Kitabı oxu: «Записи для Джона»

JOAN DIDION

NOTES TO JOHN

Перевод с английского

Любови Сумм

© Didion Dunne Literary Trust, 2025

© Annie Leibovitz, фото на обложке

© Л. Сумм, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

Предисловие

Вскоре после смерти Джоан Дидион в 2021 году в небольшой папке возле ее стола было найдено около 150 непронумерованных страниц. В этой папке она держала разные бумаги (записи консьержа в ночь 2003 года, когда умер ее муж, Джон Грегори Данн; экземпляр своей речи на свадьбе ее дочери Кинтаны; подтверждение брони отеля “Бристоль” в Париже; списки рождественских гостей; компьютерные пароли). Большинство страниц складываются в своего рода дневник, в котором Дидион отчитывается о встречах с психиатром; почти все они относятся к 2000 году. Эти записи адресованы Джону – “ты” в этой рукописи.

Эти 150 страниц сохранились, по-видимому, в единственном экземпляре, ныне хранящемся в архиве Дидион/Данн в Публичной библиотеке Нью-Йорка. Архив передали библиотеке наследники Дидион, дети ее покойного брата. Доступ неограничен.

Психиатра, Роджера Маккиннона, Дидион начала посещать 15 ноября 1999 года. После шести встреч с ним она начала делать записи для Джона. Дневник обрывается примерно через год после начала терапии. В него включена и запись о единственной сессии, в которой участвовал Джон, 7 июня 2000 года, поэтому напрашивается вывод, что цель этого дневника не сводилась к тому, чтобы держать Джона в курсе. Ведь его не требовалось информировать о том, что обсуждалось в тот день, когда он сам присутствовал.

Часть материала из этого дневника была использована в “Синих ночах”, последней написанной Дидион книге, размышлении о жизни ее дочери. К Маккиннону Дидион обратилась, когда Кинтана сказала своему психиатру, что мать в депрессии и ей нужно с кем-то поговорить. Этот психиатр считал отношения матери и дочери основным источником проблем Кинтаны – проблем, с которыми он не слишком успешно справлялся – и потому призвал на помощь Маккиннона. От сессии к сессии Маккиннон побуждал Дидион к размышлениям о ее собственных отношениях с родителями, с чувством вины, удочерением, алкоголизмом, о своих страхах и неуверенностях и о связи между ее личной жизнью и работой.

В компьютере Дидион сохранилось письмо старому другу в Калифорнии от марта 2001 года, в котором она описывает последние “трудные несколько лет” с Кинтаной. “Даже я ходила к психиатру, – пишет она, – что стало необычным опытом для меня и помогло мне стать намного более открытой, чем, как мне представляется, я была когда-либо ранее”.

29 декабря 1999 года

По поводу отказа от приема золофта я сказала, что примерно час после приема ощущаю себя так, словно утратила организующий принцип, примерно как после “плантаторского пунша” перед обедом в тропиках. Я сказала, что пыталась отделаться от этой мысли, поскольку разумом сознаю, что такого не может быть, ведь согласно “Настольному справочнику врача” даже вдвое большая доза не может вызвать подобного эффекта в первые несколько часов, а пиковый эффект наступает после 3–5 дней постоянного приема. Я осознала, что у меня имеется очень точно откалиброванное представление о собственном хорошем состоянии, я очень боюсь утратить контроль, моя личность организована вокруг определенного уровня мобилизованности или тревоги.

Далее я сказала, что пыталась продумать ту тревогу, о которой говорила на нашей последней встрече. Я сказала, что хотя я связывала ее с работой (встреча в Лос-Анджелесе и т. д.), обсуждая это с тобой, я поняла, что тревога была сосредоточена на Кинтане.

– Разумеется, так и было, – ответил он.

Затем мы поговорили о моих тревогах насчет Кинтаны. В основном о том, что ее депрессия может дойти до опасной черты. Постоянно настороже, звонки посреди ночи, попытки измерить ее эмоциональную температуру при каждом телефонном разговоре. Я сказала, что в каком-то смысле это кажется оправданным, а в других – нечестным по отношению к ней, потому что она чувствует нашу тревожность, как мы чувствуем ее.

– Полагаю, она особенно остро ощущает вашу тревожность, – сказал он.

Я ответила: очевидно, так и есть. Она говорила об этом не только нам, она упоминала это и доктору Кассу. Хотела, чтобы именно я обратилась к психиатру, а не ты. Он сказал, что, по его предположениям, она считывает тревожность нас обоих, но что-то в отношениях между ней и мной побуждает ее чувствовать мою тревожность более остро, побуждает подключаться к ней.

– Люди с определенными невротическими паттернами подключаются друг к другу, у людей со здоровыми паттернами подобного не происходит. Между вами и ею несомненно существует очень сильная взаимозависимость.

Он хотел знать, сколько было Кинтане лет, когда она оказалась у нас, расспрашивал, как проходило удочерение¹. Мы достаточно подробно поговорили об этом, и я сказала, что всегда боялась ее потерять. Когда наблюдали за китами. Гипотетическая гремучая змея в плюще на авеню Франклина. Он сказал, как все приемные дети испытывают глубокий страх, что их отдадут обратно, так и все приемные родители испытывают глубокий страх, что ребенка у них отнимут. Если не разобраться с этими страхами в ту пору, когда они к тебе приходят, то ты их искажаешь и одержимо фиксируешься на тех опасностях, которые можешь контролировать – на змее в саду, – лишь бы не на той опасности, которую ты контролировать не можешь.

– Очевидно, тогда вы не разобрались с этим страхом. Вы отодвинули его в сторону. Это ваш паттерн. Вы идете вперед, вы прорываетесь, вы контролируете ситуацию благодаря своей работе и своей компетентности. Но страх никуда не делся, и когда этим летом вы обнаружили, что ваша дочь в опасности и вы не можете ничего контролировать или изменить, страх прорвался через ваши защитные барьеры.

Я сказала, что, возможно, слишком ее опекала, но никогда не думала, что она так меня воспринимает. На самом деле она однажды описала меня как “слегка отстраненную” мать.

Доктор Маккиннон:

– Вы не думаете, что она воспринимала вашу отстраненность как самозащиту? Когда она сама прибегает к отстраненности ради самозащиты? Разве вы только что не говорили мне об этом? Она никогда не оглядывается назад?

С этого момента мы говорили о Кинтане и Стивене², Кинтане и Доминик³. Он спросил меня, буду ли я против, если он обсудит некоторые моменты, возникавшие в наших беседах, с доктором Кассом, поскольку ему представлялось, что они пригодятся и в беседах доктора Касса с Кинтаной. Я сказала, я согласна, чтобы он обсуждал все, что сочтет полезным.

Вернувшись к вопросу о том, почему моя тревожность больше беспокоит Кинтану, чем твоя:

– В вас есть нечто – и это возникло задолго до ее рождения, – что побуждает вас думать, будто вы не заслуживаете ничего хорошего. Я уверен, что вы считали огромным везением, что вы удочерили Кинтану, и я также уверен, что вы считали себя недостойной этого, считали, что в каком-то смысле вы заслуживаете того, чтобы ее потерять. Это ненормальный паттерн мышления, и именно из-за него ваша вполне естественная в данной ситуации тревожность оказывается настолько острее, чем у вашего супруга. Она выходит за собственные пределы, она связана с чем-то другим. По какой-то причине вы росли, ожидая худшего. Вы не рассчитывали, что случится что-то хорошее. Каким-то образом вы росли без гена, отвечающего за отказ.

5 января 2000 года

Доктор Маккиннон сказал, что не знал о моем знакомстве с Хилари Калифаро⁴ и надеется, что меня не огорчила встреча с ней. Я ответила: огорчить не огорчила, но возник вопрос, что здесь делают две более чем взрослые женщины – две женщины, которые живут в этом мире и имеют какие-никакие системы защиты.

– Большую часть времени имеют, – сказал он, – но порой в жизни происходят такие события, которые прорываются через самые прочно сконструированные системы защиты.

Я сказала, это возвращает нас к тому, что он говорил на прошлой неделе и что заинтересовало меня: я с самого начала использовала работу и компетентность как защиту от страха потерять Кинтану. Я сказала, мне приходило в голову, что мои тревоги насчет работы и денег – которые становились особенно выраженными по мере того, как лето переходило в осень, – в какой-то мере… (тут я прервалась).

– Симптом, – сказал он. – Совершенно определенно.

Но не только симптом, сказала я. Отчасти эта тревога основана на реальных вещах.

– Разумеется. Мир меняется. Становятся значимыми другие ценности.

Вот именно. Однако мир всегда менялся, и я с этим всегда справлялась. Но в это лето, возможно, впервые в жизни, я начала чувствовать, что могу и не справиться. Я думала, дело в моем возрасте. И отчасти так оно и есть. И все же эта тревога была слишком уж сильной. Что касается денег, у нас есть новый фильм, есть и возможности помимо этого. И что касается другой моей работы, единственная реальная проблема заключалась только в том, как найти для нее время. Но я была в ужасе.

– Так проявляется депрессия.

Которая проистекает из ситуации с Кинтаной этим летом.

– Точно.

Я сказала, что в этом отношении выходные у нас получились тревожные. С виду у Кинтаны все было в порядке, приехала ее близкая, понимающая ситуацию, подруга, мы даже шутили, когда мне пришлось ехать в больницу в связи с инфекцией глаз, что мы проводим все праздники в приемном покое и наконец-то не из-за нее. А потом в воскресенье, около 12.30, раздался телефонный звонок. Я рассказала ему, как мы поехали к ней на квартиру.

– И что, по ее словам, произошло? – спросил он.

Я рассказала. Он спросил, обратилась ли она в полицию. Я сказала, что нет. Ты спросил, где ее участок, и она ответила, что не знает. Я сказала, мы оба старались не задавать ей лишних вопросов: она казалась слишком потрясенной, чтобы выдержать то, что могло быть воспринято как допрос.

– Вы не хотели показаться обвинителями, – сказал он.

Именно так, сказала я. Мы не были уверены, но нам обоим показалось, что она пила. Учуяли ли мы запах алкоголя, спросил он. Я ответила, что вроде бы нет, но окна были открыты. Трудно было определить: она повторялась, но речь звучала не смазано.

– Есть ли у вас альтернативный сценарий? – спросил он.

Я сказала, если бы мне пришлось продумывать альтернативный сценарий – а я это сделала, чтобы понять противоречия той ситуации, – то вышло бы, что она рано рассталась с друзьями, пошла в бар и встретила кого-то, кто в итоге ударил ее, либо в баре, либо на улице, либо у нее в квартире.

– Где была кровь? – спросил он.

Я сказала, что на полу, между изножьем ее кровати и ванной.

– То есть не у входа в квартиру, – сказал он.

Я понимала, к чему он клонит.

Затем я сказала, что один из моментов, который тревожит и тебя, и меня в связи с АА⁵ – не с АА как идеей, но с АА в его наиболее жестком варианте, – это то, что подобного рода драматический провал как бы встроен в систему. Все или ничего. Тебе хочется выпить, ты сдаешься, и последствиями будет не просто похмелье и вина за то и за се, как в реальной жизни, – нет, ты очнешься в канаве или снимешь в баре незнакомца, который тебя изобьет.

– То есть вы считаете, что дело в выпивке, – сказал он.

Нет, сказала я. Я не считаю, что дело в выпивке. О том и речь.

Я сказала, что ты и я обсудили это и хотели поговорить об этом с Кинтаной. Но возник ряд препятствий. Она занята или не хочет проводить вне дома два вечера подряд, так что мы не сумеем повидаться до выходных, да и тогда я не удивилась бы, если бы появились новые препятствия. По телефону тем временем она казалась в полном порядке, была исполнена энтузиазма. Я даже получила сегодня готовый бланк на возмещение медицинских расходов, все нужные документы подготовлены, осталось только отправить. Так что я не знаю, будет ли продуктивно или контрпродуктивно поднимать этот вопрос столько дней спустя.

– Вам, очевидно, придется действовать наощупь. Вопрос в том, чего она ожидает от вас. Некоторые взрослые дети – полагаю, у нас один из таких случаев – обладают способностью ставить родителей в почти невыносимые положения. Если заговорить об этом прямо, подсознание сообщит такому ребенку, что вы ему никогда не доверяли, так чего и стараться, проще поступать так, как хочется, и врать. Если же не заговорить, то же самое подсознание заявит, что это доказывает: вы не любите своего ребенка и не заботитесь о нем. Так ведут себя маленькие дети. Ты видишь, как я играю на улице, и тебе все равно, что меня может переехать машина, заявляет ребенок, но стоит выбежать за ним на улицу, и он скажет, что вы мешаете ему взрослеть. Я бы хотел понять, какая версия у нее сложилась о том, как вы и ее отец выражаете свою любовь к ней, – нуждается ли она в вашей гиперопеке? Нуждается ли в том, чтобы вы ее обвиняли, ругали? Таково ли ее единственное представление о том, что значит быть любимой? Дети часто думают именно так, но в нормальном развитии наступает момент, когда они это преодолевают.

– Я знаю, это одна из задач, которые доктор Касс ставит для Кинтаны, и одна из причин, по которым он отправил вас ко мне – сломать паттерн, в котором она провоцирует вас на определенную реакцию, и вы так и поступаете. Поэтому, думаю, вам стоит поговорить с ней не напрямую. Вы могли бы сказать, что хотите знать, как, по ее мнению, выражается ваша любовь к ней. Потому что, если она считает, что вы выражаете свою любовь замечаниями, обвинениями или излишней опекой, вам нужно поговорить с ней, а ей нужно поговорить об этом с доктором Кассом. Мы подозреваем тут наличие паттерна, и этот паттерн мы хотим переломить.

Как же это делает большинство детей? – спросила я.

– Они вырастают.

И тогда я спросила: как?

– Доверие. Они научаются верить, что родители им доверяют.

12 января 2000 года

Я сказала, что в конце сессии на прошлой неделе он говорил что-то насчет доверия или недостатка доверия между матерями и детьми – чувство, что тебе доверяют, служит ключом к сепарации, к взрослению, – и я отмахнулась от этого как от нерелевантного, незначимого для меня.

Я сказала, что это все же застряло у меня в мозгу, и позднее в тот же вечер или на следующий день я припомнила запись, которую сделала, когда писала заметки для своего последнего романа. По-видимому, я сделала эту запись вскоре после смерти отца – смерть отца стала одним из импульсов для написания этого романа, – но запись была не об отце, а о матери. Я нашла ее, и она оказалась интересной, поскольку указывала на некоторое недоверие или непонимание между матерью и мной.

Я протянула ему эту запись. Ну да, сказал он. Вот оно. Замечательный инсайт.

Замечательный или нет, сказала я, он не очень-то помогает попросту продолжать жить. Он даже контрпродуктивен, учитывая, что матери уже 89 лет. Едва ли мы решим какие-то проблемы, разбираясь с этим.

– Это ведь касается не столько вашей матери – как вы думаете? Разве речь не о том, чтобы исправить ваш способ общения с дочерью? Поскольку мы все носим в себе небольшие осколки наших отцов и матерей, нет ли вероятности, что вы воспроизводите что-то из этого паттерна в свою очередь уже с дочерью?

Я сказала, что накануне за ужином заговорила с ней об этом. Она вроде бы заинтересовалась, но беседа сместилась с личного к обсуждению политических настроений 1950-х.

– И все же это хорошее начало, – сказал он. – Вы сможете вернуться к этому в другой раз. Чем больше вы будете говорить друг с другом, тем ближе к этому подберетесь.

Я сказала, в настоящий момент мы совершенно не понимаем, что у нас с ней происходит. Некоторое время – когда она перестала пить – Кинтана казалась очень открытой, а сейчас кажется вновь закрытой, сопротивляющейся. Например, однажды она попросила меня сходить с ней на собрание АА, и я пошла. Сначала мы отправились в церковь, потом на собрание, потом встретились с тобой за ланчем, и это был хороший, открытый день. Потом мы ушли в подготовку к праздникам, а она была очень занята, и когда я недавно ее спросила, стоит ли мне снова пойти с ней на собрание, она воспротивилась. Сказала, что приводить людей со стороны не очень правильно. Честно говоря, я не знаю, собирается ли она сама пойти.

– Вы хотите знать, как побудить ее пойти на собрание? – спросил он. – Сходите сами на собрание Ал-Анон⁶. Сходите несколько раз. Вам придется найти группу людей, соответствующих вашему интеллектуальному и социоэкономическому уровню, но на Манхэттене это не проблема. Если она будет знать, что вы это делаете, вероятность того, что она будет ходить сама, повысится до 90 процентов. И я думаю, что ей нужна программа. Одного только психиатра в ее случае недостаточно.

Я сказала, у меня проблемы с Ал-Анон.

– Конечно, а у нее проблемы с AA, – сказал он. – И вы собираетесь сказать, что она-то алкоголичка, а вы нет. А я отвечу, что вы – мать алкоголички, и она не удержится в программе, если решит, что вы этой программе не доверяете. Я бы даже сказал, что у вас, конечно же, есть проблема с Ал-Анон, у вас проблема с группами, вы не доверяете им – вы не знаете, какая у них повестка. Вам это ничуть не напоминает о вашей матери?

Я сказала, это кажется натяжкой, но я об этом подумаю.

– Я дам вам домашнее задание, – сказал он. – Я начинал с традиционного анализа по Фрейду, но был неудовлетворен результатами и потому включил кое-какие техники бихевиористов. Бихевиористы используют домашние задания для ускорения процесса. И вот ваше домашнее задание. Покажите дочери ту запись, которую вы показали мне. Не рассказывайте о записи, а покажите ей, потому что это настоящий документ. Скажите, что показывали ее мне. И если она спросит, что я сказал, скажите, что я спросил, не отражается ли в вашем недоверии к Ал-Анон присущее вашей матери недоверие к другим людям. Послушайте, что она ответит. Думаю, вас может удивить, что при этом откроется.

Я сказала, посмотрим.

– Думаю, то, что я слышу сейчас в вашем голосе, в точности совпадает с тем, что вы слышите в голосе вашей дочери, когда спрашиваете ее про АА.

Тогда я сказала, что также хотела показать ему стихотворение, которое Кинтана написала в шесть лет, на пляже. Я показала ему. На него произвело сильное впечатление, как она выражает свои чувства, словно “прирожденный писатель”. Я сказала, что меня в этом стихотворении поразило одиночество, потому что в прямом общении с ней этого никогда не проступало. Она уже тогда скрывала свои чувства.

– Значит, у нее имелась чрезвычайная причина так поступать.

Я сказала: вы имеете в виду удочерение, но случились и другие события, которые могли ее травмировать, в особенности смерть Хуана Карлоса, о которой она никогда не говорила, но ей снилась смерть, фигура, приходившая забрать ее – “но я повисну на заборе”. Я рассказала ему, как приехала в Нью-Йорк с Кинтаной и Рози осенью после смерти Хуана Карлоса. И Рози отправилась домой, а к Кинтане приходили сменные няни из агентства. Позднее она упомянула, что миссис такая-то была злая, и я спросила, почему ты мне тогда же не сказала. И она ответила: “Я думала, твоя обязанность работать на мистера Премингера⁷, а моя обязанность – сидеть с миссис такой-то”.

– То есть в некоторых отношениях она не думала о себе как о ребенке, – сказал он. – Она смотрела на себя как на человека с настоящими взрослыми обязанностями.

Я сказала, что мне тоже так кажется, а также, что я считала это естественным или настолько естественным, насколько это возможно в относительно необычной ситуации: мы оба работали дома, она была единственным ребенком, так что не возникало ситуации “взрослые отдельно, дети отдельно”, мы все были заодно.

Я рассказала о том, как она впервые сходила в агентство Уильяма Морриса в три года, рассказала и развязку⁸.

– Она беспокоилась о деньгах, – сказал он. – Она беспокоилась о чем-то, на что не могла повлиять, о том, что относится к взрослым делам.

Я спросила, имеет ли он в виду, что мы недостаточно ограждали ее от проблем нашей повседневной жизни. Я сказала, что как раз это нам нравилось в нашей семейной жизни: что мы все трое вместе.

– Учитывая ситуацию, – сказал он, – я бы предположил, что на нее обрушивалось больше, чем ей было по силам. Она была ребенком, а вы взрослыми, но какая-то часть ее разума явно начала чувствовать ответственность за вас.

19 января 2000 года

Я сказала, что выполнила домашнее задание. Вечером в понедельник, когда Кинтана пришла к нам на ужин, “после тяжелых выходных, о которых я расскажу потом”, в кухне я сказала ей, что показала доктору Маккиннону записи о моей матери, и он задал мне вопрос, который я хотела бы обсудить с ней. Затем я показала ей записи и сказала, доктор Маккиннон спросил, не думаю ли я, что недоверие моей матери к группам, к возможным “повесткам” других людей, как-то влияет на мое нежелание присоединиться к Ал-Анон, которое мы обсуждали ранее. Я сказала, что в этот момент ты (Джон) вошел в кухню и разговор ушел в сторону, но затем Кинтана сказала: “Погоди, я хочу вернуться к тому, что говорила мама”. К моему удивлению, она перефразировала мой вопрос и передала его в такой форме: “Ты имеешь в виду, связано ли твое сопротивление Ал-Анон и мое сопротивление AA?”

– Замечательно, – сказал доктор Маккиннон. – Всем пятерка. Что вы ответили?

Я сказала, что да, наверное, я это и имела в виду. Она ответила: да, возможно. Она сказала, что в последнее время пропускала собрания АА – по-видимому, она разочарована из-за Молли, своего спонсора, но поняла, что ей их недостает, и планирует пойти на собрание в ближайший вечер.

– Так найдите другого спонсора, – сказал доктор Маккиннон.

Я ответила, что то же самое сказал и ты и что мы пару минут обсуждали “спонсоров” с Кинтаной, а затем она вновь вернула разговор к моему первоначальному вопросу. Она хотела знать, о чем я спрашиваю на самом деле.

Я сказала, я предполагаю, что спрашиваю, считает ли она, что ей будет на пользу, если я пойду к Ал-Анон.

Да, сказала она, думаю, это может помочь. Я сказала, в таком случае я пойду, мы с тобой уже планировали пойти на собрание после выходных.

– Это очень позитивно, – сказал доктор Маккиннон. – Очень хорошо.

– Давайте продолжим с этого места. Вы упомянули, что ваш муж участвовал в разговоре. Это подводит нас к тому, что обсуждал со мной доктор Касс.

По мнению доктора Касса – “И помните, я передаю то, что, по мнению доктора Касса, говорит ему Кинтана, так что здесь есть несколько уровней неточности или возможной ошибки”, – у Кинтаны сложилось убеждение, что, общаясь с вами и вашим мужем, она общается с одним человеком, что никто из вас, в особенности вы, никогда не займет независимую позицию, что вы защищаете друг друга против нее.

Я сказала, по-моему, именно так родители и должны представляться детям. Я также сказала, что, наоборот, как я уже говорила доктору мимоходом в каком-то другом контексте, за эти годы я много раз чувствовала, что каким-то образом оказываюсь между вами двумя, обоих вас умиротворяя и удерживая от конфронтации.

Он сказал, что помнит, как я это говорила, и передал это доктору Кассу, и тот был удивлен.

Я сказала, вот что по крайней мере правда: лишь однажды, насколько я помню, я рассердилась на тебя в присутствии Кинтаны, и она отреагировала с такой тревогой, что я больше никогда так не поступала. То был знаменитый эпизод с яичницей, после которого, когда я была с ней в душе, пытаясь вымыть ее волосы и остановить ее вопли “Я его ненавижу”, я сказала, мы больше не будем жить с ним, мы уедем в Сакраменто этим же утром, а дальше я подумаю, как нам быть. И тогда она расплакалась: “Не надо, не надо, что скажет папа, что папа будет делать, я не поеду с тобой, пожалуйста, не уезжай” и т. д.

– Вы неправильно поняли, – сказал доктор Маккиннон. – Она не хотела его терять, она лишь хотела безопасно выразить свой гнев.

Вопрос: А я ей помешала? Я перенесла гнев в опасную зону? Этот паттерн – одна из причин, почему ей трудно выражать гнев?

Он сказал, Кинтана, по-видимому, чувствует, что не может провести отдельный разговор с кем-то из нас, поскольку другой всегда тоже присутствует. Я сказала, это наш образ жизни, мы с тобой всегда вместе.

– Думаю, вам нужно выделить время побыть с ней наедине, – сказал он. – Отправьтесь в небольшое путешествие.

Я сказала, ты ездил с ней вдвоем несколько лет назад в Долину монументов, и поездка оказалась настолько удачной, что с тех пор ты уговаривал меня тоже съездить с ней, но из-за ее расписания и из-за моего это так и не осуществилось.

– Вы должны планировать в соответствии с ее расписанием, – сказал он. – Просто сделайте это.

Я сказала, наверное, будет хорошо, если мы с ней поедем вдвоем на свадьбу Лори⁹; мы собирались поехать все трое, но это будет ближайшая вполне естественная возможность нам с ней поехать вдвоем.

– Отлично, возьмите несколько дополнительных дней, пусть она отвезет вас в Биг-Сур, куда угодно, куда вам обеим захочется, погуляйте по пляжу, вы сами не заметите, как разговоритесь, и для нее это не будет чем-то навязанным. Думаю, вы убедитесь, что эта небольшая поездка, от которой вы уклонялись, принесет большую пользу вам обеим.

Я сказала, что ты будешь беспокоиться о том, как моя семья воспримет твое отсутствие.

– У вас, вашего мужа и Кинтаны сейчас есть проблемы посерьезнее, чем что ваши родственники подумают или не подумают и, скорее всего, не подумают.

Я сказала, у нас были тяжелые выходные – у тебя, у меня, у нее. Я передала рассказ Ника по имейлу, звонок в четверг, звонок в субботу и затем более-менее разрешение проблем за ужином вечером понедельника¹⁰.

– Труднее всего было вашему мужу, – сказал он. – Он убедил себя, что может доверять брату, а потом увидел, что был неправ, допустил ошибку и из-за этого чувствовал себя ужасно виноватым.

А еще он сердился, сказала я.

– Он сердился, потому что чувствовал себя виноватым. Об этом стоит помнить. Родители детей, переживающих эмоциональные неурядицы, обычно отчаиваются, чувствуют себя виноватыми – что они сделали неправильно, что можно было сделать по-другому, в какой момент все начало рушиться, – и порой это проявляется в форме гнева. Когда человек сердится, слетает с катушек, обычно он чувствует себя виноватым, злится на самого себя, мол, ему бы следовало знать, подумать получше и т. д.

Разумеется, сказала я. В любом случае к тому времени, как мы в понедельник поужинали, все более-менее разрешилось. Каждый сказал то, что ему или ей требовалось высказать, что у нас троих не всегда получается.

– Вы становитесь намного более открытой. Я думаю, по мере того как вы открываетесь, вы обнаруживаете, как и люди вокруг тоже становятся более открытыми. Мы с вами разговариваем, вы с мужем разговариваете, вы с дочерью разговариваете – в подобных ситуациях очень часто бывает так, что опосредованно получает лечение вся семья.

Я сказала, весь этот опыт – с июля – многому научил нас обоих.

– Конечно, вы многому учитесь, – сказал он, – а учиться тяжело, порой это причиняет сильную боль, вы вынуждены открывать то, что предпочли бы забыть. Если для вашего мужа это станет слишком болезненным, доктор Касс или я можем порекомендовать специалиста, с которым он мог бы разговаривать так, как разговариваем вы и я.

Я сказала, что подруга затронула этот вопрос за ужином в воскресенье, а ты ответил так, как ты всегда говоришь: “Я католик, у нас есть исповедь”, и она спросила: “А когда ты в последний раз был на исповеди?”

Кажется, это сильно позабавило доктора Маккиннона. Он рассмеялся и сказал, что может посоветовать католического священника-психиатра, иезуита, он сам его обучал, и тот теперь имеет приход на Манхэттене и кабинет на Пятой авеню, а в этом году вдобавок станет президентом клуба “Лотос”¹¹, так что он играет на всех площадках (это все еще смеясь). Все, что требуется от вашего мужа, – сказать “да”.

– Однажды во время практики он проводил контрольную беседу с пациенткой, страдавшей депрессией, и управился за пять минут. Он провел беседу так, словно принимал исповедь, и это сработало. Представьте, как ему завидовали остальные практиканты, он словно владел магией, которая была им недоступна.

Я сказала, порой мне кажется, все, что нам обоим требуется для прекрасного самочувствия, – разговор или ужин с Кинтаной, когда она в хорошем настроении.

– Это доктор Касс тоже упоминал, – сказал он. – Он сказал, что Кинтана, по-видимому, ощущает, что вы оба действуете заодно и давите на нее, ждете, что она будет навещать вас, ужинать вместе, находиться рядом.

Я сказала, доктор Касс говорил с нами об этом, и с тех пор мы старались не уговаривать Кинтану приходить к нам на ужин. До такой степени, что даже в субботу вечером, когда у нас ужинали четыре ее кузины, мне было несколько неловко звать ее. И на самом деле мы ее не позвали. Это сделала ее кузина.