответственнее некоторых. Ху Вэй взгляд этот заметил, изогнул бровь так, что она едва ли не пополам переломилась, и послал дерзкой чернобурке ответный и не менее красноречивый взгляд. В эту игру и вдвоём играть можно. Недопёсок сразу приуныл: судя по посылу во взгляде, шерсти на хвостах у чернобурки в ближайшее время поубавится. Ху Фэйцинь это заметил и неодобрительно поглядел на Ху Вэя, тот честными и преданными глазами посмотрел на него в ответ. Но поскольку втроём в эту игру тоже можно было прекрасно играть, то приуныл уже Ху Вэй: лисопост теперь не просто грозил из-за угла, а подошёл в открытую и положил лапу Ху Вэю сзади на плечо. Ху Вэй вздрогнул всем телом, настолько реальным было это прикосновение. Оно и было реальным: это хэшан подошёл к Ху Вэю и, чтобы привлечь его внимание, похлопал его по плечу.

– Тьфу ты! – ругнулся Ху Вэй то ли на хэшана, то ли на собственное воображение. – Чего тебе?

– Разумно ли доверять ему такое важное дело? – понизил голос хэшан. – Я же сказал, попытка всего одна. А этот маленький бонза…

– А этот маленький бонза, – назидательно сказал Ху Вэй, – ради своего шисюна, если придётся, из собственной шкуры вылезет, но поручение выполнит.

Недопёсок действительно смотрел на Ху Фэйциня преданными глазами. «Непокобелимость» во плоти. Ху Фэйцинь на раскрытой ладони протянул Сяоху семечко души. Чернобурка сейчас же уставилась на блестящее сокровище, и глаза её разгорелись. Ху Вэй этот блеск заметил и решил вмешаться: если Ху Фэйцинь ушами будет хлопать, так Недопёсок сокровище прилисит и в пасть потянет, чтобы проверить на зуб, настоящее ли, а скорее – съедобное ли.

– Недопёсок, – строго сказал он, – это…

– Матушка моего шисюна! – неожиданно завопил Сяоху, неотрывно глядя на семечко на ладони Ху Фэйциня.

– Откуда он узнал?! – потрясённо воскликнул хэшан.

– А я почём знаю? – так же отозвался Ху Вэй.

Хэшан – понятное дело, он простой смертный, потому скрытую в духовном семечке ауру не чувствует. Но Ху Вэй-то тоже не знал, чьё это семечко, пока Ху Фэйцинь ему не сказал! Аура Владыки миров перебивала всё остальное и значительно притупила лисий нюх, который у Ху Вэя был несравненно острее и чувствительнее, чем у Недопёска. Однако же Недопёсок, даже не принюхавшись к семечку, уверенно опознал в нём душу богини небесных зеркал. Как? Или Недопёсок на самом деле не такой простак, каким кажется или притворяется?

Лисий нюх был ни при чём, хотя инструмент этот у Недопёска был заточен острее кинжала опытного убийцы. Дело было в природе сил самой чернобурки: Ху Фэйцинь, вытаскивая Недопёска из смертного тела, применил духовные силы, которые смешались с Ци чернобурки и культивировали в соответствии с возможностями и желаниями самого Сяоху. А желаний у Недопёска было не так уж и много и все простые и понятные: сытно поесть, сладко поспать, вдоволь порыться в земле и, конечно же, всегда быть при шисюне. Всё это требовало обстоятельности в вынюхивании, потому нос Недопёска совершенствовался гораздо быстрее, чем отрастали хвосты: ему было достаточно и крупицы ауры, чтобы безошибочно определить, кому она принадлежит и где находится, при условии, конечно, что аура эта или её владелец Недопёску знакомы.

– Правильно, – кивнул Ху Фэйцинь, тоже немало удивлённый, – это семечко души моей матушки. Если его правильно посадить, то из него вырастет невиданный цветок, и когда он расцветёт, то моя матушка вернётся к жизни. Так гласит легенда.

Сяоху жадными глазами глядел то на семечко души, то Ху Фэйциню в рот, чтобы не пропустить ни слова этой чрезвычайно интересной истории.

– Сяоху, ты лучший небесный садовник во всех трёх мирах, – сказал Ху Фэйцинь и осторожно переложил семечко души в лапу Недопёска. – Ты даже лисоцвет смог на Небесах вырастить, а ведь это демонический цветок и расти-то там никак не должен. Кроме тебя, никто это семечко вырастить не сможет. Выбери на своё усмотрение место в саду и посади его. Уверен, ты сможешь вырастить из него цветок души. Возвращайся на Небеса, цветочным феям скажешь, что это прямое распоряжение Небесного императора: пусть никто тебе не мешает и к новой клумбе не подходит.

Сяоху припрятал семечко души в шерсть и спросил заискивающе:

– А ты, шисюн, не пойдёшь со мной? Вместе мы бы его быстрее вырастили.

Ху Фэйциню на самом деле очень хотелось это сделать, но он всё же покачал головой:

– Нет, Сяоху. Видишь ли, если я вернусь на Небеса, я буду волноваться, ходить в сад каждую минуту и проверять, проросло ли семечко, и только помешаю тебе садовничать. Лучше я останусь здесь, а ты присылай мне бабочек-вестниц.

– Ему ещё и поправиться нужно, – вмешался Ху Вэй, дёрнув Недопёска за ухо. – А ты смотри, Недопёсок, не потеряй семечко души.

Сяоху обиделся:

– У меня никогда ничего не теряется. Я веду строгий учёт тому, что слис… – Он осёкся и сделал круглые глаза.

– Ну да, это потом у других теряется, когда у тебя в шерсти затеряется какая-нибудь чужая вещица, – фыркнул Ху Вэй.

Вообще-то Недопёсок не слишком часто осквернял лапы воровством, а если и лисил что-то, то всегда оставлял вместо слисенного что-нибудь из своих запасов и, по его мнению, равноценное. Правда, представления владельцев и Недопёска о равноценности не всегда совпадали, но в том уже вины Недопёска нет, что они не понимают, какое сокровище им стараниями чёрных лап досталось!

– Я прямо сейчас же отправляюсь, – объявил Сяоху, спрыгивая с кровати и извлекая на лисий свет духовную сферу, – без-от-ла-ка-тель-но. Я так соскучился по тётушке!

– Племянничек, – ядовито сказал Ху Вэй.

Недопёсок юркнул в духовную сферу, прежде чем Ху Вэй успел напутственно выдрать его за уши, и молнией взмыл в Небеса через дыру в потолке. Только его и видели!

[774] Недопёсок возносится

Сошествие Недопёска в мир смертных было стремительно и внезапно, но он был бы не прочь повторить его, а вернее, опробовать обратный порядок сошествия, то бишь вознесение. Из того, что он видел и слышал, штука эта была занятной и помпезной: возносишься себе на Небеса, а тебе в хвост фанфарами задувают, сиянием подсвечивают и величают всякими важными рангами, коих у него хотя бы на малюсенькое вознесение да набралось. Но для этого потенциального кандидата в новые боги должны были призвать, а призывать было некому, все возможные призыватели находились сейчас в мире смертных: и шисюн, и старший бог войны, и дракон с лисьим знахарем… А откуда оставшимся на Небесах небожителям знать, что Недопёску приспичило призваться по всем правилам? Конечно, можно было вернуться и попросить шисюна по-быстрому устроить Недопёску вознесение, но он побоялся, что Ху Вэй тогда его так приложит, что возноситься будет нечему. Поэтому мысли о вознесении Недопёсок отложил в дальний хвост и воспользовался проверенным неоднократно средством – духовной сферой.

Перемещаться между мирами Сяоху уже так навострился, что мог проделать это с закрытыми глазами и не сбиться с пути даже на лисий палец. Но глаза чернобурка всё же предпочитала держать открытыми: вокруг столько интересного, моргни лишний раз – и пропустишь всё на свете! К тому же это было его первое самостоятельное путешествие вверх: прежде его прихватывали с собой высшие лисы, а теперь духовной сферой управлял он сам.

Когда он поднимался в небо, им заинтересовались гуси. Недопёсок едва обратил на них внимание, кочевые гуси интереса для него не представляли, поскольку были жилистые и тощие, в отличие от откормленных домашних. Да и опять же возиться не хочется: лови их, потроши, от перьев отплёвывайся… Но гуси прибились к нему и какое-то время клином летели следом. Конечно, можно было бы присвоить себе ранг гусепредводителя, но Недопёсок не стал размениваться по мелочам, высунул из духовной сферы морду и так на них тявкнул, что гуси шарахнулись в разные стороны и крутым пике ушли вниз.

Других помех на его пути не встретилось. Недопёсок очень удачно преодолел искушение покувыркаться в облаках, разделяющих два мира, хоть они были завлекательно мягкими, и попробовать отъесть от них кусочек он тоже не попытался, несмотря на то что они были похожи на сладкую вату, которую Недопёсок очень любил. Это подождёт, ведь у него очень-очень важное поручение!

Сяоху сунул лапу в шерсть, вытащил семечко души и полюбовался им немного. По «тётушке» он, конечно, скучал, но поскорее выполнить поручение старался не поэтому. Недопёсок хорошо помнил, как горько заплакал Ху Фэйцинь, лишившись матери, а что такое быть сиротой – Недопёсок знал не понаслышке: злая лисица Яоху убила всю его семью. А ему удалось выжить, поэтому в своей удачливости Сяоху нисколько не сомневался: если кто и способен вернуть шисюну его матушку, так это он, Недопёсок!

Недопёсок поморгал, вспоминая, что ещё ему говорил Ху Вэй: удача, талант, чистота… Хм. Чернобурка почесала задней лапой – по лисьей привычке – за ухом и подумала, что по прибытии на Небеса стоит хорошенько вымыться, а уж потом приступать к такому ответственному занятию, как проращивание семечка души. И шерсть вычесать. И цветочной водой надушиться. Ну и, конечно же, заморить червячка, потому что на голодный желудок важные дела не делаются. При мысли об этом Сяоху облизнулся.

Он собирался направить духовную сферу прямо к небесным садам, но тут заметил, что у края Небес происходит что-то непременно интересное, иначе бы там не столпилось столько небожителей. Сяоху, конечно же, решил проверить: а вдруг происходящее требует его лисьего вмешательства? Он спустился, вылез из духовной сферы и потрусил к ним, деловито помахивая хвостом.

– Что случилось? – спросил он, потыкав лапой в ногу какого-то небожителя. Тот обернулся, и Недопёсок признал в нём бога белок. Они не были дружны, но изредка перебрасывались словечком или тем, что под лапу попалось: бог белок, как и его подопечные, любил наведываться в небесные сады и воровать орехи, а Недопёсок не любил, когда на вверенную ему собственность посягали столь нагло. Если бы белки попросили, он бы и сам угостил их орехами, но в беличьей натуре было самой природой заложено таскать орехи из-под носа конкурентов, как и в природе лис – охотиться за воришками. До кровопролития не доходило, но парой оторванных в запале беличьих хвостов Недопёсок всё-таки разжиться успел.

– Портал чинят, – сказал бог белок, на всякий случай пряча хвост. – На сошествие в мир смертных уже вон какая очередь собралась, а они всё никак не починят.

Недопёсок ловко протиснулся между ногами небожителей и богов, чтобы поглядеть поближе. Как чинят порталы – он ещё не видел, и ему было страшно любопытно. На деле же оказалось ничего интересного: мастер настройки порталов – был на Небесах и такой ранг – с озадаченным видом ходил вокруг портала и изредка кидал в него заряженные духовной энергией таблички, чтобы протестировать тоннель. Недопёсок одобрил и подумал, что стоило бы помочь и тоже кинуть в портал что-нибудь из своих лисьих запасов. Но это отняло бы драгоценное время, и Сяоху решил, что починкой порталов займётся как-нибудь потом. А если портал к тому времени починят, так его можно разломать снова – чисто лисьего эксперимента ради.

[775] Недопёсок прихорашивается

Будучи особой, приближенной к Небесному императору и занимающей ряд важных постов, Недопёсок обладал не только соответствующими полномочиями, но и привилегиями, большую часть из которых сам себе прилисил. Например, есть из одной тарелки с Небесным императором, или запросто к нему обращаться, или входить без стука, а еще чаще – пролазить в собственнолапно вырытую нору.

А ещё у Недопёска были собственные покои – не слишком большие, если сравнивать со спальней Небесного императора, но для существа размера лисы – огромные. Там была и кроватка с балдахином, и обеденный стол, и шкафы, и сундуки, и ширмы, и даже небольшая деревянная лохань для купания – всё, как и у других небожителей, только лисьих габаритов. Надо заметить, Недопёсок покои порядком захламил, натаскав и накидав в них, как в нору, всякой попадающей под лапу всячины. Уборку делать слугам он строжайше запретил, потому что каждая вещь не просто валялась, а валялась на своём месте, да и бесполезно было что-то прибирать или выкидывать: Недопёсок тут же притаскивал новое или разыскивал выброшенное и опять разбрасывал.

– Это не бардак, – важно объяснял он, – а лисий порядок.

Спорить с Недопёском было бесполезно, потому что он критики не терпел и тут же принимался затявкивать оппонентов, потому слуги сдались и предоставили владельцу самому прибираться в покоях. Он и прибирался: несмотря на кажущийся беспорядок, на вещах не было ни пылинки!

Но в личных покоях Недопёсок спал редко, предпочитая отсыпаться под кроватью шисюна, или на травке в небесных садах, или даже – к вящему ужасу Первого советника – на троне Небесного императора, а то и вовсе у него на коленях.

Понаблюдав за починкой портала, Недопёсок протрусил к себе в покои. Нужно было вымыться, начесать шерсть и переодеться: приключения и злоключения в мире смертных не прошли бесследно, и он поистрепался. Сяоху залез в лохань, вооружился щёткой на длинной речке и принялся скрести спину, негромко фыркая себе под нос какую-то песенку. Размышлял он при этом о серьёзных материях, прогоняя перед мысленным взором карту небесных садов и выискивая подходящее для семечка души место.

Как ни посмотри, а лучше места, чем поляна с лисоцветами, не найти. Расположена она над энергетическим узлом – перекрёстком духовных каналов, по которым течёт небесная Ци и питает Небеса. Конечно, этого Недопёсок не знал и даже не догадывался, но лисья чуйка его редко подводила, посему он решил: клумбу для семечка души нужно вырыть аккурат посередине упомянутой поляны. Конечно, частью лисоцветов при этом придётся пожертвовать, но Недопёсок нисколько не расстроился: всегда можно пересадить лишнее в другое место или вообще в горшок и кому-нибудь подарить. Лисоцветы на Небесах популярностью пользуются: как же, первый демонический цветок, пустивший корни на небесной земле! Сам Недопёсок значения этому не придавал: ну цветок и цветок. Ему нравилось валяться в цветах и слизывать сладкую пыльцу с шерсти, потому он и засадил лисоцветами целую поляну. А ещё – чтобы порадовать шисюна.

«Интересно, – думал Недопёсок, натирая щёткой пятки, – какой цветок вырастет из семечка души?»

Сяоху почему-то представлялась духовная сфера на стебельке, а внутри… Душа богини небесных зеркал, свернувшись калачиком, лежит и ждёт, когда цветок распустится, то есть духовная сфера раскроется и выпустит её на лисий свет, как было с самим Недопёском. Правда, как предрекал хэшан, «о-го-го сколько лет должно пройти, прежде чем семечко хотя бы прорастёт», но Недопёска это нисколько не смущало: лисьего времени у него полно.

«А чтобы оно побыстрее прорастало, – думал Недопёсок, раскручивая щётку в лапе, чтобы потереть между лопатками, – можно будет спеть ему лисью оду».

Он пощёлкал зубами, прикидывая, сколько фыров и тявов для этого понадобится, и принялся фыркать себе под нос ещё сосредоточеннее: лисью оду по случаю возрождения богини небесных зеркал сочинить не так-то просто!

За всем этим Недопёсок едва не забыл, для чего вообще залез в лохань. Воды в ней уже почти совсем не осталось, он всю её расплескал. Чернобурка озадаченно поглядела на щётку в своей лапе.

– Так я же мылся! – воскликнул Недопёсок, хлопнув себя лапой по лбу, по счастью, не той, в которой была щётка. – Ай-ай, так и простудиться недолго!

Он выбрался из лохани, накидал на пол целую охапку полотенец и хорошенько в них вывалялся, чтобы обсушиться, а потом вооружился гребешком и так себя начесал, что искры посыпались, а шерсть встала дыбом и превратила Недопёска в идеально круглый меховой шар с лапками. После этого он встряхнулся, чтобы шерсть улеглась, и принялся рыться в сундуках в поисках подходящего одеяния. Выполнять такое важное поручение абы в чём никак нельзя! Нужно одеться по случаю, чтобы всем сразу стало понятно, какое это важное поручение и какая важная персона его выполняет! Выбрал Сяоху самое нарядное одеяние – из золотого шёлка, но оделся не сразу: прежде побрызгал на себя из флакона духами. Посапывая носом, Недопёсок прицепил на пояс бирку садовника и увенчал себя чиновничьей шапкой: у него их было несколько, на всякий случай жизни, а эта предназначалась как раз для важных поручений. Потом Недопёсок погляделся в зеркало и остался доволен: такой щёголь просто обречён на успех!

[776] Лисий шорох могут и феи навести

Садовые феи вставали рано, первая утренняя песнь жаворонка едва успела отзвенеть. Работы в небесных садах всегда было много, и феи неустанно трудились: пропалывали и поливали клумбы, обрезали разросшиеся кусты, собирали сухие ветки и листья, прогоняли вредителей – и всё это под чутким лисьим руководством новоназначенного садовника. Но в последнее время приходилось справляться самим: Сяоху пропал.

Разыскать чернобурку не удалось, хотя Хуа Баомэй и другие цветочные феи обошли все места, где Недопёсок мог запропасть. Даже упросили Кротового бога проверить галереи, но Сяоху как в воду канул. Кто-то припомнил, что за небесным садовником гонялись боги войны, после этого он будто бы и пропал. Другие возразили, что видели небесного садовника уже после этого – у портала, того самого, что сломался и который никак не могут починить. Цветочных фей это нисколько не успокоило, но расспрашивать грозных богов войны они побоялись… Тем более что старшего бога войны, генерала Ли, на Небесах сейчас не было, и оставшийся без начальства гарнизон принялся навёрстывать упущенную свободу, устраивая пирушки и волочась за небожительницами. В небесные сады они тоже заглядывали, но цветочные феи так свирепо на них глядели, а метёлки в их руках так воинственно щетинились, что гуляки даже цветы понюхать не решались, не то что приударить за кем-то из фей.

– А всё же, – сказала фея птиц, – куда запропал господин Сяоху? Он бы не забросил работу в саду, с ним наверняка что-то случилось.

– Язык прикуси! – хором отозвались остальные феи. Пожелание это было тем зловещее, что адресовывалось воплощению птицы, и фея поспешно прикусила язык: коллективные пожелания нередко сбываются, если соблюдено единодушие посыла.

– Не отвлекайтесь, работайте, – прикрикнула на них Хуа Баомэй, – уже жаворонки отпели, а у нас ещё роса с травы не собрана.

В обязанности садовых фей ещё входило собирать первую утреннюю росу. Небесная роса, как её называли, была волшебной, её использовали как в медицине, так и в алхимии.

Вспугнутые феи принялись стряхивать прозрачные капли с травинок вдвое усерднее, но сплетничать при этом не перестали.

– Хуа Баомэй наверняка скоро назначат старшей цветочной феей, – сказала фея бабочек. – Небесный садовник за неё словечко замолвит, это уж точно: вон как вокруг неё увивается!

– Господин Сяоху – персона влиятельная, – завистливо заметила фея ромашек. – Он и родственником Небесному императору приходится. Если он к Хуа Баомэй посватается, она с самим Хуанди породнится, а там и до обожествления недалеко.

– Тогда понятно, почему Хуа Баомэй так к нему благосклонна, – кивнула фея ирисов.

Хуа Баомэй расслышала, но притворилась, что слишком занята подвязыванием набрякших от цветочных бутонов кустов роз. Цветочные феи всегда болтали разные глупости. А с Недопёском её связывала вовсе не корысть. Сяоху ей нравился, он был пушистый и забавный. И всегда приходил к ней на помощь, если, скажем, нужно было наполнить лейку водой, или подержать приставленную к дереву лесенку, или донести садовый инвентарь до сарая. Недопёсок тоже болтал во время работы, но его болтовню цветочная фея никогда не уставала слушать: приключений чернобурке хватило бы на три жизни, всех не перескажешь, но он очень старался.

– Господин Сяоху! – вспорхнула вдруг фея птиц.

Садовые феи обернулись и увидели, что преисполненный важности небесный садовник шествует по дорожке, очень стараясь не перейти на такую родную лисью рысь. Хуа Баомэй мысленно вздохнула с облегчением. Недопёсок подошёл, сунул нос в каждое из ведёрок, проверяя, много ли небесной росы набрали феи.

– Господин Сяоху, где вы пропадали? – спросила фея бабочек.

Сяоху сунул обе лапы за пояс, как делали кичливые сановники, и важно сказал:

– В мире смертных.

Садовые феи принялись ахать и шушукаться. В мире смертных ни одна из них не бывала, поскольку уровень культивации не позволял. Но из того, что они слышали – там было много интересного. Во всяком случае, так уверяли небожители, которые спускались в мир смертных.

– Расскажите, расскажите! – пристали они к Недопёску. – Мы заварим чай и будем слушать ваш рассказ во время утреннего чаепития! Недопёсок поскрёб лапой за ухом, сдвигая шапку, и согласился. Попить чайку в тенёчке садовой беседки после утомительного перехода между мирами было очень даже приятно, к тому же феи натащили к чаю сладостей. Каждой хотелось подольститься к небесному садовнику, но Хуа Баомэй с товарками не церемонилась: отняла у них чайник и сама подливала Недопёску чай.

Сяоху напился чаю, вытер усы платком и принялся рассказывать о своих приключениях в мире смертных. Феи даже о чае забыли, настолько увлекательный выходил рассказ. О том, как он развёл скверну в лесу, Недопёсок, конечно же, умолчал, поскольку не к чаю будет сказано.

Сделав паузу, чтобы промочить горло, Сяоху вытащил из-за пазухи и раздал садовым феям по улиточному домику. Каждый он повесил на верёвочку, как медальон, и в каждом провертел дырочки, превращая раковину в свистульку. Если примериться и подуть, то раздастся свист. Можно и позабавиться, высвистывая мелодии, и позвать свистом на помощь, если таковая понадобится. У фей получилось не сразу, но потом они приноровились и так насвистелись, что в ушах зазвенело.

Недопёсок хлебнул ещё чайку и продолжил рассказ, переходя к самому интересному – к происшествию с мешком. Сам он считал его забавным, но феи разахались и разохались, а Хуа Баомэй встала и так хлопнула по столу ладонями, что чашки подпрыгнули. Глаза её гневно сверкали.

– Да как они посмели так с тобой обойтись! – сказала она дрожащим от негодования голосом. – Нужно их проучить, чтобы знали!

Феи закивали, соглашаясь, а Хуа Баомэй велела:

– Возьмите метёлки попрочнее. Спустимся в мир смертных, разыщем этих негодяев и проучим хорошенько!

– Но ведь я уже их затявкал, – попытался успокоить их Недопёсок.

– Этого мало! – хором возмутились садовые феи. – Таскать небесного садовника за хвост – да как они посмели!

Недопёсок приложил уши. Конечно, было очень заманчиво стать полководцем небольшого отряда боевых фей, но он смутно понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет, потому пытался их отговорить. Но феи так рассвирепели, что ничего не желали слушать.

Тогда Сяоху сказал:

– Не получится спуститься в мир смертных. Портал ещё не починили.

– А портал сломался? – изумились феи. На их памяти такое было впервые.

– Так почему они его до сих пор не починили? – возмутилась фея ромашек. – Нужно проучить этих настройщиков, чтобы не отлынивали от дела!

– Да, да! – согласно закивали остальные феи. – Проучим их хорошенько!

Недопёсок с размаху хлопнул лапой по морде. Видно, садовым феям прямо-таки не терпелось кого-то побить метёлками, и такой замечательный шанс они упускать не желали. Немалых трудов стоило их отговорить.

[777] Лисья суета

– И вообще, – важно заявил Недопёсок, когда садовые феи успокоились, – я вернулся не с пустыми лапами. Шисюн поручил мне важное дело, и я должен его выполнить.

– Поручение Хуанди? – благоговейно переспросила фея бабочек.

Сяоху вытащил семечко души и на вытянутой лапе показал его феям. Оно сияло ещё ярче, напитавшись небесной Ци, которой был пропитан воздух. Потрогать или подержать его Недопёсок не дал даже Хуа Баомэй, важно объявив:

– Это семечко души матушки моего шисюна. Трогать его никому нельзя. Кроме меня. Потому что я… непокобелимый ка-ди-дат. Так сказал сам шисюн.

Садовые феи непонимающе переглянулись. Недопёсок припрятал семечко души обратно за пазуху и развёл лисью суету, принявшись командовать садовыми феями. К выполнению поручения шисюна нужно было подготовиться основательно: натаскать к поляне с лисоцветами воды, принести садовые инструменты и пустые горшки для пересадки цветов. Он не объяснил, для чего это нужно и почему именно к поляне с лисоцветами. Однако командовал так уверенно, что садовые феи помчались выполнять его приказы, не задавая лишних вопросов. С Сяоху осталась только Хуа Баомэй.

– Сяоху, что ты будешь делать с этим семечком души? – спросила цветочная фея.

– Посажу на клумбу с лисоцветами, – ответил Недопёсок, избавляя тарелки от остатков сладостей. – Прямёхонько в центре. Это самое подходящее место. Я девятым хвостом чую!

– И что будет, когда ты его посадишь? – осторожно спросила Хуа Баомэй, похлопав чернобурку по спине.

Недопёсок прокашлялся, запил вставший в горле кусок чайком и объяснил:

– За ним нужно не-у-сып-но следить. Из этого семечка вырастет цветок души, а когда он расцветёт, то матушка шисюна возродится.

– Как? – не поняла Хуа Баомэй.

Недопёсок этого не знал, но представлял себе, что богиня небесных зеркал появится из чашечки цветка. Он читал в какой-то книжке, что цветочные феи появляются на свет именно так. На самом деле расцветший цветок души лишь запускал круг перерождения. Это означало, что богиня зеркал переродится в одном из миров, а когда умрёт, то её душа вознесётся и примет изначальное воплощение. Перерождений могло быть несколько, а вознёсшаяся душа не всегда была так же сильна, как и утраченная. То есть вернуться на Небеса богиня зеркал могла как богиней, так и простой феей или даже обычной небожительницей.

– Цветок расцветёт – матушка шисюна появится, – подумав, ответил Недопёсок.

– И сколько времени потребуется, чтобы такой цветок расцвёл? – спросила цветочная фея. Она подозревала, что просто закопать семечко души в землю и поливать его водой недостаточно. Вероятно, его нужно подпитывать не удобрениями, а духовной силой, чтобы он хотя бы взошёл, а уж сколько Ци потребуется, чтобы набрал цвет!

– О-го-го сколько времени, – важно сказал Недопёсок. – А может, даже дважды о-го-го.

Недопёсок, примерившись, прыгнул на поляну с лисоцветами и лисьими шагами наметил место для будущей клумбочки под семечко души. Удостоверившись, что метка поставлена точно в центре поляны, Сяоху закатал рукава, поплевал на лапы и… Вырванные лисоцветы вместе с комьями земли полетели с клумбы на дорожку и на тех фей, что не успели упорхнуть. Остальные феи, выждав, когда лисоцветный дождь напополам с земляным градом стихнет, занялись спасением вырванных цветов: часть рассадили по краям той же поляны, часть – в горшки. Ими можно было украсить садовые беседки и дворцовые павильоны.

Недопёсок поглядел на земляную плешинку, оставшуюся в клумбе после его трудов, и удовлетворённо кивнул. Ни лопатой, ни граблями он не пользовался: у него проворные лапы с острыми когтями. Он хорошенько взрыхлил землю, выбрал оставшиеся травяные корни, выискал и, разумеется, съел червяков, извозив при этом нос в земле, побрызгал на плешинку небесной росой и ткнул лапой в её центр, намечая ямку под семечко души.

Недопёсок вытащил семечко души, крепко сжал его обеими лапами и сказал:

– Тётушка, мы все по тебе очень-очень скучаем. Возвращайся поскорее.

Он не знал, слышит ли его слова душа богини небесных зеркал, но считал, что нужно напутствовать семечко перед посадкой, чтобы оно быстрее проросло. Суеверия или нет, но лисоцветы-то прижились на Небесах!

Когда семечко души было торжественно закопано, Недопёсок свернулся клубком вокруг клумбы и положил голову на передние лапы.

– Что ты делаешь? – удивилась Хуа Баомэй.

– Останусь здесь и буду неусыпно следить, – ответил Недопёсок. – А вы меня в бок тыкайте, если я задрёмывать начну.

Хуа Баомэй сомневалась, что приказ Хуанди «неусыпно следить» означал лисье бдение, и попыталась осторожно объяснить это Сяоху. Но Недопёсок упёрся и сказал, что не сойдёт с места, пока семечко не прорастёт.

[778] Лисья вахта

Поскольку покидать лисий пост Недопёсок отказался категорически, заявив, что «лисью вахту нужнее нести неусыпно», садовые феи собрались в кружок и принялись совещаться.

– Что же делать? – испуганно спросила фея божьих коровок. – Без еды, без питья, без сна… Господин Сяоху же так зачахнет!

Хуа Баомэй сомневалась, что всё будет именно так, и негромкое сопение со стороны Недопёска лишь подтверждало её мысли: пока феи совещались, Сяоху разморило на солнышке и он задремал, накрыв морду передними лапами.

– Будем нести лисью вахту вместе с ним, – распорядилась Хуа Баомэй.

Садовые феи зашушукались, беспокойно всплёскивая крыльями, а фея птиц сказала неуверенно:

– Но тогда и мы зачахнем вместе с господином Сяоху?

– По очереди, – раздражённо добавила Хуа Баомэй. – Что вы такие глупые? Никто не зачахнет и Сяоху тоже не позволим: будем поочерёдно присматривать и за новой клумбой, и за самим небесным садовником.

– А зачем присматривать за небесным садовником? – спросила фея мотыльков, которая в самом деле была глуповата, как и все мотыльки.

– Будем приносить ему еду и питьё три раза в день, – терпеливо объяснила Хуа Баомэй.

– Лучше пять, – пробормотал Недопёсок сквозь дрёму, – и про лисоперекус тоже забывать не стоит…

Садовые феи поглядели на него, но он больше ничего не прибавил, только пошамкал немного и пару раз облизнулся. Видно, ему пригрезилось, что лисоперекус уже настал.

– Три раза в день, – продолжила наставлять фей Хуа Баомэй, – и ещё что-нибудь несущественное на лисоперекус.

– А сколько раз в день у лис бывает лисоперекус? – осведомилась фея божьих коровок.

– Сколько угодно раз в день, – подумав, ответила Хуа Баомэй.

– Раз в час минимум, – опять пробормотал сквозь дрёму Недопёсок. Садовые феи даже подумали невольно, что он просто притворяется спящим, а на самом деле подслушивает их разговор.

Но у Недопёска просто был хороший слух, а дремали лисы всегда чутко – чтобы ничего не пропустить, поскольку по закону подлости всё самое интересное случается именно тогда, когда ты спишь. А с такой несправедливостью ни одна порядочная лиса мириться не станет.

Садовые феи между тем договорились, кто в какие дни будет нести лисью вахту. Хуа Баомэй подумала про себя, что ей нужно будет присматривать ещё и за самими феями, чтобы какая-нибудь особо предприимчивая из товарок не подольстилась к небесному садовнику больше остальных.

Для лисьих нужд Недопёску решили поставить ведёрко, но он, проснувшись, его решительно отверг: разводить скверну в священном месте, коим он полагал новую клумбу, было непозволительной дерзостью. Он для этих дел отбегал к какому-нибудь дереву, но морда его при этом всегда была направлена, как стрелка компаса, на поляну с лисоцветами.

Хуа Баомэй строго следила, чтобы садовые феи не отвлекали Сяоху по пустякам. Недопёсок сказал между прочим, что будет сочинять лисью оду, пока несёт лисью вахту, чтобы не терять времени. И даже наскрипел и натявкал пару первых строф, чтобы феи поняли, что он имеет в виду, поскольку о лисьих одах они никогда не слышали. Садовые феи дружно похвалили талант небесного садовника, хотя уши их, привычные к музыке небесных сфер, немилосердно страдали от скрипучего голоса чернобурки. Хуа Баомэй уже привыкла к лисьему скрипу и даже смогла разобрать пару слов. Садовые феи не могли понять только, почему Сяоху не записывает сочинённую оду, а предпочитает затвердить её наизусть, повторяя снова и снова.

Недопёсок поглядел на садовых фей снисходительно и произнёс пару лисьих звуков. Садовые феи уставились сначала на него, потом друг на друга, осознав, что записать такое сочетание звуков не смогли бы даже литературные боги, куда уж обычным феям. Они бы и повторить такое не смогли. А ведь это Недопёсок ещё не прибавил ни одного фыра и тява.

– Каким умным нужно быть, чтобы всё это сочинить и запомнить! – восхитилась фея садовых рыбок, память у которой была короткая, хватало на три щелчка пальцами.

Недопёсок довольно распушил шерсть. Хуа Баомэй предусмотрительно сунула ему коржик собственного приготовления, и Сяоху с превеликим удовольствием им захрумкал. В этом у цветочной феи был расчёт: вкусный коржик Недопёсок запомнит лучше комплимента. Она не слишком любила делиться с другими своими привилегиями, а уж Недопёском она тем более делиться не собиралась. Хуа Баомэй была страшной собственницей, хоть и не подавала виду, и сломала бы не одну метёлку о соперницу, если бы пришлось отвоёвывать Сяоху.

К счастью, Недопёсок был однолюбом: ни одна садовая фея не пострадала и ни одна метелка не была сломана.

[779] «Место силы»

Новая клумба, как уже известно, располагалась над энергетическим узлом – перекрёстком духовных каналов, или меридианов, по которым текла небесная Ци. Точную карту «земных вен» составить никто не удосужился, да и не смог бы, поскольку они раскинулись причудливой сетью, неразличимой обычному глазу. Тысячи тонких духовных нитей, составляющих сеть, изредка сплетались воедино – в узел, образуя тем самым так называемое «место силы». Небесная Ци в таких местах фонтанировала, порождая то, что смертные назвали бы «чудесными явлениями». Лисоцветы смогли прорасти и расплодиться тоже благодаря избытку духовной энергии, ну и конечно, с лёгкой лапы Недопёска.

Семечко души, оказавшись в земле, нарушило естественный баланс сил. Энергетический узел расплёлся, вытянул тысячи ниточек-корешков вверх, оплетая семечко души и делая его частью общей сети. Недопёсок, сам того не зная, тоже стал частью этой духовной формации и подрумянивался, как пирожок на пару, то с одного боку, то с другого, исходящими из земли духовными потоками, поскольку каждый раз укладывался на клумбе по-разному: то мордой к энергетическому узлу, то хвостом, а иногда и вовсе пузом вверх.

Всходить семечко души не спешило – «о-го-го сколько времени» ещё не прошло, – но прогоняло через себя небесную Ци пульсирующими толчками, как сердце кровь, и, напитываясь ею, разбухало. Сердцебиение расходилось, словно круги на воде от упавшей капли дождя, и резонировало с другими энергетическими узлами. Недопёсок мог его чувствовать, когда лежал, прижавшись пузом к земле, и тогда непременно потявкивал в такт сердцебиению. Он ошибочно полагал, что это бьётся невидимое сердце богини небесных зеркал.

«Место силы» меж тем незаметно, но меняло всё вокруг. Ветки садовых деревьев, растущих у поляны с лисоцветами, вытянулись с обращённой к клумбе стороны и образовали высоко в небе собственную сеть, сплетаясь друг с другом листвой. В тенёчке от этого естественного шатра спалось очень хорошо, тем более что воздух здесь был необыкновенно свеж и вкусен. «Неусыпность» Недопёска значительно пострадала при этом, но он утешился тем, что спал-то он всего лишь полдня, а другие полдня – бдел. С перерывом на завтрак, обед и ужин, разумеется, и о лисоперекусах тоже не забывал.

– Думаю, круглыми сутками не-у-сы-пать-ся, – споткнулся Недопёсок на коварном словечке, – совсем не обязательно. Во сне я ведь тоже… бдю.

– Будь здоров, – сказала Хуа Баомэй.

Недопёсок приподнял брови, размышляя, зачем цветочная фея пожелала ему здоровья. Он и так вроде бы здоров. Лапы и хвосты не отваливаются, завшиветь – «заблошиветь», как обычно говорил Недопёсок, – не успел, лишаев не нахватался, в животе ничего постороннего, кроме лисьих фанфар, не водится.

– Я и так здоров, – проворчал Сяоху. – Мне-то лучше знать, здоров я или нет.

– Да нет же, – засмеялась Хуа Баомэй, – просто ты чихнул, вот я и сказала тебе: «Будь здоров».

– Я не чихал, – возразил Недопёсок. – Я просто сказал, что бдю…

– Будь здоров, – опять сказала Хуа Баомэй и, вытащив платок, протянула его чернобурке.

– У меня нет соплей, – возмутился Недопёсок и даже носом покрутил в доказательство, – и я не чихал. Говорю же, бдю я.

– Будь здоров, – уже с тревогой сказала цветочная фея.

А если Сяоху простудился? В саду ведь сквозняки, а Недопёсок целыми днями – с перерывами на завтрак, обед и ужин и, разумеется, о лисоперекусах не забывая, – лежит на земле. Она предлагала ему подушку, но Сяоху отказался, сказав, что лисы на подушках не лежат, тем более на улице, и укрыться одеяльцем он тоже не захотел. Ну точно, простудился! Вот и чихает.

– Я заварю медвяного чаю, – решила Хуа Баомэй. – Вернейшее средство от простуды.

Недопёску показалось, что он стремительно глупеет. Он не имел ни малейшего понятия, о чём говорит цветочная фея, но спросил с тревогой:

– А ты простудилась?

– Это ты простудился, – возразила Хуа Баомэй, – вот и чихаешь.

– Я не чихал, – нахмурил брови Недопёсок. – Почему ты опять говоришь, что я чихал, когда я не чихал? Мне-то лучше знать, чихал я или нет.

– Ты просто не заметил, – уверенно сказала цветочная фея. – Со стороны виднее. Ты уже три раза чихнул.

Недопёсок начал тихонько поскрипывать. Конечно, от сладкого чая он бы сейчас не отказался, вот и лисьи фанфары ему о том же твердят, но он был уверен в своей правоте: как бы он чихнул – и не заметил? Курам на смех! Лисы всё замечают.

– Я не чихал, – повторил Недопёсок. – Я сказал, что бдю.

– Будь здоров, – тут же сказала Хуа Баомэй и подсунула ему чашку с горячим чаем.

Недопёсок размашисто провел лапой по морде.

[780] Лисий дозор

– Господина Сяоху на месте нет, – доложила фея бабочек. В этот день была её очередь нести лисью вахту. Не найдя небесного садовника на прежнем месте, фея бабочек тут же доложила об этом Хуа Баомэй.

Хуа Баомэй бросила все дела и помчалась в сад. Сяоху возле клумбы действительно не было, но внимательная фея тут же обнаружила пропажу, вернее, её хвост, торчавший из густо колосящихся лисоцветов. Не успела Хуа Баомэй предположить, что чернобурке приспичило удобрить клумбу, хвост вильнул из стороны в сторону и принялся двигаться то кругами, то зигзагами, то невероятными спиралями, прокладывая в зарослях лисоцветов едва заметные тропки, которые тут же пропадали, едва хвост их миновал. Измять демонические цветы было не так-то просто, они моментально распрямлялись и колосились ещё гуще. Когда хвост оказался близко к тому месту, где стояла цветочная фея, а она ещё и сопение расслышала, Хуа Баомэй спросила:

– Сяоху, что ты там делаешь?

Сопение прекратилось, хвост дёрнулся и пропал, а вместо него из лисоцветов выглянула лисья морда, перепачканная землёй напополам с цветочной пыльцой.

– Я в лисьем дозоре, – сообщила лисья морда.

– Что-что? – машинально переспросила Хуа Баомэй.

– Слежу, чтобы кто-нибудь не украл семечко души, – объяснил Недопёсок, высовываясь из лисоцветов выше.

– Да кому… – начала и осеклась цветочная фея.

Недопёсок вынырнул из лисоцветов не один: в лапе он держал кротёнка, который отчаянно пищал и дрыгал всеми лапами.

– Но ведь в небесных садах кроты не водятся? – потрясённо воскликнула она тут же.

– Вот именно, – со значением подтвердил Недопёсок и шмякнул кротёнка об землю.

Разоблачённый Кротовый бог клялся и божился, что только хотел взглянуть на семечко души, о котором все говорят – мол, небесный садовник и его отряд боевых фей никого не подпускают к диковинке.

– Мой отряд кого? – разинул рот от удивления Сяоху и поглядел на цветочную фею.

Хуа Баомэй страшно смутилась, принялась вертеть в руках метёлку, от которой Кротовый бог с небывалой для него поспешностью вильнул в сторону. Но все же призналась, что иногда любопытствующие небожители настолько назойливы, что по-другому никак не выпроваживаются. Поглядеть на «место силы», где возродится любимая всеми богиня небесных зеркал, им очень хотелось, но Недопёсок никого к нему не подпускал, а когда он спал, то лисью вахту принимала какая-нибудь из садовых фей – обычно с метёлкой. Недопёсок при этих словах ухмыльнулся: похоже, лисий дозор нёс не только он.

– Под семечко души нельзя подкапываться, – назидательно сказал Недопёсок.

– Я не подкапывался, – возмутился Кротовый бог. – Я просто мимо… прокапывался и зацепился когтем за корневую сеть. Вот. – Он выставил указательный палец вверх, демонстрируя обломанный ноготь. – К семечку души не подобраться, там всё оплетено корнями Ци. Я застрял на первом же гребке…

– А, так ты всё-таки пробовал, – протянула Хуа Баомэй, подкидывая на ладони метёлку.

Кротовый бог так отчаянно замотал головой, опровергая это, что с его головы слетела шапка. Недопёсок поднял её и подал приятелю. Тот нахлобучил шапку на голову, покосился на метёлку и бочком-бочком, стараясь не поворачиваться к цветочной фее спиной, удалился, вернее, с небывалой для крота прытью умчался из сада. Хуа Баомэй погрозила ему вслед метёлкой.

– Так что без лисьего дозора никак, – заключил Недопёсок, – а то мало ли кто тут шляется!

Цветочная фея отложила метёлку, достала платок и принялась вытирать Недопёску нос и усы. Он довольно жмурился и между делом рассказал, что во время лисьего дозора проверил на всякий случай галереи под садом, поскольку предполагал, что лазутчики могут ими воспользоваться в своих коварных целях, и оказался прав. Застрявший в корневой сети кротёнок при виде Недопёска запищал, невероятным финтом вырвался из ловушки, оставив в ней часть когтя, и брызнул наверх, в заросли лисоцветов, чтобы уйти от погони. Но кто сравнится в скорости и меткости с охотящейся лисой?

– Вероятно, он говорил правду и действительно хотел только посмотреть, – заметила Хуа Баомэй. – Вряд ли кто-то решится на кражу. Семечко души вырастить тебе поручил сам Хуанди.

– Нечего всяким смотреть на матушку моего шисюна, – однозначно сказал Сяоху. – Сглазят ещё!..

Вообще-то в сглаз лисы не верили, но Недопёсок старательно плевался через плечо и даже когтем стучал по дереву, подглядев за небожителями, если происходило что-то из ряда вон выходящее. В такие моменты лучше было не стоять у него за спиной: плевался Недопёсок очень метко.

Наконец лисья морда засияла чистотой, облизнулась и осклабилась лисьей ухмылкой. Цветочная фея поглядела на платок, держа его двумя пальцами, и так унесла, чтобы постирать.

[781] Всецело полагаться на хвост нельзя?

Сложно сказать, с каких времён или почему лисы повадились беседовать с собственным хвостом, но привычка такая у них имеется. В мире людей есть поверье, что лиса «заговаривает» собственный хвост, чтобы он не мешал ей при охоте и заметал следы, если лисе нужно уйти от преследования. На самом деле беседы с хвостом ведутся на умозрительные темы или когда хочется выговориться, а поблизости других лис нет. «Заговаривать» хвост совсем не обязательно, а вот похвалить лишний раз – непременно нужно. Лисы во многом полагаются на хвост, и если предчувствие у людей рождается в животе и не всегда точно, то у лис – в шерсти на хвосте и реже ошибается. А уж если хвостов несколько…

Недопёсок всегда был жизнелюбом и умудрялся не отчаиваться даже в безвылазных, как он это называл, ситуациях. «Главное, чтобы голова пролезла», – говаривали лисы, а Недопёсок ещё прибавлял: «А уж хвосты следом подтянутся». Куда лиса, туда и хвост. Но, конечно же, нору стоит рыть с запасом хотя бы в три лисьих пальца: вдруг разъешься и потолстеешь?

Каждый новый день Недопёсок проживал с предчувствием, что случится что-нибудь хорошее, и хвосты его редко подводили. Не потому, что хорошее случалось действительно часто, а потому, что Сяоху умудрялся всюду замечать его, даже в самом скверном положении дел, и радоваться любому пустяку, случающемуся в жизни.

– Этот и в капкан будет рад попасть, – сказал как-то Ху Вэй и оказался прав.

Недопёсок однажды в самом деле угодил в капкан. Не потому, что не заметил, как раз наоборот, заметил, просто под лапой не нашлось подходящей палки, чтобы проверить, захлопнется ли, а каждая лиса считает своим долгом это проверить, даже Ху Вэй этим грешил, а поскольку подходящей палки не нашлось, то Недопёсок решил сунуть в капкан хвост. Хвост возражал категорически, но чернобурка пропустила его предупреждения мимо ушей. Клац! – и если бы Недопёсок в последний момент, каким-то чудом извернувшись, не подпрыгнул от неожиданности, поскольку звук защёлкивающегося капкана оказался резким, то капкан отхватил бы ему полхвоста, а не всего лишь кисточку на оном. Недопёсок отделался лёгким испугом и выдранным клочком шерсти и на радостях заплясал лисью джигу. Ху Вэй, когда чернобурка рассказала ему о своём приключении, хорошенько выдрал Недопёска за уши в назидание.

Получив важное поручение от шисюна, Недопёсок страшно разволновался, и хвост вместе с ним, но это определённо было хорошее предчувствие, а не дурное, и Сяоху тут же уверился, что у него всё получится. В его мечтах уже трубили фанфары – настоящие, а не лисьи и не в животе – в его честь и добавился в книжечку новый ранг, названия которому Недопёсок пока не придумал.

Но тем злополучным утром всё пошло не так.

Началось с того, что Сяоху проспал побудку. Он слышал сквозь сон, как распаляется в ветвях дерева садовая сойка-будильник, но отчего-то поленился нашарить лапой подходящий ком земли и швырнуть в неё, как всегда делал. Сойка-будильник обычно увёртывалась и перелетала на другое дерево, и тогда Недопёсок гонялся за ней, пока она не улетала из сада вовсе, рассудив, что раз чернобурка так деятельна, значит, проснулась. Но в то утро птица успела охрипнуть, хлебнуть небесной росы и охрипнуть снова, а Недопёсок и не подумал подниматься. Оскорблённая в чувствах, сойка улетела из сада.

Проснулся Сяоху только через час с лишним. Открывать глаза было лень, и он принялся считать набившихся под веки светляков, но отчего-то сбился, запутавшись в пальцах. Вообще-то Недопёсок уже неплохо считал, но по лисьей привычке загибал пальцы на передних лапах. В этот раз ему показалось, что он насчитал лишний палец, и счёт сбился.

– Вот же глупости, – заворчал Недопёсок сам на себя.

Монотонность счёта сделала своё чёрное дело, Сяоху зевнул и тут же поймал себя на мысли, что пасть открылась не слишком широко, хоть зевнул он смачно и с удовольствием, и язык вываливаться, чтобы облизнуть усы, тоже отказался. Недопёсок решил, что во сне отлежал морду, поэтому лисьи реакции запаздывают.

Самым верным способом проснуться окончательно было хлопнуть себя по морде лапами, что Недопёсок и проделал. Раздался звонкий шлёп, и чернобурка тявкнула от боли. То ли силу не рассчитала, то ли морда с утра пораньше оказалась чувствительнее обычного… То ли это была вовсе не морда, а лицо.

Сяоху, покуда этого не заметив и тихонько поскуливая от боли, перекатился с боку на бок, прислушиваясь к хвосту, чтобы получить предсказание на грядущий день. Хвост молчал, словно его тут и не было. Недопёсок вытянул лапу, чтобы дёрнуть себя за хвост…

– Ай! – потрясённо воскликнул он, потому что… не за что было дёргать. Хвост исчез!

Недопёсок вскочил, завертелся на месте, пытаясь заглянуть себе за спину, но тут же замер и уставился на свои лапы, в первый момент подумав, что подхватил лишай и как-то незаметно оплешивел. На лапах не было шерсти! И это были даже не лапы!

– Ой-ой-ой… – потрясённо проскулил Недопёсок и забегал кругами, хватаясь то за лицо, то за пятую точку.

Сяоху превратился в человека, но понятия не имел, как это сделал или как превратиться обратно в лису. Виной тому был, разумеется, энергетический узел, значительно повысивший культивацию чернобурки – не до девятого хвоста, конечно, но на порядок выше прежнего.

[782] Лисосвалка

– Ой-ой-ой! – голосил Недопёсок, бегая вокруг клумбы, и, сам того не замечая, вытаптывал лисоцветы так называемыми «лисьими кругами».

В лесу иногда появлялись на земле странные знаки причудливой формы, чаще всего – круги или кольца, вне которых трава росла, а внутри – нет, словно её кто-то вырвал или вытоптал. Обитатели леса считали, что это лисы безобразят, потому и называли эти метки лисьими. Вероятно, так и было: запаниковав или погрузившись в лисьи думы, лисы невольно нарезали круги или гонялись за собственным хвостом по кругу, оставляя на земле чёткие отпечатки лап, которые постепенно сливались и превращались в «знак».

Сяоху не просто запаниковал, он пришёл в лисий ужас, потому что пропала не только шерсть с тела, но нажитые непосильным трудом, взлелеянные и всхоленные хвосты, ни одного не осталось! А хуже всего то, что из шерсти вывалились и лежали теперь немыслимой грудой все его пожитки, а спрятать-то их теперь было некуда!

– Ведь разворуют же, – ужаснулся Недопёсок и забегал кругами уже у горы «сокровищ», продолжая подвывать, причитать, хлюпать носом и хлопать себя то по бокам, то чуть пониже спины, надеясь, что всё вернётся на свои места и в надлежащий лисий вид.

Но лисья личина и не думала возвращаться.

Нести лисью вахту в это утро должна была Хуа Баомэй. Странные завывания она услышала издалека и несказанно встревожилась, опознав в них голос Сяоху. Неужели что-то случилось с семечком души? Цветочная фея подобрала юбки и помчалась на подмогу. Случилось. Вот только не с семечком души, а с небесным садовником.

То, что это Недопёсок, Хуа Баомэй поняла сразу, хотя во встрёпанном мальчишке опознать бывшего лиса было непросто. Во-первых, на нём была любимая сиреневая одежда Недопёска и, даже паникуя, он не забывал придерживать на голове чиновничью шапку. Во-вторых, голос его мало изменился, а характер не изменился вовсе, так что причитал и подвывал он с тем же старанием, с каким это обычно делала чернобурка. А в-третьих, кто бы, кроме Недопёска, стал бегать вокруг горы непонятно чего и неизвестно откуда взявшегося, но весьма возмутительно выглядевшего, точно цепной лис? Поэтому цветочная фея уверенно окликнула его:

– Сяоху?

Недопёсок бросился к ней, отчаянно жестикулируя, и, сбиваясь на лисье наречие, нажаловался на злосчастье. Хуа Баомэй выслушала его, непонимающе покачивая головой. Она нисколько не сомневалась, что однажды чернобурка превратится в человека, вот это и случилось, когда культивация выросла вслед за хвостами. Чему тут удивляться, когда перед глазами всегда наглядный пример – Небесный император, который легко превращается в лиса и обратно по собственному желанию? Вот и Сяоху выучился, давно пора.

– Я не сам! – взвыл Недопёсок. – Я не знаю, как как! Я не могу обратно!

Конечно же, он мог, просто не понимал ещё, как менять личины.

Хуа Баомэй, как могла, его успокоила, но Недопёсок не унимался:

– Куда мне прятать сокровища, если шерсти на боках нет?

Цветочная фея поглядела на гору хлама, выгнула бровь и сказала:

– Раз представился случай, надо бы перебрать твои пожитки и выкинуть ненужное…

Недопёсок потрясённо уставился на неё, округлив глаза, потом спохватился и широко раскинул руки, заслоняя от деятельной феи, которая уже и рукава начала закатывать, свой драгоценный скарб³.

– Нет! – истерично взвизгнул он. – Тут всё нужное! Очень даже нужное!

– А вот это тебе зачем? – вопросила Хуа Баомэй, извлекая из груды хлама то, что однажды было яблочным огрызком, а теперь превратилось в настоящую мумию.

– А вдруг пригодится? – отстаивал свою собственность Сяоху.

Но Хуа Баомэй кликнула садовых фей, и они все вместе накинулись на пожитки Недопёска, чтобы рассортировать. То, что они считали негодным, откладывали в сторону, причём гора хлама «на выброс» стремительно росла, росла… А потом перестала расти и начала так же стремительно уменьшаться. Садовые феи не могли взять в толк, отчего так получается: выкинутые ненужности неизменно возвращались на своё место в общую кучу, как заколдованные. После часа неравной борьбы феям пришлось сдаться: «на выброс» осталось всего-то с дюжину вещиц, всё остальное перекочевало обратно в гору «сокровищ».

Разумеется, ничего сверхъестественного в круговороте хлама не было. Просто очень деятельный владелец неустанно сновал от кучи к куче, стоило феям отвернуться, и перетаскивал пожитки обратно. Как будто он мог расстаться с такой драгоценностью, как гусиное перо, или клочок шерсти шисюна, или недогрызенная кость, или хвост ящерицы, или…

Но проблема никуда не делась: прятать сокровища было некуда, шерсть-то пропала! Недопёсок плюхнулся возле горы «сокровищ» и завыл, как матёрая плакальщица на юбилейных похоронах. Садовые феи пытались его вразумить, но Сяоху был неутешен.

– Только отвернись – разворуют, – проскулил он, размазывая слёзы по лицу. – Разорят! По миру пустят!

Хуа Баомэй и садовые феи переглянулись, отошли в сторонку и принялись совещаться. То, что избавить Недопёска хотя бы от части накопленного старья не получится, они уже поняли и смирились. Но и оставлять весь этот хлам здесь тоже нельзя: всё-таки небесные сады принадлежат Хуанди, а садовым феям полагается за ними присматривать, и лисосвалка точно не вписывается в общий интерьер, пусть и принадлежит главному небесному садовнику. Конечно же, однажды Сяоху сообразит, как превратиться обратно в лиса, и попрячет всё своё добро обратно в шерсть, но кто знает, когда это произойдёт? Душок от хламья шёл специфический.

Посовещавшись, феи принялись за работу и сшили для Недопёска отменный цянькунь, куда можно было прятать не только хлам, но и вообще что угодно, потому что внутри был целый пространственный карман.

Недопёсок живо заинтересовался новой игрушкой и принялся заглядывать в цянькунь, но, не удержав равновесие с непривычки, свалился внутрь, только ноги сбрякали! Садовые феи тут же вызволили небесного садовника из ловушки, но Недопёсок нечаянной инспекцией остался доволен: куча места, всё влезет! И он, засучив рукава, взялся за дело, то бишь быстренько перекидал весь свой скарб в цянькунь, а потом залез сам, чтобы разложить в одному ему известном порядке, и садовым феям снова пришлось его оттуда вызволять.

[783] Бу-ква-ква-льно!

Цянькунь несколько отвлёк небесного садовника от случившегося с ним несчастья: развязывать его и заглядывать внутрь было жутко интересно, и теперь Недопёсок размышлял, можно ли в цянькуне прятаться, скажем, от богов войны, если те снова вздумают за ним гнаться, или вообще переселиться в него жить. Только прежде нужно решить главную проблему: выбираться из него неудобно, сам не допрыгнешь, требуется помощь кого-то снаружи, а если оных не окажется, то можно застрять внутри. У цянькуня есть завязка, которой мешок затягивается, но она слишком короткая. А вот если удлинить её на десять-двенадцать лисьих локтей, то можно будет по ней спускаться в мешок и выкарабкиваться обратно.

Верёвка у Недопёска была. В цянькуне. И он опять плюхнулся в мешок, чтобы её разыскать. Садовые феи в который раз вызволили его, но Недопёсок вернулся не с пустыми руками, а с добычей. Следующую четверть часа он провёл, прилаживая верёвку к завязке цянькуня и так сосредоточенно при этом сопя, что Хуа Баомэй подставила ему платок – высморкаться. Сяоху отмахнулся, а потом вдруг подскочил, точно его пчела ужалила, и даже айкнул при этом.

– Что такое, Сяоху? – всполошилась цветочная фея.

– А если я теперь не смогу влезть в духовную сферу? – ужаснулся Сяоху и тут же полез проверять, сможет или нет.

Смог: человек или лис, он уменьшался в размерах и сферой управлять тоже мог. Недопёсок вздохнул с облегчением. Если бы он не смог пользоваться подарком шисюна, он бы очень расстроился: летать Недопёску нравилось, да и шисюна с её помощью разыскать легче, чем вынюхивая.

Разобравшись с этим, Недопёсок вернулся к проблемам насущным, то бишь к человечьей личине, которая линять на лисью категорически отказывалась. Он попытался припомнить, как с этой проблемой справлялся шисюн, когда культивировал в девятихвостого лиса на горе Хулишань. У каждого лиса-оборотня была собственная персиковая ветка Обращения, но Недопёсок тогда не успел её призвать, поскольку культивация у него была слабая. Шисюн, если Сяоху правильно помнил, выучился превращаться в человека довольно быстро и внезапно: лёг спать лисом, а проснулся уже человеком – так же было и с самим Недопёском. Но как шисюн превращался обратно в лиса?

– Сяоху? – с тревогой окликнула его Хуа Баомэй, потому что лицо у небесного садовника стало стремительно мрачнеть.

– Могу ли я быть неусыпным лисьим стражем, если я не лис? – философски спросил Недопёсок и поглядел на свои ладони.

– Не лис ты только снаружи, – попыталась утешить его Хуа Баомэй, – но внутри-то ты лис.

Сяоху поглядел на неё и с живым интересом спросил:

– И как мне вывернуть себя наизнанку?

Цветочная фея всплеснула руками:

– Да что ты такое говоришь!

– Если я лис изнутри, значит, нужно вывернуться наизнанку, – с серьёзным выражением лица объяснил Сяоху, – тогда человечья личина опять окажется внутри, а лис – снаружи. И как мне это сделать?

– Никак, – сердито отозвалась цветочная фея. – Это была метафора, не стоит воспринимать её буквально.

Воцарилось молчание. Недопёсок явно осмысливал услышанное, потом сощурил глаза и переспросил:

– Квак?

– Что? – не поняла цветочная фея.

– Не стоит воспринимать её – квак? – терпеливо повторил Сяоху.

Если он слышал какое-то новое словечко, то непременно его запоминал или даже записывал. В последнее время его лисий словарный запас значительно пополнился. А вот теперь услышал ещё одно новое словечко. «Ква» в середине намекало, что без лягушек не обойтись, но Сяоху не мог оставить пост и отправиться на поиски Лягушачьего бога, потому решил расспросить цветочную фею.

– Бу-ква-ква-льно – это квак? – невольно перешёл на лягушачье наречие Недопёсок.

Хуа Баомэй сделала глубокий вдох, выдохнула и, набравшись терпения, стала объяснять Недопёску, что буквально ни-ква-к… то есть никак с лягушками не связано, буквально – это квак… как есть, без скрытого смысла. Недопёсок явно был разочарован, что всё оказалось не квак… то есть как он думал.

До чего же заразным о-ква-залось это лягушачье наречие, ни-ква-к не вернёшься к обычной речи, так и тянет квакнуть!

[784] Как провести время с пользой

Хорошенько пораскинув мозгами, Недопёсок решил, что никакие препоны не помешают ему выполнить поручение шисюна. С хвостом или без, он будет охранять семечко души, пока оно не даст всходы. Садовые феи, когда Сяоху им об этом объявил, дружно зааплодировали. Недопёсок с самым серьёзным видом раскланялся и сел возле клумбы в позе божественного пёсьего стража, статуи которого нередко можно увидеть в храмах или у ворот поместий. Конечно, будь Недопёсок в лисьем обличье, это выглядело бы гораздо эффектнее, но серьёзную морду всегда можно состроить, даже если у тебя теперь и не морда вовсе, а лицо, поэтому Сяоху надул щёки и насупил брови, чтобы отпугнуть возможных посягателей на вверенное ему сокровище.

– Сяоху, – сказала Хуа Баомэй, отослав остальных садовых фей, – что ты делаешь?

Недопёсок ответил со вздохом:

– Раз у меня теперь нет шерсти, чтобы её распушить, приходится как-то выкручиваться, иначе никто не поймёт, насколько я важный сановник.

– Все и так знают, какое место ты занимаешь при дворе, – возразила цветочная фея. – И ещё я думаю, что сиднем сидеть возле клумбы совсем не обязательно.

– Я не только сиднем сижу, – с осознанием собственной значимости возразил Сяоху, – но и лёжнем лежу.

– Почему бы тебе не медитировать при этом? – предложила Хуа Баомэй. – Ты скорее научишься менять личины, если приведёшь сознание в равновесие с новой физической формой. Очистив разум, ты постигнешь…

Дальше Сяоху не вслушивался: заумь всегда наводила на него дремоту, а медитировать он не слишком любил. В самом деле, как можно почистить разум? Он же не запыленная лисья шубка, он где-то глубоко в голове, даже палец в ухо сунь – и то не достанешь. Старшие лисы, конечно, не раз объясняли ему суть медитации, но у Недопёска никогда не получалось долго сидеть с пустой головой. Он то и дело отвлекался на какие-то мысли, а теперь особенно: выполняя поручение, Сяоху должен безвылазно находиться на Небесах, и даже шисюна не проверить.

Цветочная фея, заметив, что Недопёсок не слушает, а витает где-то в лисьих облаках, покашляла, чтобы привлечь его внимание.

– Или ты можешь научиться писать, – сказала цветочная фея, поняв, что начинать следует с чего-то попроще, а уж потом переходить к философским материям.

– Я умею писать, – обиделся Недопёсок, – я не неуч какой-нибудь! Я лисью грамоту знаю.

– Но до этого ты писал лапами, а теперь у тебя есть пальцы, – возразила Хуа Баомэй.

– У меня и до этого пальцы были, – пробурчал Сяоху, разглядывая свои руки. Ноготь на безымянном пальце показался ему некрасивым, и он тут же сунул его в рот, чтобы отгрызть.

Хуа Баомэй ужаснулась и шлёпнула небесного садовника по руке:

– Нельзя грызть ногти!

– Почему? – искренне удивился Недопёсок. Лисы всегда грызли когти, чтобы придать им идеальную форму. Если не следить за когтями, они потрескаются и обломаются, а для лисы это настоящий позор – ходить с запущенными когтями. Так он цветочной фее и высказал.

Хуа Баомэй поняла, что если не отвлечь Сяоху от ногтей, то он отгрызёт их под корень. Она прокашлялась и вкрадчиво спросила:

– Разве ты не хочешь порадовать Хуанди?

Как она и рассчитывала, Недопёсок при упоминании Ху Фэйциня тут же забыл о недогрызенном ногте и живо спросил:

– Порадовать шисюна?

– Если научишься красиво писать, это его порадует, – продолжала прельщать Недопёска Ха Баомэй. – А ты сможешь писать и посылать ему записочки или даже стихи собственного сочинения.

– Стихи я писать не умею, – после задумчивого молчания сказал Сяоху.

– Вот видишь? Тебе есть чем заняться, – обрадовалась Хуа Баомэй. – Сначала освоишь каллиграфию. Потом выучишься писать стихи и, быть может, даже станешь небесным поэтом. Тебе ведь нравится собирать новые ранги?

Глаза Недопёска вспыхнули. Он вдруг припомнил, как Ху Фэйцинь ругал стихи Ху Вэя, и губы его растянулись в самую настоящую лисью лыбу, несмотря на человеческое лицо. Если он выучится писать стихи, то шисюна это наверняка порадует, и тогда перед Лисом-с-горы можно выпендриваться. И даже хорошо, что у него хвосты пропали: Ху Вэй не сможет оттаскать его за хвост за такие дерзости. Хм, да это несказанная удача, что он очеловечился!

– Стихи – это когда складно? – уточнил Сяоху.

Хуа Баомэй кивнула и в двух словах рассказала ему, что стихи всегда строятся на принципе чётных пар. Недопёсок подумал, что и здесь придётся пальцы загибать, чтобы не сбиться… Опять поглядел на свои руки, вспомнил, что не догрыз ноготь, и…

– Сяоху! – сердито воскликнула Хуа Баомэй. – Что я тебе говорила? Нельзя грызть ногти.

– Правда? – искренне изумился Сяоху, который уже успел благополучно об этом позабыть.

– Ты когда-нибудь видел, чтобы Хуанди грыз ногти? – строго спросила Хуа Баомэй, решив поставить в пример авторитет Небесного императора.

– А как же! – оживился Недопёсок. – Мне до него ещё далеко, но я буду стараться!

– Что? – потрясённо спросила Хуа Баомэй.

– Что? – невинно отозвался Сяоху.

Разумеется, как и все лисы, Ху Фэйцинь тоже следил за когтями и нескоро, но выучился придавать им идеальную лисью форму – по версии Ху Вэя.

– Когда ты в человеческом обличье, ногти грызть нельзя! – категорично сказала Хуа Баомэй, опомнившись от потрясения и изгнав из мыслей вопиющий образ грызущего ногти Хуанди.

– Ай, – сокрушённо сказал Недопёсок, – тогда мне нужно поскорее выучиться менять личины. Когти запускать нельзя! Когти – лисья гордость. Лучше с обритым хвостом ходить, чем с обломанными когтями. Так в Лисьем Дао записано.

О Лисьем Дао Хуа Баомэй знала немного и, воспользовавшись случаем, чтобы отвлечь Недопёска от недостойного поведения, попросила рассказать, что это такое и, как говорится, с чем его едят. Недопёсок просиял: о своём, о лисьем он мог болтать хоть сутки напролёт. Когда он закончил рассказывать, цветочная фея подумала: «Уж лучше бы он просто грыз ногти», – поскольку Лисье Дао было рассчитано на восприятие собственно лис, а не цветочных фей, и многие аспекты лисьей жизни не только потрясали воображение, но и лишали аппетита.

А Недопёсок, ничего не замечая, самозабвенно цитировал постулат за постулатом. Знаток Лисьего Дао, видите ли, тоже вполне себе ранг и почему бы его не прилисить?

[785] Лисья скука

Недопёсок заскучал. Для такого непоседы, как он, просто сидеть возле клумбы и ждать всходов было скучно, тем более в обличье человека. Он решительно не знал, чем можно заняться. А вот лисой не заскучаешь: можно приглаживать или начёсывать шерсть на хвостах, или точить когти, или оттянуть самый длинный ус и музицировать, подцепляя его когтем… Да куча увлекательных занятий отыщется, если подумать хорошенько.

Недопёсок пробовал развлечься тем, что играл с садовыми феями в карты, но скоро бросил. Во-первых, феи мухлевали, а во-вторых, не желали в случае победы брать то, что Недопёсок, скрепя сердцем и скрипя зубами, вытаскивал из цянькуня и отдавал им в качестве проигрыша, а ведь это была неслыханная щедрость с его стороны, зная, как трепетно он относится к коллекции своих «сокровищ».

Вот чем им не угодила почти целая шкурка змеи, завалявшаяся в шерсти ещё с тех времён, когда он получил ранг змееборца? Из неё можно и ошейник сделать, и подвязку для рукавов, а если наступят голодные времена, так и похлёбку сварить. А еловая шишка, которую он подобрал в лесу мира смертных? У неё только самую малость бок погрызен. Еловые шишки вообще незаменимая в хозяйстве вещь! И на растопку пустить можно, и колтуны из шерсти вычесать, и погрызть, если зубы чешутся. А уж как удобно шишками кидаться!

Но садовые феи, за исключением Хуа Баомэй, оригинальность мышления Недопёска не оценили, поэтому он перестал играть с ними в карты.

– А вот когда ленточками или самодельными свистульками их одаривал, – проворчал Сяоху, оскорблённый в своих лучших чувствах, – им нравилось. Не буду больше им ничего дарить!

– И правильно, – кивнула Хуа Баомэй. – Они ничего не понимают, эти глупые феи. Если бы мне подарили такие замечательные вещи, я бы только радовалась!

Недопёсок на радостях тут же вытащил и подарил ей кленовое семечко. Хуа Баомэй, держа его на раскрытой ладони, осторожно поинтересовалась, что с ним делать. Недопёсок объяснил, и некоторое время они забавлялись тем, что подкидывали кленовое семечко вверх и наблюдали, как оно, кружась всегда по одной и той же спиральной траектории, падает на землю. А потом ветер подхватил кленовое семечко и куда-то унёс. Недопёсок расстроился, потому что других у него в цянькуне не было, но Хуа Баомэй поспешила его утешить: кленовое семечко обязательно где-нибудь приземлится, пустит корни и вырастет в клён, и тогда у них будет сколько угодно таких семечек. Недопёсок сразу же воспрянул духом.

Цветочная фея ушла распорядиться насчёт пятого лисьего перекуса, и Недопёсок опять заскучал. Правда, скучать пришлось недолго: пришёл Кротовый бог – мириться.

– Всё равно семечко души не покажу, – предупредил Сяоху.

Кротовый бог заверил его, что не собирается к нему подлизываться. Просто на душе стало скверно после ссоры с приятелем. И Недопёсок, конечно же, с ним помирился, потому что долго сердиться не умел.

– Любопытство крота сгубило, – всё-таки счёл нужным заметить Недопёсок.

– Разве не кота? – усомнился в точности поговорки Кротовый бог.

Они заспорили, но скоро выяснили, что в поговорку можно подставить любое слово и она от этого хуже звучать не станет. Упражнялись они в этом довольно долго, пока у них не кончились слова для подстановки. Кажется, всё на свете зверьё перебрали.

Тут как раз вернулась Хуа Баомэй с пятым лисьим перекусом, и все трое почаёвничали, причём Кротовый бог угостил небесного садовника и цветочную фею сушёными сверчками. Хуа Баомэй этого не оценила, а вот Недопёсок с удовольствием съел парочку и обнаружил, что лисья еда ему по-прежнему нравится даже в человечьем обличье. После они втроём сыграли в карты. Кротовый бог разжился платочком за победу над цветочной феей и вороньим пером за победу над Недопёском. Сяоху получил мешочек с сушёными сверчками, одолев Кротового бога. Хуа Баомэй не выиграла ни разу, но Недопёсок всё равно подарил ей пару мелочей из своего цянькуня.

– Может, сыграем по-крупному? – предложил Кротовый бог, когда цветочная фея ушла по своим делам. – У меня завалялся один редкий артефакт.

Недопёсок тут же навострил уши:

– Редкий артефакт?

– Редчайший, – хвастливо подтвердил Кротовый бог.

– А я тогда… – задумчиво сказал Недопёсок, сунув руку в цянькунь, – поставлю… Вот! – с торжеством сказал он, выуживая на лисий свет деревянную фигурку лисьего бога, которую ему всучили в Лисьем Ку-культе. – Это идол шисюна. Ему поклоняются в мире смертных. Ни у кого из небожителей такого нет.

У Кротового бога загорелись глаза, он сунул руку за пазуху и вытащил «редчайший артефакт», завёрнутый в шёлковую тряпицу. Недопёсок уставился на сокровище во все глаза. Судя по форме, это было…

[786] «Зыркательное» блюдце

– А? – разочарованно сказал Недопёсок, когда Кротовый бог с гордостью развернул тряпицу. – Это что, всего лишь лакательное блюдце?

– Зыркательное, – возразил Кротовый бог.

Воцарилось недолгое молчание, потом оба потребовали друг от друга ответа, и Недопёсок сказал, что «лакательное» – это когда из блюдца лакают, а Кротовый бог сказал, что «зыркательное» – это когда в блюдце смотрят. Сяоху тут же задался вопросом, зачем вообще в него смотреть. С виду это было обыкновенное фарфоровое блюдце, даже не расписанное, с причудливо вогнутым дном и отбитым краем.

– А уж не собираешься ли ты, – задумчиво начал Недопёсок, – подсунуть мне старое разбитое блюдце вместо артефакта?

– Оно не разбитое, – обиделся Кротовый бог, – просто с щербиной. И это самый настоящий артефакт, другого такого на Небесах нет. Я купил его у бога заброшенных колодцев. Он это блюдце привёз из странствий по миру смертных.

– И что оно делает? – осведомился Сяоху.

– Вот ты когда-нибудь видел свой затылок? – спросил Кротовый бог невпопад.

– Нет.

– А в него поглядишься – и увидишь, – с торжеством сказал Кротовый бог. – Это блюдце так хитро сделано, что если в него плеснуть воды и заглянуть, то оно тебя сзади покажет.

– А спереди? – подумав, спросил Недопёсок.

– А чтобы спереди смотреться, зеркала придумали, – с лёгким раздражением отозвался Кротовый бог. – Ну что, будешь играть?

Недопёсок поскрёб щёку, размышляя. Кротовый бог нетерпеливо заёрзал. Ему очень хотелось получить лисьего идола.

– Буду, – согласился наконец Недопёсок, но предупредил строго: – Только не мухлевать!

Кротовый бог уверил его, что играть будет честно, и тут же попытался подменить обычную карту козырной из рукава. Сяоху засопел, отложил свои карты, закатал рукава и…

Когда Хуа Баомэй вернулась в сад, оба приятеля катались по земле и тузили друг друга без остановки! Цветочная фея всплеснула руками и бросилась их разнимать.

– Что вы тут устроили! – сердито сказала она. – Какой позор! Ну Сяоху ладно, он ещё молод, но ты-то, кротовья башка!

– Он мухлевал в карты, – доложил Недопёсок, отряхиваясь, – я должен был его проучить. Обещал ведь, что честно играть будет, а у самого туз в рукаве!

– Я просто хотел получить сокровище! – оправдывался Кротовый бог. – Небесный садовник чаще выигрывает.

И они наперебой стали рассказывать цветочной фее о том, что поставили на кон в этой игре.

– А что, просто обменяться никто не додумался? – спросила Хуа Баомэй, когда они ненадолго умолкли, чтобы перевести дух. – Хотя… не понимаю, зачем тебе, Сяоху, это разбитое блюдце.

– Оно не разбитое, – в голос сказали приятели, а Недопёсок важно добавил:

– Оно затылки показывает.

– Чьи? – опешила Хуа Баомэй.

Кротовый бог откашлялся и объяснил цветочной фее, как работает зыркательное блюдце. Та задумчиво потрогала свою причёску сзади и пробормотала:

– Если это правда, то вещь полезная.

– Вот, я же говорю, – восторжествовал Кротовый бог.

Приятели в очередной раз помирились и церемонно обменялись сокровищами. Кротовый бог осторожно завернул лисьего идола в платок и припрятал в рукав с таким видом, будто получил повышение в ранге. Недопёсок разглядывал и по лисьей привычке обнюхивал блюдце.

– Надо бы опробовать, – сказала Хуа Баомэй. – А если он тебя надул?

Кротовый бог страшно оскорбился и самолично принёс колодезной воды, чтобы плеснуть в блюдце.

– Чур я первый, – сказал Недопёсок и наклонился над зыркательным блюдцем.

– Ну? Ну? – нетерпеливо подтолкнула его цветочная фея. – Видишь что-нибудь?

Недопёсок захихикал. В блюдце действительно каким-то невероятным образом отразился его затылок со связанными в пучок волосами.

– Сама посмотри, – сказал Сяоху, отодвигаясь.

Хуа Баомэй тоже заглянула в блюдце и удивлённо вскрикнула:

– Это какие-то чары?

– Это наука, – важно сказал Кротовый бог.

Сбивчиво, но воодушевлённо он пересказал им то, что узнал от бога заброшенных колодцев о таком загадочном и непостижимом изобретении простых смертных, как наука.

Ни Недопёсок, ни цветочная фея ничего не поняли, да и сам Кротовый бог тоже мало что понимал, но все трое сошлись во мнении, что голова у людей хорошо работает.

А потом Хуа Баомэй незаметно припрятала зыркательное блюдце в рукав. Недопёсок на это ничего не сказал, потому что и так собирался подарить ей блюдце. Кротовый бог же предпочёл не вмешиваться, потому что метёлка лежала на опасно близком расстоянии.

Недопёсок подумал: «А вот бы это блюдце было волшебным! Тогда бы можно было увидеть в нём шисюна».

[787] Хэшан уходит, лисы находят

– Пожалуй, – сказал хэшан, – пора и мне в путь-дорогу.

Он перевернул сосуд, подождал, не выкатится ли оттуда последняя винная капля, разочарованно вздохнул, не дождавшись, и водрузил последний сосуд на воздвигнутую им пагоду. Та опять опасно закачалась, но устояла.

– А как же остальные монахи? – спросил Ху Вэй. – Они-то вроде никуда не собираются.

– Вот и славно, – обрадовался хэшан. – Я через эту дыру в стене пролезу, чтобы с ними не столкнуться. Ну их.

Ху Вэй хохотнул. Хэшан, говоря это, с опаской поглядывал во двор. То недолгое время, что он странствовал с монахами, стало для него настоящей пыткой. В самом деле: ни вина с ними выпить, ни вкусно поесть, ни поболтать, только и делают, что просят подаяния и молятся.

– А вы? – спросил хэшан.

Ху Вэй поскрёб когтем за ухом:

– Пойдём исследовать лисьи тропы. Может, к горам-близнецам завернём.

– На Лисий Культ тоже хочется взглянуть, – подумав, добавил Ху Фэйцинь. – Сяоху рассказывал, что они заняли Лисью гору.

– Если докучают тамошним лисам, можно их оттуда и турнуть, – с лёгкой мечтательностью в голосе сказал Ху Вэй.

– Ху Вэй! – неодобрительно прервал его Ху Фэйцинь. Не хватало ещё устроить переполох в религиозном культе!

Лисий Культ, насколько Ху Фэйцинь знал по рассказам Недопёска, почитал Лисьего бога и вообще всех лис.

– А ты куда отправишься? – спросил Ху Вэй у хэшана.

– Я-то? – сказал хэшан, вешая на плечо свою дорожную суму. – Куда глаза глядят. Мир велик.

– Надеюсь, окажешься в этих местах, когда будут заключать союз между мирами, – сказал Ху Вэй. – Ты должен присутствовать.

– Я-то? – опять переспросил хэшан. – Почему?

– Ты который век бродишь по миру смертных, – принялся объяснять Ху Вэй, – поэтому можешь стать живым свидетелем исторических событий. Поведаешь о них грядущим поколениям, а то у людишек есть склонность всё забывать или переиначивать.

– А оно мне надо? – искренне удивился хэшан.

– Ну так всё равно же рассказываешь истории на постоялых дворах, почему бы и об этом не рассказать? – пожал плечами Ху Вэй и, хохотнув, добавил: – Только не в стихах.

Хэшан укоризненно поглядел на него.

– Что, даже ничего не напредсказываешь напоследок? – спросил Ху Вэй, когда хэшан подобрал посох и направился к пролому в стене.

– А толку вам предсказывать? – отозвался хэшан, не поворачивая головы. – Всё равно не слушаете или делаете наоборот. Сами разбирайтесь!.. Стихи ему мои не нравятся, выискался знаток изящных искусств…

Так, продолжая ворчать, хэшан перелез через стену и, покачиваясь, побрёл прочь, постукивая посохом в землю на каждом шаге.

– Вот зачем человека обидел? – упрекнул его Ху Фэйцинь.

– А! – отмахнулся Ху Вэй. – Знаю я его обиды: покажи сосуд вина – и вы уже друзья на всю жизнь. А критика – она даже полезна.

– Да неужели? – непередаваемым тоном спросил Ху Фэйцинь, припомнив, как на критику его стихов отреагировал сам Ху Вэй.

– А это что такое? – вдруг оживился Ху Вэй и метнулся к пролому в стене. Вернулся он с каким-то замызганным свёртком, перетянутым верёвкой.

– Хэшан, наверное, выронил, – предположил Ху Фэйцинь, – когда через стену перелезал. Ху Вэй, догони его, он ещё недалеко ушёл.

– Вот ещё, – фыркнул Ху Вэй, вертя находку в руках, – сначала поглядим, что там.

– Ху Вэй! – возмущенно воскликнул Ху Фэйцинь, но Ху Вэя это нисколько не смутило.

Верёвка была старой и порвалась, когда Ху Вэй попытался её развязать. Свёрток оказался сложенной вчетверо старинной картой Поднебесной, испещрённой странного вида метками. Те были похожи на отпечаток кончика кисти, но будто выгравированными на бумаге, а не написанными. Карта, если Ху Вэй что-то в этом понимал, была на удивление точной и подробной. Вряд ли простые смертные могли составить такую. Ху Вэй хвостом готов был поклясться, что это какой-то древний артефакт. Метки выглядели особенно подозрительно.

– Странная штука, – сказал Ху Вэй, хмурясь. – Пожалуй, и впрямь лучше её вернуть.

– Покажи, – велел Ху Фэйцинь, – мне отсюда не видно… А что это за метки?

Ху Вэй пожал плечами, потом фыркнул и предположил:

– Постоялые дворы, где хэшан останавливался и пил вино? Или где его побили за стихи?

– Ху Вэй, – с укоризной сказал Ху Фэйцинь, но губу прикусил, чтобы не засмеяться вместе с Ху Вэем.

– Или… О, – как-то странно оборвал сам себя Ху Вэй.

– Ты что? – насторожился Ху Фэйцинь.

Ху Вэй широко раскрытыми глазами смотрел на карту и ничего не ответил. Он случайно ткнул пальцем в одну из меток, и его палец… провалился внутрь, будто в портал.

Это была не просто старая карта, а самый настоящий магический артефакт.

[788] Загадочная карт(ин)а

– Я, кажется, понял, что это такое, – сказал Ху Вэй. – Это карта разломов миров, а метки указывают на их расположение.

– С чего ты так решил? – удивился Ху Фэйцинь.

Ху Вэй продемонстрировал ему увязший в карте палец. Ху Фэйцинь потрясённо уставился на него.

– Не знаю, где хэшан её раздобыл, – продолжал Ху Вэй, засовывая палец ещё глубже, – но путешествует он по миру явно с её помощью.

– Дай посмотреть, – велел Ху Фэйцинь и нетерпеливо потянул руку к карте, но замер на полпути, странно подёргивая рукой, будто попал в невидимые сети.

– Фэйцинь? – забеспокоился Ху Вэй. – Что с тобой?

И тут он увидел, что вокруг руки Ху Фэйциня обвилась тонкая чёрная нить. Тьма вмешалась.

«Не трогай».

«Почему?» – удивился Ху Фэйцинь.

«Не нравится мне эта штука, – прямо сказал Бай Э, – и метки эти нисколько не похожи на разломы миров».

«А на что же похожи?» «На магические порталы».

«А какая разница?» – не понял Ху Фэйцинь.

«Разломы миров – изначальные, они всегда существовали, – объяснил Бай Э, – а эти созданы чьей-то магией и неизвестно куда ведут».

Ху Фэйцинь опустил руку, и чёрная нить пропала. Ху Вэй взглядом потребовал ответа.

– Бай Э сказал, что это карта магических порталов, – ответил Ху Фэйцинь, больше не пытаясь взять карту у Ху Вэя. – Я слышал, когда жил на Таошань, что в мире смертных существуют картины с мирами внутри. Они зачастую являются магическими ловушками. Эта карта, вероятно, одна из них. Не стоит ею пользоваться.

– Хм… – неопределённо отозвался Ху Вэй.

– Ху Вэй, – предупредительно начал Ху Фэйцинь.

– Метки странно выглядят, – заметил Ху Вэй, разворачивая карту к Ху Фэйциню. – Не могу понять, чем их нанесли.

Ху Фэйцинь всё-таки дотронулся пальцем до карты. Ничего сверхъестественного не произошло, но метка казалась странной на ощупь. Он решил поначалу, что это многослойная тушь. В такой технике расписывали ширмы: тушь наносилась слой за слоем, создавая объёмные узоры.

«Это выжженный след от чьей-то духовной силы, – подсказал Бай Э. – Вспомни, как ты подписывал эдикты».

Ху Фэйцинь с некоторым смущением вспомнил, как прижигал пальцем неправильно написанные иероглифы. Духовная сила оставляла на свитках рыжеватые подпалины.

– В самом деле, похоже… – пробормотал Ху Фэйцинь.

– На что? – с подозрением уточнил Ху Вэй. Ему не нравилось, когда Ху Фэйцинь мысленно болтал с Бай Э невесть о чём.

Ху Фэйцинь объяснил. Ху Вэй неопределённо хмыкнул и принялся тыкать пальцем во все метки поочерёдно.

– Хэшан хватится пропажи и вернётся за картой, – сказал Ху Фэйцинь, – вот тогда и спросим, что это и откуда он её взял.

– Так он тебе и скажет, – фыркнул Ху Вэй, озадаченно глядя на свой палец, который намертво увяз в одной из меток. Вытащить он его не смог.

– В любом случае, хватит играться с этим магическим артефактом, – распорядился Ху Фэйцинь. – Дай сюда, я припрячу карту до возвращения хэшана.

– Не могу, – отозвался Ху Вэй, глупо улыбаясь.

– Почему? – изумился Ху Фэйцинь.

– Я застрял, – неохотно признался Ху Вэй. – Не могу вытащить палец.

– Поделом! Не будешь тыкать куда попало, – сказал Ху Фэйцинь, но больше встревожился, чем рассердился.

– Я просто по лисьей привычке проверял… Ай! – вскрикнул Ху Вэй, морщась, и дёрнулся всем телом, словно от внезапной боли.

– Ты что? – испугался Ху Фэйцинь.

Ху Вэй мрачно показал ему карту-ловушку. Палец не только увяз, но и продолжал погружаться глубже, прихватывая за собой и всю кисть.

– Так ты весь в картину провалишься! – воскликнул Ху Фэйцинь. – Вытаскивай руку быстрее!

– Как?! – сквозь зубы процедил Ху Вэй, и на его висках вздулись вены. – Я тяну изо всей силы, не поддаётся! – Духовные силы примени! Раз это магический артефакт, он должен реагировать на Ци.

Ху Вэй клацнул зубами, застрявшую руку объяло сначала лисьим, синеватым, а потом и демоническим, тёмным пламенем.

– Карту не сожги, – спохватился Ху Фэйцинь.

«Плохая была идея», – сказал Бай Э.

– Что… Ху Вэй! – всполошился Ху Фэйцинь и ухватил Ху Вэя сзади за талию, чтобы удержать.

Ху Вэй, изрыгавший лисью ругань, провалился в карту уже по самый локоть. Магическая карта действительно отреагировала на Ци, только не так, как они рассчитывали: не отпустила пленника, а пыталась всосать его целиком! Вероятно, демоническая Ци вступила в реакцию с духовными силами, которыми была создана карта, и запустила скрытую магическую ловушку.

– Я тебя вытащу! – рявкнул Ху Фэйцинь, намертво вцепившись в Ху Вэя.

«И это тоже плохая идея», – сказал Бай Э.

Ху Фэйцинь и ахнуть не успел, как Ху Вэй провалился в карту полностью и втянул его за собой, только лапы сбрякали! Ошеломление на долю секунды лишило обоих чувств.

Карта на мгновение зависла в воздухе, потом упала на пол. Поверх метки-ловушки вспыхнул неярко-темноватый язычок Тьмы.

[789] Мир внутри картины

Ху Фэйцинь, очнувшись, почувствовал – а может, очнулся, почувствовав? – что кто-то смачно пощупал его за мягкое место. Ху Вэй, бранясь, барахтался в каких-то колючих кустах неподалёку, пытаясь из них выбраться, и тыкал пальцем куда-то Ху Фэйциню за спину.

Ху Фэйцинь отскочил в сторону как ужаленный и увидел живописного вида старуху с клюкой. Старая ведьма, скабрезно хихикая, поглядела на свою руку, пальцы которой всё ещё шевелились, точно щупали что-то мягкое, и заключила:

– Не дозрел ещё персик-то.

Ху Фэйцинь задохнулся от возмущения, но старуха, не обращая более на них никакого внимания, поковыляла прочь. Ху Вэй наконец выбрался из кустов, отряхнулся и сверкнул зубами в усмешке.

– Не вздумай! – взъерошился Ху Фэйцинь и поспешно заложил руки назад.

– Недозрелый персик? – похохатывая, уточнил Ху Вэй. – А может, переспелый, раз на него даже старые ведьмы зарятся?

Ху Фэйцинь гневно замахнулся на него, но Ху Вэй был проворнее и успел отпрыгнуть.

– Куда это нас занесло? – тут же сменил тему Ху Вэй, принюхиваясь. – Не знаю ауру этого места.

– Ты не помнишь, куда ткнул пальцем? – неодобрительно спросил Ху Фэйцинь. – Зачем вообще было тыкать во все метки без разбору!

– Лис я или нет? – возмущённо возразил Ху Вэй. – И я помню, в какую метку ткнул пальцем. Но пахнуть здесь должно иначе. В том месте, что отмечено, я бывал, и аура там совершенно другая.

– Значит, метки ведут не в отмеченные места, а куда-то ещё? – подумав, уточнил Ху Фэйцинь.

– Вероятно… – задумчиво протянул Ху Вэй, продолжая принюхиваться.

Ху Фэйцинь нахмурился и огляделся по сторонам. Вокруг был бамбуковый лес, прорезанный несколькими тропинками. Бамбук сотнями коленец уходил ввысь, покачивался на ветру, хотя сам Ху Фэйцинь ветра не ощущал, и шуршал листвой.

– Что-то не так. Не понимаю, что именно, но что-то не так с этим местом. Тебе так не кажется, Ху Вэй?

– Кажется, – мрачно подтвердил Ху Вэй, – но я никак не могу понять, что.

– Давай вернёмся в поместье, – предложил Ху Фэйцинь. – Бай Э, открой…

Он не договорил, застыл с широко раскрытыми глазами.

– Фэйцинь? – всполошился Ху Вэй.

– Бай Э… пропал, – теряя голос, выговорил Ху Фэйцинь.

– Как это – пропал? – потрясённо спросил Ху Вэй. – Куда пропал?

– Не знаю. Его нет внутри, – щупая себя за солнечное сплетение, ответил Ху Фэйцинь. – Всё остальное на месте, а Бай Э нет.

Ху Вэй нахмурился, но ничего сказать на это не успел, потому что Ху Фэйцинь вздрогнул всем телом и воскликнул:

– А я лишился духовных сил. Не могу открыть портал обратно в поместье.

– Что?! – изумился Ху Вэй и попытался открыть портал сам, но из пальцев лишь брызнуло слабенькое лисье пламя. Демонические силы были при нём, но возможности открыть портал он лишился, как и Ху Фэйцинь.

Некоторое время оба лиса смотрели друг на друга, почти не мигая.

– Вернёмся через карту! – разом сказали они, встрепенувшись. – Она у тебя?

Но руки у обоих были пусты, карта пропала. Они обшарили всё вокруг, но так ничего и не нашли.

– Старая карга спёрла! – осенило Ху Вэя.

– Хм… – с каким-то странным выражением лица отозвался Ху Фэйцинь.

– Что? – не понял Ху Вэй.

– Я, кажется, понял, почему мы не можем открыть портал. Отсюда попросту не открываются никакие порталы.

– Глупости! – сердито сказал Ху Вэй. – Если есть какое-то место в мире смертных, в него или из него непременно можно открыть портал.

– Именно, – кивнул Ху Фэйцинь, – вот только это место не в мире смертных и даже ни в одном из существующих миров. Это мир внутри картины, то есть карты.

Ху Вэй презрительно наморщил нос:

– Что за чушь! Хочешь сказать, нас затянуло прямо в карту?

Ху Фэйцинь серьёзно кивнул:

– Да. Такие волшебные картины упомянуты в «Небесных хрониках». И в книгах на Таошань мне записи о них тоже попадались. Хотя обычно это именно картины, а не карты, но, видимо, бывают и исключения из правил.

– И что заставляет тебя думать, что мы внутри карты? – помолчав, спросил Ху Вэй.

Ху Фэйцинь неопределённо пожал плечами:

– Просто мне здесь… странно. Смотри. Бамбук качается от ветра, облака плывут по небу. У нас волосы и одеяния должны развеваться, а я ветра совсем не чувствую. Разве так бывает в реальном мире?

Ху Вэй вынужден был согласиться, что Ху Фэйцинь прав. Прикосновений ветра он тоже не чувствовал. Он принюхался ещё раз и издал невнятное восклицание.

– Что? – тут же вскинулся Ху Фэйцинь. – Что-то понял?

– Я понял, что не так с этим местом, – потрясённо сказал Ху Вэй, уронив руки. – И вероятно, это действительно мир внутри картины. Здесь нет запахов, вот что самое странное! Вообще никаких!

Ху Фэйцинь потянул носом воздух. В бамбуковом лесу должно было пахнуть свежестью зелени, но он чувствовал только их с Ху Вэем запах – от них пахло фиалками, как и от всяких порядочных лисов в расцвете сил.

– Ну, – с досадой сказал Ху Вэй, – и как отсюда выбраться?

– Считается, что в мире внутри картины заключена некая загадка, которую полагается разгадать, – сказал Ху Фэйцинь, хорошенько подумав, – или спрятан ключ, ведущий к разгадке. И этот мир обитаем. Откуда-то же взялась эта старуха? Вероятно, нужно разыскать обитателей этого мира и выполнить для них какое-то задание, чтобы получить ключ. Я читал, что подобные картины использовались бессмертными мастерами древности – для испытаний просветлённых или при наборе новых учеников в секту.

– Или хэшан вернётся за пропажей и нас из неё вытащит, – добавил Ху Вэй мрачно.

– Зная хэшана, – покачал головой Ху Фэйцинь, – хватится потери он ещё нескоро.

– Да уж, – фыркнул Ху Вэй. – Тогда придётся брать дело в свои лапы.

– Придётся, – согласно кивнул Ху Фэйцинь.

Лисы ведь никогда сложа лапы не сидели.

[790] Лисы ведут расследование. Часть первая

Встречаться снова с пакостной старухой Ху Фэйциню нисколько не хотелось, но идя по её следам можно было разыскать и других обитателей картины. Ху Вэй примерно определил направление. То, что оба они не чувствовали никаких запахов, кроме своих собственных, сбивало с толку, и выбраться из бамбукового леса они смогли не сразу.

– Чувствую себя человеком, – недовольно признался Ху Вэй, не оставляя попыток вынюхать хоть что-то.

– Тебе полезно, – сказал Ху Фэйцинь, останавливаясь и краем рукава вытирая со лба пот. Блуждание по лесу изнурило его. К тому же он чувствовал некоторое душевное опустошение, как в прямом, так и в переносном смысле. Бай Э пропал, на его месте непривычная пустота. Ху Фэйцинь потрогал солнечное сплетение, поморщился. Вероятно, с ним всё в порядке, в противном случае Ху Фэйциню не поздоровилось бы: они ведь неразрывно связаны, и смерть одного – конец для другого, так говорил сам Бай Э. Должно быть, эта карта-картина зачарована так, что лишь существа из плоти и крови могут попасть внутрь.

– Выбрались, – с облегчением выдохнул Ху Вэй.

Бамбуковый лес оборвался внезапно, они оказались на косогоре, с которого открывался вид на непримечательные окрестности: россыпь невысоких гор, закрывающих горизонт, небольшой посёлок – вот и, пожалуй, всё. Горы выглядели картонными, и Ху Вэй предположил, что мир внутри картины ограничен этим посёлком. Ху Фэйцинь развернулся и поглядел на бамбуковый лес, который тоже походил скорее на развёрнутую ширму, чем на настоящий лес.

– Значит, – с умным видом сказал Ху Вэй, – загадка или ключ находятся в посёлке, больше попросту негде.

Ху Фэйциня озадачило другое.

– Эта старуха, – сказал он хмуро, – что, скороход или призрак? Как она могла нас опередить, даже принимая во внимание, что дорогу знает лучше?

– Где старуха? – озираясь, спросил Ху Вэй.

– В том-то и дело, где. Нигде. Хотя должна ковылять по дороге к посёлку, – сказал Ху Фэйцинь, указывая на упомянутую дорогу. – А если она уже успела далеко уйти, то как вообще спустилась с косогора? Тут даже бессмертный мастер шею свернёт, не говоря уже о старухе.

– Слетела на крыльях любви, – ядовито сказал Ху Вэй. – Может, в посёлке много, ха-ха, поспевших персиков, пока все перещупаешь…

Ху Фэйцинь сердито замахнулся на него:

– Хватит чушь нести! Нужно как-то спуститься к дороге.

Спуск искать они, конечно же, не стали, попросту слетели с косогора.

Видно, накануне прошёл дождь, и дорога была грязновата, но Ху Фэйцинь обратил внимание вовсе не на это.

– Следов нет, – сказал он, указывая вперёд, – точно по этой дороге никто не ходил.

– Я тебе больше скажу, – каким-то странным тоном сказал Ху Вэй, – мы следов тоже не оставляем.

Ху Фэйцинь обернулся и поглядел себе под ноги, потом с серьёзным видом попрыгал на одном месте и, чуть приподняв подол, поискал взглядом следы грязных брызг, но ничего не нашёл. Означать это могло только одно: на мир внутри картины они повлиять никак не могут.

– Старуха тоже из пришлых? – пробормотал Ху Фэйцинь себе под нос. – А может, живёт в бамбуковом лесу, потому на дороге и нет её следов…

Некоторое время оба лиса шли молча. Ху Вэй опытным путём выяснил, что о камни можно споткнуться, а ветки деревьев, которые росли по обеим сторонам дороги, могут оцарапать лицо, но ни пнуть камень, ни обломать ветки нельзя: пальцы проваливались сквозь них.

– Не понимаю, – с досадой сказал Ху Вэй. – Если вещи здесь иллюзорны, как я вообще мог споткнуться о камень или оцарапать лицо об ветки?

– Может, это реакция на духовную силу?

Ху Вэй с самым серьёзным видом скрыл своё присутствие и попробовал не споткнуться о камень, после чего заключил:

– Нет.

– Или на само наше присутствие, – сказал Ху Фэйцинь. – Для картины мы чужеродные объекты.

– Тогда почему картина от нас не избавится, вышвырнув обратно? – задал резонный вопрос Ху Вэй.

– Или попытается сделать нас частью себя, – мрачно окончил Ху Фэйцинь. – Я слышал истории, когда на картинах сами собой появлялись новые предметы и даже люди.

– Не собираюсь я частью картины становиться! – возмутился Ху Вэй. – Скука смертная! Давай поскорее разыщем ключ и улиснём отсюда… А что это у тебя сзади? – спохватился он вдруг. – Только заметил…

Ху Фэйцинь поглядел через плечо, ничего не увидел и завертелся на месте, как лиса за хвостом. Сзади струилась тоненькая чёрная ниточка, похожая на мышиный хвост. Один её конец скрывался в одежде Ху Фэйциня, другой исчезал прямо в воздухе.

– Связующая нить! – обрадовался Ху Фэйцинь. – Мы сможем выбраться через неё, и не придётся искать ключ!

Увы, связующая нить оказалась неуловимой: пальцы Ху Фэйциня провалились сквозь неё.

– Идём искать ключ, – резюмировал Ху Вэй.

[791] Лисы ведут расследование. Часть вторая

– Странное место, – сказал Ху Вэй, когда они вошли в посёлок.

– Почему? – не понял Ху Фэйцинь.

Посёлок, как ему казалось, мало отличался от уже виденных ими. На главной улице царило оживление, люди толпились у лотков и лавок. Странным мог показаться лишь фасон их одежды, но лисы ведь уже знали, что карта эта очень старая. На пришлых никто внимания не обращал.

– Приглядись и поймёшь, – туманно отозвался Ху Вэй, кивнув на первую попавшуюся лавку.

Ху Фэйцинь прилежно пригляделся и заметил, что у людей в лавке… нет лиц, да и сами они больше похожи на вырезанные из плотной бумаги фигуры. Словно нерадивый художник, расписывая ширму, детально изобразил передний план, а над фоном работать поленился и выполнил его очень небрежно. И среди людей на улице тоже были такие – плоские, с намётками лиц. Но другим людям – настоящим – странным это не казалось. Да и были ли они настоящими?

– Знаешь, – нахмурился Ху Фэйцинь, – это может быть чей-то сон или воспоминания, запечатанные в картину.

– С чего ты взял? – удивился Ху Вэй.

Ху Фэйцинь неопределенно махнул рукой. Словами он объяснить не смог бы, но восприятие реальности действительно походило на туманное сновидение. Во сне чётко видишь только то, что рядом с тобой, всё остальное выглядит расплывчато и карикатурно. Воспоминания и вовсе лишь схематичная запись прошлых событий, хранящая лишь идею о том, что или кого ты видел, детали скоро стираются из памяти или подменяются другими.

– Нам от этого не легче, – проворчал Ху Вэй. – Смотри.

Он махнул рукой, и уличный торговец на мгновение развеялся, как мираж.

– Словно призраки, – невольно поёжился Ху Фэйцинь. – Но если они нас не видят и не слышат, а привлечь их внимание никак нельзя, то как же мы получим ключ?

– Остаётся только одно – подглядывать и подслушивать, – мрачно заключил Ху Вэй, – пока не заметим подсказку. Если только она вообще существует.

Ху Фэйцинь ничего не сказал на это. Ху Вэй был прав: если это не просто мир в картине, а чьи-то воспоминания или сны, то лазейки наружу может и не быть.

– Боюсь предположить, что ключом может быть та старуха, – сказал Ху Фэйцинь. – Она смогла до меня дотронуться, значит, миру картины она не принадлежит.

– Или она, как и мы, когда-то в картине застряла, – мрачнее прежнего сказал Ху Вэй. – Что она там говорила про персики? Может, это и есть ключ?

– Недозрелые персики, – смутился Ху Фэйцинь. – Нужно отыскать персиковое дерево или фруктовую лавку?

– Будем делать всё и сразу, – решил Ху Вэй.

Подглядывать и подслушивать было легко, для этого стоило обращать внимание лишь на тех людей, что выглядели настоящими, а не нарисованными. Но болтовня их не несла в себе ничего полезного, так, базарные пересуды. Лисы прошли торговую улицу от края до края, но не услышали ничего, что могло бы сойти за подсказку. Персиков они тоже не нашли.

– И что дальше? – спросил Ху Фэйцинь. – Пойдём обратно? Что ты делаешь, Ху Вэй?

Ху Вэй с сосредоточенным видом пытался слисить с прилавка баоцзы, но пальцы его проваливались сквозь лоток и хватали воздух.

– У нас проблема, – изрёк Ху Вэй после дюжины попыток.

– Ничего не украдёшь? – скептически уточнил Ху Фэйцинь.

– Ни еды, ни воды, ни настоящего солнца, – сказал Ху Вэй. – Нас ждёт смерть от истощения, если не разыщем ключ.

– Можно питаться собственными духовными силами, – возразил Ху Фэйцинь. – Запасов хватит лет на тысячу. Мы ещё и не искали толком. Давай вернёмся на торговую улицу.

Они потратили несколько часов на то, чтобы обыскать каждый уголок. Судя по ощущениям, давно уже смеркалось, но солнце не сдвинулось с места. В мире картины всегда был день.

– Я ещё кое-что заметил, – уныло сказал Ху Вэй, когда они остановились отдохнуть. – Все эти люди, как заведённые марионетки, повторяют одни и те же действия и слова. Присмотрись и прислушайся: скоро наизусть каждого выучишь.

Ху Фэйцинь недоверчиво поморгал, потом выбрал себе «жертву» – торговца упомянутыми баоцзы – и стал за ним наблюдать. Каждый человек в картине проживал собственную «временную петлю», длившуюся приблизительно четверть часа. Вот к торговцу баоцзы подходит покупатель, они перебрасываются несколькими фразами, покупатель отходит, торговец наклоняется, чтобы почесать трущуюся о его ногу кошку. Кошка крадёт баоцзы и убегает, торговец грозит кулаками ей вслед, подходит покупатель – тот же, что и прежде, и «петля» повторяется.

– Кошка давно была должна сдохнуть от обжорства, – сказал Ху Вэй угрюмо. – Столько баоцзы сожрать!

– Они ведь не настоящие, от таких не растолстеешь, – возразил Ху Фэйцинь. – Значит, здесь ещё и «временная петля». Это нам на руку.

– Почему? – удивился Ху Вэй.

– Как же… Запомним, что говорит или делает каждый из этих людей, – объяснил Ху Фэйцинь, – любое отклонение от «нормы» и будет ключом.

– За тысячу лет управимся, – проворчал Ху Вэй.

– Не так уж и много здесь настоящих людей, – возразил Ху Фэйцинь, – всего-то две дюжины, остальные ничего не говорят и не делают.

– А кто сказал, что ключ связан именно с людьми? – спросил Ху Вэй. – Может, с той же кошкой или вовсе с крысой?

– С какой крысой? – удивился Ху Фэйцинь.

– Да хотя бы вон с той, что прячется под прилавком, – сказал Ху Вэй, показав на противоположный прилавок, под которым сидела толстая крыса и внимательно наблюдала то ли за торговцем, то ли за кошкой, то ли и вовсе за лисами. – Лапы так и чешутся её поймать.

– Ну так попробуй поймать, – предложил Ху Фэйцинь.

– А толку? – разочарованно вздохнул Ху Вэй. – Ненастоящая же. Смотри.

Он вытащил из рукава камешек и зашвырнул в крысу. Та на удивление быстро увернулась от камня и юркнула куда-то в проулок.

– Лови! – после некоторого замешательства закричал Ху Фэйцинь.

Но крыса как сквозь землю провалилась.

– Ну, хотя бы узнали кое-что важное, – примирительно сказал Ху Фэйцинь, когда запас ругательств Ху Вэя иссяк.

– И что же? – насмешливо спросил Ху Вэй. – Что два лиса одну крысу поймать не могут?

– Что не всё здесь нарисованное, – терпеливо объяснил Ху Фэйцинь. – Крыса могла как-то пробраться в картину. Крыса везде пролезет, а если не пролезет, так прогрызёт себе ход. Если разыщем её, вероятно, сможем отыскать и лазейку, через которую она пробралась в картину.

– Я не уверен, что она настоящая, – возразил Ху Вэй. – Ну, или не совсем настоящая.

– Как это? – не понял Ху Фэйцинь.

– Запаха крысиного нет. А раз у неё нет запаха, она тоже часть картины. Так-то я бы её не упустил.

– Но она хотя бы нас видит, – заметил Ху Фэйцинь, – значит, может являться ключом или подсказкой.

– Отлично, – без энтузиазма сказал Ху Вэй, – переквалифицируемся из лис-шпионов в лис-крысоловов.