Kitabı oxu: «Перст королевы. Елизавета: Последний монарх из дома Тюдоров»

John Guy

ELIZABETH

The Forgotten Years

© John Guy, 2016

© Фролов В.И., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2020

КоЛибри^®

* * *

Волнующая история последних лет правления королевы Елизаветы I, прекрасно рассказанная крупнейшим специалистом современности по истории Тюдоров. Книга будет интересна всем, кто увлекается политикой того периода, когда Шекспир создавал свои пьесы. Читатель узнает обо всем – от вопроса о престолонаследии до подавления восстания в Ирландии.

Джеймс Шапиро, шекспировед, профессор английского языка и сравнительной литературы Колумбийского университета

Интереснейшее чтение, наглядная и подробная биография стареющей Елизаветы, основанная на серьезных научных исследованиях.

Клэр Томалин, журналист, биограф

Свежий взгляд, захватывающая и восхитительно человечная история.

Стейси Шифф, лауреат Пулитцеровской премии

Прекрасная книга… Автор открывает нам, что все наши представления о Елизавете ошибочны… Протестантка в католической Европе, женщина в политическом мире мужчин, дочь человека, казнившего свою жену, то есть ее мать, она – уникальная историческая личность, самая яркая европейская правительница со времен Карла Великого.

Эндрю Робертс, историк

Глубочайшая аналитическая работа, развенчивающая множество мифов. В эту историю, рассказанную в мельчайших подробностях, нельзя не поверить.

Анна Уайтлок, историк, директор Лондонского центра общественной истории

Великолепный рассказ о второй половине правления Елизаветы, в котором многие события пересматриваются, а мифы развенчиваются, и все это благодаря тщательному изучению рукописей и переписки. Ведущий мировой специалист по истории династии Тюдоров создал увлекательнейшее повествование, поражающее исторической точностью. Каждая новая книга этого автора – важнейшее событие.

Sunday Times

Блестящая летопись, торжество научного кругозора и таланта рассказчика.

Telegraph

Великолепная книга мастера работы с архивными документами. Мало кому удавалось так кропотливо изучить рукописи Елизаветинской эпохи… Благодаря внимательному анализу как известных, так и неизвестных документов из европейских архивов автор создал новый портрет королевы.

Guardian

Прекрасная история о женщине и правительнице. Автор привлекает множество ранее не использованного материала, и королева предстает в отчетливом шлейфе амбиций и тревоги. Много внимания уделяется разного рода обманам и заговорам, которых хватало в тот период ее правления. Непревзойденный шедевр искусства биографии.

Аманда Форман, историк, биограф

Великолепное и исчерпывающее освещение истории Елизаветинской эпохи.

Country Life

Выдающееся произведение. В этой захватывающей книге автор – безусловный авторитет в своей научной области и прекрасный рассказчик – создает живой портрет королевы, развенчивая наиболее распространенные мифы. Лучшая из когда-либо написанных биографий Елизаветы I.

Kirkus Reviews

Стереоскопический образ опытной и уверенной в себе королевы, чье богатое событиями правление, пронизанное кафкианскими мотивами, продолжает волновать умы и в наше время.

Publishers Weekly

Результат скрупулезной работы, захватывающая история… Психологический портрет королевы, встречающей закат своего правления, чрезвычайно увлекает.

Library Journal

Большинство историков сосредоточиваются на раннем периоде правления Елизаветы, а последние годы традиционно предстают своего рода эпилогом к казни Марии Стюарт и победе над Великой армадой. Однако автор этой книги приводит убедительные аргументы в пользу того, что именно закат правления наиболее точно высвечивает человечность английской королевы.

Economist

Потомки Эдуарда III: линия Йорков¹

Потомки Эдуарда III: линия Ланкастеров и Тюдоров²

Англия, Шотландия, Уэльс

Северная Франция и Нидерланды

Ирландия

От автора

Все даты в книге приводятся по старому стилю (юлианскому календарю), который использовался в Англии в XVI столетии, однако началом года мы считаем 1 января, а не Благовещение Пресвятой Богородицы (25 марта), как это было принято тогда. Новая григорианская система исчисления времени, сдвигающая даты на десять дней вперед, была разработана в Риме в 1582 году, в октябре того же года она начинает использоваться в Италии, а также во владениях Филиппа II в Испании, Португалии и Новом Свете. В декабре новый календарь приняла Франция и отдельные регионы Нидерландов (Брабант, Фландрия, Голландия и Зеландия). Католические государства Священной Римской империи присоединились к ним в 1583 году. В Англии, Шотландии, Ирландии, Дании и Швеции старый стиль использовался вплоть до 1752 года (в ряде провинций Нидерландов – до 1780-х годов). Из соображений последовательности, даты, которые в первоисточнике были даны по григорианскому календарю, здесь приведены по старому стилю.

Цитаты из первоисточников оформлены в соответствии с современными нормами орфографии и пунктуации. В частности, добавлены знаки препинания и заглавные буквы, отсутствующие в оригинальных рукописях.

Денежные единицы даны в додесятичной системе, которая использовалась в Англии вплоть до 1971 года. Так, в одном шиллинге – 12 пенсов (сейчас 5), в фунте же – 20 шиллингов и т. д. Пересчитать суммы и цены XVI века на современные деньги крайне трудно, поскольку почти невозможно учитывать влияние инфляции, а также по причине частых и сильных колебаний относительной стоимости товаров и земель. Однако грубый эквивалент можно получить, умножая все числа на тысячу.

Предисловие

Внучка основателя династии Тюдоров Генриха VII, дочь Генриха VIII от Анны Болейн, Елизавета родилась в Гринвичском дворце немногим спустя три часа пополудни в воскресенье 7 сентября 1533 года. На английский престол она взошла последней из детей Генриха. Пережив в годы правления Марии Тюдор (своей сестры по отцу) ряд тяжелых, а порой и страшных испытаний, Елизавета утром четверга 17 ноября 1558 года была провозглашена королевой Англии. Двадцати пяти лет от роду ее помазали и короновали в Вестминстерском дворце, и на сорок четыре года она заняла английский престол, что представляется значительным достижением (никто из ее предшественников, кроме Эдуарда III, не правил Англией дольше).

До недавнего времени биографы уделяли внимание первым четырем десятилетиям жизни Елизаветы, начиная с пятого интерес исследователей постепенно иссякал. В отношении мирного времени, до нашествия испанской Армады, консенсус сложился, а последующие военные годы обычно описываются вскользь или же с опорой на монументальный труд Уильяма Кэмдена «Анналы» (Annales)³, известный нам теперь под названием «История Елизаветы». Оконченный на латыни в 1617 году и издававшийся двумя неравными частями в 1615 и 1625 годах, этот труд можно считать своего рода архивом, однако надежной опорой его не назовешь.

Так, например, хотя Кэмден и утверждает, что описывает историю беспристрастно, на основе архивных данных, стоит лишь сличить приводимые им цитаты с их оригиналом, как выяснится, что он постоянно подправляет их для подтверждения собственных мыслей. С его легкой руки в историографии получили прописку известные легенды, полные почтительной ностальгии по ушедшей королеве. Желая уберечь Елизавету от возможной критики потомков, Кэмден сглаживает такие особенности ее характера, как тщеславие и эмоциональная неустойчивость. Легко заметить, насколько бегло он освещает вопросы, взрывоопасные в политическом отношении. В частности, вопрос о престолонаследии, а именно дело Марии Стюарт, королевы Шотландии, которую по воле Елизаветы казнили. Кэмдену, очевидно, очень не хотелось снискать немилость нового короля Англии, Якова I, сына Марии Стюарт, который при своей праздности отличался наблюдательностью. В то время, когда дописывались первые наброски «Анналов», Яков повелел перезахоронить мать в Вестминстерском аббатстве и возвести над могилой роскошное мраморное надгробие. Но с неменьшим тщанием историк бережет и память своего бывшего благодетеля, сэра Уильяма Сесила, верой и правдой (пусть и на свой манер) служившего Елизавете с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать лет⁴. Сесил, возведенный в 1561 году в звание барона Бёрли, а годом позже ставший лорд-казначеем Англии, был заклятым врагом Марии Стюарт, а потому и Кэмден не спешил приоткрывать завесу над arcana imperii (то есть государственными тайнами), по выражению древнеримского историка Тацита⁵.

Что еще хуже, взявшийся за перевод «Анналов» на английский инженер-артиллерист и математик Роберт Нортон, в год кончины Елизаветы едва достигший совершеннолетия, – ничтоже сумняшеся подверг текст множественным искажениям. Однако перевод этот снискал популярность у читателей, и в наши дни именно он наиболее известен. В период с 1630 по 1635 год, когда противники монархии впервые стали всерьез оспаривать право короля Карла I на верховную власть, Нортон делал многочисленные приписки во всех трех последовательно выходивших англоязычных изданиях Кэмдена, в работе над которыми он принимал участие. Переводчик почти не скрывает намерения воспользоваться личностью Елизаветы как дубиной, чтобы охаживать ею наследников Стюартов. Он присочиняет новые легенды, в основном о якобы имевших место случаях спонтанного излияния народной любви и преданности «доброй королеве Бесс»: верные подданные ее, читаешь, «всякий раз, как ни появлялась королева, стремились к ней, толпясь, дабы благословиться лицезрением славного лика ее»⁶.

Когда в 1837 году на престол вступает королева Виктория, оказывается, что елизаветинские биографы той эпохи апокрифический материал заучили твердо. В их работах королева предстает в слепяще лестном свете. Так, Елизавета якобы стремилась примирить разделенный религиозным расколом народ, что ознаменовалось принятием соответствующих законов в 1559 году, встреченных повсеместным одобрением (такую картину рисовали биографы-викторианцы). Огневласая, горячего нрава героиня, определившая судьбу Англии, она единолично предпринимала смелые шаги, на которые не отваживались ее советники. Правительница, при которой искусство Англии пережило небывалый расцвет, сама стала олицетворением культуры своей эпохи и предпочла прожить жизнь «королевы-девственницы», быть «обручницей своего царства» (как говаривали елизаветинские пропагандисты). Тем самым она презрела личное ради благополучия народа, который так любила.

Воззрения викторианцев без стеснения перенял уже в XX веке сэр Джон Нил. Он вполне сознательно ставил своей целью писать историю жизни Елизаветы так, чтобы она заслужила внимание публики. В результате в 1934 году выходит и становится классической работа «Королева Елизавета», оказавшая большое влияние на последующих исследователей. В англоговорящих странах она разошлась миллионными тиражами – ею зачитывалось не одно поколение. Изображенная Нилом Елизавета всемогуща, всевидяща, всемерно благородна. Общение с подданными давалось ей легко и непринужденно – автор как будто не замечает, что Елизавета, будучи правителем-женщиной, должна была столкнуться с рядом трудностей. Так и была явлена публике королева, которую мы знаем по «Коронационному портрету» из Национальной портретной галереи в Лондоне. Анализ по годичным кольцам показывает, что полотно начало создаваться уже после смерти королевы, есть данные, что и лицо списывали не с нее, но эти неудобные соображения с легкостью игнорируются исследователями, готовыми тиражировать старые легенды.

Схожее прочтение истории навязывают нам и многочисленные кинематографические оды Елизавете, например «Пламя над островом» (Fire Over England; 1937) с Флорой Робсон в главной роли или сериал 1970-х годов «Елизавета: Королева английская» (Elizabeth R; 1971), в котором главную роль исполнила Гленда Джексон. Там в мирные годы правительница смогла уберечь свой народ от Религиозных войн, опустошивших целые регионы Франции, а после и Нидерландов. Когда же война дошла наконец и до английских берегов, Елизавета преобразилась в королеву-воительницу: она одержала верх над своей кузиной, католичкой Марией Стюарт⁷, королем Испании Филиппом II и папой римским, взяв под контроль и поведя в бой войска, Англиканскую церковь и самое себя. Храбрые, патриотично настроенные мореплаватели сэр Фрэнсис Дрейк и сэр Уолтер Рэли и мечтать не могли бы о превращении родины в империю с заморскими владениями, если бы не Елизавета, первый в истории Англии воистину мудрый и дальновидный правитель.

Против такого идеалистического благодушия еще в 1860-х годах восставал Джеймс Энтони Фруд. В своем труде, оставленном Нилом впоследствии без внимания, Фруд – бичеватель романтической сентиментальности – решил расставить все точки над «i». Он осмелился утверждать, что Елизавета практически с момента восшествия на престол была для страны скорее обузой. Тщеславная, не умеющая держать себя в руках, она отличалась дурным нравом, недальновидностью, нерешительностью. С главными своими советниками-мужчинами она взяла за правило постоянно спорить, а отказавшись выходить замуж и заводить детей для продолжения династии или иным образом назначить наследника, повела себя эгоистично и безответственно, поскольку этим поставила под угрозу и будущее страны, и начатый отцом процесс религиозной Реформации. В изложении Фруда Елизавета была хороша только тем, что при ней серым кардиналом служил Бёрли, ее первый министр. Только у Бёрли хватало мужества беречь королеву от самой себя. Лавры хранителя отечества должны принадлежать ему, а также его более молодому коллеге Фрэнсису Уолсингему, человеку с неизменным пером в руке, известному своей черной шапочкой, белым воротником и одержимостью в вопросах национальной безопасности.

Этот критический портрет Елизаветы исполнен блестяще и подкреплен фактами, однако и он неточен. Фруд одним из первых взял на вооружение исследовательские методы, которым и сейчас следуют лучшие его коллеги. Он провел не один год в пыльных архивах Симанкаса, Парижа и Лондона, где в ходе изучения неопубликованных государственных документов ему скоро стало ясно, сколь мало согласия в начале правления Елизаветы было между ней и ее советниками, убежденными в превосходстве своего понимания вещей. Фруд, по сути, не оставляет от репутации Елизаветы камня на камне, но при этом оказывается, что он чрезмерно упрощает реальную картину. Нельзя, однако, отрицать, насколько верно удалось ему показать огромный разрыв между устаревшими представлениями Елизаветы о монархии и религии, которые она категорически не стремилась менять, и более радикальными воззрениями ее советников-протестантов.

Как и большинство исследователей, Фруд описывает только начало правления Елизаветы – мирное время. О забытых биографами военных годах сказать ему почти нечего. Вначале он заявляет о своей непоколебимой решимости коснуться и их на страницах своего труда. За этим обещанием, однако, последовала более чем десятилетняя работа в архивах над огромным сводом документов, не только плохо каталогизированных, но порой и труднодоступных для прочтения – бо́льшую их часть с момента помещения в архив никто не трогал. В конце концов Фруд совершенно утрачивает силы и веру в себя, и последние годы правления Елизаветы в его двенадцатитомном энциклопедическом труде, посвященном династии Тюдор, попросту не рассматриваются: история кончается 1588 годом – нашествием Непобедимой армады. Результатом этого решения по сей день является следующий факт: мало кто знает, что против Елизаветы Филипп II и его сын снарядили не одну флотилию, а целых пять.

Честь восполнить пробелы выпала главе Блумсберийского кружка Литтону Стрейчи, чья любовь к написанию биографий в популярном стиле позднее вдохновила Джона Нила. Приняв эстафету от своих предшественников, Стрейчи в 1928 году выпускает книгу «Елизавета и Эссекс: трагическая история». Автор убеждает нас в том, что самые черные, самые загадочные страницы жизни Елизаветы связаны не с той опасностью, которую представляла для нее Мария Стюарт, и не с теми угрозами, что нависли над страной перед лицом агрессии католических держав Европы. Все затмила сумятица внутренних противоречий, пробужденных в Елизавете неумолимым процессом старения: «Чем более увядала ее красота, тем сильнее крепло в ней желание убедить окружающих в обратном». Королева не знала золотой середины, «ее одолевали одни лишь крайности: удивительный дух ее то казался тверже стали, то разлетался в клочья».

Эта биография писалась словно для большого экрана, и в этом смысле представляет собой настоящий шедевр, щедро приправленный фрейдизмом и остроумным юмором. Вместе с тем книга Стрейчи являет собой замечательный пример критики викторианских представлений, согласно которым незамужняя стареющая дама должна отрешиться от всего человеческого и не может нести бремя главнокомандующего в военное время. У Стрейчи, напротив, королева испытывает глубокие переживания сексуального характера. Фрустрированная, престарелая девственница, Елизавета сколь отчаянно, столь и безнадежно тщится жить вечно, для чего носит толстый слой белил, с каждым годом все более изобличающих тщетность ее стараний. Тогда, по мнению автора, и разыгрывается трагедия: государыня очаровывается молодым красавцем Робертом Деверё, вторым графом Эссексом. Стрейчи втайне лелеял надежду ступить на стезю романистики, чего ему пока не удавалось, и потому в книге мы читаем о «муке, словно призрак преследовавшей» королеву в последние годы жизни. Когда дело доходит до заигрываний правительницы с молодым возлюбленным, автор не сдерживает фантазии: «от его лести сердце королевы таяло, а стоило ей коснуться своими длинными пальцами его шеи, как все ее естество будоражило желание плоти, описать которое она была бы не в силах»⁸.

Получив похвалы критиков за произведения «Выдающиеся викторианцы» 1918 года и «Королева Виктория» 1921 года, Стрейчи снискал репутацию биографа, не грешащего излишним пиететом перед особами королевского дома или другими громкими именами. Но, как писала в своем классическом эссе «Искусство биографии» (1938) Вирджиния Вулф, в «Елизавете и Эссексе» торжествует драма, однако в проигрыше оказывается история. Наконец-то, едко замечает Вулф, жанр биографии нашел человека, способного в полной мере раскрыть его потенциал. Однако в то время как в «Королеве Виктории» каждая цитата была выверена, каждый факт верифицирован и даже представлены новые, неизвестные ранее обстоятельства, – в «Елизавете и Эссексе» сведения либо расплывчаты, либо неверны, а порой и вовсе выдуманы автором, отчего художественный вымысел всякий раз оказывается отрешен от исторической истины⁹.

Эхо творческих усилий Стрейчи докатилось и до 1953 года, когда по случаю коронации Елизаветы II в Королевском театре в Ковент-Гардене решили поставить «Глориану» Бенджамина Бриттена, либретто которой основано на романе «Елизавета и Эссекс». Придворных опера возмутила, а молодой королеве, почтившей своим присутствием ее всемирную премьеру, было, как утверждают, просто скучно. И все же, несмотря на все недостатки, Стрейчи всегда отличал важное от малозначительного. Он ясно отметил то, что упустил Кэмден и почти четыре столетия не замечали его последователи, а именно тот факт, что «правление Елизаветы делится на два этапа». Спустя четверть века «калейдоскоп сменяется, с крушением Непобедимой армады в прошлое уходят старые обычаи и герои»¹⁰.

Я ставил своей целью пойти по пути, намеченному Стрейчи, и пролить свет на последние годы правления Елизаветы. Как и в случае написанной мной в 2004 году биографии Марии Стюарт, выбор предмета исследования здесь тесно связан с методом. Я решил рассказать эту удивительную историю на основе подлинных, писанных рукой Елизаветы писем и архивных документов, а не повторяя известные анекдоты из ненадежных источников или из зачитанных до дыр печатных отрывков, приложенных к десятку увесистых томов «Описи государственных бумаг». В этих отрывках упущено множество важных сведений. Кажется, что и составлялись они не столько для того, чтобы развеять исторические мифы, сколько чтобы лишь сильнее укрепить их¹¹. Я же обращался лишь к оригинальным письмам Елизаветы и ее советников, взятым без купюр, отделяя места, в которых реплики королевы приведены дословно, от тех, что были сочинены или вставлены позднее. Так я продирался через пелену легенд и передергиваний, стремясь услышать «истинный» голос Елизаветы. Там, где это удалось, из тени выступает наконец подлинная Елизавета, которая столь часто остается сокрытой от нашего взора.

Литтон Стрейчи работал с небольшой, случайной подборкой печатных документов – он весьма пространно жаловался Вирджинии Вулф и другим знакомым на то, как мало дошло до нас оригинальных источников, датированных 1590-ми годами. Как удивился бы он, если бы узнал, что подобные документы пережили наводнения, пожары, нашествия голодных грызунов и сохранились в количестве, вызывающем благоговейный ужас. Жаль, что этот факт столь малоизвестен. Еще Фруд обнаружил, что после 1580 года число рукописных государственных бумаг резко возрастает, однако по периоду после нашествия Непобедимой армады была опубликована только малая часть материалов из собрания, известного ныне как Национальный архив. По периоду после 1596 года не опубликовано почти ничего, не считая отдельных писем из английской, шотландской и ирландской корреспонденции¹². Практически не затронут исследованиями корпус рукописных официальных документов, касающихся отношений Англии с державами Европы и Средиземноморья. В целом исследователям доступна четверть миллиона рукописей, не считая крупных пергаментных свитков, в основном Палатные отчеты, которые мне удалось сфотографировать весной 2013 года (Палатные отчеты – единственный исторически непрерывный источник, который позволяет в полной мере восстановить ежедневные дела королевы и ее главных советников)¹³.

Солидная часть источников, использованных в этой книге, не была в нужной мере изучена и проанализирована, а то и просто надлежащим образом каталогизирована с момента, как в 1850–1860-е годы начали составляться не самые лучшие по нынешним меркам архивы. Здесь мы находим около 30 неопубликованных писем Елизаветы, а также черновики многих других ее посланий, которые впервые проливают свет на ее рабочие методы, а нередко и на сокровенные суждения. Не лучше изучены и программные документы, дающие представление о том, каким правителем была Елизавета в военное время. А между тем внимательный анализ действий Елизаветы в ходе нараставшего общеевропейского кризиса позволяет получить сетку координат, в которых только и возможно по-настоящему оценить ее качества как человека и как правителя.

Некоторые аспекты данной книги читателям Кэмдена, Фруда, Нила и Стрейчи покажутся до странности малознакомыми. За это приносить извинения не буду. Меньше всего мне хотелось и дальше тиражировать неточные или обрывочные сведения о Елизавете, содержащиеся в классических, хорошо известных работах за их авторством. Напротив, на этих страницах живет Елизавета, какую до сих пор мало кто видел. Нет, она не была неудержимым «танком», чьи приказы исполнялись неукоснительно на том лишь основании, что они отданы королевой. Но, вопреки воззрениям Фруда, решения Елизаветы нельзя считать и просто результатом блестяще разыгранного политического спектакля с куклой-чревовещательницей. Елизавета не была победоносной Глорианой, голливудской героиней, собственноручно спасшей страну от военной мощи Испании. Однако неверна и интерпретация Стрейчи, представившего королеву старой девой, сексуально фрустрированной и одержимой похотью, страстью, ревностью и тщеславием. Не была она и «любезным правителем», каким ее видел Нил: королевой, умевшей опьянять подданных своей царственной близостью и поражать их пылкостью духа.

Такие упрощенные описания, иногда прямо противоположные друг другу, превращают реального человека в пародию. Истина не так проста.

Введение
Королева-девственница

В 1533 году Генрих VIII развелся со своей первой супругой Екатериной Арагонской и, страстно желая любви и сыновей, взял в жены Анну Болейн, которой было суждено стать любовью всей его жизни. Перед Анной он буквально преклонялся, называя ее «ненаглядной» и «возлюбленной». Ей он писал до глубины души откровенные письма, ради нее принес в жертву своего ближайшего советника кардинала Томаса Уолси. Порвал отношения с папой римским и послал на постыдную казнь лорд-канцлера Томаса Мора и его близкого друга и соратника епископа Джона Фишера: оба посчитали, что король совершает нечто безнравственное и абсолютно недопустимое¹⁴. За это он ждал от Анны столь желанного законного наследника мужского пола. Она же родила Елизавету.

Генрих был так уверен, что у них с Анной будет мальчик, что успел подобрать имена – Эдуард и Генрих – и приказал загодя составить десятки писем для заморских правителей и знати, в которых бы возвещалось о «разрешении родов и явлении на свет принца». Когда же выяснилось, что младенец оказался девочкой, все письма пришлось наскоро переделывать. «Принца» надо было поменять на «принцессу», однако места на то, чтобы дописать слово целиком, не хватало¹⁵. Так, не успев появиться на свет, будущая королева Елизавета уже считалась второй.

Генрих никогда не скрывал своих взглядов на возможное появление женщины во главе государства¹⁶. Страстно надеясь передать все дела сыну, он все же предостерегал, что «ежели женщине выпадет доля править, то нельзя ей учинять сие долго без супруга, кой по Закону Божьему должен быть ей управителем и главою, а значит, повелевать и государством»¹⁷. Он был убежден, что управление страной – дело сугубо мужское, а уязвимая женщина на троне не сулит ничего хорошего. Так, например, он считал, что незамужняя женщина не может командовать армией. Признав в конце концов, что появление женщины на троне после него вполне вероятно, Генрих в мельчайших подробностях прописал регламент замужества потенциальной королевы¹⁸.

Генрих рассчитывал, что его единственный сын Эдуард, рожденный в 1537 году третьей женой короля Джейн Сеймур, проживет долгую жизнь. На всякий случай в завещании он все же уточнил порядок наследования короны дочерьми Марией и Елизаветой. В случае если Эдуард умирает, не оставив наследника, каждая по очереди получает право на престол, но с тем условием, что данного права она может лишиться, если изберет в мужья человека, которого не одобрят определенные члены Тайного совета¹⁹. Если обе они умирают или из-за неудачного замужества лишаются права престолонаследия, корона переходит к представителям рода Саффолк – потомкам племянниц Генриха Фрэнсис и Элеанор Брэндон. Это были дочери любимой сестры монарха Марии, вдовы короля Франции Людовика XII, которая вторым браком вышла замуж за «брачного ветерана» Чарльза Брэндона, герцога Саффолка²⁰.

Эдуард рос крепким и здоровым, но в пятнадцать лет заболел корью, и его иммунная система не выдержала. 6 июля 1553 года юноша умирает от туберкулеза или, что более вероятно, судя по описанию симптомов, от простуды, перешедшей в бронхиальную пневмонию. Молодой король все свое время проводил в занятиях астрономией, также обожал стрельбу из лука, охоту и другие занятия, приличествующие юному воину. А вот к представительницам прекрасного пола он относился с недоверием и даже более отца радел о том, чтобы ему наследовал мужчина. В свое время обе его сестры были официально признаны парламентом бастардессами – и Эдуард убедил (или позволил убедить) себя в том, что незаконное рождение лишает их права на престол²¹.

Когда юный король подыскивал себе возможного наследника, у него еще теплилась надежда, что у Фрэнсис Брэндон родится сын: ее старшей дочери Джейн Грей он завещал престол в самый последний момент. В июне 1553 года, понимая, что смерть близко, король отбросил в сторону сомнения и «вверил корону леди Джейн и ее наследникам мужеского пола»; следом в очереди наследования шли его сестры и их наследники мужского пола и, наконец, старший сын их двоюродной сестры Маргарет Клиффорд, дочери Элеанор Брэндон²².

Но несмотря на старания Эдуарда узаконить положение Джейн Грей, она так и не была коронована. С того момента, как было объявлено о ее восшествии на престол, и до заключения ее в Тауэре она правила всего девять дней: старшая дочь Генриха VIII Мария Тюдор провела быстрый и успешный переворот и легко ее свергла. Завоевав престол в тридцать семь лет, Мария стала первой женщиной-правительницей в истории Англии. До нее ближе всех к царствованию была только дочь Генриха I Матильда, которой отец в 1135 году завещал корону. Однако накануне коронации против Матильды восстали жители Лондона, и ей пришлось бежать. Престол занял ее двоюродный брат Стефан Блуаский, что привело к затяжной, тяжелой гражданской войне.

Мария страстно желала свести на нет учиненный ее отцом разрыв с католической церковью. Будучи дочерью Екатерины Арагонской, она ощущала себя наполовину испанкой и быстро устроила собственный брак с Филиппом, сыном своего могущественного двоюродного брата императора Священной Римской империи Карла V. В Испании Филипп уже исполнял роль регента при страдающем от подагры отце, а вскоре был коронован как Филипп II, правитель Испании, Нидерландов, испанских владений Габсбургов в Италии и Нового Света. Избрав себе мужа в самом начале правления, Мария надеялась отвести от себя нападки тех, кто принципиально не согласился бы признать женщину на престоле. Но сделанный ею выбор возымел обратный эффект. По брачному соглашению Филиппу доставалась роль короля-консорта. Он не имел права покровительства, не мог принимать участие в разработке оборонной или внешней политики, производить назначения, тратить деньги короны. В реальности же все эти права он вскоре освоил на практике, хотя большую часть времени и проводил в Брюсселе²³.

Носивший имя «Филипп I, король Англии», супруг Марии Тюдор во всех отношениях являл собой ее соправителя. На парадных портретах он занимает более статусное положение – справа от королевы под парящей над их головами короной²⁴. Невзирая на матримониальные договоренности, Мария то и дело оставляла последнее слово за супругом, поскольку почитала это своим долгом. В мирные годы такое положение вещей всех в целом устраивало, однако Филипп втянул страну в непопулярную войну против Франции, которую вел с континента, а многократные беременности Марии, о которых широко и торжественно объявлялось, оказывались ложными. Авторитет королевы рухнул. В 1558 году она умирает от пролактиномы – доброкачественной опухоли гипофиза, вызывающей псевдобеременности, мигрени, депрессию и слепоту. Оплакивали ее лишь самые близкие сторонники.

Узнав, что час Марии пробил, Филипп отправил в Англию капитана испанской королевской гвардии графа Фериа, по совместительству посла монарха по особым поручениям. Стремясь защитить интересы Испании, Филипп повелел графу выяснить, что представляет собой Елизавета. Встреча посла и будущей королевы оказалась краткой, но прозорливому Фериа хватило времени заключить, что Елизавета «тщеславна и умна»:

Видимо, хорошо обучили ее тому, как вел дела ее отец, и боюсь, должного отношения к религии от нее ожидать не стоит, ибо, как мне кажется, она будет царствовать с помощью мужчин, которых мы почитаем еретиками, а женщины подле нее, как мне сообщали, уж точно таковыми являются… Она придает большое значение мнению своего народа и твердо убеждена, что англичане полностью ее поддерживают, – в чем она совершенно точно не ошибается. Она открыто заявляет, что именно народом поставлена занимать свое нынешнее положение. Она имеет твердое намерение, чтобы над нею не властвовал никто²⁵.

Елизавета с самого начала намеревалась показать, чего она стоит. Вот только легче сказать, чем сделать. Большой ошибкой было бы считать, что женщина в то время могла править на том лишь основании, что ее увенчали короной. Будучи первой незамужней королевой в истории страны, Елизавета быстро почувствовала, что оказалась на задворках мужского и женского миров. Часто ей приходилось бороться, чтобы заставить даже ближайших советников исполнить свою волю²⁶. В своем трактате 1559 года бывший наставник Джейн Грей Джон Элмер выступает в защиту женской монархии, утверждая, что женщина на троне приемлема – но как раз потому, что принимать решения самостоятельно она не будет. В предисловии Элмер пишет, что правительницы женского пола «духом слабы, телом хрупки, в мужестве мягкосердны, в делах неловки и ужас во врага не вселяют». Помня о казусе Марии и Филиппа, он (или издатель) даже вставил в трактат лаконичное: «Женщина может быть наделена властью, но как жена она всегда будет в подчинении»²⁷.

Уклоняются от проблемы биографы, которые считают, что, получив королевский титул, Елизавета была произведена «в мужчины» или что институт монархии по природе своей соединяет в себе мужское и женское начала. В начале XVI века Англия представляла собой глубоко патриархальное общество, в котором женщины, даже королевской крови, воспринимались как зависимые от мужчин. Из современников Елизаветы никто, исключая горстку итальянских интеллектуалов вроде Торквато Тассо, не разделял того мнения, что высокий статус женщины может оказаться важнее ее пола. Глубоко укорененное в психологии человека того времени, подобное отношение наиболее ярко выразилось в том, что приказы Елизаветы либо игнорировались ее военачальниками, либо трактовались ими весьма вольно²⁸. Никогда еще уязвимость женского правления не проявлялась так наглядно, как бы вторили они Генриху VIII, как в период иноземного нашествия, угрозы государственной безопасности или споров о престолонаследии. Здесь Елизавета не могла рассчитывать на поддержку даже своего первого министра Бёрли, раздражавшего ее своей ежедневной «мантрой»: «Да ниспошлет Господь владычице нашей супруга и сына от оного, дабы мы надеждою жили, что у потомков наших наследник мужеского полу будет»²⁹.

Но у Елизаветы было свое оружие – язык. Ни один правитель не имел столь ясного представления о связи слова и власти. С момента созыва своего первого парламента она отводила от себя все упреки, прибегая к риторической уловке: за меня мой народ. То же ощущение она внушила Фериа: «Народом поставлена занимать свое нынешнее положение» и «твердо убеждена, что все англичане полностью ее поддерживают». Уверенность Елизаветы в себе и ее умение подать себя на публике проистекало не из знакомства с обычным людом, на который у нее чаще всего не хватало времени и который она регулярно поминала всуе; то был плод ее занятий (еще с подросткового возраста) классическим ораторским искусством, в которое ее посвящали гении пера, такие, например, как знаменитый писатель Роджер Аскем.

Но, несмотря на весь дар убеждения молодой королевы, даже родственники поначалу не верили в то, что Елизавета сможет править единолично. Николас Трокмортон, который приходился двоюродным братом Екатерине Парр, шестой, и последней, по счету супруге Генриха VIII, был знаком с ее в будущем венценосной падчерицей еще со времен отрочества последней. «Вам надлежит, – предупреждал он Елизавету около 1559 года, – остерегаться женского легкомыслия, ибо ежели монарх [sic] властвует без благоразумия да не твердою рукою, то сеют семена свои честолюбие и властолюбие»³⁰.

Советники Елизаветы старались хитрыми уловками и лестью убедить ее играть по их правилам, и из всех приближенных к королеве мужчин, стремившихся подчинить ее своей воле, не было мастера искуснее Уильяма Сесила, барона Бёрли, – даром что он неоднократно заявлял иностранным послам, что является всего-навсего «скромным слугой» королевы. В год ее коронации ему исполнилось тридцать восемь лет³¹. Это был человек низкого роста, жилистый, с худым лицом розоватого оттенка, серыми глазами и темно-русыми волосами; бороду и усы его уже тронула седина, а на правой щеке виднелись три бородавки. Его отец состоял одним из пажей при гардеробной Генриха VIII и стал счастливым обладателем некогда монастырских земель, где и основал фамильное гнездо неподалеку от города Стэмфорда в графстве Линкольншир. Бёрли окончил Кембриджский университет, где обзавелся некоторым числом высокообразованных протеже, которые, как и он, получили наставление в классических предметах и протестантском учении. В делах двора он имел возможность разобраться еще в правление Эдуарда, когда впервые стал членом Тайного совета, он предложил Елизавете свои услуги по ведению закулисных переговоров возможной наследницы и управлению ее владениями. Когда же Елизавета взошла на трон, то назначила его своим главным секретарем. Уговорами Бёрли добился того, что политика религиозного примирения велась с протестантских позиций, чего в более поздние годы царствования Елизавета бы не допустила. Но тогда ей, малоопытной в государственных делах, было двадцать пять лет, чем и воспользовался ее ближайший советник, устроив в комиссию, ответственную за составление законодательных актов, своих людей³². В том же 1559 году ему снова удалось настоять на своем. Бёрли пригрозил, что уйдет в отставку, если королева не пошлет корабли и войска против французов, оккупировавших порт Лит в Шотландии, и не окажет поддержку восставшим представителям знати, которые, вдохновленные идеологом кальвинизма Джоном Ноксом, вознамерились устроить в стране полномасштабную протестантскую революцию. У него хватило нахальства заявить Елизавете: «Служить Вашему Величеству и то делать, чего сам бы я не дозволил, надлежит признать служением бесплодным». В этой одной фразе вся суть его рабочих методов. И Елизавете ничего не оставалось, кроме как подавить самолюбие. Бёрли стал незаменим³³.

На следующий год первый министр королевы сурово отчитал Роберта Джонсона, секретаря Николаса Трокмортона, за то, что тот в личной беседе с королевой поднял вопрос религии. «Лучше, по мнению его, я бы с Ее Королевским Величеством не обсуждал предметы столь сложные, для женского разумения чрезмерные»³⁴, – писал потом Джонсон. Хотя Елизавета с отрочества исповедовала протестантизм – что после воцарения Марии, решившей вернуть страну в католичество, сделало ее положение опасным, – Бёрли считал ее недостаточно ревностной протестанткой. Королева не испытывала никакой симпатии к папству и не признавала католическую доктрину, но равно не выносила и кальвинистов (которыми Бёрли втайне восхищался), полагавших, что католиков нельзя допускать на трон как идолопоклонников. Так же непреклонно она отстаивала и точку зрения, что представительные ассамблеи, например парламент, подобные вопросы решать не вправе³⁵.

Итак, на английском троне оказалась королева-протестантка. Однако, когда в октябре 1562 года она заболела оспой, началась паника. Болезнь стала переломным моментом, напомнив подданным о том, что королева смертна. Елизавета выжила, но в следующем году, а после и в 1566 году Бёрли тайно управлял группой лоббистов в палате общин и за ее пределами, почти не скрывая намерения заставить королеву выйти замуж либо назвать наследника, лишь бы только корона досталась протестанту. Твердо намереваясь проконтролировать этот важный для него вопрос, первый министр Елизаветы пригрозил в случае отказа лишить ее причитающейся королеве доли налоговых поступлений, которая была ей необходима. Он даже начал разрабатывать план действий: парламенту надлежало ввести законодательное условие, согласно которому в случае смерти Елизаветы наследником мог быть избран только протестант, какое бы высокое положение ни занимали претенденты-католики³⁶.

Подобное превышение полномочий привело королеву в ярость. В ответ она пишет речь, которую собирается произнести на заключительной сессии парламента в 1566 году. В речи содержались слова о «подданных-склочниках», которые пытались на нее давить. Однако перед выступлением Елизавета смалодушничала и повелела сэру Николасу Бэкону, свояку Бёрли, зачитать речь от ее лица. При этом «склочников» королева вычеркнула, как это совершенно ясно из ее последней рукописной редакции³⁷.

Психологические трудности, с которыми столкнулась Елизавета как правитель, станут заметнее, если представить обстановку ее двора. Личные королевские покои значительно расширились усилиями как Генриха VII, так и Генриха VIII. Хотя аудиенции и официальные обеды и проводились в приемном зале, Генрих VII устроил в главных своих резиденциях несколько отдельных комнат, в совокупности называемых внутренними покоями. Здесь располагалось его личное пространство, в котором он чувствовал себя более защищенным. Генрих VIII значительно расширил эту часть дворца в рамках масштабной строительной программы, деньги на которую поступили от конфискации монастырских земель. Получившийся в результате лабиринт комнат и анфилад был заполнен шедеврами изобразительного искусства³⁸. Супруги же обоих монархов жили совершенно в отдельных, автономных «половинах» королевских дворцов со своим собственным штатом слуг.

Годы неуклонно брали свое, и со временем Генрих VIII перебрался из внутренних покоев в еще более уединенную внутреннюю опочивальню, называемую также «тайной обителью»³⁹. Здесь он обедал вопреки сложившейся традиции, предписывавшей монарху принимать пищу в официальной обстановке, а также надиктовывал и подписывал письма. Отсюда монарх внимательно следил за событиями внутри страны и на международной арене – даже во время болезни, в конечном итоге приведшей его к смерти. Политический курс определялся по итогам тщательных расспросов, которые Генрих учинял своим советникам. Если речь заходила о вопросах религии или международных отношений, интересовавших его более других, он лично прочитывал все документы и только после этого принимал решение⁴⁰.

Когда вскоре после кончины Марии Тюдор в Уайтхолльский дворец переехала Елизавета, ей достался в наследство почти что лабиринт из анфилад и смежных комнат⁴¹. За большим залом, где днем или – в дни фестивалей – вечером устраивались театрализованные представления и другие увеселительные мероприятия, следовал приемный зал для официальных церемоний; за ним располагались внутренние покои, которые украшал хрустальный фонтан и потрясающие фрески работы Ганса Гольбейна-младшего, а за ними находились внешняя и внутренняя опочивальни⁴². Внутрь можно было попасть лишь минуя стражей и привратников, а общее управление осуществлялось начальником стражи, лорд-камергером и двумя обер-камергерами внутренних покоев. На первый взгляд с приездом Елизаветы мало что поменялось, если не считать того, что, когда королева не принимала гостей, внутренние покои и опочивальня являли собой пространство преимущественно женское, а во внутреннюю опочивальню мужчин не пускали вообще.

Три или четыре старшие фрейлины служили в опочивальне королевы и еще шесть или семь – во внутренних покоях. У них в подчинении находились еще три или четыре фрейлины внутренних покоев – молодые женщин в возрасте 20–30 лет. Кроме того, было также шесть фрейлин опочивальни – девушки-подростки, работавшие под началом «матери фрейлин», которая отвечала за их содержание и дисциплину. Все эти особы лично отбирались королевой и исполняли обязанности в строгом соответствии с письменными указаниями, называемыми «Правилами»⁴³.

В начале правления Елизавета выслушивала просителей и проводила официальные приемы советников и послов во внутренних покоях, где она бо́льшую часть времени посвящала чтению и игре на вёрджинеле, в чем, как известно, добилась немалых успехов. Также королева очень любила карточные игры, особенно primero: игрокам из колоды в сорок карт раздавалось по четыре, и исходя из полученных карт делались ставки. Когда в 1563 году французский посол Поль де Фуа прибыл к Елизавете на аудиенцию, он застал королеву глубоко погруженной в игру в шахматы⁴⁴. Иногда государыня занимала себя танцами или слушала музыку в исполнении ее любимых музыкантов, более двадцати из которых происходили из Италии, в том числе двое женщин-лютнисток⁴⁵. Долгие летние вечера она проводила за книгой или разговорами, наслаждаясь марципаном, засахаренными фруктами и гипокрасом (подслащенным пряным вином). Марципан был ее любимым лакомством: на Новый, 1562 год ей подарили модель старого собора Святого Павла и шахматную доску в полный размер, сделанные из «мартовского хлеба», то есть марципана⁴⁶.

Когда королеве становилось скучно, перед ней выступала с импровизированными представлениями труппа смуглых итальянских актеров – знакомых ее музыкантов. Однажды она дозволила потешить себя женщинам-акробаткам, но действо было расценено ею как «непристойное, бесстыдное, противоестественное кувыркание итальянок»⁴⁷. Порой ее забавляла женщина-шут. В начале правления эту роль исполняла лилипутка по имени Ипполита Татарская, которой Елизавета подарила оловянную куклу. Позднее ее сменила Томасина Парижская, по описаниям женщина-карлица, которой королева пожаловала несколько старых вещей из своего гардероба для последующей продажи. Самым необычным увеселителем Елизаветы следует признать мальчика-африканца, служившего при ней пажом. Она наряжала его в куртку из белой тафты, отделанную золотыми и серебряными полосками, тафтяной камзол с тонкими серебряными пуговицами, пару вязаных белых чулок и пару белоснежных туфель и демонстрировала гостям в качестве «любопытной безделушки»⁴⁸.

Таким образом, при Елизавете внутренние покои и опочивальня стали пространством преимущественно женским, отчего королева политически только проигрывала. В отличие от отца и деда она не могла быстро собрать у себя советников-мужчин и подробно расспросить их о делах государственной важности. Для этого необходимо было назначать официальную аудиенцию. Ее отец Генрих VIII жил и работал в мужской среде, и заслужившие доверие короля слуги могли в любое время дня, если он не спал, беспрепятственно попасть к нему во внутренние покои и опочивальню, а порой и в «тайную обитель». Для Елизаветы же было немыслимо, чтобы мужчина, за исключением, быть может, ее личного врача, мог войти к ней в то время, когда фрейлины делали ей макияж или завивали парик, или же застать ее в ночной рубашке, ночном колпаке и вельветовых тапочках, в которых она могла провести целый день, если не нужно было выходить на улицу⁴⁹.

Бёрли принимался за дела в шесть утра. Он был готов явиться по первому зову королевы, но она не вставала так рано. Примечателен следующий ответ королевы, которой было на тот момент около сорока пяти лет, просителю, явившемуся к ней сперва в одиннадцать часов утра, а на следующий день после обеда (который в XVII веке устраивали немногим позднее полудня): «Как вам известно, по утрам я сплю»⁵⁰. Кроме того, у фрейлин на одевание королевы уходило более двух часов. Целый час требовался только, чтобы поправить накрахмаленный воротничок и закрепить оборку или нижнюю юбку вокруг края барабанного фартингейла. За спиной Елизаветы придворные-мужчины шутили: быстрее оснастить корабль, чем одеть королеву⁵¹.

Так как доступ на неформальные аудиенции был весьма ограничен, контролировать советников Елизавете было труднее, чем ее отцу⁵². С Бёрли она встречалась каждый день, иногда даже поздними вечерами – но каким образом она могла проверить, сообщил ли он ей все, что ей нужно знать? В конце концов, именно Уильям Сесил контролировал доступ к государственным бумагам, давал надлежащие инструкции английским послам, вел переговоры с иностранными дипломатическими миссиями, отслеживал корреспонденцию королевы и составлял королевские прокламации. С годами Елизавета начала замечать, что многие из ее советников действовали слишком уж «дружно», и пыталась искать независимые источники информации, когда подозревала, что ей врут; училась она и настраивать одних приближенных против других⁵³. Знаменателен следующий случай, произошедший в 1570 году. Бёрли уже выходил из покоев по окончании аудиенции, когда королева обратилась к сэру Томасу Хинеджу, сладкоречивому члену Тайного совета, явно давая понять, что желает услышать и его мнение. Впоследствии Бёрли разнес Хинеджа столь сурово, что тот сравнивал его слова со «сполохами молний». В свою защиту Хинедж заявил, что это королева обратилась к нему с вопросом. Разве мог он ей не ответить?⁵⁴ Елизавета, в свою очередь, была до крайности удовлетворена подобным разбирательством между двумя господами, ведь ей удалось поколебать уверенность Бёрли в его абсолютном влиянии на нее. По некоторым источникам, в отместку за подковерные интриги Бёрли, пытавшегося заставить ее выйти замуж и урегулировать порядок престолонаследования через парламент, королева иногда улыбалась Хинеджу.

Бюрократическая система, во главе которой встала Елизавета, не благоприятствовала правителю-женщине. В 1540-х годах при Генрихе VIII Тайный совет состоял из 10–19 человек и славился слаженной работой. На этот орган король возложил ответственность за отправление основных административных функций, оставив себе решение ключевых государственных вопросов. Хотя Генрих и не любил делить ни с кем королевские полномочия, регулярные заседания совета он почти никогда не посещал, поручив главному секретарю докладывать ему о решениях Совета постфактум. Ни один советник не посмел бы укрыть от короля информацию или сообщить ему ложные сведения. Как правитель-женщина Елизавета оказалась в затруднительном положении: если ее советники-мужчины не планировали в полной мере вовлекать королеву в рабочий процесс и держать ее в курсе дел, у нее самой не оставалось способа оперативно выяснить, какие шаги они вознамерились предпринять. Единственное, что можно было сделать, – это расспросить каждого по отдельности и сличить показания с тем, что ей сообщил Бёрли. С такой же проблемой столкнулась и Мария Тюдор, обнаружив в какой-то момент, что ее советники предпочитают докладывать обо всем ее супругу-консорту Филиппу II, хотя закон не допускал разночтений: королева и после замужества оставалась «первой и единственной государыней».

Елизаветинские советники собирались несколько раз в неделю в 9 часов утра. Центральной фигурой на заседаниях был Бёрли, а формат и повестка определялись самими участниками. Если возникали вопросы особой важности, Елизавета могла потребовать их рассмотрения, но обычно во время ежедневной аудиенции Бёрли просто рапортовал королеве о ходе обсуждения. Когда речь шла о важных проблемах, он составлял заметки, перечисляя аргументы за и против того или иного решения⁵⁵. Порой он вручал Елизавете официальный документ, называемый «предварительным консенсусом», в котором приводилась согласованная позиция членов Совета⁵⁶. В иных случаях он пересказывал содержание заседаний по памяти. Секретари Тайного совета вели протоколы, но делалось это поверхностно – в основном мы находим отметки о присутствии тех или иных членов; бо́льшая часть административной работы Совета велась посредством писем. Полный отчет о содержании обсуждений и результатах заседаний сохранялся исключительно в памяти присутствующих. Нередко решение принималось, а королеву просто ставили перед фактом.

Елизавета даже не каждое свое письмо писала своей рукой, хотя большинство биографов с пользой для собственной концепции исходят из обратного. Собственноручно Елизавета обычно составляла важные депеши иностранным принцам, а также послания с соболезнованиями верным слугам, перенесшим тяжелую утрату. Как сообщает любимый крестник королевы Джон Харингтон, однажды она умудрилась одновременно писать от руки одно письмо, надиктовывать другое и поддерживать разговор⁵⁷. И все же сто́ит отыскать черновики, как снова и снова оказывается, что письма Елизаветы и ее указания английским послам в иностранных державах на самом деле сочинялись Бёрли или иными советниками, а королеве передавались только на подпись⁵⁸.

Наглядно этот процесс описал в 1567 году посол Испании в Лондоне Диего Гусман де Сильва, который наблюдал королеву за работой в ожидании аудиенции. Он сообщает о письме, которое требовалось послать королевскому представителю в Шотландии. «Я видел письмо, – подчеркивает Гусман, – хотя прочесть его не мог». Один из тайных советников Елизаветы, давний фаворит и королевский конюший Роберт Дадли, граф Лестер надиктовал послание секретарю на глазах пораженного Гусмана, «а после в моем присутствии взял его и понес на подпись королеве»⁵⁹.

О многом говорит записка, поданная Бёрли в 1565 году Мэттью Паркеру, первому в правление Елизаветы архиепископу Кентерберийскому, в которой главный королевский советник раздраженно сообщает, что королева, возможно, пожелает внести такую правку в письмо, какой «он дозволить не может». Здесь Сесил практически повторяет слова, сказанные им ранее, когда он угрожал Елизавете уходом в отставку, снова демонстрируя, что власть целиком сосредоточена в его руках⁶⁰. Точно известно только об одном случае, когда в начале своего правления в подобной ситуации Елизавета проявила настойчивость и не позволила вечно сующим всюду свой нос приближенным навязать ей свою волю. В 1566 году она лично написала письмо вновь назначенному лорд-депутату Ирландии, которого тот очень ждал и факт получения которого ему было приказано скрывать:

Грамота эта да будет хранима одним Вулканом, а у вас она да пребудет лишь на время, необходимое для прочтения, и ни единой Божьей твари ни слова о ней сказать не дозволяю. Такое мое вам указание, как я на то право имею. От меня вы только такие письма получали, что были писаны моими секретарями⁶¹.

Установить авторство каждого из 15 000 дошедших до нас писем и приказов, посланных от имени королевы в течение сорока четырех лет ее правления, – дело долгого и кропотливого труда. По примерным оценкам, собственноручно Елизаветой написано или надиктовано не более 2400 документов⁶². Королева просто физически не могла бы уследить за всем количеством бумаг, циркулировавших при ее дворе, и в первые двадцать лет правления наиболее секретные и важные письма определенным лицам и послам составлялись советниками Елизаветы во главе с Бёрли лишь на основании ее устных указаний. Порой высшие сановники использовали столь слабый контроль над своими действиями в корыстных целях. Несколько раз в течение 1560-х годов имели место весьма вопиющие случаи – обычно дело касалось Марии Стюарт, – когда указания послам отправлялись после длительных споров между Елизаветой и Бёрли, причем последний чаще одерживал в них верх⁶³. Аналогичным образом сами послы посылали сокращенную и вычищенную версию отчета королеве, а более полную – ее первому министру.

Конечно, столь непрозрачная система управления поддерживалась не только неопытностью молодой королевы и огромным документооборотом. Слабость контроля над аппаратом играла на руку не одному Бёрли со товарищи, но и самой Елизавете, поскольку давала ей возможность снимать с себя ответственность за собственные решения. В 1570 году, спустя два года после того, как она без тени стыда повелела под прикрытием шторма, бушевавшего в Ла-Манше, захватить генуэзский парусник, перевозивший в Нидерланды 155 сундуков золота в качестве платы войскам Филиппа II, она пишет четвертой супруге Филиппа Анне Австрийской⁶⁴: «Пусть недавнее прошлое было ознаменовано раздором меж нами и королем Испании», случилось это по вине «иных злонамеренных чинов»⁶⁵. Так королева исполнилась намерения переложить на других вину за ухудшение англо-испанских отношений.

Елизавете было немногим больше двадцати, когда она поняла, что свое участие в политических делах, последствия которых потенциально взрывоопасны, следует скрывать. Именно в этот период жизни будущая королева оказалась в центре сразу двух заговоров против ее венценосной сестры-католички Марии Тюдор, самым крупным из которых было, конечно, восстание сэра Томаса Уайетта 1554 года. На следующий день после того, как зачинщика обвинили в государственной измене, к Елизавете явилась целая делегация советников Марии с намерением арестовать девушку и предъявить ей обвинение в соучастии в мятеже⁶⁶. Сановники поинтересовались, почему вдруг она засобиралась из Хартфордшира в принадлежавший ей замок Доннингтон в Беркшире, хранитель которого был одним из ближайших друзей Уайетта. Однако доказать, что Елизавета лично отдавала приказ о переезде или поддержала восстание, не удалось: общение между ней и Уайеттом велось через третьих лиц. Елизавете удалось переложить вину на подчиненных, среди которых был сэр Джон Харрингтон, отец ее крестника, которого также звали Джон: якобы они проявили неуместную ретивость от ее лица. Мария Тюдор тут же приказала заключить Харрингтона в Тауэр⁶⁷.

Урок этот Елизавета усвоила хорошо. До конца жизни любимыми ее латинскими цитатами оставалисьVideo et Taceo(«вижу и храню молчание») и Semper Eadem («всегда одна и та же»). Последнюю она избрала своим девизом⁶⁸. Искусство быть королевой для Елизаветы означало не то же самое, что искусство управлять государством. Ей предстояло научиться делать тонкие, едва заметные шаги, чтобы упрочить власть и уменьшить свою уязвимость.

Какой бы яркой ни была кампания по уничтожению Непобедимой армады, военные годы правления Елизаветы – это годы забытые. Обычно биографы либо обходят их вниманием, либо поверхностно пересказывают, объясняя ключевые решения королевы не с помощью архивных данных, а цитатами из «Анналов» Кэмдена. Это тот период, когда стареющая дева, занятая борьбой со временем и смертью, стремится защитить самые заветные свои идеалы. Об этом времени написано относительно мало, особенно в сравнении с мирными годами, когда в центре внимания находились религиозное примирение, династическая дуэль с Марией Стюарт и пикировки с советниками по поводу замужества⁶⁹.

Явным водоразделом между мирным и военным временем оказался 1584 год, когда в героической борьбе против католика Филиппа II Испанского был убит предводитель голландских кальвинистов Вильгельм Оранский. Отсюда берет свое начало противостояние, охватившее Атлантику и всю Европу и грозившее завершиться тяжелейшим поражением и лично Елизаветы, и всей Англии. Королева оказалась втянутой в идеологический военный конфликт с глобальной сверхдержавой, империей, которая обладала огромными ресурсами и простиралась на весь мир. До конца жизни она больше не застанет ни единого мирного дня: война продлится дольше, чем Первая и Вторая мировые войны вместе взятые. 1584-й – это еще и год, когда окружение Елизаветы наконец нехотя признает, что рожать ей уже поздно; нехотя, поскольку это означает принять и тот факт, что естественным путем наследник у нее уже не появится.

В мирные годы нетвердая опора под ногами королевы лишь сильнее расшатывалась неустанными усилиями парламентариев и советников, пытавшихся уговорить ее выйти замуж. Напротив, потеря способности к деторождению развязала Елизавете руки, поскольку никто более не оспаривал ее единоличное право сочетать мужскую и женскую монархическую роли: выдавать государыню замуж, если она более не может произвести на свет ребенка, стало бессмысленно. И хотя данное обстоятельство являло собой неприятное напоминание об уходящем времени, возможности Елизаветы расширились. Перед лицом жесточайшего – со времен разрыва с римской церковью – национального кризиса Елизавета решила, что отныне будет не только царствовать, но и править. В столь непростой период ей надлежит отстаивать свои властные полномочия как никогда твердо и последовательно. Таково ее призвание, ее священный долг: меньшего, верила она, Бог от нее не ждет.

Елизавете не всегда сопутствовал успех: с неизбежностью должны были возникнуть непримиримые споры между монаршей особой, ее тайными советниками и армейскими и флотскими военачальниками по поводу долгосрочной стратегии, краткосрочной тактики и растущих издержек затянувшейся войны. Пресловутые отношения королевы с двумя последними фаворитами – харизматичным и бесстрашным, но непостоянным Робертом Деверё, графом Эссексом, и безрассудным сэром Уолтером Рэли – не понять вне контекста их противостояния в вопросах военно-морской стратегии. Однако теперь сама Елизавета проявляла в делах гораздо больше инициативы, а советникам стало куда сложнее возражать ей. В то же время ей пришлось смиряться с собственной смертностью: ее приятную внешность, ее волосы время не щадило. Неудивительно, что она пыталась подавать себя вечно юной девой, над которой время не властно.

Чтобы создалось впечатление, будто она еще не достигла менопаузы, Елизавета сперва позволила придворным придумать ей образ «королевы-девственницы», а после всячески культивировала его. Вопреки укоренившимся воззрениям викторианцев, основанным на неправильно прочитанном отрывке из «Анналов» Кэмдена, она не всегда поддерживала такое представление о себе. Эта идея промелькнула лишь однажды – летом 1578 года⁷⁰. В соответствии с обычаем ее отца раз в год – с мая по середину сентября – Елизавета в сопровождении некоторых слуг и придворных отправлялась отдохнуть в путешествие по сельскому югу Англии. В ходе долгой поездки по Восточной Англии королева остановилась в Норидже, где вечером по просьбе представителей города были устроены театрализованные представления, инсценировку для которых написал солдатский поэт Томас Чёрчьярд. Темой одного из представлений была вечная жизнь королевы, достигнутая непорочностью. Если Елизавета никого не возьмет в мужья, то может стяжать лавры «девственной королевы» и, сопротивляясь зову плоти, предупредить свое увядание⁷¹.

Поначалу эта концепция не повлекла за собой изменений в сложившемся образе королевы. Но, когда стало очевидно, что у нее менопауза, этот миф начал набирать популярность, и придворные художники и драматурги стали тиражировать его в промышленных масштабах. В 1590-х годах складывается целый культ Глорианы, ознаменованный ежегодными помпезными празднествами и процессиями по случаю годовщины вступления королевы на престол. Вершиной его явилась череда известных полотен, напичканных символикой, на которых Елизавета изображена в сильно приукрашенном виде. Самая знаменитая картина этого цикла – «Портрет Елизаветы с радугой» – хранится в поместье Хэтфилд-хаус в Хартфордшире.

У этого последнего периода правления имелась и своя обратная сторона. Военные действия против католических держав Европы вылились в боевые столкновения на нескольких фронтах: в Нидерландах, на севере Франции, в Атлантике, а позже и в Ирландии. Между тем королева продолжала стареть. Ее дед Генрих VII умер в возрасте пятидесяти двух лет, отец в пятьдесят пять, сводный брат в пятнадцать, а сводная сестра в сорок два. Старели и ее советники, многие из них заболели и умерли, и на передний план вышло новое, менее щепетильное поколение придворных и чиновников. Когда Елизавете перевалило за шестьдесят пять, парламентарии и советники сочли, что вопрос престолонаследия, который она все отказывалась надлежащим образом решить, откладывать более нельзя. Однако ревностно цеплявшаяся за корону государыня не поддавалась уговорам. Вопрос оставался открытым, и на фоне борьбы за власть и идеологических столкновений среди членов узкого монаршего круга установилась атмосфера взаимной подозрительности. Граница между верностью и предательством постепенно стиралась: придворные все чаще задумывались о том, что станется с ними после смерти королевы, и начинали потихоньку к ней готовиться.

Годы неуклонно брали свое: королева мучилась бессонницей и кошмарами, артритом, проблемами с пищеварением и тем, что она называла нахальством и неповиновением своих молодых и более привлекательных служанок. Внешнее противоречие между наружностью Елизаветы и ее царственным положением нивелировалось отчасти косметикой, отчасти манипуляциями общественным мнением. В душе же королева чувствовала, что с трудом удерживает власть, с трудом добивается исполнения своей воли. Ее придворные вели нескончаемую борьбу за место под солнцем, а осмелевшие подданные начали требовать подотчетности монархии парламенту.

Воистину наступали новые времена.

1
Охваченный страхом город

В среду 23 сентября 1584 года шериф Лондона сэр Джон Спенсер предвкушал скорое окончание срока службы. Новые шерифы – как в Лондон, так и в соседний Мидлсекс – были уже избраны и готовились принести присягу в ратуше в канун дня святого Михаила⁷². Один из богатейших людей города, напористый и бескомпромиссный купец, сколотивший завидное состояние на ввозе изюма, специй, оливкового масла, железа и вина, – при исполнении гражданского долга Спенсер чувствовал себя не так уверенно и уже не мог дождаться дня, когда он снова сможет вернуться к торговым делам⁷³. В лиловом платье с золотой цепью – символом своей власти он в сопровождении констеблей отправился в дозор, который, как он надеялся, пройдет без происшествий и станет для него последним.

К вящему недовольству Спенсера, необходимость в подобных дозорах только росла. Прошел не один год с тех пор, как в августе 1572 года в течение двух недель начиная с дня святого Варфоломея в Париже и десятке других городов Франции было вырезано 30 000 гугенотов (как называли себя французские протестанты), а в Англию все еще поступали регулярные потоки беженцев, чаявших найти в Лондоне укрытие от религиозных преследований. Общины иммигрантов – главном образом из Франции и Фландрии, но также из Германии и Италии – росли и крепли, порождая недовольство среди местного населения. Особенно это касалось представителей швейного ремесла, поскольку приезжие мастера постоянно нарушали установленные гильдией правила. Так что мэру и олдерменам приходилось бороться с бродяжничеством, преступностью и черным рынком, а также контролировать постоянно прибывающих иммигрантов⁷⁴.

В последние годы наряду с уличными патрулями привычной частью городской жизни стали и другие меры безопасности; улицы расчищали от навоза, а в лавку хлебопека выстраивались длинные очереди. Повсюду царило напряжение и страх. Впервые о прямой угрозе заговорили в 1570 году после издания папой Пием V буллы об отлучении Елизаветы от церкви и необходимости отстранения ее от власти ввиду того, что она была дочерью Генриха VIII от второго брака, не признанного Ватиканом, и к тому же еретичкой, раскольницей и тираном. Прибитый к парадной двери дворца лондонского епископа в Фулеме всего через несколько недель после того, как вспыхнувшее на севере страны восстание было жестоко подавлено, этот документ делал Елизавету законной мишенью для убийц из среды католиков. До папской буллы католиков, которые отказались подчиниться елизаветинскому Акту о единообразии, никто не трогал. Парламент установил штраф – шиллинг в неделю на нужды бедным – за непосещение службы в своей приходской церкви, однако де-факто он взимался редко. Но после издания папской буллы всякий, кто не являлся в храм, стал расцениваться как предатель, который, возможно, укрывает у себя дома католического священника или тайком устраивает мессы.

Так называемое Северное восстание показало всю хрупкость только оперившейся протестантской государственной власти. Около 6000 восставших, вооружившись крестами и хоругвями с изображением пяти ран Христа, начав шествие от Даремского собора, прошли через Северный Йоркшир до Уэтерби и Селби и взяли приступом замок Барнард. Мессы служили везде, где заблагорассудится. Восставшие называли себя защитниками державы и говорили, что хотят освободить королеву от «презревших закон макиавеллистов», а конкретно – от влияния Уильяма Сесила Бёрли, которого они называли «король Сесил», и его протестантских сторонников в Тайном совете и парламенте. На смену им восставшие намеревались поставить верных короне представителей старой доброй католической аристократии⁷⁵.

Ошеломленная масштабом мятежа, Елизавета была безжалостна. Само восстание было подавлено малой кровью, однако за этим последовали жестокие репрессии. Королева не доверяла своим военачальникам, опасаясь, что те проявят неуместное милосердие, поэтому она решила искать верных себе людей в узком семейном кругу. Ее тетка Мэри Болейн была замужем за Уильямом Кэри, и именно их сыну Генри – первому кузену Елизаветы, которого она называла «мой Гарри» и которому после восхождения на трон пожаловала титул лорда Хансдона, – выпала честь стать королевским палачом⁷⁶. Хансдон повесил около шестисот человек, оставив их тела гнить на виселицах – «для устрашения». Примерно шестидесяти молодым мятежникам (преимущественно из зажиточных мелкопоместных дворян) удалось бежать в Шотландию, а оттуда в Париж и Рим. Там их ждали около восьми сотен ссыльных английских католиков и иезуитов, вместе с которыми они принялись обдумывать, как бы поскорее привести в исполнение папский указ.

Один из первых и наиболее опасных заговоров, воспоминания о котором были еще свежи в памяти лорда Спенсера, патрулировавшего ночной Лондон в 1584 году, выдвинул человека, ставшего вскоре одним из главных соратников Бёрли в Тайном совете. Взявшему на себя раскрытие заговора Фрэнсису Уолсингему исполнилось на тот момент около сорока лет (он был на двенадцать лет моложе Бёрли). Его отличали высокий рост, худощавое телосложение, каштановые волосы и усы, «в глазах холодный блеск» (как у Кассия в шекспировском «Юлии Цезаре»). В 1570 году ярый новообращенный протестант был назначен королевой постоянным послом во Франции. Двумя годами ранее в письме к Бёрли Уолсингем изложил свои политические убеждения, в частности предупредив министра о «распространенном нынче зломыслии» и отметив, что «от излишних опасений хуже не будет, в то время как их недостаток чреват последствиями… ибо нет ничего опаснее безопасности», под чем он конечно же подразумевал отсутствие оной⁷⁷.

В 1570 году Уолсингем заподозрил «скользкого» флорентийского банкира Роберто Ридольфи в сговоре со ссыльными католиками, а также с враждебно настроенным доном Герау де Эспесом, преемником Диего Гусмана де Сильвы на посту испанского посла в Лондоне. У заговора было много тонкостей и хитросплетений, но начался он с того, что накануне Северного восстания титулованный английский дворянин Томас Говард, герцог Норфолк, предложил себя в женихи Марии Стюарт, опальной католической королеве Шотландии. Сразу после заключения этого брака испанская армия должна была вторгнуться в Англию, а Норфолк и Мария стали бы властителями всей Британии⁷⁸.

На руку Ридольфи играло и то обстоятельство, что Мария находилась совсем рядом. Дочь Якова V Шотландского и его второй жены Марии де Гиз, правнучка матери Генриха VIII Елизаветы Йоркской, Елизавете она приходилась двоюродной племянницей. Мария Стюарт славилась своей харизмой и способностью уверить собеседника в том, что он единственный человек, который имеет для нее значение. При этом она являлась законной претенденткой на престол, в то время как брак Генриха VIII с матерью Елизаветы Анной Болейн признавался далеко не всеми⁷⁹. Вернувшись в августе 1561 года из Парижа в Эдинбург восемнадцатилетней вдовой (от болезни скончался ее муж – юный король Франции Франциск II), Мария сразу же встала во главе Шотландии. Однако власть ее рухнула в 1567 году, когда в результате заговора представителей шотландской знати был убит ее второй муж – Генрих, лорд Дарнли. В отчаянии Мария бросилась искать защиты у Джеймса Хепберна, графа Ботвелла. Тот согласился поддержать королеву лишь в качестве супруга, но и этот брак ничего хорошего не принес. Марию заточили в темницу и под угрозой страшной смерти заставили отречься от престола. Переправившись через пролив Солуэй-Ферт, она бежала в Англию⁸⁰.

С тех пор Мария Стюарт была королевой-изгнанницей, неугодной гостьей, кукушкой в гнезде Елизаветы. Она содержалась на средства английской королевы под строжайшим надзором. Ее резиденции в Чатсуорте, графство Дербишир, и в Шеффилде, графство Йоркшир, располагались одинаково далеко от Лондона и от побережья. Надзор за ней был поручен графу Шрусбери, одному из немногих дворян, которым Елизавета безраздельно доверяла. В непосредственной близости всегда находилась вооруженная охрана, особенно во время конных прогулок Марии с ее свитой. Тем не менее Норфолку и Ридольфи удалось найти способ тайно передавать ей послания⁸¹.

Среди европейских монархов не было более рьяного и неутомимого защитника своего политического наследия и католической веры, чем Филипп II Испанский, однако, обнадежив Ридольфи благосклонным вниманием, он уклонился от серьезной поддержки заговора. В свое время, будучи женат на Марии Тюдор, испанский монарх провел почти полтора года в Уайтхолльском дворце и Хэмптон-корте. Во время посещения Тауэра он лично инспектировал запасы артиллерии и оружия, а начиная с 1557 года регулярно получал отчеты о финансовом и военном состоянии королевства. Он слишком хорошо понимал, насколько мощная армия потребовалась бы для того, чтобы осуществить задуманный Ридольфи план⁸².

Жарким летом 1571 года Уолсингем, занимавший тактически выгодный наблюдательный пункт в Париже, помог Бёрли полностью раскрыть заговор Ридольфи. Узнав, что внутри страны действовала целая сеть заговорщиков, среди которых крупнейшие дворяне-католики, Елизавета использовала это обстоятельство как предлог для возрождения печально известных драконовских законов ее отца, касавшихся наказания изменников. Отныне смертью снова карались даже те, кто хотя бы «помыслил» о свержении королевы, не говоря уже об участии в заговоре. Бёрли сделал все, для того чтобы первый пэр королевства, герцог Норфолк, предстал перед судом как глава мятежников. Он был признан виновным в государственной измене и приговорен к высшей мере наказания⁸³.

Заговор Ридольфи заставил государственных мужей озаботиться вопросами королевской безопасности, и в мае 1572 года им было посвящено специальное заседание парламента. Приговаривая Норфолка к казни, Елизавета колебалась – слишком высок был статус мятежного дворянина, однако Бёрли и Уолсингем требовали еще и казни Марии Стюарт. Первостепенной целью Бёрли было продвижение в парламенте законопроекта о лишении Марии гражданских прав как изменницы, что позволило бы казнить ее без судебного разбирательства с доказательствами ее вины. Для достижения этой цели он тайно организовал травлю Марии Стюарт в прессе, представляя шотландскую королеву кровожадной католической ведьмой. Бёрли придерживался радикального принципа: «Хорошая Мария – мертвая Мария». Ошибкой же Елизаветы, как сам Бёрли сказал в частной беседе Уолсингему, было ее упорное желание держать кузину в неопределенности⁸⁴.

Но действительно, могла ли Мария, миропомазанная королева из другой страны (Шотландия была тогда еще независимым государством), быть осужденной за государственную измену в Англии? Елизавета так не считала. Цареубийство казалось ей невозможной гнусностью. Для успокоения протестантов в палате общин она, идя на поводу у Бёрли, согласилась казнить Норфолка. Но этого было мало. Бёрли собственной рукой пишет Уолсингему письмо. В нем говорится о некой «верховной персоне» государства (конечно, имелась в виду Елизавета), которой не удалось умертвить эту змею Марию, тем самым опозорив своих советников. Ближе к концу письма он припомнил королеве все ее просчеты и ошибки в отношениях с Марией Стюарт, которые им, впрочем, «надлежит стерпеть, дабы не опорочить чести той, кто превыше нас»⁸⁵.

Елизавета двойственно относилась к своей кузине Марии, которую называла сестрой и встречи с которой так ждала в 1562 году⁸⁶. Когда речь шла о кровных монарших связях, религия и политика отходили для нее на второй план. Еще в 1561 году она сообщила первому советнику шотландской королевы Уильяму Мейтланду, что в случае ее смерти именно Мария будет обладать неоспоримым правом на трон: «Я с моей стороны не вижу лучшего наследника, да и вряд ли, честно скажу вам, что-то сможет помешать ей»⁸⁷. Кровное родство значило для Елизаветы больше различий в формах богослужения.

Бёрли очень опасался, что многие «умеренные» протестанты, не говоря уже о воинствующих католиках (представлявших, по его мнению, наибольшую угрозу), увидят в возможном наследовании Марии залог династического преемства, к тому же шотландская королева, в отличие от своей кузины, к тому времени уже произвела на свет сына – принца Якова. С момента их свадьбы с лордом Дарнли в 1565 году и ее беременности Бёрли преследовал этот навязчивый страх. Не раз он просыпался посреди ночи и отмечал в своих записках тревогу по поводу того, что подданные Елизаветы видят в Марии преемницу, даже несмотря на ее католическую веру. А значит, «народ Англии будет всячески поддерживать дальнейшее продвижение королевы шотландской». В своих головах «они отвратятся от положенных им обязательств» перед Елизаветой, даруя Марии возможность совершить государственный переворот и восстановить католицизм⁸⁸.

Бёрли и Уолсингем были идейными протестантами, одержимыми эсхатологической, почти мессианской идеей особой роли протестантской Англии в истории. Опасаясь многоглавой гидры заговоров, взращенной Филиппом II, папой, ссыльными католиками и иезуитами, они твердо решили сделать все для того, чтобы престол перешел к протестанту, и если для этого требовалось принять соответствующие парламентские законы, значит, так тому и быть.

Для советников королевы вера была важнее прав на престолонаследие, а Елизавета расставляла приоритеты иначе. В пору, когда казалось, что жизнь королевы – а значит, и судьба Англии как протестантского государства – висит на волоске (именно такие ощущения одолевали в 1584 году и шерифа Спенсера), вопрос о наследнике и правда был важен. Однако Бёрли и Уолсингем помнили темные времена правления Марии Тюдор, когда первому пришлось под страхом смерти принять «папское идолопоклонничество», а второму – бежать из страны. Тогда признала католичество и Елизавета, не собиравшаяся умирать мученической смертью, но если Бёрли и Уолсингем делали все возможное, чтобы католик больше никогда не вернулся на английский трон, Елизавета твердо верила, что кровные узы важнее религиозных⁸⁹.

В 1584 году, когда Джон Спенсер в последний раз отправился в качестве шерифа патрулировать беспокойные улицы Лондона, между Англией и Испанией возник еще один предмет разногласий, причем куда более серьезный, чем Мария Стюарт. В Нидерландах начиная с 1560-х годов кальвинисты открыто бунтовали против испанского владычества. Этот богатый торговый регион оказался под пятой Испании относительно недавно. Территории эти оставались независимыми даже после 1516 года, когда на трон объединенной Испании взошел отец Филиппа II Карл V Габсбург. Родившийся в Нидерландах Карл очень любил этот край, но после того, как он в 1556 году передал престол своему сыну, отношения между Испанией и Нидерландами резко ухудшились. Почти во всех семнадцати провинциях (особенно северных) говорили исключительно на голландском языке. На юге также использовался валлонский язык. Однако все земли были переданы Филиппу, который намеревался интегрировать их в Испанскую империю.

Торговые связи между Нидерландами и Англией всегда были сильны, а после елизаветинского Акта о единообразии еще упрочились, поскольку Антверпен стал единственным рынком, на котором королева могла брать деньги взаймы. Когда в 1566 году нидерландские кальвинисты начали открыто бунтовать, Бёрли и Уолсингем держали руку на пульсе. С растущими опасениями они наблюдали из-за моря за тем, как король Филипп принимает одно за другим судьбоносные решения. Спокойно и целенаправленно он развернул против еретиков-кальвинистов испанскую инквизицию, затем поставил лучшего из своих военачальников Фернандо Альвареса де Толедо, герцога Альбу, во главе только что набранной Фландрской армии, целью которой было объединить все семнадцать провинций в одну со столицей в Брюсселе⁹⁰.

Елизавету нидерландские бунтовщики едва ли могли считать своей союзницей, поскольку не раз она читала им нравоучения об их долге перед законной королевской властью и об опасности повстанческого республиканства. Однако Елизавета понимала: стоит Филиппу подчинить себе Нидерланды, и самой мощной и оснащенной в Европе испанской армии останется лишь пересечь небольшой пролив, чтобы достичь Лондона. Она встречалась с Филиппом в бытность его супругом ее сестры Марии Тюдор и никаких иллюзий на его счет не питала. Да, он спас Елизавету, когда королева Мария уличила ее в измене, но для него она всегда была лишь пешкой в большой дипломатической игре, в которой его беспокоили только интересы Испании⁹¹. Он грубо пренебрег интересами Англии, когда вынудил свою жену Марию Тюдор ввязаться в ненужную войну с Францией, в результате которой Англия потеряла Кале – свой мост в Европу и последнее владение на континенте. Незадолго до или сразу же после воцарения Елизаветы он носился с идеей женитьбы на ней, но затем, даже не дождавшись ответа, предпочел ей французскую принцессу Елизавету Валуа⁹².

На протяжении неполных десяти лет Елизавета беспомощно наблюдала за тем, как отряды храбрых английских добровольцев погибали в Нидерландах, защищая своих братьев протестантов. И все же, когда в январе 1576 года послы нидерландских провинций Голландии и Зеландии прибыли в Хэмптон-корт с предложением к Елизавете стать их сувереном, она отказалась. В те годы ее усилия были направлены скорее на то, чтобы примирить мятежные Нидерланды с королем Филиппом, убедить его восстановить их старинные свободы и вывести оккупационные войска – ни больше ни меньше. Она не считала своим долгом помогать им только потому, что они тоже были протестантами⁹³.

Чуть позже, в ноябре, наступил переломный момент: испанские войска принесли огонь и расправу в Антверпен, крупный экономический и культурный центр. Так же как после Варфоломеевской ночи, когда в Париже тысячи протестантов были убиты и около шестисот домов разграблено, после вестей из Антверпена королева уже не могла бездействовать. Ища поддержки третьей стороны, она обратилась к Франциску, герцогу Анжуйскому. Брат короля Генриха III и наследник французского престола, герцог был умеренным католиком и потому приемлемой фигурой для Испании и Рима⁹⁴. Этот план Елизавета решила осуществить в обход Бёрли и Уолсингема, которые – каждый по-своему, но оба достаточно настойчиво – упрашивали ее оказать Нидерландам немедленную финансовую и военную помощь⁹⁵.

В июне 1578 года Елизавета отправляет Уолсингема в Антверпен в качестве чрезвычайного посланника, чтобы подготовить почву для представления герцога Анжуйского защитником и спасителем Нидерландов. Уолсингем сделал все, что было в его силах, однако сам в удачный исход этой затеи не верил. Самовлюбленный и безответственный, герцог скорее заботился о собственной выгоде, чем о примирении враждующих сторон. Елизавете не раз приходилось ему напоминать, что его помощь заключается отнюдь не в военной аннексии Нидерландов⁹⁶.

К 1579 году мятеж приобрел такие масштабы, что южные провинции Нидерландов предпочли заключить с Испанией перемирие. Именно в эту опасную пору Елизавета начала оказывать герцогу Анжуйскому знаки внимания, означавшие возможность их помолвки. Сначала она колебалась, но ей пришлось принять волевое решение, когда Филипп II вступил в Войну за португальское наследство⁹⁷. Если бы ему удалось объединить под одной короной две крупнейшие колониальные державы, полное подчинение Нидерландов стало бы лишь вопросом времени. А затем, кто знает, возможно, пришел бы черед и Англии.

Впервые вживую увидевшись с герцогом Анжуйским в 1579 году, Елизавета нашла его физически отталкивающим. Невысокий рост и шрамы, оставленные на лице оспой, кривые ноги и сиплый, скрипучий голос. Кроме того, он был почти на двадцать два года младше. Однако, не показывая своих истинных чувств, она продолжала придерживаться своего плана. Дав ему прозвище «лягушонок» (любопытно, что он против него никогда не возражал), она твердо решила сделать из герцога своего верного союзника. В знак своей благосклонности она носила золотую брошь в виде лягушки, а в обмен на его преданность обещала ему разделить с ним английский престол⁹⁸.

Фантазируя о скором выгодном браке, герцог Анжуйский в 1581–1582 годах второй раз приехал в Лондон. Елизавета исполняла роль влюбленной королевы безупречно. Прогуливаясь вместе с ним и французским послом Мишелем де Кастельно, сеньором де Мовиссьером по Уайтхолльскому дворцу, она внезапно повернулась к герцогу и поцеловала его в губы. Она даже подарила ему кольцо со своей руки в качестве «задатка»⁹⁹. Затем она открыто объявила о помолвке, заявив: «Отныне у меня есть супруг. Обо мне есть кому позаботиться». Во всяком случае, такой слух дошел до ликующего Парижа¹⁰⁰.

Однако все это никак не устраивало королевских советников, и идею о замужестве пришлось оставить. Давление на Елизавету оказывали даже ее наперсницы, проводившие ночи в королевской опочивальне (государыня страдала от бессонницы и боялась темноты). Каждую ночь одна из этих дам оставалась спать рядом с королевой, устроившись на соломенном матрасе на полу возле королевской кровати. Будучи уверенными, что Елизавета и правда влюблена в герцога Анжуйского, они плакали и голосили «и настолько напугали ее, что она ночи напролет проводила в сомнениях и замешательстве». В конце концов она отправила посланников к Франциску с сообщением, что разрывает помолвку¹⁰¹.

В апреле 1581 года на заседании португальских кортесов Филипп II дал клятву соблюдать все законы и обычаи этой страны и был провозглашен королем Португалии. Так, удвоив бюджет на содержание фландрской армии, король незамедлительно отправил своего племянника и по совместительству нового военачальника Алессандро Фарнезе, герцога Пармского, отвоевывать мятежные регионы¹⁰². За несколько недель города Фландрии и Брабанта были преданы огню, а в Лондон хлынула очередная волна беженцев-протестантов. Осознавая, что выбора нет, Елизавета подкупила герцога Анжуйского, пообещав 30 000 (в пересчете на современные деньги – около 30 млн фунтов стерлингов за статус номинального главы нидерландских провинций¹⁰³. Однако ненадежный, тщеславный Франциск не желал довольствоваться фиктивным титулом. В январе 1583 года он попытался устроить в Антверпене государственный переворот, однако потерпел сокрушительное поражение и был вынужден с позором вернуться во Францию. Возмущенная его негодностью, Елизавета навсегда разорвала связь с герцогом, назвав его беспомощным растратчиком ее денег¹⁰⁴.

Итак, военный кризис охватил почти всю Европу, католическая наследница престола находилась на английской земле, в Париже ссыльные католики вместе с иезуитами строили планы по приведению в исполнение папского указа о свержении Елизаветы – Тайному совету было отчего бить тревогу. Никогда угроза не была более реальной, чем в октябре 1583 года, когда молодой католик из Уорикшира Джон Сомервилл (кстати, его тесть Эдуард Арден был родственником Шекспира) отправился из дома с твердым намерением застрелить королеву во время конной прогулки. Однако он не особенно скрывал свои планы и вскоре был арестован в Оксфордшире. После суда в лондонской ратуше Сомервилл и три его предполагаемых сообщника (включая и его тещу) были приговорены перепуганными присяжными к высшей мере. Вскоре несостоявшийся убийца королевы повесился в камере в Ньюгейтской тюрьме¹⁰⁵.

Менее чем через месяц после этого жертвой Уолсингема, в чьем распоряжении находилось около двадцати шпионов и агентов, стал Фрэнсис Трокмортон, племянник того самого сэра Николаса, который советовал Елизавете «остерегаться женского легкомыслия». Подобно многим другим, семья Трокмортон была разобщена из-за религиозных разногласий. Сэр Николас, умерший в 1571 году от воспаления легких (слухи о том, что он съел отравленный салат, вряд ли можно воспринимать всерьез), был убежденным протестантом, в правление Марии Тюдор его судили за измену, однако лондонские присяжные его оправдали. Но его племянник, молодой и упрямый, был ярым католиком и даже добровольно предлагал свои услуги в качестве посыльного французскому и испанскому послам в Лондоне. При обыске его дома на берегу Темзы рядом с церковью Святого Павла, известной как Павлов причал (Paul’s Wharf), среди его бумаг нашли доказательства его участия в страшной крамоле. Трокмортон оказался замешан в заговоре, разработанном в Риме шотландским иезуитом Уолтером Крайтоном, а затем перешедшем под контроль герцога Генриха де Гиза, кузена Марии Стюарт. Гиз был богатейшим человеком Франции, а в период Религиозных войн возглавлял ультракатолическую фракцию дворян. Только он во всей Европе мог состязаться с испанским королем Филиппом в богатстве и военной мощи, необходимой для завоевания Англии. Заручившись финансовой поддержкой парижских купцов, он уже начал готовить войска, а своей матери писал, что «в Англии нас ждет долгая, но красивая партия»¹⁰⁶.

Уолсингем не знал, что и думать: ему совершенно случайно удалось раскрыть заговор такого масштаба. Ведь обыскать дом Фрэнсиса Трокмортона он решил лишь потому, что тот слишком часто стал наведываться во французское посольство¹⁰⁷.

Трокмортона пытали на дыбе. Сначала он храбро молчал, но, когда боль стала невыносимой, выложил все, что знал. Новые данные заставили Елизавету резко разорвать всякие отношения с Испанией. Как и Ридольфи, герцог де Гиз намеревался свергнуть и умертвить незаконнорожденную Елизавету, посадив на ее трон Марию Стюарт. Для пользы дела Трокмортон передал дону Бернардино де Мендосе, испанскому послу в Лондоне с 1578 года, карты южного побережья Англии с обозначением мест наиболее удобных для высадки, а также список дворян-католиков, которые точно присоединились бы к заговору¹⁰⁸.

Для Уолсингема и Бёрли происходящее словно явилось из их ночных кошмаров, поэтому они взялись за дело, не теряя ни секунды. 19 января 1584 года свояк Уолсингема Роберт Бил вызвал Мендосу на встречу, на которой присутствовал сам Уолсингем. На беглом итальянском он сообщил послу, что знает о его участии в заговоре и что у того есть две недели на то, чтобы собрать вещи и навсегда покинуть Англию¹⁰⁹.

Дальше хуже. 19 июня, за месяц до повешения Трокмортона, Елизавета получила грозные вести от посла в Париже: неожиданно в Шато-Тьерри, в восьмидесяти километрах к северо-востоку от Парижа, скончался герцог Анжуйский. Ему было всего двадцать девять лет, а причиной смерти был назван прогрессирующий сифилис¹¹⁰. Елизавета оплакивала жениха и носила траур в течение полугода. В начале сентября Кастельно, не только посол Франции в Лондоне, но и враг герцога де Гиза, был приглашен понаблюдать за королевской охотой с недавно выстроенной террасы на стенах Виндзорского замка в Беркшире. Королева приветствовала его облаченная в черное платье и закрытая длинной прозрачной вуалью, как если бы она была вдовой герцога Анжуйского¹¹¹.

Смерть Франциска была чревата неприятными последствиями, которые Елизавета и Кастельно обсудили в Виндзоре. Все трое братьев короля Генриха III теперь были мертвы, и Франция оставалась с королем, который не имел наследника мужеского пола и чья сексуальная ориентация давно вызывала вопросы. На корону претендовал его троюродный брат Генрих Наваррский и его дядя кардинал Карл де Бурбон, архиепископ Руана. Из двух претендентов более молодой, полный сил, умный и честный король Наваррский выглядел явным фаворитом в борьбе за корону Франции. Однако он относился к презираемым Гизами гугенотам. И это явилось предлогом для династических притязаний самого герцога де Гиза. Кастельно и Елизавета были единодушны в том, чтобы не допустить герцога де Гиза к короне¹¹².

Впрочем, 6 июля ставки вновь были удвоены. В Лондон прибыл курьер с возмутительными вестями о том, что пять дней назад молодой испанский наемник Бальтазар Жерар убил главу голландских кальвинистов Вильгельма I, принца Оранского, в его резиденции в Делфте. Соблазненный щедрым вознаграждением в 25 000 экю (примерно 8 млн фунтов по современным меркам), которое король Филипп II посулил за голову Вильгельма, Жерар зарядил пистолет тремя пулями и запасся порохом. Первая пуля была пущена в живот Вильгельма (которому на тот момент исполнился пятьдесят один год), когда он повернулся к лестнице, ведущей в его покои. Две другие прошли через легкие и затем пробили стену. Вильгельм скончался на месте¹¹³.

Нидерландский мятеж был обезглавлен. При этом войска герцога Пармского уже маршировали к Брюсселю и Антверпену, и казалось, что вскоре нидерландские города начнут падать один за другим, как кегли. Герцог де Гиз смекал быстро и уже подготавливал свой план. В конце года он временно отложил проект завоевания Англии, поскольку Филипп II пообещал ему астрономические 50 000 французских крон (16 млн фунтов по современным меркам) в месяц на создание Католической лиги, целью которой будет уничтожение всех гугенотов и полное возвращение Франции в лоно католической церкви. Если бы Гизу это удалось, Англия стала бы максимально уязвимой перед союзом Испании, Франции и папы римского.

Прошло около трех месяцев с убийства Вильгельма Оранского, когда сэр Джон Спенсер в сопровождении констеблей неспешно проходил мимо улицы Олдгейт, с восточной стороны опоясывавшей лондонский Сити, где, как он знал, нужно быть предельно бдительным. Осознавая, что один выстрел может привести к катастрофическим последствиям, члены Тайного совета удвоили усилия в поисках шпионов-«папистов» и иезуитов, а также устраивали обыски дворян и горожан, сочувствующих католикам, в том числе священников, подозреваемых в тайном отправлении месс. Дозоры в городе проводились чаще обычного. Все католики – как священнослужители, так и миряне – находились под присмотром, а те из них, кого посчитали потенциально опасными, были отправлены в замок Уизбич в глубины болотистого Кембриджшира. Самых же неугодных посадили на корабли, связав их руки веревкой, и отправили «прочь из королевства, по повелению Ее Величества»¹¹⁴.

Повернув за угол, Спенсер увидел кучку подозрительных иностранцев, которые перешептывались, наблюдая за тем, как рабочие с кирпичами и лопатами по приказу лорд-мэра заделывают тайный проход в городской стене, ведущий в закрытый иммигрантский район. Спенсер обратил особое внимание на двух смуглых мужчин, казавшихся братьями: один был пониже и носил кожаные туфли, второй отличался высоким ростом. Оказалось, что они обращенные евреи из Венеции, чьи родители приняли католичество из страха перед инквизицией¹¹⁵.

Услышав, как эти бездельники перешептываются на иностранном языке, Спенсер насторожился. Он хорошо знал, что португальские и итальянские евреи – по большей части шпионы, авантюристы и в целом люди опасные. Как и Уолсингем, он подозревал иноземцев в служении ненавистным иезуитам. Может быть, это даже наемные убийцы?

Спенсер раздраженно спросил у иноземцев, кто они, и настойчиво посоветовал им отправляться восвояси. Венецианцы же в ответ заявили: «Это земля королевы, и мы отсюда никуда не пойдем». Шериф пригрозил субъекту в туфлях отправить их в тюрьму, если он и его товарищи сейчас же не уйдут. Ответ был таков: «В тюрьму? Поцелуйте лучше, сударь, свой афедрон»¹¹⁶.

Гордый и вспыльчивый «столп власти», однажды уже преступивший закон избиением дочери, шутить не собирался¹¹⁷. У него уже было достаточно оснований для ареста наглецов. К тому же провокации на этом не закончились, потому что высокий вежливо произнес: «Шериф Спенсер, у нас при дворе тоже есть знакомые и, как мне представляется, повлиятельнее ваших».

В ту же секунду Спенсер, которого прозвали «твердолобым», приказал констеблям арестовать высокомерных чужеземцев. Они оказали яростное сопротивление: попало не только констеблям, но и самому Спенсеру. К тому моменту на место происшествия прибыл Уильям Флитвуд, лондонский окружной судья, и без промедления повез нарушителей в Ньюгейтскую тюрьму. По дороге тот, что в туфлях, презрительно поинтересовался, кто сопровождает их в острог. Получив ответ, чужеземец предложил Флитвуду съесть подметку его туфли.

Сначала иноземцев дотащили до ближайшей тюрьмы, находившейся у Птичьего рынка за биржей. Но венецианцы продолжали проявлять демонстративное неповиновение. Когда тюремщик записал их имена и собирался отвезти в камеру, они заявили, что господин судья определил их в Ньюгейтскую тюрьму и здесь они сидеть отказываются¹¹⁸.

Через неделю Спенснер пережил самое большое потрясение в своей жизни. В двери его особняка Кросби-Плейс в Бишопсгейте постучался королевский посланник с письмом от Уолсингема. Он мелкими делами больше не занимался, но в данном случае лично отчитал Спенсера за арест венецианцев. Оказалось, что шериф задержал Артура, Эдуарда и Иеронима Бассани – любимых музыкантов королевы, и она в гневе требовала отпустить их¹¹⁹.

Елизавета поехала отдохнуть во дворец Оутлендс, построенный ее отцом для своей третьей жены Джейн Сеймур рядом с городком Уэйбридж в графстве Суррей. Там она узнала об аресте своих музыкантов¹²⁰. Случилось это вскоре после визита Кастельно в Виндзор. Подходило к концу летнее путешествие королевы по стране. Раздраженная Елизавета поручила заняться делом арестованных музыкантов Уолсингему. Ее нетерпеливость – даже если речь шла о делах незначительных – была притчей во языцех: так, однажды апрельской ночью 1572 года королева никак не могла уснуть и приказала личному конюшему скакать «что есть мочи» из Гринвича в Уайтхолл, более чем по одиннадцать километров в каждую сторону, за атласной подушкой, которую оттуда забыли привезти¹²¹.

Низкопоклонствуя и лебезя, Спенсер пытался оправдаться, объяснял, что не знал венецианских музыкантов в лицо. Члены Тайного совета, подстегиваемые раздраженной королевой, освободили братьев Бассани, а Спенсера и Флитвуда 8 октября вызвали в Уайтхолл «на ковер»¹²².

Как и предсказывали дерзкие музыканты, обвинители теперь сами оказались в роли обвиняемых. Тайный совет отправил незадачливых хранителей правопорядка в тюрьму Маршалси в Саутуарке на южном берегу Темзы. Тщетно Спенсер взывал к Уолсингему, заверяя, что «никогда бы добровольно не учинил ничего, что могло бы вызвать недовольство Ее Величества или Вашей Чести, ибо ради Ее Величества и с одобрения Вашей Чести готов отдать как свое состояние, так и саму жизнь»¹²³. В итоге Спенсеру и Флитвуду было приказано смиренно просить прощения у братьев Бассани, а также выплатить круглую сумму для возмещения тех лишений, которые музыканты претерпели во время нахождения за решеткой. Затем еще владелец Олдгейта лорд Томас Говард взыскал с провинившихся сумму, в которую он оценил урон, нанесенный ему рабочими, заделывавшими нелегальный проход¹²⁴. Неудивительно, ведь за несколько недель до этого Елизавета стала крестной сына Говарда, послав кормилице ребенка мошну с серебром¹²⁵.

Учитывая разрыв отношений с Испанией и страх, охвативший столицу в 1584 году, нет ничего удивительного в том, что сэр Джон Спенсер арестовал подозрительно перешептывавшихся чужеземцев. Он поступал в соответствии с возложенными на него обязанностями. Да, Спенсер славился своей несдержанностью, но не менее темпераментной оказалась и сама королева. Помимо прочего, шерифа поразила беспечность Елизаветы, а также отсутствие всякого уважения к нему как избранному представителю власти. Об этой стороне характера королевы злополучный шериф не подозревал. Вынужденный отчитываться перед Тайным советом, он на собственной шкуре почувствовал, что Англией правит королева, чьи помыслы и чаяния неведомы даже самым близким ее сподвижникам.

2
Кризис и предательство

Убийство Вильгельма Оранского поставило Елизавету перед самым решительным и опасным выбором в ее жизни, столкнув внутри ее инстинкты королевы и чувства женщины. Вопрос стоял прямо: должна ли она прийти на помощь голландским кальвинистам в их борьбе с испанским владычеством, провоцируя таким образом войну, или же предоставить мятежников их собственной судьбе? Откажись она от вмешательства, войска герцога Пармского, без сомнения, захватили бы Нидерланды. И тогда британские острова оказались бы в радиусе непосредственного поражения, поскольку Ла-Манш находился бы под контролем лучшей в Европе армии Филиппа II.

Гибель предводителя ввергла нидерландцев в такое отчаяние, что они позвали короля Франции Генриха III править их страной. Уолсингем, многие годы выступавший ярым сторонником военной и материальной поддержки голландских кальвинистов, получил в начале октября 1584 года от своего агента в Делфте подробный отчет о сделанном французскому монарху предложении¹²⁶. Верный католик, Генрих, в отличие от герцога де Гиза, не питал никаких симпатий к Филиппу, и поначалу казалось, что он может принять предложенное ему господство. 10 октября на заседании Тайного совета было решено отправить «какого-нибудь мудрого человека» в Голландию с тем, чтобы проверить, возможно ли участие Елизаветы в подписании франко-голландского союзнического соглашения в качестве гаранта. Для королевы такая позиция была бы наиболее предпочтительна. Тем не менее Елизавета решила, что в случае, если король Франции откажется защитить Нидерланды от «испанской деспотии», сама она не станет претендовать на титул правителя нидерландских земель, но сделает все, что в ее силах, чтобы оказать им посильную помощь. «Воля Ее Величества, – писал Бёрли, излагая позицию Совета в ряде конфиденциальных докладных записок, – состоит в том, чтобы оказать землям этим всяческую помощь, какую оказала бы она владениям собственным». Королева была готова пойти на это, полностью осознавая, что помощь Голландии ознаменовала бы начало войны с Испанией¹²⁷.

Вскоре после заседания Совета Елизавета слегла с тяжелым желудочным недомоганием, которое было вызвано отчасти нервным напряжением, а отчасти своеобразным выбором меню на завтрак: «сладости из ячменя, вымоченного на сахаре и воде и доведенного до густоты хлебом»¹²⁸. Едва оправившись, королева послала в Голландию для сбора сведений Уильяма Дэвисона – верного секретаря Уолсингема и ярого сторонника голландских мятежников. Памятуя о готовности герцога де Гиза в любой момент развязать войну за французский престол, Елизавета нуждалась также в надежных источниках и во Франции, и выбор ее пал на Генри Стэнли, графа Дерби, – вполне преданного ей некровного родственника и обладателя невыразимо элегантного почерка. Дабы расширить полномочия Стэнли, Елизавета дарует ему звание тайного советника и посылает в Париж, где тот под остроумным предлогом – необходимость вручить королю Генриху орден Подвязки – завоевывает доверие французского двора. Это был легкий способ узнать, как французы отнесутся к предложению голландцев.

В пятницу 5 марта 1585 года во внутреннем дворе Гринвичского дворца послышался топот копыт и хруст гравия. Из Парижа в спешном порядке прибыл забрызганный грязью всадник. Это был Чарльз Мербери, посланник графа Дерби, и он привез важную новость: Генрих отклонил предложение голландцев¹²⁹. Бёрли немедленно созывает второе заседание Тайного совета¹³⁰. Рано утром в понедельник одиннадцать советников собираются в его имении Сесил-хаус на улице Стрэнд с плотными стенами из кирпича, устремленными к небу башнями, банкетным залом и садами, полными экзотических растений, простиравшимися аж до полей Ковент-гардена.

К тому моменту обстановка в столице была накалена до предела. Не далее как в прошлый вторник во внутреннем дворе Вестминстерского дворца был жестоко казнен доктор Уильям Пэрри, валлиец и один из бывших шпионов Бёрли. В Венеции и Риме Уильяма подкупили папские агенты, за чем последовало обвинение в государственной измене и приговор – казнь через повешение. Эгоистичный карьерист, Пэрри перешел в католичество и прошел конфирмацию в коллегии иезуитов в Париже, сопроводив ее клятвой убить Елизавету. Роберт Дадли, граф Лестер, занял самую выгодную точку для обзора казни и наблюдал за смертью предателя с деревянной кафедры, специально сколоченной по этому случаю. По приказу королевы веревка на шее Пэрри была перерезана через несколько секунд после того, как палач выбил лестницу из-под его ног, затем еще находящегося в сознании Пэрри выпотрошили мясницким ножом¹³¹. В момент, когда лезвие глубоко вонзилось в тело предателя, он издал «великий стон», как позже запишет один из пораженных наблюдателей. В качестве финального акта казни голову и конечности осужденного отделили от торса, и, вздернутые над Лондонским мостом и городскими воротами, они служили напоминанием о страшной цене государственной измены¹³².

А тем временем в Нидерландах армия герцога Пармского столь яростно и успешно крушила полки кальвинистов, что казалось, сопротивление смогут оказать только три северные провинции – Голландия, Зеландия и Утрехт. Вот-вот готов был пасть Антверпен, и в тот понедельник Тайный совет настойчиво склонял королеву вмешаться в ход военных действий ради спасения голландцев. Бёрли представляет Елизавете мнение Совета в письменном виде, и уже на следующий день она посылает Эдуарда Бёрнема, еще одного доверенного помощника Уолсингема, проинформировать голландские штаты о том, что, «почитая великой угрозой овладение королем Испании этими землями… она исполнилась решимости взять их под свою защиту»¹³³. Ошибочное утверждение предыдущих биографов, что Елизавета была вынуждена прибегнуть к силе, чтобы принудить Бёрли к согласию, восходит к «Анналам» Кэмдена и может быть следствием неверно установленного авторства наиболее значимых документов дела¹³⁴.

Когда Бёрли отдал приказ укрепить ключевые порты Англии – Дувр и Портсмут, а также подготовить запас боеприпасов в Тауэре, переговоры об условиях англо-голландского соглашения еще не были завершены. Сильный шторм помешал голландским послам, отправившимся в Англию для согласования всех деталей, пересечь Ла-Манш вовремя, и они прибыли в порт Маргейт в графстве Кент только 24 июня. Главные пункты соглашения, так называемые «положения», были подписаны в августе в замке Нонсач в Суррее, еще одном увеселительном дворце Генриха VIII. Сады вокруг замка и украшения из лепнины в итальянском стиле создавались по образцу дворца Фонтенбло (название «Нонсач» буквально переводится как «непревзойденный»). Было постановлено, что Елизавета отправит «вельможу высокого звания и доброй репутации» во главе многочисленной и хорошо оснащенной экспедиционной армии, чтобы оказать помощь голландцам в их противостоянии с Филиппом¹³⁵. На счету был каждый день. Испанцы готовились к войне. К тому моменту они уже наложили запрет на загрузку и разгрузку английских и голландских судов в портах Испании – эту тревожную новость сообщил Уолсингему капитан лондонского торгового судна «Примроуз», которому чудом удалось увести свое судно из Бильбао, избежав захвата вассалами Филиппа¹³⁶.

Из всех «вельмож высокого звания и доброго имени» по обе стороны Северного моря наиболее подходящим для того, чтобы повести за собой английскую экспедиционную армию, был граф Лестер. На протяжении более двадцати лет он не знал себе равных в борьбе за дело Реформации в Северной Европе и имел репутацию «доблестного и милосердного предводителя». Теперь же многие возлагали на него надежду, полагая, что он освободит голландский народ от подчинения, как некогда Моисей освободил сынов Израилевых от египетского рабства¹³⁷. Лестер и сам страстно желал возглавить войска. Наиболее серьезным препятствием на пути к этому могла стать привязанность Елизаветы к своему фавориту, единственному мужчине, которого она по-настоящему любила. Лестер не зря опасался, что королева не отпустит его от себя на столь рискованное задание, и в этих опасениях он был не одинок.

Лестер отличался атлетическим телосложением, высоким ростом, стройной и грациозной фигурой. Пронзительные серо-голубые глаза, нежные, волнистые каштановые волосы с золотистым оттенком и усы, обильно посеребренные сединой, – именно таким типом красоты восхищалась Елизавета. К тому моменту их отношения длились уже почти сорок лет, а начались они еще в те времена, когда граф Лестер звался Робертом Дадли, а Елизавета была еще ребенком и жила в Хартфордшире под присмотром гувернантки¹³⁸. Когда ей было девять, а Роберту на год или около того больше, отец Елизаветы, с которым она никогда не была по-настоящему близка, но которого всегда глубоко почитала как волею Божьей государя, поселил ее сводного брата Эдуарда в то же поместье, где жила она¹³⁹. Распорядителем в доме стал сэр Уильям Сидни. Его сын-подросток Генри был одним из постоянных компаньонов юного принца и обучался вместе с ним. Семейства Сидни и Дадли всегда были близки: знакомство Елизаветы с Робертом Дадли состоялось, когда он, будучи еще мальчиком, впервые приехал погостить в поместье. В 1551 году Генри Сидни женится на сестре Роберта Мэри, и весьма вероятно, что именно она приобщила Елизавету к чтению дрянных итальянских новелл, которые та впоследствии так полюбила¹⁴⁰. Именно Мэри Сидни ухаживала за королевой, когда та слегла, пораженная тяжелейшей оспой. Мэри пришлось заплатить за это горькую цену: она заразилась от своей госпожи и была жестоко обезображена болезнью. Елизавета, лицо которой после выздоровления носило лишь слабые признаки пережитого недуга, бессердечно отвергла подругу, отдалилась от нее как физически, так и духовно, желая поскорее забыть о своих собственных небольших шрамах, которые стала тщательно скрывать, используя различные мази¹⁴¹.

В июле 1553 года, вскоре после того, как пятнадцатилетний Эдуард скончался на руках Генри Сидни, Елизавета даровала 21-летнему щеголю Дадли пост смотрителя своего лондонского поместья Сомерсет-Плейс¹⁴². А по прошествии месяца с того момента, как она всходит на трон, посол короля Филиппа II Испанского по особым поручениям, граф Фериа, отмечает, что в ближайшем окружении Елизаветы Дадли уступает по своему положению одному лишь Бёрли¹⁴³. У Елизаветы была привычка – нарекать своих ближайших друзей прозвищами. Бёрли она звала «сэром Духом», Уолсингема – «мавром», а к Роберту обращалась более ласково, называя его «Робом», «милым Робином» или своими «очами».

Елизавета прикладывала так мало усилий к тому, чтобы скрыть свои чувства к Роберту Дадли, что в 1560 году Николас Трокмортон, живший тогда во Франции, с сожалением передает Бёрли скандальные слухи об их связи, усугубляющиеся тем, что молодой человек был женат. Многие полагали, что Елизавета позволяла Роберту питать излишне смелые надежды, доходящие до того, что однажды она может стать его женой. Граф Фериа, который не упускал ни малейшей возможности очернить протестантскую королеву, служил одним из главных источников сплетен об их якобы продолжавшихся любовных свиданиях. Позднее Елизавета отомстит Фериа, заставив его беременную жену ожидать аудиенции более двух часов стоя¹⁴⁴. Несмотря на слухи, в момент, когда королева была уверена, что умирает от оспы, она заявила о том, что «хотя она нежно любит и всегда любила лорда Роберта, Бог ей свидетель – ничего неподобающего между ними никогда не было»¹⁴⁵. Поверили в это немногие. Ситуацию усугубляли разговоры о том, что Дадли просто-напросто ждет смерти своей жены, чтобы потом сделаться мужем королевы. Роберт женился на Эми Робсарт, дочери состоятельного норфолкского землевладельца, в 1550 году. Они перестали жить вместе в дни коронации Елизаветы в январе 1559 года, после чего Роберт наведывался в поместье Эми от силы еще пару раз и, по слухам, перед каждым визитом получал от королевы строгий наказ «ничего с нею не делать» и носить только черное¹⁴⁶.

Ко всеобщему удивлению, воскресным днем 8 сентября 1560 года Эми была найдена умершей при загадочных обстоятельствах в Камнор-Плейс, поместье близ Оксфорда¹⁴⁷. Ее шея была сломана, а на голове нашли две раны – было решено, что она упала с каменной спиралевидной лестницы. В глазах общества Роберт немедленно прослыл убийцей, и ему пришлось приложить огромные усилия для того, чтобы донести до всех истинную причину смерти своей супруги. Несмотря на то что коронер признал смерть несчастным случаем, в деле оставалась недосказанность. Многих беспокоило то, что председатель коллегии присяжных сэр Ричард Смит в прошлом был слугой Елизаветы, а один из присяжных заседателей оказался хорошим знакомым Дадли. Настораживало и то, что Томас Блаунт, управляющий делами Дадли, отобедал с двумя другими присяжными незадолго до того, как те вынесли вердикт.

Роберт все еще верил, что может жениться на Елизавете, но в королеве проснулся инстинкт самосохранения. Она размышляла в течение нескольких дней, но в конце концов решила, что такой союз невозможен, если она хочет сохранить трон. Она не может позволить себе носить печать сообщницы в убийстве, будь Роберт хоть сто раз невиновен.

Такой версии придерживаются историки. Но слова самой Елизаветы заставляют нас сомневаться в ее истинных мотивах. Несмотря на то что Елизавета была страстно влюблена в Роберта как до коронации, так и после нее, через три месяца после церемонии Елизавета четко выражает свое намерение оставаться одинокой. «Я с радостью выбираю такую жизнь, которой живу теперь и которая до настоящего момента полностью удовлетворяла меня», – обращается королева к парламенту¹⁴⁸. Кэмден, автор «Анналов», сообщает, что она с чувством добавила: «Я уже сочеталась браком с законным мужем, а именно с английским престолом». Однако эту фразу он выдумал¹⁴⁹. Вот как на самом деле продолжила фразу Елизавета: «В конце концов, с меня довольно, если на моей надгробной плите будет выгравирована надпись о том, что королева, правившая в это время, жила и умерла девственницей»¹⁵⁰.

В 1576 году она снова касается этой темы в словах: «Будь я дояркой с ведром в руках… я бы не бросила этого занятия ради брака с величайшим правителем мира». Самое большее, на что она была согласна пойти под жестким давлением парламента, – выйти замуж в том случае, если встретит подходящего мужчину при подходящих обстоятельствах: «Пока такого человека нет, говорить не о чем». В одном королева была уверена или по крайней мере хотела, чтобы в это верили другие: «Я желала бы иметь детей, в противном случае я никогда не выйду замуж»¹⁵¹. Но даже и это на первый взгляд простое утверждение кажется при ближайшем рассмотрении не совсем правдоподобным.

В психологическом отношении представляется, что Елизавета испытывала серьезные сомнения относительно замужества. Это неудивительно, учитывая, что ее собственный отец отправил ее мать на эшафот, обвинив перед этим в многочисленных изменах и кровосмешении, а также в свете мучительных событий, пережитых Елизаветой еще в подростковом возрасте в период жизни с мачехой Екатериной Парр. Спустя всего несколько месяцев после смерти Генриха VIII Екатерина выходит замуж за своего возлюбленного – непреодолимо соблазнительного, любвеобильного и не в меру амбициозного Томаса Сеймура. Дамы восхваляли его «сильные руки и мужественную фигуру». Тем временем Томас навещал юную Елизавету по утрам в ее опочивальне, еще до того, как она успевала встать или одеться: «Если она уже не спала, он желал ей доброго утра, спрашивал, как она себя чувствует, амикошонски хлопал ее по спине или по ягодицам и шел далее по своим делам… А если она была в постели, он открывал занавески, желал ей доброго утра и делал вид, что подступает к ней. Она же отодвигалась от него вглубь постели, чтобы он не мог подойти ближе». Однажды утром Томас «потянулся к ней, чтобы поцеловать ее прямо в постели»¹⁵².

Дурную славу заслужило происшествие, во время которого Парр и Сеймур резвились в саду с Елизаветой, и Сеймур «разрезал ее платье на сотню кусочков черной ткани»¹⁵³. Вскоре за этим слухи об интимной связи между Томасом и Елизаветой получили широкое распространение. Будущая королева этот скандал пережила, но переменилась навсегда. Именно в этот момент ей пришлось резко повзрослеть. Она была особенно унижена необходимостью отрицать заявление о том, что беременна от Сеймура. Такого рода «постыдная клевета», настаивала Елизавета, «глубоко оскорбляет мою честь и достоинство, которые я ставлю превыше всего остального»¹⁵⁴.

За двадцать лет с момента восхождения Елизаветы на престол около тридцати кавалеров предлагали ей руку и сердце. Среди них – Филипп II, король Швеции Эрик XIV, а также эрцгерцог Австрии Карл II. Самые ранние переговоры о помолвке Елизаветы велись задолго до этого, в 1535 году, когда ей было всего полтора года: ее мать и дядя, Джордж Болейн, пытались обручить ее с Карлом, герцогом Ангулемским, третьим сыном короля Франции Франциска I¹⁵⁵. Последним претендентом на ее руку оказался Франциск, герцог Анжуйский, неудавшийся защитник Нидерландов. Все эти переговоры по поводу возможного брака потерпели крах вследствие множества причин, и не последней из них было то обстоятельство, что советники Елизаветы всегда пытались оставить за собой право выбирать мужа королеве¹⁵⁶.

На протяжении зимы 1581/82 года Елизавета переживает роман с герцогом Анжуйским, во время которого она притворно флиртует с ним, чтобы сохранить военный союз с Францией. Она в самом деле дарит герцогу кольцо и объявляет о помолвке, но делает это только после того, как он требует, чтобы она дала более или менее определенный ответ на его предложение руки и сердца. Королева также получила письмо от тогдашнего короля Франции Генриха III, который отказывался поддержать ее в противостоянии с Испанией, если она не выйдет замуж за его брата. В Лондоне поговаривали о том, что после отъезда герцога королева плясала в своей опочивальне от радости, «счастливая, что избавилась от него»¹⁵⁷.

Пятнадцатью годами ранее, в 1566 году, в на редкость откровенной беседе с Жакобом де Вюлькобом, сеньором де Сасси, приехавшим с дипломатическим визитом из Франции, Лестер – а кому и знать, как не ему, – признался, что «она никогда не выйдет замуж». Затем он сообщил, что и до и после того, как Елизавета стала достаточно взрослой для замужества, она не раз говорила, что «сего не желает»¹⁵⁸. Эту же точку зрения сорок лет спустя поддержал и Джон Хэрингтон, который писал, что «в сердце своем она всегда питала отвращение к замужеству»¹⁵⁹.

По общему признанию, Лестер изо всех сил пытался придать нужный оттенок своим словам, отмечая, что если бы королева вдруг изменила свое решение, то выбор ее мог пасть только на него и ни на кого другого¹⁶⁰. Конечно же графу было выгодно поддерживать такое мнение среди иностранных дипломатов. В своих политических маневрах Лестер исходил из тех соображений, что ни один другой советник королевы не обладал той степенью влияния при дворе, коей посчастливилось обладать ему¹⁶¹. Сомнений в наличии искренних чувств к нему со стороны Елизаветы не было. При дворе не раз видели, как королева дарит ему поцелуй, а когда в 1564 году она удостоила его титула графа Лестера, послы из Франции и Шотландии заметили, как она ласково щекотала его подбородок.

В 1575 году, ожидая визита королевы в замке Кенилворт, своем любимом поместье в восьми километрах от Уорика, Лестер заказал и открыто выставил на всеобщее обозрение парный портрет, на котором в полный рост были изображены он сам и Елизавета¹⁶². Это было громкое заявление – подобный портрет означал, что Лестер фактически занимает место мужа королевы. Последовавшую за этим критику Елизавета парировала тем, что их отношения сродни отношениям между братом и сестрой, но, несмотря на это, злые языки не умолкали, и на протяжении многих лет возмущенные католики продолжали передавать Филиппу II и папе сплетни о том, что летние путешествия королевы по стране – лишь способ скрыть свою преступную физическую связь. Как бы то ни было, хотя граф фактически был единственным возлюбленным королевы, она для него таковой не была. Приблизительно в 1571 году начался длительный роман Роберта с леди Дуглас Говард, вдовой барона Шеффилда. Названная в честь своей крестной Маргарет Дуглас, графини Леннокс, Шеффилд приходилась Елизавете троюродной сестрой¹⁶³. Она родила сына по имени Роберт и многие годы спустя после того, как их отношения с Лестером были окончены, пыталась добиться признания его законным отпрыском графа, утверждая, что они с Лестером были тайно обвенчаны¹⁶⁴.

Воскресным сентябрьским утром 1578 года¹⁶⁵ Лестер резко оборвал связь с леди Шеффилд, тайно женившись на одной из признанных красавиц двора, которая также была родственницей Елизаветы¹⁶⁶. Дочь сэра Фрэнсиса Ноллиса и Кэтрин Кэри Летиция Ноллис приходилась внучатой племянницей Анне Болейн и соответственно двоюродной племянницей королеве. Летиция была прекрасно образованна и удивительно походила на Елизавету внешне, при этом была на десять лет моложе. Она умела эффектно преподнести себя публике и славилась остроумием и находчивостью. Ее первым мужем был Уолтер Деверё, 1-й граф Эссекс и граф-маршал Ирландии, в браке с которым у них родилось пятеро детей. На момент смерти супруга Летиция уже некоторое время состояла в романтических отношениях с Лестером.

Год спустя леди Шеффилд смирилась с потерей и, по-видимому с позволения Лестера, также вышла замуж, не осмелившись уведомить об этом Елизавету. Выбор ее пал на сэра Эдуарда Стаффорда, двадцатисемилетнего многообещающего дипломата, который должен был вот-вот отправиться в Париж по поручению королевы на переговоры с королем Генрихом III. Впервые на Стаффорда обратили внимание при дворе, когда тот подружился с герцогом Анжуйским, ненадолго остановившимся у него во время поездки в Англию в 1579 году. Мать Эдуарда Дороти приходилась Елизавете дальней родственницей и прислуживала у нее в опочивальне. Дороти поступила служанкой к будущей королеве еще во время правления Марии Тюдор. В какой-то момент ей пришлось бежать из страны в Женеву, но потом она вернулась в Англию и в начале 1560-х годов снова стала прислуживать Елизавете. На протяжении примерно тридцати лет она была одной из трех-четырех избранных дам, которым выпадала честь спать на соломенном тюфяке подле королевской кровати¹⁶⁷.

Из-за тайного бракосочетания Летиция немедленно превратилась в смертельного врага Елизаветы, хотя поначалу та и решила закрыть на это глаза, несмотря на приступы острой ревности и гнева, которые испытала, услышав об этом событии впервые. Королева ненавидела всеми фибрами души своего «милого Робина», свои «очи» за бездушное предательство, но, несмотря на все, продолжала любить его. Пока он вел себя осмотрительно, пока его жена вела тихое существование вдали от двора, живя с отцом в деревне, Елизавета могла вовсе не вспоминать о том, что произошло. Как бы то ни было, теперь она мало что могла сделать – разве что оплакать тот факт, что Роберт стал принадлежать другой женщине¹⁶⁸.

Отношение королевы к ситуации кардинально изменилось, когда в ноябре 1579 года Жан де Симье, гофмейстер герцога Анжуйского, прозванный Елизаветой «мартышкой», прибыл в Лондон, чтобы обсудить франко-английский союз и возможный брак королевы со своим господином¹⁶⁹. Лестер выступал против сватовства герцога, высказывая свою позицию на заседаниях Тайного совета, членом которого он состоял с 1562 года. Лестер оказывал значительное влияние на формирование внешней политики, уступая в авторитете разве что Бёрли. Желая опорочить имя графа в глазах королевы, Симье поведал ей наиболее пикантные подробности его личной жизни¹⁷⁰. Более всего Елизавету возмутил парижский слух о том, что Лестер принял участие в своего рода брачной церемонии с леди Шеффилд и был, таким образом, двоеженцем. В феврале 1580 года королева вызывает Эдуарда Стаффорда на срочный допрос, где с нездоровым любопытством выспрашивает о любовных связях его супруги, безосновательно заявляя, что имеет доказательства ее тайного брака с Лестером. Не сумев запугать Стаффорда, Елизавета пытается подкупить его, чтобы тот заставил леди Шеффилд освидетельствовать свой брак с Лестером в суде. Когда и этот план провалился, она с презрением потребовала от Дадли досрочно погасить часть его долгов перед ней, в результате чего графу пришлось распродавать имения по заниженным ценам и закладывать многие из них – в том числе Уонстед, сказочной красоты поместье в Эссексе¹⁷¹.

На следующий год Летиция забеременела. Ребенку, которого в честь отца назвали Робертом, суждено было умереть в трехлетнем возрасте в Уонстеде, но его появление на свет, как и решение графа перевезти жену в Лестер-хаус, означали для Елизаветы невозможность более отрицать существование этого брака. Лестер с Летицией перестали таиться и жили открыто, приглашая к обеду даже посла Кастельно. Враги графа из числа католиков распространяли слух о том, что королева запретила Летиции приближаться ко двору более чем на восемь километров¹⁷². Говорили, что Елизавета была в ярости, узнав, что ее фаворит подумывает выдать Дороти, младшую из своих новых падчериц, за юного и впечатлительного короля Шотландии Якова VI. Когда королева впервые услыхала об этих его намерениях, она резко ответила, что никогда не позволит Якову жениться на «дочери такой волчицы»¹⁷³. На протяжении нескольких недель Лестер находился в глубокой немилости у королевы, но она довольно скоро смягчилась и вновь стала приветливой к нему¹⁷⁴. Тем не менее всего год спустя ее гнев будет бушевать столь сильно, что Лестер в сердцах воскликнет: «Помоги Господь с Ее Величеством»¹⁷⁵.

Итак, в 1585 году никто не знал наверняка, согласится ли Елизавета послать Лестера в Нидерланды на защиту голландских мятежников. В воздухе витали сомнения – еще не забылся эпизод, когда королева отказалась отпустить от себя графа зимой 1562/63 года, вопреки голосу здравого смысла поддавшись на их с Бёрли требование отправить вооруженные силы во французский порт Гавр на помощь гугенотам. В тот раз Елизавета поручила командование войском старшему брату Роберта Амброузу Дадли, графу Уорику. Тогда Роберт был вынужден рассыпаться в письменных извинениях перед королевой, объясняя свое временное отсутствие при дворе: граф отправился встречать тяжело раненного брата, который только что вернулся с войны¹⁷⁶.

Когда в августе основное соглашение с голландскими послами было подписано, Лестер решил, что на этот раз воевать отправится именно он. Дадли начал собирать войска из собственных подданных в Уэст-Мидлендсе и Северном Уэльсе, а затем вывез Летицию на длительный летний отдых в замок Кенилворт. Это было глупой ошибкой. Замок был не просто подарен ему Елизаветой, но еще и отреставрирован на ее средства. Когда они выезжали туда вместе, граф всячески развлекал королеву. Наиболее памятным был 1575 год, когда Лестер устроил в ее честь театрализованные представления и грандиозный фейерверк. С 1566 года Лестер выступал импресарио летних путешествий королевы по стране, проводящихся с большим размахом. Они часто охотились и катались верхом вместе, и в памяти Елизаветы были живы воспоминания об этих счастливых днях¹⁷⁷. Но вот летом 1585 года Летиция, соперница королевы, получает в подарок полтора месяца развлечений и отдыха с мужчиной, которого та так любит, но вынуждена при этом томиться в ожидании в Уимблдоне и Беддингтоне. Уолсингем принял было приглашение Лестера погостить у них с женой в Кенилворте, но, поразмыслив, отказался ехать, сославшись на плохую погоду¹⁷⁸.

И Бёрли, и Уолсингем поддержали назначение Лестера на пост командующего нидерландской операцией, и летом 1585 года каждый из них послал ему письмо с вопросом, готов ли он к службе. Незадолго до того, как назначение графа состоялось, королева решает его отозвать. В отчаянии Лестер обращается за помощью к Уолсингему. Повредив ногу во время охоты, он, лежа в постели, пишет письмо, где жалуется: «С того момента, как я женился, она использует любую возможность, чтобы лишить меня всех возможных благ». «Я молю Господа, – пишет он неразборчивым почерком на полях, – чтобы Ее Величество была тверда в своем намерении помочь Генеральным штатам»¹⁷⁹.

К концу сентября Елизавета уступает и жалует графу звание генерал-лейтенанта, но затем снова идет на попятную. Она слишком любит Лестера и боится больше никогда его не увидеть; ненавидит его за то, что он так бесповоротно предал ее, и желает лишить его того, что граф хотел бы получить больше всего на свете. От череды внутренних волнений у нее начинаются частые приступы мигрени. В наспех написанной записке Лестер предупреждает Уолсингема, что «частая болезнь», от которой королева так сильно страдала в подростковом возрасте, вернулась, «и прошлая ночь была худшей из всех». Лестер пишет: королева «весьма желает оставить меня при себе. Она обратила ко мне горестные слова о том, что не сможет жить без меня и никуда меня не отпустит». На этот раз Лестер предусмотрительно хранит молчание, не зная, как отреагирует Елизавета, скажи он хоть что-нибудь. «Посему, – сообщает он Уолсингему, – я не говорил многих слов в ответ на ее слова, но успокоил ее как мог. Сказал я ей только, насколько продвинулся в приготовлениях. Итак, я думаю, что если она будет чувствовать себя хорошо сегодня, то отпустит меня, ибо она не допустит, чтобы я просил об этом у кого-то другого». Впрочем, никто и не сомневается в том, что решение предстоит принимать ей одной¹⁸⁰.

В конце концов назначение Лестера было официально утверждено, и он отплыл в Нидерланды, в зеландский город Флиссинген, где ему предстояло возглавить войско. Граф покинул Хэридж 9 декабря. Погода была ясной, и уже следующим утром его корабль показался около Остенде. Держа курс на север, он скоро достиг Флиссингена, открывавшего путь в Голландию, где и высадился около двух часов дня.

Не считая личной свиты в 75 вассалов и около сотни их слуг, Лестер собственными силами собрал 400 пеших солдат и 650 кавалеристов, которые составили ядро его вооруженных сил. Елизавета хоть и отпустила графа, но так и не решилась предоставить ему людей или средства сверх тех, что были предусмотрены соглашением с голландцами. Она пообещала Лестеру послать в помощь 1000 человек кавалерии и 6400 пехотинцев, а также годовое обеспечение в 125 800 фунтов. В разгар своей кампании граф располагал войском численностью в 11 000–12 000 солдат, включая добровольцев и голландских солдат. Чтобы обеспечить такое войско, ему пришлось взять несколько крупных займов, наибольший из которых был предоставлен ему синдикатом торговцев лондонского Сити под тяжкий залог земель в Северном Уэльсе, которые уже и так были заложены королеве. Эти средства вскоре подошли к концу, так как Лестер организовал свое путешествие в Голландию с необдуманной роскошью, превратив его в экспедицию практически королевского масштаба. Он развернул свой собственный «двор» в Гааге, а затем в Утрехте, сопроводив его пирами, танцами и по-настоящему грандиозными развлечениями. Чтобы оплатить эти удовольствия, ему приходилось ежемесячно выкладывать из своего кошелька не менее тысячи фунтов¹⁸¹.

В январе 1586 года новый генерал-лейтенант совершает роковую ошибку. Загнанный в угол Государственным советом Нидерландов и растревоженный смятением, которое царило в правительствах многих северных провинций со дня убийства Вильгельма Оранского, Лестер решает принять титул генерал-губернатора, а вместе с ним и верховную исполнительную власть. Этот шаг фактически означал, что Елизавета соглашается стать сувереном Нидерландов. Граф идет на него, полностью сознавая, что королева явственно не раз говорила ему и в письмах, и при личном общении, что помощь Нидерландам не подразумевает ее воцарения там. Однако он не видит другого способа удержать штаты от распада и посылает из Голландии в Лондон гонца Уильяма Дэвисона, чтобы разъяснить королеве свои мотивы. Корабль Дэвисона был задержан встречным ветром, но его тесные связи с голландскими кальвинистами в любом случае лишили бы его слова сколь-нибудь существенного веса¹⁸².

Елизавета пришла в ярость. Она все еще страдала от ревности и не до конца простила Лестеру брак с Летицией. Гордость ее была уязвлена достаточно, и королева твердо решила, что более не позволит своевольным советникам сбивать ее с толку. Отныне она прежде всего монарх и только потом – женщина. Благо государства одерживает верх над личной привязанностью. 10 февраля она посылает сэра Томаса Хинеджа, велеречивого члена Тайного совета – того самого, который когда-то рассердил Бёрли, озвучив королеве своё мнение, – передать дерзкому фавориту строгий выговор¹⁸³. «О том, сколь великое пренебрежение Мы находим в том, как вы обошлись с Нами, вы поймете от сего подателя», – гласила первая строка ее письма.

Мы не умели бы и вообразить (если бы не столкнулись с этим в действительности), что мужчина, которого Мы вырастили и ценили чрезвычайно, ставя его выше любого другого предмета на этой земле, столь низким образом нарушит Наше распоряжение в деле, столь сильно касающемся Нашей чести… И посему Наша воля и указание состоит в том, чтобы – без задержек и отговорок – вы теперь же, в соответствии со своей присягой, подчинились и исполнили все то, что податель сего письма прикажет вам сделать от Нашего имени, неповиновение будет грозить вам тяжелейшим наказанием¹⁸⁴.

По тону и даже словам, использованным в последнем предложении письма, оно полностью совпадало с теми, которые Елизавета посылала самым низким и недостойным преступникам. Лестер счел его крайне оскорбительным. Ситуацию усугубляло то, что Хинедж был вооружен письменной инструкцией, предписывавшей Лестеру отказаться от титула генерал-губернатора. По словам королевы, дипломат должен был сообщить Лестеру о том, «как сильно и на законных основаниях Мы оскорблены его недавним принятием управления сими провинциями… что Мы полагаем великой и странной низостью, менее всего ожидаемой от него, памятуя о том, что он во всем творение рук Наших»¹⁸⁵.

Столь яростная реакция Елизаветы может частично объясняться бродившим по Лондону слухом (впоследствии опровергнутым) о том, что Летиция собиралась последовать за мужем «с такой вереницей дам и фрейлин и с таким богатым кортежем… что у нее будет великая свита дам, которая превзойдет здешний двор Ее Величества». Говорили, что в ответ на это Елизавета разразилась шквалом «великих проклятий» (ее любимыми ругательствами были «Божья кара!» или «Господь живой!») и заявила, что «не потерпит никакого двора, кроме своего собственного»¹⁸⁶. Позднее королева признает свою ошибку и неохотно согласится с тем, что намерения у Лестера были самые благие. Но титул генерал-губернатора она не простит Лестеру еще долго¹⁸⁷.

Вслед за этими событиями последуют месяцы сражений, во время которых Лестера неоднократно подведут его нидерландские союзники. Готовые перессориться между собой, лидеры голландских мятежников опасались захвата власти англичанами, к тому же они были весьма раздосадованы ограничениями на торговлю и военным положением, введенными Лестером¹⁸⁸. Его распри с собственными генералами явились еще одной причиной угасания боевого духа войска. Личные качества Лестера также не способствовали улучшению ситуации: граф был подвержен приступам жалости к себе и страдал недостатком, характерным почти для всех политиков елизаветинского времени, а именно склонностью воспринимать любые конфликты как сугубо личные. Враги Лестера как в Нидерландах, так и в Лондоне сильно выиграли за счет этих ошибок, в корне подорвав доверие королевы к нему.

Весной 1586 года Елизавета, в обход Лестера и пользуясь услугами многочисленных посредников, посылает герцогу Пармскому «ветвь мира»¹⁸⁹. Богатый фламандский купец и страстный любитель искусства Андреас де Лу, в коллекции которого хранилось несколько известных картин Ганса Гольбейна Младшего, несколько раз ездил из Лондона в Антверпен и обратно с целью проведения дипломатических переговоров. Тем временем итальянский торговец шелком Агостино Графинья отправился в гарнизон войск герцога Фарнезе, которому он преподнес в подарок двух породистых скакунов и двух гончих псов. Впечатления на герцога это не произвело: предложение Елизаветы убедить Филиппа вернуться к тем отношениям, в которых страны находились до мятежа в Нидерландах, было наивным, как и требование возместить убытки английских торговцев, которые те потерпели в результате введенного королем Филиппом эмбарго¹⁹⁰.

Вскоре о попытках наладить отношения с герцогом Пармским поползли слухи, однако Елизавета все упорно отрицала, изворотливо называя произошедшее большой ошибкой, совершенной «от Нашего имени, но без Нашего ведома». Желая сохранить за собой звание избавительницы голландских протестантов, королева объявляет, что была вынуждена помочь бунтовщикам «единственно по необходимости защищать Наше собственное государство, безопасность которого неразрывно связана с безопасностью Наших давних соседей с Нижних земель»¹⁹¹. Отповедь была продиктована на чистейшем итальянском, который она выучила еще в юности, наряду с французским, латынью и основами греческого. Елизавета всегда любила итальянский язык. Самое первое из сохранившихся писем за ее авторством написано ее рукой на итальянском языке в десятилетнем возрасте и адресовано мачехе Екатерине Парр¹⁹².

Лестер не знал, как понимать «пармскую» инициативу королевы. Ясно было одно – расстояние плохо сказывалось на его отношениях с Елизаветой. Даже Хинедж жалеет графа и пытается успокоить его, говоря, что королева никогда не заключит соглашения с Испанией без согласия Генеральных штатов. Однако это утверждение расходится с тем, что велела своему гонцу передать Елизавета, и вскоре ее гнев обрушивается и на него. «Боже милосердный, – сетует она, когда ей передают слова Хинеджа, – к чему иметь разум, если он не служит своему обладателю в момент крайней необходимости? Исполняйте, что было вам поручено, – резко диктует свою волю королева, – и оставьте ваши суждения для ваших собственных дел… Уж не думали ли вы, что ваши речи помешают мне решить мои дела без вашего одобрения?.. Я крайне возмущена этой мальчишеской выходкой»¹⁹³.

А затем, когда перед лицом полного истощения средств и непонимания того, что делать дальше, Лестер уже почти смирился со скорым поражением, любовь Елизаветы к нему внезапно оживает, и она посылает ему чуть ли не самое свое глубокое и проникновенное письмо. В нем Елизавета внезапно сбрасывает маску королевы и зовет графа «Робом», обращаясь к нему от первого лица единственного числа, а не от лица королевского «Мы», и пишет о «летней луне», которая овладела ее разумом:

Роб, Я боюсь, что из Моих пространных писем ты заключишь, что летняя луна овладела Моим разумом в этом месяце, но ты должен принимать вещи такими, какие они есть в Моей голове, хотя порядка в ней мало. Когда Я вспомнила твою просьбу избрать благоразумного и честного человека, который мог бы донести Мои слова, ясно представляя ход Моих мыслей, Я избрала сего подателя, которого ты знаешь и которому можешь доверять. Я поручила ему все свои затеи, касающиеся отношений наших стран, и передала, какой путь решила избрать и как тебе следует поступать. Ты можешь довериться ему, и посему Я буду краткой в замечаниях.

В определенный момент она почти просит прощения за свою скупость: «Меня немало беспокоит то, что бедные солдаты, которые ежечасно рискуют жизнью, вынуждены волноваться о получении причитающейся им заслуженной награды». И все же, несмотря на обилие разговорных оборотов и явную теплоту тона, было очевидно, что на основные вопросы королева прямых ответов не дает. К тому же письмо было относительно коротким:

Теперь Я окончу, и представь, как будто Я говорю с тобой на самом деле и с неохотою прощаюсь с Моими очами, и всегда молю Бога избавить тебя от всякого вреда и сохранить тебя от всех врагов твоих, и сто тысяч раз благодарю тебя за все твои заботы и попечения¹⁹⁴.

Прочитав письмо Елизаветы, Лестер пришел к выводу, что, несмотря на его напасти и злоключения, все еще может закончиться хорошо. Его войско было слишком ослабленным, чтобы вступать в открытое сражение с герцогом Пармским, но он верил, что сможет разбить несколько недавно расположившихся на местности испанских батальонов и освободить таким образом путь по реке Шельде в сторону Рейна. Этой иллюзии Лестер скоро лишился: он предпринял попытку взять штурмом осажденный им Зютфен, один из ключевых военных гарнизонов Испании в голландской провинции Гелдерланд. В результате его маневра войско герцога Пармского должно было отправиться на север, чтобы освободить город. Узнав от испанского дезертира о том, что отправленная герцогом колонна снабжения должна прибыть рано утром 22 сентября, в четверг, Лестер решил устроить на рассвете засаду. Утро выдалось сумрачное, лежал густой осенний туман. Англичане пошли в атаку, и пасынок Лестера, сын Летиции от первого брака юный Роберт Деверё, в триумфальной кавалерийской атаке завоевал себе рыцарское звание. Однако вслед за этим дело приняло крайне неблагоприятный оборот. Как только туман рассеялся, оказалось, что в нескольких метрах от трех сотен английских пехотинцев расположилось ударное войско герцога Пармского, насчитывающее около 3000 солдат. Численность англичан была безнадежно мала, и, несмотря на браваду Лестера, его армия не смогла воспротивиться освобождению города. Число жертв оказалось менее внушительным, чем можно было ожидать, но к концу сражения Лестер пережил личную утрату – его любимый племянник, прославленный поэт и придворный Филип Сидни был сражен выстрелом из мушкета. Пуля попала в левое бедро на расстоянии «трех пальцев выше колена», когда он взбирался в седло новой лошади, – старую только что убили. Филипа отвезли на барке Лестера по реке Эйссел в Арнем, где он начал было поправляться, но пуля вошла слишком глубоко, и удалить ее так и не смогли. В результате развилась гангрена, и через месяц после битвы Сидни скончался¹⁹⁵.

Тем временем в Лондоне Уолсингему, как он полагал, удалось раскрыть новый преступный заговор, целью которого было злодейское убийство Елизаветы. В нем оказались замешаны сторонники Марии Стюарт, а также их заграничный посредник Бернардино де Мендоса, посол испанского короля в Париже. Бернардино превратил свою резиденцию в столице Франции в убежище опаснейших людей Европы. Уолсингем заявлял о наличии у него неоспоримых доказательств того, что участники заговора действовали с ведома и согласия Марии Стюарт¹⁹⁶. Несмотря на это, Бёрли и Уолсингем опасались, что без дополнительного влияния Лестера Елизавета не осмелится предпринять решительных действий в отношении своей царственной кузины, поэтому начали торопить возвращение графа под предлогом того, что его присутствие необходимо на следующем заседании парламента.

24 ноября 1586 года Лестер наконец возвращается в Англию. На посту командующего войсками его сменяет Перегрин Берти, лорд Уиллоуби – один из лучших рыцарей графа и предводитель кавалерии в битве при Зютфене, в ходе которой ему удалось сбить с лошади вражеского генерала и взять его в плен. Солдаты Лестера вот-вот были готовы взбунтоваться, кредиторы – как из Англии, так и из Голландии – требовали уплаты долгов и отказывались переносить срок выплаты, и граф был рад вернуться домой. Он надеялся воспользоваться моментом и убедить Елизавету оказать в будущем бо́льшую поддержку голландским бунтовщикам, так как ни одна из сторон не была удовлетворена текущим положением дел. Голландцы жаловались на то, что граф неразумно растратил их деньги, обложил поборами и набрал войско из числа иностранцев без их согласия. Лестер же находил их по меньшей мере людьми непростыми и считал, что общим результатом приказа Елизаветы вести оборонительную войну стала потеря Англией стратегического преимущества¹⁹⁷.

Прибыв ко двору, Лестер подвергается длительному и пристрастному допросу со стороны королевы и Бёрли, главным образом на предмет того, как он использовал государственные средства. «Я счел, что со мной обошлись несправедливо, – протестовал граф, – ибо для меня невозможно предоставить Ее Величеству столь скрупулезный отчет о расходах, коего она требует, и вы могли бы потрудиться дать Ее Величеству понять, сколь невозможно было в моем положении отчитаться или пересказать содержание отдельных расчетных книг»¹⁹⁸.

Лестер не мог понять, как Елизавета может требовать от него отчета по конкретным расходам его подчиненных, которым он давал лишь общие указания. По своей манере это расследование напоминало охоту на ведьм. Но Бёрли видел, сколь твердо Елизавета убеждена в том, что ее сокровища были растрачены в Нидерландах, и был полон решимости сохранить свой пост, даже если это требовало от него оказать давление на своего товарища.

При других условиях столкновение двух титанов Тайного совета могло бы кончиться плачевно, но только что раскрытый заговор против королевы заставил их забыть обо всем остальном. Лестеру пришлось отбросить гордость и смириться с тем, что королева не возместит ему денег, которые он потратил в Нидерландах из собственного кармана, что было для него весьма серьезным унижением, – подумать только, когда-то граф считал себя достойным ее руки. В преддверии рождественских торжеств двор готовился к переезду из Ричмонда в Гринвич, а Бёрли, Лестер и Уолсингем оказались перед лицом тяжелейшего испытания с момента коронации Елизаветы. На счастье или на беду, пришло время объединить усилия перед лицом врага.

3
«Дивный новый мир»¹⁹⁹

Нидерландский кризис должен был стать главной темой очередного заседания Тайного совета. И именно тогда, в октябре 1584 года, на сцену ступил удалой тридцатилетний сэр Уолтер Рэли. Статный белокожий брюнет с яркими вьющимися волосами, он был образцом мужественности: самоуверенный, честолюбивый, удалой фехтовальщик, красивый до головокружения, всегда изящно одетый, начитанный и небесталанный даже в поэзии. Первый европеец, который мог похвастаться слугой-африканцем. Личность Рэли была поистине масштабна, и вскоре он стал рассматриваться как соперник графа Лестера²⁰⁰. Филипп Испанский поначалу не имел представления об этой новой фигуре при дворе Елизаветы. Предупрежденный о том, что у королевы появился очередной фаворит, он приписал на полях письма: «Понятия не имею, кто этот человек». Лучше бы Филиппу этого не знать никогда²⁰¹.

Померанский дворянин Лупольд фон Ведель, которого Елизавета пригласила в 1584 году на Рождество в Гринвичский дворец, отмечал, что королева постоянно общалась с Рэли – даже в присутствии графа Лестера. В парике с вьющимися золотыми локонами, скрывающими лысеющую голову, и черном бархатном платье, пышно украшенном серебром и жемчугом, которое она носила в показной скорби по Вильгельму Оранскому, Елизавета присела отдохнуть после танцев. Рэли же стоял рядом и, наклонившись к ее уху, что-то рассказывал. Королева была всецело им очарована. Ведель был поражен, наблюдая за тем, как Елизавета игриво тыкала пальцем в лицо Рэли, указывая на грязное пятнышко и предлагая его стереть. «Ходили слухи, – писал фон Ведель, – что на данный момент сего господина королева предпочитает всем остальным. Увиденное мною позволяет утверждать это без всякого сомнения»²⁰².

Лестеру уже приходилось мериться силами с соперником, но в тот раз победителем вышел он. Так, в 1560-е годы внимание королевы все чаще привлекал сэр Кристофер Хэттон. Она осыпала его подарками, а в 1572 году сделала камергером внутренних покоев. Почти такой же высокий и красивый, как Рэли, Хэттон был законченным подхалимом (когда королева обратила на него внимание, ему было едва за тридцать). Этот приторный льстец в качестве отличительного знака украшал свою шляпу пером. Однажды он, вроде бы без тени лицемерия, назвал себя «вечным рабом» Елизаветы. «Ни смерть, ни муки ада, ни страх смерти не заставят меня повторить мою ошибку и отлучиться от Вас хотя бы на один день, – взахлеб божился он в 1573 году. – Страсть сильнее меня. Я не в силах писать. Любите меня, ибо я люблю Вас»²⁰³.

Справедливости ради стоит заметить, что Хэттон – в отличие от Дадли – не был замечен в связях с другими женщинами и никогда не женился. В знак привязанности Елизавета назвала его «глазок». Он же называл себя ее «рабом» и «овцой». Так когда он слег от болезни, то писал Елизавете (вновь в 1573 году): «Барашек Ваш почернел, и теперь из-за этой болезни Вы вряд ли признаете во мне своего верного слугу».

В 1577 году Хэттон стал членом Тайного совета и целиком переключился с дел обольстительных на дела государственные. По многим важным вопросам он работал рука об руку с Дадли, и в конце концов они стали хорошими друзьями. Согласившись принять звание генерал-губернатора Нидерландов и тем самым вызвав гнев Елизаветы, граф Лестер обращался за помощью к Хэттону даже чаще, чем к Бёрли. Хэттон, заручившись поддержкой Уолсингема, проверял и подправлял письма Лестера, прежде чем зачитывать их королеве²⁰⁴.

Рэли же никогда не мечтал о месте при дворе. Неисправимый авантюрист, человек «легкого и переменчивого нрава», он слыл атеистом²⁰⁵, поскольку, по слухам, отрицал бессмертие души²⁰⁶. Его девизом были два слова Amore et Virtute («Любовь и добродетель»), и многие считали, что в первом он преуспел больше, чем во втором. О его любовных приключениях ходили легенды: так, по слухам, где-то в Ирландии у него была незаконнорожденная дочь, а одну из влюбленных в него служанок Елизаветы он удовлетворил прямо в саду, прижав к стволу дерева. Рэли любил широкие жесты, однако популярная история о том, как он впервые обратил на себя внимание королевы, бросив ей под ноги свой плащ, чтобы она смогла перейти через лужу, с большей долей вероятности является апокрифом.

Первые шаги в своей блестящей карьере Рэли сделал не благодаря плащу, но с помощью двух важных девонширских знакомств. Он был племянником Кэтрин (или Кэт) Эшли²⁰⁷, которую в 1559 году Елизавета сделала старшей камер-фрейлиной. Кэт и Елизавета были знакомы давно. Дочь сэра Филиппа Чемперноуна из Модбери, Кэт была приставлена к Елизавете, когда той было не больше пяти²⁰⁸. Затем она служила при ней гувернанткой, а примерно в 1545 году вышла замуж за Джона Эшли²⁰⁹, который впоследствии дослужится до должности хранителя королевских драгоценностей. Приблизительно в то же самое время, когда Томас Сеймур захаживал по утрам к юной Елизавете, он со своим сводным братом Джоном Сеймуром подшучивал над Кэт, прося его посмотреть, как там поживают ее необъятные ягодицы, мол, не стали ли они чуть-чуть поменьше²¹⁰. Кэтрин Эшли умерла от неизвестной болезни, когда Рэли было всего двенадцать лет, но упоминания ее имени было достаточно для Елизаветы, и в 1577 году у королевы появился новый придворный.

Другим важным связующим звеном Рэли со двором был его старший сводный брат сэр Хемфри Гилберт. Резкий, вспыльчивый, пылкий авантюрист, Гилберт гордился своим девизомMutare vel Timere Sperno («Страх и переменчивость я презираю»). Окруженный группой таких же отчаянных молодцов, он был ярым сторонником традиционной монархии, а славу зарабатывать предпочитал военными подвигами. Сорвиголовы Гилберта хвастались, что не дадут покоя педанту Бёрли, а королеве покажут, как неразумно было забирать власть у закаленных в боях воинов и отдавать ее раболепному бюрократу «с пером и чернильницей за поясом»²¹¹.

В 1580 году отправленный на усмирение мятежа в Ирландии Гилберт выхлопотал для Рэли офицерскую должность в армии. Так Рэли стал участником осады Смеруика в графстве Керри, где гарнизону повстанцев помогали папские и испанские войска. После трех дней обстрелов гарнизон сдался. Выжившие были разоружены и по приказу Рэли все, за исключением тридцати человек, жестоко убиты. Спустя несколько недель он хвастался «подвигами» своего сводного брата, сообщая в письме Уолсингему, что никого никогда ирландский народ не боялся так же сильно²¹². Эти слова Рэли относились к подавлению предыдущего ирландского мятежа 1569 года. Гилберт тогда служил полковником и с охотой претворял в жизнь свои принципы. Он взял приступом двадцать пять замков, всюду объявляя военное положение и жестоко расправляясь со всеми, кто оказывал сопротивление. Сдавшихся он унижал, заставляя ползти на четвереньках к его шатру сквозь узкий коридор из отрубленных голов их близких²¹³.

В течение года после осады Смеруика Рэли сделал первый важный шаг к сближению с королевой. Будучи специальным посланником командующего офицера, он лично докладывал Елизавете о ситуации в Ирландии. Во время этих аудиенций он не упускал возможности покритиковать старших по званию за их ошибки и просчеты. Елизавета же получала альтернативную точку зрения на ситуацию, что позволяло ей формировать свое мнение, отличное от мнений Бёрли и Уолсингема²¹⁴.

Вскоре Хэттону уже пришлось ворчать, что подъем молодого Рэли происходит слишком стремительно. Особенно его раздражало то, что королева придумала ему прозвище «вода»²¹⁵. Однажды утром темпераментный Хэттон послал Елизавете, отправившейся охотиться на оленя, три символических подарка. Одним из них было небольшое ведро, что объясняет, почему в ответе королева призывала его не бояться утонуть. Ответным подарком была голубка – птица, которая, по словам королевы, должна принести добрые вести и уговор, что «водою больше ничего разрушено не будет»²¹⁶.

Впрочем, Рэли отличался не только придворной находчивостью, но и высокомерной агрессивностью, свойственной его сводному брату и старшему товарищу Гилберту. Тайному совету приходилось не раз отчитывать его за драки и дуэли – как-то даже дважды за месяц²¹⁷.

К 1584 году стало ясно, что карьера Рэли будет развиваться в том направлении, которое очень интриговало его сводного брата: Гилберт верил в величайшие перспективы Нового Света. На тот момент, несмотря на смелые авантюры английских моряков-первооткрывателей, королевская власть не спешила делать ставку на исследование и колонизацию новых земель. Одним из сдерживающих обстоятельств было издание в 1493 году папой Александром VI четырех булл, в соответствии с которыми закреплялись права Испании на все вновь открытые земли к западу от меридиана, проходящего в 100 лигах к западу от островов Зеленого Мыса. В 1494 году после подписания Тордесильясского договора линия раздела сфер влияния Испании и Португалии была отодвинута на 270 лиг на запад.

Отправным пунктом двух английских экспедиций 1480 и 1481 годов был Бристоль. Затем в 1496 году Генрих VII выдал знаменитым мореплавателям генуэзского происхождения Джону и Себастьяну Кэботам жалованную грамоту, по которой им разрешалось пересечь под британскими знаменами Атлантический океан в поисках полулегендарного Северо-Западного прохода через льды Арктики к Тихому океану и в Ост-Индию²¹⁸. Предполагалось, что этот путь находится между Лабрадором и Гренландией (66-й и 67-й градусы северной широты). Найти такого пути не удалось, но в 1497 году король выплатил Джону Кэботу 10 фунтов (по современным меркам – средняя годовая зарплата) за «открытие нового острова» (современный Ньюфаундленд), а также обеспечил его годовым пансионом в 20 фунтов²¹⁹.

После разрыва Генриха VIII с Римом морские путешествия стали важным стратегическим шагом в деле создания конкуренции иберийской дуополии в Новом Свете. Однако сам Генрих, несмотря на любовь к флоту и мореходству, никаких конкретных шагов не предпринял. Опережали англичан в этой сфере даже французы, поскольку пользовались открытиями испанских картографов.

Важный шаг был сделан во времена правления Эдуарда VI. В 1553 году вдохновленные успехами в торговле и заручившись поддержкой Тайного совета, лондонские купцы решили вложить свои силы и средства в открытие северо-восточного пути в Азию через Северный Ледовитый океан и Берингово море. Из Тилбери в графстве Эссекс отплыло три корабля. Помимо прочего у членов экспедиции было письмо, подписанное Эдуардом и предназначавшееся «всем монархам, князьям, правителям и владыкам земли, или равным им по достоинству, царствующим в подлунном мире»²²⁰. Два судна навеки застряли где-то около Лапландии – весь экипаж замерз, не пережив зимовки. Спустя год эти корабли были обнаружены поморскими рыбаками, которые нашли злополучных матросов в тех позах, в которых застал их смертельный холод²²¹. Третье же судно, которым командовал капитан Ричард Ченслор, добралось до Белого моря, но не пошло дальше бухты Святого Николая (современный Северодвинск). Экспедиции было суждено увенчаться большим успехом, потому что Ченслор в итоге добрался до Москвы, где ему удалось заключить договор с царем Иваном Грозным о торговле представителей английского синдиката с русскими купцами. В результате была основана Московская компания, которой в 1555 году Мария Тюдор выдала королевскую грамоту²²².

В 1578 году Гилберт, намеревавшийся пойти по стопам Кэботов, поставил перед собой цель открыть морской путь из Атлантики в Тихий океан. От Елизаветы он получил разрешение сроком на шесть лет «искать, открывать и исследовать далекие дикие и варварские земли, страны и территории, не принадлежащие ни одному из христианских монархов». Гилберт положил глаз на Ньюфаундленд, который он намеревался отвоевать для британской короны и получить в бессрочное пользование для себя и своих наследников. В свои планы он посвятил Рэли, которого это предприятие сильно заинтересовало.

Цель и конечный пункт экспедиции держались в тайне, при этом плавание включало в себя набег на испанские колонии в Карибском море. Награбленное должно было стать материальной основой будущего североамериканского поселения. Увы, Гилберт вернулся назад, едва достигнув Ирландии. Виной тому стали плохая погода и разногласия с помощником. Успехи Рэли были немногим серьезнее. Храбро прорвавшись через атлантические зимние бури к островам Кабо-Верде, он тоже был вынужден повернуть назад из-за нехватки припасов²²³.

Вскоре в 1583 году настойчивый Гилберт организовал вторую экспедицию. На этот раз все складывалось удачнее. Высадившись в Сент-Джонсе в Ньюфаундленде, Гилберт захватил гавань, в которой тресковым промыслом занимались бретонские рыбаки, и объявил сам порт и всю территорию в радиусе почти тысячи километров владениями английской королевы²²⁴. К деревянному столбу он прибил отлитый из свинца королевский герб, обозначив первое со времен плавания Кэбота в 1497 году заморское владение британской короны. Затем начались поиски руды, в которых участвовал специально нанятый немецкий металлург²²⁵. Не один год Гилберт, мечтавший о богатстве, вращался в кругах алхимиков. Подобно своему приятелю, знаменитому астрологу и магу Джону Ди, Гилберт надеялся найти вещества, с помощью которых можно было бы превращать недрагоценные металлы в медь или даже золото²²⁶.

Однако в скором времени людей Гилберта поразила некая болезнь. Когда же он с остатками экипажа все-таки собрался в разведывательную экспедицию для составления карт североамериканского атлантического побережья, корабль, едва выдерживавший все погруженные на него образцы горных пород вкупе с продовольственными припасами, сел на мель и потонул. Люди Гилберта просили его прервать экспедицию и отправиться домой, иначе все они погибнут – а погибли уже многие. Корабль же самого Гилберта застигла страшная буря в районе Азорских островов: последний раз его видели стоящим на палубе с Библией в руках и выкрикивающим: «В море мы не дальше от небес, чем на суше». Лишь один корабль вернулся в Фалмут²²⁷.

Рэли в этой второй экспедиции не участвовал. Однако он вложил в нее средства, а также выгодно представил это предприятие в глазах королевы. Узнав о гибели сводного брата, он попросил королеву наделить его такими же исключительными правами на географические исследования и основание поселений, какими обладал Гилберт. Он был уверен, что она не откажет²²⁸. Уже тогда новый фаворит считал себя неприкосновенным, высокомерно общался с придворными от лица королевы и вел себя надменно даже с Бёрли²²⁹.

В марте 1584 года Елизавета ответила согласием на просьбу Рэли (сохранились документы, свидетельствующие о полной идентичности двух пожалований²³⁰). К тому времени, также по распоряжению королевы, Рэли переехал в роскошный Дарем-хаус на улице Стрэнд – просторное владение, выходящее окнами на Темзу²³¹. Это были государственные апартаменты, которые использовались для размещения посещающих Лондон послов. Находящийся неподалеку от Уайтхолла Дарем-хаус выглядел даже внушительнее резиденции графа Лестера. У Рэли началась новая жизнь, и для ее обеспечения королева передала ему несколько ценных земельных наделов и прибыльную монополию на винный откуп. Впредь всякий, кто собирался торговать вином или содержать таверну, должен был приобрести специальное разрешение у Рэли. Все эти королевские милости, в среднем приносившие около 1100 фунтов в год и сравнимые по масштабу только с теми благами, которые королева жаловала графу Лестеру, гарантировали материальную обеспеченность Рэли на годы вперед.

В определенный момент картографией и исследованиями новых земель увлекся и Уолсингем. Произошло это в конце 1560-х годов, когда он стал пайщиком Московской компании²³². В начале 1570-х, будучи послом в Париже, Уолсингем установил множество важнейших международных связей. Так, он сблизился с одним из вождей гугенотов, адмиралом Гаспаром II де Колиньи, в распоряжении которого имелись новейшие на тот момент карты, сделанные такими известными картографами и гидрографами, как Жак Картье и Джон Ротц. Будучи организатором секретных экспедиций в Бразилию 1555 года и во Флориду 1562 года, целью которых было основание французских колоний для безопасного расселения гугенотов в Новом Свете, де Колиньи также обдумывал возможность экспедиции с целью исследования Тихого океана. Однако в августе 1572 года адмирал был одним из первых гугенотов, убитых в Варфоломеевскую ночь. Его тело выбросили из окна прямо на улицу. Толпа разъяренных католиков буквально разорвала его на части. С этого и начались массовые убийства той безумной ночи.

В течение двух страшных недель, последовавших за этим, дом Уолсингема на левом берегу Сены служил убежищем для всех живущих в Париже английских протестантов. Одним из них был юный Филип Сидни, чудом сбежавший из Лувра. Лицо Сидни было обезображено оспой, как и лицо его матери – королевской фрейлины, ухаживавшей за Елизаветой во время болезни и заразившейся от нее оспой. Впоследствии, как известно, Сидни стал выдающимся дипломатом и поэтом, а смерть свою встретил в битве при Зютфене. Уолсингем заинтересовался Новым Светом на первом году своего обучения в Оксфорде, прочитав иллюстрированное описание бразильской колонии де Колиньи, сделанное Андре Теве, в переводе Томаса Хэкета²³³. Теве, один из любимейших авторов Уолсингема, был известным путешественником и первым европейцем, завезшим из Нового Света табак в большом количестве (впрочем, для использования исключительно в лечебных целях). Рэли же, в свою очередь, будучи законодателем мод, популяризовал среди английских дворян курение трубки.

Осторожный в вопросах государственной безопасности, в иных делах Уолсингем был человеком авантюрным и азартным. Подобно многим представителям своего поколения, он одновременно служил и Богу и мамоне. В 1582 году он учредил ассоциацию (в которую входил и Сидни) новейших исследований и колонизации. План Уолсингема заключался в том, чтобы предложить английским католикам, не пожелавшим следовать Акту о единообразии и боявшимся гнева Елизаветы, возможность начать новую жизнь в Новом Свете²³⁴. Однако Испания заявила твердый протест против подобной ассоциации, и Елизавета наложила запрет на это предприятие²³⁵. А поскольку исключительное разрешение на исследование новых земель королева даровала Рэли, выходило, что Уолсингему, если он хотел продолжать начатые Московской компанией поиски северо-восточного пути в Тихий океан, нужно было делать это вместе с Рэли. Но и Рэли сотрудничество с влиятельным Уолсингемом было выгодно, коль скоро он хотел и дальше двигаться в выбранном направлении²³⁶.

Спустя всего несколько дней после убийства Вильгельма Оранского в июле 1584 года Рэли начал набирать команду экспертов, в которую входили космографы, картографы, астрономы, специалисты в области геометрии и арифметики. Ему хотелось объединить в один большой план и дело колонизации Нового Света, и поиски разрешения военного конфликта между королем Филиппом II и Нидерландами. Он собирался заручиться поддержкой королевы, так как к тому времени уже зарекомендовал себя докладами о ситуации в Ирландии. Его проект был настолько амбициозным, что для придания ему веса он решил подключить и Уолсингема.

В качестве главы своей группы экспертов Рэли нанял Томаса Хэрриота, оксфордского математика, покинувшего свою башню из слоновой кости в возрасте двадцати трех лет, чтобы попытать удачи в Лондоне. Хэрриот сделал несколько революционных открытий в алгебре и искусстве навигации, применив сложные математические подходы в картографии и астрономии. Рэли обеспечил талантливого юношу «максимально щедрым содержанием» и поселил его у себя в Дарем-хаусе, где Хэрриот читал импровизированные лекции перед другими участниками собранной Рэли группы. Рэли пристрастил Хэрриота к курению трубки, в результате чего математик приобрел уже не столь соблазнительный статус первого англичанина, который умер от рака, вызванного употреблением табака²³⁷.

Затем в состав группы вошел Ричард Хаклит, еще один одаренный выпускник Оксфорда, в тридцать два года ставший одним из главных советников Уолсингема по вопросам исследований океана²³⁸. Редактор, переводчик и собиратель географической литературы, Хаклит имел доступ к государственным бумагам, находившимся в распоряжении Уолсингема. Когда Хаклит состоял секретарем сэра Эдуарда Стаффорда, елизаветинского посла в Париже с 1583 года, с ним впервые связались люди Рэли. От талантливого литератора требовалось красноречиво изложить план сэра Уолтера Рэли по глобальному решению «испанской проблемы»²³⁹.

Хаклит подходил для этого как никто другой. Он был знаком с новейшими французскими идеями в вопросах картографирования Америки, лично знал Теве, от которого даже получил в дар рукопись²⁴⁰. С помощью Уолсингема в Париже он начал общаться с португальскими мореплавателями, сбежавшими из родной страны после того, как в 1580 году королем Португалии стал Филипп II Испанский. Некоторые из них показали ему секретные карты Нового Света²⁴¹.

5 октября 1584 года, менее чем за неделю до первого из двух чрезвычайных заседаний Тайного совета по вопросам кризиса в Нидерландах, Хаклит лично представил Елизавете описание грандиозной стратегии Рэли²⁴². Дело происходило во дворце Оутлендс. Несколько дней назад королева встречалась с Кастельно в Виндзоре, а на следующий день собиралась перебираться в Хэмптон-корт. Момент был выбран нарочно: за день до прибытия Хаклита Оутлендс покинул граф Лестер, который, как опасался Рэли, стал бы вставлять палки в колеса, поскольку сам намеревался возглавить поход в Нидерланды²⁴³.

Гениальность представленного Хаклитом документа, над которым он работал три месяца, заключалась в том, что в нем понятным, нетехническим языком излагался план по использованию ресурсов Нового Света для восстановления равновесия в Свете Старом²⁴⁴. Речь шла не о краткосрочных планах и сиюминутной выгоде, как в случае Гилберта, искавшего неизвестные породы и металлы, или Уолсингема, хотевшего подальше отселить католиков. Рэли до мелочей продумал создание – за счет поселений в Северной Америке – колониальной империи с новыми рынками сбыта и рабочими местами, которые компенсируют все убытки от военного конфликта с Испанией. Появлялась возможность навсегда избавиться от испанской угрозы, превратив Англию в мощнейшую державу с портами и военными базами в Северной Америке²⁴⁵.

Хаклит разделил документ на двадцать одну главу. Вначале следовали соображения и доводы нравственного характера. Колонизация, предпочтительно еще не урегулированных земель на стыке современных Северной Каролины и Виргинии, где климат мягче, чем в Ньюфаундленде, станет важным шагом в «распространении Христова Евангелия, проповедуемого всеми князьями новой реформированной религии, во главе которых стоит королева Елизавета». Понеже коренные жители Северной Америки поклонялись идолам, а королева носила титул Защитницы Веры, планируемая колонизация с обращением неверных преподносилась как дело не только прибыльное, но и богоугодное. В 1582 году Хаклит напоминал Сидни, что в первую очередь заморские открытия свершаются «во славу Божью»²⁴⁶.

Помимо прочего, английские колонисты должны были освободить коренные народы Северной Америки от испанского ига. Вторя испанскому священнику-доминиканцу и хронисту Бартоломе де лас Касасу и обильно цитируя его «Кратчайшую реляцию о разрушении Индий», Хаклит настаивал на той точке зрения, что коренные народы изначально не были настроены воинственно, но превратились в свирепых мятежников из-за зверств, чинимых испанскими завоевателями. Пусть и не обладающие высоким уровнем развития культуры, эти племена не являются и примитивными варварами: грамотно налаживая с ними связи, можно превратить их в верных союзников и торговых партнеров²⁴⁷. Английский перевод классического труда лас Касаса вышел в 1583 году под измененным (возможно, из идеологических соображений и по указке Уолсингема) названием «Испанская колония», и именно этот текст цитировал Хаклит²⁴⁸.

Из области морали аргументация документа постепенно смещалась в область практическую, которая, по соображениям Рэли, должна была окончательно убедить королеву. Настойчивое освоение Атлантики станет залогом успеха английских купцов, поскольку Новый Свет будет обеспечивать их экзотическими товарами, которые до этого завозились только из Азии и Африки и продавались исключительно в Антверпене, Севилье, Лиссабоне и Венеции. С открытием новых рынков сбыта появятся новые рабочие места в швейной промышленности. С ростом трансатлантической торговли значительно увеличатся доходы казны от таможенных и акцизных пошлин. Новый этап начнется и в развитии кораблестроения, что, в свою очередь, поспособствует развитию и торговли, и военной мощи на море. К тому же в процветающую американскую колонию можно будет отсылать преступников и должников, от которых в Старом Свете толку точно не будет²⁴⁹.

Переходя к геополитическим доводам, Хаклит отметил, что создание постоянной колонии в Северной Америке положит конец испанской военной и морской гегемонии. Английский флот, курсирующий через всю Атлантику, станет для Филиппа II серьезной помехой. Множество «несчастий по всему свету» творится потому, что Испания получает огромный доход от продажи драгоценных металлов. Перехватывая груженные золотом и серебром галеоны Филиппа, идущие из Нового Света, Елизавета сможет лишить его тех средств, которыми поддерживается мощь самой сильной европейской армии²⁵⁰.

Наконец, Хаклит изложил и идею Рэли о том, что североамериканские колонии станут первым шагом в прокладывании торговых путей в Китай и Ост-Индию – будь то по морю или посуху. Как и Уолсингем, Хаклит был уверен, что дорогу в Азию надо искать на западе, а не на северо-востоке, в районе Берингова моря²⁵¹.

Для придания веса своим аргументам Хаклит пригласил королеву вместе с ним изучить «прекрасный старый» глобус, в свое время подаренный ее отцу «мастером Джоном Верасанусом» и стоящий в ее личных покоях в Уайтхолле. Претворив в жизнь чаяния отца, она обеспечит себе вечную славу²⁵². С психологической точки зрения это был самый сильный аргумент. Генрих VIII был страстным собирателем карт, научных приборов, особенно он любил навигационный инструмент под названием «дифференциальный квадрант» (прибор, сочетающий в себе магнитный компас и универсальную шкалу, который позволял шкиперу определять широту), подаренный государю Джоном Ротцем. Впрочем, говоря о том, что, будь Генрих VIII жив, он бы точно поддержал проект Рэли, Хаклит лукавил, потому что в свое время король получал прошение от английских купцов поддержать их экспедиции и ответил на него отказом. Увлечение Генриха картографией и навигацией не было связано с исследованием новых земель, но касалось исключительно возможностей применения этих наук в войнах с Францией.

Елизавета выслушала доклад Хаклита благосклонно. Немного побеседовав с ним, она милостиво пожаловала ему пустующую должность при Бристольском соборе²⁵³. Далее последовало театральное появление самого Рэли в сопровождении двух привезенных из Нового Света алгонкинов, Мантео и Ванчизе, которые предстали перед королевой в традиционных одеяниях. Когда уже упоминавшийся нами Лупольд фон Ведель гостил в Хэмптон-корте, эти два индейца были еще там, приведя иноземного гостя в удивление: «Лицом и телом они были похожи на светлых мавров. На них не было никакой одежды, кроме меховых повязок, скрывающих гениталии, и шкур диких зверей, наброшенных на плечи». Если же им становилось холодно, они кутались в тафту бурого цвета²⁵⁴.

Весной 1584 года Рэли послал Филиппа Амадаса и Артура Барлоу, двух опытных мореходов, в небольшую разведывательную экспедицию к Внешним отмелям (побережье современной Северной Каролины), в те края, которые он уже назвал Виргинией в честь королевы-девственницы. Двум капитанам удалось обследовать множество барьерных островов неподалеку от материка, особенно остров Роанок, густо заросший лесами и богатый на пресную воду и дичь. Обменявшись дарами с представителями местных племен и проведя переговоры с вождями, в середине сентября они вернулись в Девон с двумя алгонкинами. Мантео и Ванчизе были поселены в Дарем-хаусе, а Томас Хэрриот незамедлительно приступил к обучению их английскому языку. Также были сделаны описания языка алгонкинов для создания разговорника, которым могли бы пользоваться первые поселенцы для общения с местными жителями²⁵⁵.

Желая убедить королеву в необходимости полномасштабной колонизации, Рэли составил исчерпывающие списки всего для этого необходимого. Из рабочей силы помимо военных, моряков и строителей для создания колонии требовались инженеры, землемеры, судостроители, агрономы, хирурги, врачи и аптекари²⁵⁶.

Веря в силу своих доводов, Рэли не сомневался, что королева одобрит его план безоговорочно. Поэтому он ни с кем не советовался и не пытался придать докладу Хаклита широкую известность. Текст доклада пробовал заполучить граф Лестер, но это ему не удалось. Одну копию получил Уолсингем, но она таинственным образом исчезла²⁵⁷. Известно, что все бумаги Уолсингема в течение десяти лет после его смерти лежали нетронутыми, но затем большая часть из них была уничтожена или пропала.

7 октября Рэли все еще ждал ответа королевы, когда узнал, что Хаклита отправляют обратно в Париж на дипломатическую службу²⁵⁸. В конце концов Елизавета приняла решение, которое во многом определило все ее дальнейшее правление. Примерно за месяц до Рождества она разрешила Рэли назвать колонию в ее честь и сделать именную печать со следующим текстом на латыни: «Уолтер Рэли, рыцарь, владетель и губернатор Виргинии». Затем в канун Крещения (6 января 1985 года), когда двор находился в Гринвиче, а королева в предвкушении вечерних увеселений, она произвела его в рыцари и пообещала помочь ему со второй экспедицией на Роанок²⁵⁹.

В Париже шпионы Бернардино де Мендосы передали ему слухи об этом событии, и посол подумал, что королева окажет Рэли масштабную поддержку²⁶⁰. В действительности ее помощь оказалась минимальной. Она предоставила Рэли одно из королевских судов – «Тигр», водоизмещением 160 тонн, и команду из восьмидесяти моряков, двенадцати канониров и восьми солдат. Пороха было приказано выделить столько, сколько надо и даже больше. Однако глобальная стратегия ею одобрена не была, и она дала ясно понять Рэли, что поддерживать этот проект не собирается. По ее мнению, подобное предприятие потребует непомерных затрат, и мечта о колонизации вскоре превратится в проклятье²⁶¹.

За первым ударом последовал второй: экспедиция на Роанок провалилась. 9 апреля 1585 года пять кораблей, включая «Тигр» и два пинаса, вышли из Плимута. Суммарная численность экипажа составляла шестьсот человек, во главе с сэром Ричардом Гренвиллом, другом Рэли и одним из спонсоров экспедиций Хемфри Гилберта. Однако беда случилась с ними сразу по прибытии к берегам Северной Америки: «Тигр» сел на мель, и значительная часть съестных припасов, которыми планировалось обеспечивать колонистов в течение первого года, оказалась испорчена соленой водой.

Лишь сотня человек, в основном солдат, из тех, кто высадился на Роаноке, пробыли там дольше нескольких недель. Гренвилл с большей частью команды отплыл домой, а оставшиеся храбрецы построили форт и несколько жилых домов и обследовали территорию вплоть до Чесапикского залива. Командовал поселенцами помощник Гренвилла Ральф Лейн, специалист по фортификации, которого по просьбе Рэли Елизавета специально освободила от службы в Ирландии²⁶².

В июне 1585 года поселенцы столкнулись с непредвиденными трудностями. Участились столкновения с коренным населением, нависла угроза голода. Поэтому, когда у берегов «Виргинии» показались корабли Фрэнсиса Дрейка, возвращавшегося после рискованных набегов на испанские колонии Санто-Доминго и Картахена, поселенцы не преминули воспользоваться хорошим шансом. Фрэнсис Дрейк был родом из Девона, а значит, земляком Рэли, и слыл самым лихим английским мореплавателем. Через несколько недель Гренвилл вернулся на Роанок и, не зная о чудесном спасении первых поселенцев, решил, что основание колонии провалилось. Он оставил в укреплении пятнадцать человек с запасами продовольствия на два года.

Больше об этих людях истории ничего не известно. На следующий год Рэли удалось отправить еще одну экспедицию, но и она, увы, провалилась. Затем Елизавете пришлось разбираться с Непобедимой армадой, и ей было уже не до экспедиций. В ее правление Рэли к идее колонизации Виргинии больше не возвращался²⁶³.

4
Армада души

В октябре 1584 года, всего через две недели после того, как Хаклит представил свое досье, и через девять дней после первого из судьбоносных заседаний Тайного совета, посвященных нидерландскому кризису, перед Елизаветой встала еще одна дилемма. Началось с того, что Бёрли и остальные члены Совета поставили свои подписи и печати под революционным документом, озаглавленным «Договор ассоциации по охране королевской персоны Ее Величества». Впоследствии он стал известен как Договор ассоциации. Подписавшиеся дали торжественную клятву совершить «суровое возмездие» в отношении любого лица, включая особ королевской крови, которое вступит в сговор с целью покушения на жизнь королевы, и «предать такое лицо или лиц смерти» – независимо от того, будет умысел доведен до конца или нет. Приговор должен был быть приведен в исполнение незамедлительно. В документе указывалось, что пощады не будет ни одному «претенденту на трон, которому илив интересах которого²⁶⁴ будет совершено такое преступное деяние или его попытка». Это положение имело далеко идущие последствия, поскольку рука возмездия теперь могла дотянуться до любого из потенциальных преемников Елизаветы. Любой план в интересах Стюартов, создающий угрозу для жизни Елизаветы, мог привести на эшафот и Марию, и Якова VI независимо от того, были ли они посвящены в этот план или нет²⁶⁵.

С самого начала Бёрли стремился действовать в обход существующей структуры власти. И Елизавета не была исключением. Договор ассоциации был необычным актом, потому что подписавшие его объявляли себя независимыми агентами государства, облеченными властью действовать в интересах последнего²⁶⁶. Заявляя о своей верности королеве, они в то же время подтверждали свою верность друг другу и делу протестантизма. По сути, они взяли на себя обязательство делать все, что в их силах, для того чтобы следующим правителем Англии стал протестантский монарх, а не католичка Мария Стюарт.

Все это глубоко претило Елизавете, как претило бы и ее отцу. В глазах королевы этот документ не просто санкционировал самосуд, а покушался на самую сущность благословленной Богом монархии, святость которой она чтила и была намерена отстаивать. В ноябре на сессии парламента произошло столкновение позиций. Бёрли уже разрабатывал радикальные положения конституции, которые наделяли бы «Государственный совет» или «Великий совет» полномочиями совместно с парламентом выбирать преемника Елизаветы в случае ее внезапной смерти или убийства. Совет должен был действовать во имя протестантской веры, с тем чтобы исключить возможность прихода к власти католического монарха²⁶⁷.

Елизавета твердо решила, что не даст Бёрли добиться своего. Акт о безопасности королевы в той форме, в которой она одобрила его в парламенте в марте 1585 года, лишил Договор ассоциации львиной доли его силы. Этот закон требовал, чтобы любой претендент на трон (включая Марию), в чьих интересах будет замышлено покушение на Елизавету, или любой, кто окажет содействие вторжению, восстанию или покушению на королевскую жизнь, предстал перед особой судебной комиссией в составе не менее 24 членов Тайного совета и членов палаты лордов, назначенных королевой, а также выбранных ими судей. Эта комиссия имела право лишить претендента права престолонаследия, но вердикт о его виновности, в случае вынесения такового, не подлежал обнародованию и не влек за собой никаких действий до тех пор, пока он не будет «должным образом оформлен и провозглашен за подписью Ее Величества и большой государственной печатью Англии». Лишь тогда, «в силу настоящего закона и согласно соответствующим распоряжениям Ее Величества», могло быть совершено возмездие, о котором говорилось в Договоре ассоциации.

Королева полагала, что обыграла Бёрли, ограничив возможный самосуд и взяв ситуацию под контроль в достаточной мере, чтобы нейтрализовать наиболее опасные положения Договора ассоциации. Но так ли это было на самом деле?²⁶⁸

Примерно за месяц до заключения Договора ассоциации Мария, королева Шотландии, была вывезена из Чатсуорта и Шеффилда, где содержалась последние пятнадцать лет на попечении графа Шрусбери, и передана пожилому Ральфу Сэдлеру. Сэдлер еще в молодости, будучи послом в Эдинбурге в начале 1540-х, качал малышку Марию на коленях. Выпавшее ему поручение нельзя было назвать завидным – на последующие пять месяцев сэр Ральф и Джон Сомерс оказались между молотом и наковальней: с одной стороны, Елизавета, у которой с боем приходилось вырывать согласие на любые расходы, даже самые необходимые, с другой – Мария, постоянно жаловавшаяся на условия своего содержания. Сэдлер на некоторое время оставил Марию в усадьбе Уингфилд-мэнор в Дербишире, а затем перевез ее в более укрепленный замок Татбери – старую крепость курганно-палисадного типа в Стаффордшире, известную своей сыростью, сквозняками и смрадом сточных вод. «От вас требуется надежность старости и усердие молодости», – таким наказом сопроводила Елизавета извещение Сэдлера о том, что новым пристанищем Марии должен стать Татбери²⁶⁹.

Весьма примечательно недавно обнаруженное письмо, надиктованное Елизаветой вскоре после подписания Договора ассоциации. В нем Елизавета открыла свои мысли – хотя, возможно, и не сердце – женщине, которую в 1560-х годах считала сильнейшей претенденткой на английский трон по праву наследства²⁷⁰. Бегство Марии в Англию в 1568 году поставило королеву перед трудным вопросом: взять ли ей свою кузину-католичку под защиту или рассматривать ее как угрозу? К октябрю 1584 года сомнений не осталось: Мария стала для нее слишком опасной (о чем всегда предупреждал Бёрли), главным образом из-за действий ее родственников Гизов.

По какой-то причине письмо Елизаветы и еще сорок различных документов, проливающих свет на этот период заточения Марии, были изъяты из документов семьи Сэдлер в 1762 году и оставались в частных руках до 2010 года, когда внезапно объявились на лондонском аукционе²⁷¹. При осмотре перед аукционом обнаружилось, что на письмах сохранились обрывки швейной нити, которой они крепились к переплету. В найденную подшивку входило восемь писем от Бёрли и девятнадцать от Уолсингема. Во многих из них Уолсингем предстает человеком, поистине одержимым безопасностью: Бёрли постоянно получал от него строгие указания относительно того, как следует ограничивать свободу его подопечной. Так, ей «не следует ездить верхом и слишком удаляться, но дозволено, если возникнет потребность, совершать прогулку пешком или в карете, с тем чтобы дышать свежим воздухом и предаваться подвижному времяпрепровождению поблизости от дома».

Особо выделяется одно письмо за пышной подписью Елизаветы, пожалуй, самое важное из всех, в котором отразились непростые отношения, сложившиеся на тот момент между двумя королевами. Интересно, что оно адресовано Сэдлеру и сопровождается поручением зачитать его Марии целиком вслух. Такой опосредованный способ общения, по словам Елизаветы, необходим в силу «данного ранее обета не слать ей писем, писанных нашей рукой, до тех пор пока не будет получен отклик от нее более удовлетворительный, чем обычно».

С редкой откровенностью и будто бы на одном дыхании, не задумываясь ни о грамматике, ни о пунктуации, Елизавета подвергает Марию острой критике, отвечая на призыв кузины оставить взаимные «гнев и неприязнь». С тех пор как после резни в Васси (когда в самом сердце владений Гизов были перебиты гугеноты, собравшиеся в амбаре для богослужения) Бёрли отменил встречу «сестер», планировавшуюся в августе или сентябре 1562 года, Мария настаивала на том, что две «британские» королевы могли бы уладить свои разногласия как женщина с женщиной, если бы только их встреча состоялась. На одну из таких просьб Елизавета просила Бёрли зачитать следующий ответ:

О, если бы в прошлом она столь же благоразумно избегала тех поступков, которые вызвали в нас справедливый гнев, сколь теперь она не рада их заслуженным последствиям. Ведь она знает (и здесь мы взываем к ее совести), как рады мы были дружбе с ней, почитая редким и необычайным благословением иметь друга столь близкого по крови и соседству, обращенного к нам всем сердцем, как нам тогда казалось… И равно печально видеть, как все переменилось, и не хочется вспоминать, что привело к такому прискорбному положению вещей, – нам бы хотелось стереть это из истории или, по меньшей мере, из памяти, и чтобы она в самом деле была настолько невинна, как она с таким усердием пытается уверить нас и остальной мир²⁷².

После этих колких замечаний, а также заверений в том, что добрая воля ее не исчерпана, несмотря на «жестокие и опасные замыслы» Марии, Елизавета заявила, что, если Мария все же решит оставить разногласия, одному из ее секретарей будет назначен прием во дворе. Королеву действительно раздирало противоречие: внешне она стремилась держаться холодно, но при этом так же, как ее шотландская кузина, жаждала примирения, мечтая восстановить нормальные отношения, какие пристало иметь двум королевам. Если Мария пожелает протянуть оливковую ветвь, сообщала Елизавета через Сэдлера, королева с радостью рассмотрит любые ее предложения.

Однако начать с чистого листа было непросто. После того как в 1567 году враги Марии в Шотландии вынудили ее отречься от трона и страной начал править от имени ее младшего сына назначенный ими регент, Бёрли неоднократно получал от Марии обращенные к Елизавете просьбы восстановить ее на троне тем или иным образом (возможно, совместно с Яковом), однако решительно отказывался их передавать. Не способствовало делу и то, что Мария настаивала на личной встрече как необходимом условии примирения. Однако в позиции Елизаветы была немалая доля лицемерия: она отказывала своей шотландской кузине в том, о чем в свое время просила сама при в обстоятельствах, до боли похожих на те, в которых теперь находилась Мария. В 1554 году, когда Елизавете угрожал арест по подозрению в соучастии в мятеже Уайетта, она просила о встрече со своей сводной сестрой Марией Тюдор, прежде чем ее уведут в Тауэр. Прося о «лучшем уделе, чем быть осужденной в глазах всех людей до того, как будет решена моя судьба», Елизавета молила Марию дать ей возможность «ответить перед вами, не будучи вынужденной полагаться на ваших советников – прежде чем меня отправят в Тауэр (если то возможно), если не прежде, чем меня осудят»²⁷³.

В апреле 1585 года Сэдлера досрочно освободили от тяготивших его обязанностей. Он позволил Марии выехать на соколиную охоту без должного присмотра и даже (как показывают недавно найденные документы) разрешил ей во время грозы сделать незапланированную остановку в городе Дерби, в доме некой вдовы, где Мария оживленно беседовала с несколькими местными жителями²⁷⁴. Когда Бёрли призвал Сэдлера к ответу, тот описал произошедшее так:

Общение с женщинами в Дерби происходило следующим образом. В зале у вдовы сидела сама почтенная женщина и трое или четверо ее соседей, которых [Мария] поприветствовала кивком головы, а хозяйку – поцелуем, сказав, что ее приезд, несомненно, причиняет той неудобства, однако что она также вдова, а потому полагает, что они найдут общий язык, коль скоро мужья не будут мешать им²⁷⁵.

Елизавета остроумия не оценила, и Марию перепоручили сэру Эмиасу Паулету – строгому кальвинисту, который не тратил зря времени на «глупую жалость» и перевез узницу в Стаффордшир, в замок Чартли, более комфортный для жизни, чем Татбери, но и гораздо строже охраняемый. Суровый и бескомпромиссный Паулет был верным соратником Уолсингема. Будучи также в свое время послом в Париже, он успел пообщаться с несколькими агентами Марии и никогда не сомневался в их дурных намерениях. Яростный сторонник гугенотов и голландских мятежников, Паулет объединил усилия с Уолсингемом, чтобы погубить Марию.

В июле 1586-го, за четыре месяца до того, как Лестера призвали из Нидерландов, Уолсингем начал распутывать клубок, который привел его к заговору с целью убийства королевы. Формально действуя под руководством доверчивого богатого молодого католика Энтони Бэбингтона, заговорщики собирались послать в Чартли отряд кавалерии, чтобы освободить Марию, когда она будет совершать прогулку под охраной. Одновременно с этим шестеро молодых людей – «хороших друзей» Бэбингтона, как он признался Марии в крайне компрометирующем письме, – должны были отправиться к королевскому двору, чтобы расправиться с Елизаветой²⁷⁶.

Опасный заговор действительно существовал, но его участники угодили в ловушку еще в самом начале своего предприятия, когда приняли в качестве курьера сомнительного бывшего семинариста, который оказался агентом Уолсингема. В результате вся их переписка с Марией отправлялась прямо к помощнику Уолсингема, шифровальщику Томасу Фелиппесу. В какой-то момент Бэбингтон начал колебаться и даже был готов пойти на попятную, однако Уолсингем при помощи своих провокаторов вдохнул в заговор новую жизнь, стремясь получить необходимые ему доказательства, чтобы привлечь Марию к суду по Акту о безопасности королевы. Иными словами, вместо того чтобы пресечь опасное начинание на корню, арестовав Бэбингтона и его подельников сразу, как только ему стало известно о заговоре, Уолсингем тайно лил воду на мельницу заговорщиков едва ли не до фатального конца, выказав мастерство выдающегося манипулятора.

Роковым для Марии стал тот момент, когда она продиктовала своим верным секретарям Клоду Но и Гилберту Кёрлу зашифрованный ответ Бэбингтону, в котором спрашивала, «какими средствами шестеро джентльменов собираются осуществить свой план». По мнению сыщиков, это означало, что она поддерживает заговор, предусматривающий убийство Елизаветы. Мария не подозревала, что письмо будет немедленно перехвачено и передано Томасу Фелиппесу.

Фелиппес торжествовал. Перехваченную шифровку он окрестил «кровавым письмом» – теперь можно было схватить Бэбингтона. Но Уолсингем и Фелиппес на этом не успокоились и решили продолжить игру, надеясь добыть дополнительные доказательства. Их план заключался в том, чтобы доставить адресату письмо, немного его подправив. Основной текст остался прежним, но Фелиппес добавил постскриптум, используя тот же шифр. Это был дерзкий, если не сказать наглый, ход – Фелиппес даже сохранил черновик составленной им шифровки в своем архиве²⁷⁷. Однако уловка не удалась. Увидев, что ему предлагают раскрыть «имена и качества» шестерых джентльменов и их соучастников, Бэбингтон почуял неладное, сжег письмо и скрылся бегством. Через десять дней его нашли с обрезанными волосами и измазанным сажей лицом в сарае – он маскировался под крестьянина²⁷⁸.

Уолсингем передал Елизавете досье с материалами заговора, однако она пребывала в нерешительности. Как и Бёрли, она беспокоилась, что с утратой оригинала «кровавого письма» у обвинения не будет надлежащей полноты доказательств. Однако Уолсингем предложил блестящую идею – арестовать секретарей Марии. Он отвел их в свой лондонский дом на Ситинг-лейн, где предъявил им искусную подделку: тщательно реконструированное сгоревшее письмо, написанное по памяти тем же шифром, без постскриптума. После череды долгих допросов, доведенные до предела физической и психологической выносливости, Кёрл и Но признались, что это и есть то самое письмо Бэбингтону, которое продиктовала им Мария. Затем Уолсингем то ли положил копию «кровавого письма» перед Бэбингтоном, то ли попросил по памяти подтвердить его содержание – так или иначе, Бэбингтон не стал хитрить и подтвердил подлинность текста, что странно, учитывая отсутствовавший в нем поддельный постскриптум²⁷⁹.

В сентябре 1586 года со всей подобающей случаю помпой Бэбингтона повесили. Его земли Елизавета передала Уолтеру Рэли, чтобы помочь тому выплатить долги после неудачной экспедиции на Роанок²⁸⁰. Она знала, что вскоре Бёрли потребует от нее назначить комиссию для рассмотрения доказательств против Марии. Это был лишь вопрос времени. Одобрив в парламенте Акт о безопасности королевы, она отрезала себе пути для отступления: закон есть закон, и раз он принят, его необходимо исполнить. Согласившись наконец назначить членов комиссии, Елизавета утешала себя мыслью, что, даже если комиссия признает вину Марии, по условиям закона она сможет отказаться от утверждения вердикта.

Она знала, что одно цареубийство всегда открывает двери для следующего, а цареубийство, санкционированное парламентским законом, изменит лицо британской монархии навсегда. Стремление сделать правителя подотчетным парламенту может войти в обыкновение, в какой-то момент возникнет идея, что провозглашать и низвергать королей могут выборные представители народа, а значит, навсегда потускнеет гамлетовская истина – «святыней огражден король»²⁸¹.

Суд над Марией проходил в парадном зале замка Фотерингей в Нортгемптоншире, в присутствии местного дворянства и длился четыре дня – с 12 по 15 октября 1586 года. Мария неоднократно выражала возмущение происходящим и, по мере того, как озвучивались все новые факты, свидетельствующие о ее виновности, становилась все более и более удрученной. Поняв, что вся ее тайная корреспонденция перехватывалась агентами полиции, она более не могла скрывать чувств и в предпоследний день покинула зал в слезах. Однако, несмотря на тяжкие переживания, она не теряла остроты ума и призвала Уолсингема к ответу за подозрительную полноту доказательств. «Подделать шрифт и почерк, – заявила она, – не такая уж трудная задача». Таким образом, ей удалось раскусить методы Уолсингема, хотя она и не знала подробностей уловки с поддельным постскриптумом²⁸².

Комиссия собралась вновь 25-го числа в Вестминстере в Звездной палате и повторно рассмотрела весь объем доказательств. Марию признали виновной заочно. Но, когда Бёрли призвал Елизавету провозгласить вердикт, скрепив его большой государственной печатью, она оцепенела от страха, что казнь Марии подорвет идеал монархии, и, придя в ужас от этой мысли, отказалась. В ее глазах королева, даже низложенная своими подданными или парламентом, все еще была королевой. Будучи помазанной и коронованной, она обладала неприкосновенностью, лишить ее которой не властен был никто.

Однако 4 декабря, под непрестанным давлением Бёрли, Елизавета скрепя сердце согласилась на заверение и провозглашение обвинительного вердикта. Теперь перед ней встала новая дилемма – творение ее собственных рук. Добившись того, чтобы парламент включил в закон пункт, определяющий порядок возмездия («в силу настоящего закона и согласно соответствующим распоряжениям Ее Величества»), она оказала себе медвежью услугу. Выполнила ли она все свои обязательства перед законом тем, что назначила комиссию, а затем заверила и провозгласила ее вердикт, предоставлявший любому из подписавших Договор ассоциации законное право убить Марию? Или же ей необходимо – о ужас! – буквально подписать смертный приговор своей кузине? После откровений о заговоре Бэбингтона она и сама желала смерти Марии, но все же предпочла бы, чтобы заговорщица приняла смерть от руки частного лица и ей не пришлось бы самой ее убивать.

Поэтому слова Уолсингема о том, что Елизавета должна подписать смертный приговор Марии, вызвали у королевы ярость. Через двенадцать дней после заверения и провозглашения обвинительного вердикта Уолсингем покинул Лондон в прескверном расположении духа, сказав Бёрли: «Немилость Ее Величества меня ранила настолько, что я не могу здесь более оставаться»²⁸³. После Рождества ситуация не улучшилась – Уолсингем сообщил, что болен. «Печаль моя, – заявил он, – породила во мне опасную болезнь». Доктор Бейли – один из личных врачей Елизаветы, каждый месяц заказывавший у ее аптекарей пополнение запаса лекарств и мазей, – это подтвердил²⁸⁴.

Болезнь Уолсингема была настоящей. Еще с тех пор, как он служил послом в Париже в начале 1570-х, он страдал инфекциями мочевых путей, которые то и дело обострялись и приносили ему тяжелые мучения. Без антибиотиков, известных в наши дни, у него не было другого выбора, кроме как стиснуть зубы и терпеть.

Уильям Дэвисон, вернувшийся к тому времени из Нидерландов и принесший присягу как главный секретарь и тайный советник Елизаветы, сказал Бёрли, что королева никогда не подпишет смертный приговор Марии, «если только ее не вынудит к тому сильнейший страх»²⁸⁵. У Бёрли на этот случай был прием, который он уже пускал в ход, когда Елизавета не соглашалась с его мнением раньше. Он пустил слух, что в Уэльсе высадились испанские войска, и донес об этом королеве. Затем Бёрли с Уолсингемом явились ко вновь назначенному послу Франции Гийому де л’Обепину, барону де Шатонёф в его дом на Бишопсгейт-стрит в компании Лестера и Хэттона. Шантажом они принудили дипломата к сговору: он согласился «обнаружить» коварный план об убийстве королевы, который в действительности был раскрыт еще два года назад и никакой угрозы не представлял²⁸⁶. По данным полиции, заговорщики под предводительством сомнительного персонажа по имени Майкл Муди (слуги сэра Эдуарда Стаффорда) обсуждали, как разместить бочки с порохом в комнате под спальней Елизаветы, чтобы взорвать ее, либо отравить ее, обработав ядом туфлю или стремя. Шатонёф был вынужден принять участие в обмане, поскольку Генрих III к тому моменту так сильно опасался де Гизов, окруживших его в Париже, что не осмеливался ставить под угрозу свои отношения с Англией²⁸⁷.

Получив от Бёрли совет удвоить личную охрану, Елизавета на время поддалась давлению. В среду 1 февраля 1587 года, будучи в Гринвичском дворце, она послала за Дэвисоном и попросила его привезти с собой экземпляр смертного приговора, тщательно составленного Бёрли несколько недель тому назад. В приговоре Бёрли призывал к скорейшему исполнению правосудия над женщиной, представляющей «несомненную угрозу» для Елизаветы и для «государства, а также для Евангелия и истинной веры Христовой»²⁸⁸. Когда он прибыл, она потребовала перо и чернила и поставила под документом свою подпись. Затем она приказала Дэвисону хранить документ при себе и не показывать его никому до тех пор, пока лорд-канцлер не поставит на нем свою печать. И напоследок еще пошутила. Уолсингем оправлялся от болезни у себя на Ситинг-Лейн, и Елизавета с усмешкой сказала Дэвисону, что ему следует посетить Уолсингема и сообщить, что она подписала злосчастный приговор, потому что «этой “печали” ему уже не выдержать»²⁸⁹.

И Елизавета, и Уолсингем любили блеснуть едким словцом. В предположении о том, что Уолсингем может скончаться от горя, узнав о скорой смерти Марии, сквозит мрачная ирония. Но за шутками Елизаветы стояли вполне серьезные намерения. Следующее, что она сделала, – передала через Дэвисона приказ Уолсингему написать от своего имени письмо тюремщику Марии Эмиасу Паулету и потребовать, чтобы тот расправился с узницей. Это был отчаянный ход. Паулету предписывалось, действуя в частном порядке, предать шотландскую королеву «справедливой смерти» без приговора и тем самым совершить «суровое возмездие» по праву подписавшего Договор ассоциации, а значит, взять на себя риск возможной кары, причем вполне возможно, что от руки самой Елизаветы²⁹⁰. Паулет мудро отказался, назвав план «бесчестным и опасным» и прозорливо предвидя, что Елизавете вскоре понадобится козел отпущения.

Вскоре после посещения Уолсингема Дэвисон совершил ошибку, катастрофический характер которой он осознал лишь позднее. Несмотря на указание Елизаветы хранить приговор при себе и никому его не показывать, он позволил ознакомиться с ним Бёрли и Лестеру. Тотчас поняв огромное значение документа, они приказали Дэвисону в тот же день отправиться к лорд-канцлеру за печатью.

Однако следующим утром, чуть позже десяти, Елизавета прислала Дэвисону записку, в которой сказала, что, если приговор еще не заверен, с этим делом следует повременить. В глубоком смятении секретарь поспешил в кабинет Ее Величества, чтобы предупредить, что документ уже скреплен печатью. Королева едва слышно пробормотала что-то о «неуместной спешке», а затем (по словам Дэвисона) сказала, что не желает более, чтобы ее тревожили этим вопросом.

Дэвисон был слишком опытен, чтобы не распознать тревожные сигналы. Он заверил экземпляр приговора, но что с ним делать? Он тут же поделился своими сомнениями с Хэттоном, который, в свою очередь, посоветовался с Бёрли. Действуя по собственной инициативе, первый министр тщательно допросил Дэвисона, а на следующий день созвал неофициальное совещание десяти членов Тайного совета в своем доме. Расставаясь с Дэвисоном, Бёрли приказал отдать ему заверенный печатью приговор на хранение, что тот и исполнил.

Теперь, когда смертный приговор был скреплен печатью, подписан и находился в его руках, Бёрли тешил себя самодовольной мыслью, что все так же может навязывать Елизавете свою волю, как не раз делал это в прежние годы. На неофициальном собрании Тайного совета 3 февраля он зачитал приговор вслух, а затем убедил остальных участников, что Роберт Бил, один из клерков Тайного совета и свояк Уолсингема, должен как можно скорее отправиться в Фотерингей, «не тревожа Ее Величество более этим вопросом». О казни Марии не было велено докладывать, пока «все не будет кончено». Наутро тексты сопроводительных писем, подготовленных Бёрли для Эмиаса Паулета и членов комиссии, которые будут участвовать в церемонии в парадном зале замка Фотерингей, были зачитаны вслух, утверждены и переписаны начисто. Бёрли взял со всех участников клятву держать все происходящее в тайне, дал им подписать протокол заседания, после чего отправил Роберта Била в Ситинг-Лейн за подписью все еще отлеживавшегося Уолсингема. В протоколе говорилось, что заседание было проведено с целью оказания «особой услуги Елизавете в интересах безопасности Ее Королевского Величества и мира во всем Ее королевстве»²⁹¹.

Той ночью Елизавета проснулась от кошмара и сказала, что видела смерть Марии. Ее верная родственница и фрейлина Дороти Стаффорд, чей черед был спать рядом на тюфяке для прислуги, отметила, что ей также приснился кошмар²⁹².

Наутро королева вновь послала за Дэвисоном и сообщила ему об этом странном «знаке». Согласно клятве, взятой с него Бёрли на неофициальном совещании Тайного совета, Дэвисон ответил уклончиво, никоим образом не упомянув, что приговор уже отправлен в Фотерингей. Позднее он утверждал, не очень убедительно, что говорить больше казалось ему бессмысленным: якобы он думал, что Елизавете о произошедшем уже доложили советники более высокого ранга.

Так или иначе, кошмар мучил Елизавету не только во сне, но и наяву: пытаясь найти способ предать Марию смерти, не предав при этом свои сокровенные идеалы и не подорвав святость монархии, она впадала в ступор. Затем заработал инстинкт выживания, как в 1560 году, когда до нее дошли вести о подозрительной смерти первой жены Лестера, Эми Робсарт. Чтобы защитить свою репутацию, она решила не подавать виду – это была игра в покер с самыми высокими на свете ставками.

Решив, что не позволит Бёрли себя переиграть, и хорошо зная его методы, она начала морально готовиться к тому, что будет, если окажется, что Бёрли отправил подписанный смертный приговор в Фотерингей тайно от нее. Она могла бы отрицать, что ей что-либо известно, если бы не одно «но»: Дэвисон. Правда, она могла заявить, что стала жертвой придворного заговора. Разве не вызвала она Дэвисона к себе после подписания приговора и не потребовала помедлить с печатью? Разве не приказывала она ему держать документ при себе и ни при каких условиях с ним не расставаться? О том, что она также приказала «не тревожить ее», она предпочла забыть. Если же, как она надеялась, ее кузину казнят по условиям Договора ассоциации, она могла обвинить Паулета и снять с себя любую ответственность за это событие, которое по-прежнему являлось в ее глазах ужасающим актом цареубийства.

В роковой день Елизавета выехала на встречу с португальским дипломатом, а потому едва ли не последней при дворе узнала о смерти Марии. Казнь состоялась чуть позже девяти утра в среду 8 февраля. Как назло, у палача сдали нервы: он не мог отделаться от мысли, что женщина перед ним – помазанная королева, и руки ходили ходуном. В результате он смог выполнить свою обязанность только с третьего раза. Первый удар топора даже не попал по шее, придясь по затылку Марии. Второй рассек ей шею, но не полностью, и палачу пришлось использовать топор как тесак, чтобы разрезать оставшиеся ткани, пока кровь обильно хлестала во все стороны. Мария умерла в муках. Потрясенный свидетель записал, что «ее губы двигались добрую четверть часа после того, как голову сняли с плеч»²⁹³.

Новости разнеслись быстро. Бёрли и Хэттон узнали о произошедшем еще до рассвета, Шатонёф – к полудню, а к трем часам дня забили все колокола Лондона и на улицах зажглись костры. Когда вечером Бёрли наконец рассказал обо всем королеве, она «тяжело вздохнула», но в остальном сохраняла внешнее безразличие²⁹⁴.

Однако это напускное равнодушие длилось недолго. В пятницу 10-го спящий дракон проснулся. Отказавшись говорить с Бёрли напрямую и используя в качестве посредника Хэттона, Елизавета яростно обрушилась на участников секретного совещания Тайного совета, «возлагая вину в целом на их, но по преимуществу на мои плечи, – писал Дэвисон, – поскольку, как она с возмущением заметила, я выпустил документ из своих рук, тем самым предав доверие, которого был удостоен».

Тем же вечером или следующим Елизавета призвала советников – всех, кроме Лестера, который благоразумно решил отсутствовать, – в зал для приема гостей, где бранила их за предательство. Бёрли и Дэвидсону за их роль в приведении приговора в исполнение досталось больше всех, «ибо она настаивает, что давала указания об обратном». В результате Дэвисона было приказано поместить в Тауэр. Советники пали на колени, умоляя о пощаде, но тщетно²⁹⁵.

Через неделю Дэвисона отвезли в Тауэр на телеге, даже несмотря на то, что он был болен. По словам Роберта Била, Бёрли избежал подобной участи лишь потому, что Елизавета сочла, что это его убьет. Не вполне еще осознавая грозящую ему опасность, Бёрли принялся писать ходатайство от лица себя самого и своих коллег, набросав два разных варианта²⁹⁶. В процессе подготовки второго произошла некая метаморфоза. Если формулировки в начале первого варианта ясно давали понять, что вина является общей, то к концу второго вся вина уже возлагалась на плечи несчастного Дэвисона. Бёрли также провел систематическую чистку архивов. Так ему удалось найти и сжечь документы, которые он составлял или правил своей рукой, в частности черновики распоряжений, направленных членам комиссии в Фотерингее и Эмиасу Паулету²⁹⁷. Инстинкт самосохранения был не только у Елизаветы.

Дэвисону сильно повезло избежать виселицы. Елизавета собрала коллегию судей, чтобы выяснить, возможно ли отдать подобное распоряжение в рамках королевской прерогативы, минуя судебные процедуры, и, страшась ее гнева, некоторые судьи ответили утвердительно. Жизнь Дэвисону спас храбрый лорд Бакхёрст. Троюродный брат королевы, истый протестант и близкий соратник Бёрли, он был удостоен должности тайного советника за верную службу Елизавете не так давно. Он не участвовал ни в суде над Марией, ни в исполнении смертного приговора. Взяв волю в кулак, он сказал королеве в лицо, что ей необходимо подумать о том ущербе, который понесет ее репутация, если когда-нибудь станет известно, что она повесила своего несчастного секретаря, несмотря на то, что на приговоре, который он так опрометчиво выпустил из своих рук, была ее подпись и печать. Если королева настоит на том, чтобы предать Дэвисона смерти, осмелился заявить Бакхёрст, она будет выглядеть убийцей²⁹⁸.

Елизавета отказалась от этой идеи. Но, вспомнив о том, что она действительно подписала приговор, и задавшись вопросом, что с ним стало, она также решила прочесать архивы, после чего оригинал подписанного смертного приговора, доставленный Робертом Билом в Фотерингей, таинственным образом исчез. Поскольку из записей Била следует, что он аккуратно сохранил этот документ среди документов Тайного совета для ратификации в парламенте, можно предполагать, что исчезновение его не было случайным. Сегодня он известен только благодаря двум копиям, которые наскоро сделал сам Бил перед тем, как отправиться в Фотерингей.

Кто же оказался в выигрыше? Бёрли, достигший своей давней цели – исключить католичку Марию из числа претендентов на трон, и заодно блестящим образом показавший, что советники-мужчины при дворе женщины-монарха могут действовать в обход ее воли, когда она проявляет нетвердость? Или же Елизавета, присмирившая своих советников и сделавшая то, что, по ее мнению, надлежало рано или поздно сделать, но так, чтобы – по крайней мере, в ее собственных глазах – сохранить невредимым высочайший идеал благословенной монархии?

Все же, как ни посмотри, победа осталась за Елизаветой. Дэвисон предстал перед Звездной палатой – самым грозным судом страны, действующим на основании королевской прерогативы. Поскольку дело касалось толкования желаний королевы и слово Дэвисона взвешивалось против ее слова, шансов на серьезную защиту у него не было. Он понял, что его спасение – держать язык за зубами, и заявил судьям, что «не желает, чтобы его понуждали разглашать тайные речи, имевшие место между ним и королевой». Он также избегал любого упоминания того факта, что Елизавета требовала от Паулета казнить Марию. Кроме того, он так и не раскрыл публично того факта, что участники собрания в доме Бёрли поклялись держать свои действия в тайне от королевы²⁹⁹.

Для того чтобы спасти свою шкуру, Бёрли пришлось не просто лгать, но и давать ложные показания в суде. Накануне слушаний он и другие советники подали в Звездную палату официальное заявление, в котором на Дэвисона вешали всех собак: это он созвал неофициальное заседание Тайного совета, это он зачитал смертный приговор вслух, это он писал письма и распоряжения в Фотерингей, и, самое главное, это он убедил всех в том, что Елизавета желает привести приговор в исполнение. Хотя вернее будет сказать, что ложные показания дали девять из десяти членов Тайного совета: Уолсингем проявил благородство и отказался подписывать заявление, тем самым ненадолго поставив свою карьеру под угрозу³⁰⁰.

После изнурительного четырехчасового процесса Дэвисону был назначен штраф в 10 000 марок (более 6 млн фунтов по сегодняшним ценам) и тюремное заключение по усмотрению королевы. Такой огромной суммы у него не было, но штраф истребован не был, и через год его тихо отпустили из Тауэра. Жалованье ему продолжало выплачиваться, но от обязанностей он был отстранен навсегда³⁰¹.

Бёрли также не вышел из этой истории без потерь: Елизавета отлучила его от двора. В марте ему была дана краткая аудиенция, но даже к 1 июня Елизавета все еще отказывалась иметь с ним дело, называя его «предателем, лживым притворщиком и подлецом». Чуть позже, в том же месяце, она немного смягчилась, согласившись нанести ему визит во дворец Теобалдс – великолепный загородный дом в Хартфордшире, где в 1570-х годах останавливалась не менее трех раз – по пути в дворцы Оутлендс и Ричмонд³⁰². Однако их отношения так и не вернулись в прежнее русло. Елизавета жестоко унизила Бёрли, преподав ему урок, который он никогда не забудет: она больше не неопытная девушка, которой он мог манипулировать, – она его королева. И уж во всяком случае, она не «всего лишь женщина», с чьим мнением можно не считаться. Все зависит от ее расположения, которое, как он теперь понял, легко потерять³⁰³.

После того как Звездная палата вынесла Дэвисону приговор, Елизавета сочла, что достаточно защищена от обвинений в убийстве королевской особы в глазах европейских монархов. В письме Якову VI, сыну Марии, которому вскоре исполнялся двадцать один год, в связи с чем он заявлял о наступлении своего совершеннолетия, она изображала саму невинность. Вся история, утверждала она, была «трагической ошибкой»³⁰⁴. Поскольку излагать подробности на бумаге было «слишком утомительно», она также отправила к нему Роберта Кэри, которого ласково звала «Робин», – младшего из сыновей лорда Хансдона («Гарри»), – чтобы тот изложил детали устно. Кэри впервые встретился с Яковом, когда сопровождал Уолсингема в его дипломатической миссии в Шотландию в 1583 году, и тогда он произвел на молодого короля благоприятное впечатление, но в этот раз Яков запретил ему пересекать границу ради его собственной безопасности и вынудил передать извинения королевы, адресованные Якову, двум его советникам³⁰⁵.

Елизавета не жалела слов, чтобы заверить Якова в своей невиновности. «Мне вовсе не свойственен тот низкий ум, что из страха перед кем-либо из живущих или даже монархом откажется от действия, которое полагает должным, а совершив его, будет это отрицать, – писала она. – Такая подлость чужда моей крови, и моему уму чужд такой порок. Королям пристало действовать открыто, и я никогда не буду скрываться за маской притворства, но буду показывать свои действия такими, какие они есть». Если бы она намеревалась казнить его мать в Фотерингее, – лгала Елизавета в письме, – она бы «никогда не стала перекладывать ответственность за это на плечи других»³⁰⁶.

К моменту написания письма Елизавета уже решила, что отныне будет действовать сама и, насколько это будет от нее зависеть, не позволит советникам втянуть себя в противные ей предприятия. Исход истории с Марией доставил ей смешанные чувства. Принеся в жертву Дэвисона, она сумела подчинить Бёрли и его соратников своей власти, что не удавалось ей раньше. Но победа дорого ей обошлась. Что бы она ни говорила себе и другим, в Фотерингее была убита помазанная королева. Елизавете придется научиться договариваться со своей совестью и двигаться дальше, оставив прошлое в прошлом. Но это окажется непросто: обстоятельства, окружавшие казнь ее кузины, оставили глубокие шрамы на ее психике. Эти события стали поистине «армадой ее души».

5
Не воительница

После смерти Марии Филипп II был более чем решительно настроен на присоединение Англии к владениям испанской короны. Начиная с мая 1585 года, когда уже был наложен запрет на погрузку и разгрузку английских и голландских судов в испанских портах, Филипп думал о том, чем ответить на решение Елизаветы послать графа Лестера для оказания военной помощи Нидерландам. В январе 1586 года он провел совещание с одним из своих ведущих военачальников маркизом де Санта-Крусом – участником морского сражения при Лепанто 1571 года. Маркиз получил задание составить тайный отчет, в котором будет прописано все необходимое для полномасштабного завоевания Англии.

Если бы Филипп II просто помог папе римскому и иезуитам в деле свержения Елизаветы, это только укрепило бы права Марии Стюарт и ее родственников де Гизов на английский престол, что совсем не отвечало его интересам. Ситуация поменялась незадолго до цареубийства в Фотерингее, когда Мария решила пересмотреть свою волю. Назвав Филиппа своим династическим преемником, она лишила права наследования своего сына Якова. Восстановить это право он мог только в том случае, если бы отрекся от протестантской веры, в которой его воспитали в Шотландии враги королевы³⁰⁷. Но он отрекаться не собирался, потому что незадолго до того, как граф Лестер высадился в 1585 году в Нидерландах, Елизавета «подкупила» подверженного влияниям Якова. В результате он выбрал ее, а не испанского короля себе в союзники³⁰⁸.

Соглашение между Яковом и Елизаветой было скреплено печатями в 1586 году, и с тех пор он получал английское пособие: королева платила ему щедрые 5000 фунтов в год (по современным меркам – 5 млн фунтов)³⁰⁹. Более того, Елизавета впервые была готова признать его законным королем Шотландии. Она писала ему добрые письма собственной рукой, указывая адресата на французском: Mon bon frère, le Roy d’Écosse (Мой добрый брат, король Шотландии). Она даже не скрывала от него, что допускает возможность (пусть весьма отдаленную и неопределенную) наследования им английского престола, но только при условии, что он останется протестантом и в целом будет вести себя надлежащим образом³¹⁰.

В Риме же новый папа Сикст V, известный своим недоверием к Испании и склонностью в гневе кидаться посудой, ждал от Филиппа II подвигов в защиту Божьей славы и авторитета папства. Один из планов папы состоял в свержении Елизаветы и возведении на ее место Якова, предварительно обращенного в католичество. Раздраженный Филипп приказал своему послу в Ватикане графу Оливаресу довести до сведения папы, что свержение Елизаветы он поддерживает, но отдавать английский трон Якову не собирается. Король Испании даже обмолвился, что скорее посадит на английский престол свою старшую дочь, инфанту Изабеллу Клару Евгению³¹¹.

Уверенный в том, что Франция не будет вмешиваться (потому что король Генрих III и на своем-то троне сидел не очень прочно), Филипп начал собирать в Севилье, Лиссабоне и Кадисе морские силы, которые в будущем получат имя Великой, или Непобедимой, армады. На тот момент его сведения о планах Елизаветы были неполными и устаревшими, однако к весне 1587 года Бернардино де Мендоса, испанский посол в Париже, нанял нового шпиона, который действовал под кодовым именем «Джулио», или «Хулио»³¹².

Любопытно, что о существовании этого «Джулио» и масштабе проделанной им работы стало известно – благодаря обнаружению тайных депеш Мендосы – лишь спустя четыреста пятьдесят лет³¹³. Выяснилось, что под именем «Джулио» скрывался не кто иной, как сэр Эдуард Стаффорд, английский посол в Париже. Имя Стаффорда попало в списки подозреваемых еще в 1899 году, однако понадобились современные электронные технологии, чтобы путем перекрестной корреляции проверить сотни упоминаний и установить идентичность. Подкупив Стаффорда, Мендоса красиво отомстил за свое изгнание из Англии после раскрытия заговора Трокмортона. В течение примерно полутора лет Стаффорд должен был передавать самые секретные данные о дипломатических и военных планах Елизаветы, получая за это регулярные платежи в размере от 500 до 2500 золотых эскудо (187 000 и 937 000 фунтов соответственно в пересчете на современные деньги), которые позволяли ему выплачивать многочисленные карточные долги.

Впрочем, мотивацией Стаффорда были не только деньги. Он был обижен на Елизавету за то, как издевательски она отреагировала на его брак с леди Дуглас Шеффилд. К тому же он надеялся занять высокий пост в послеелизаветинской, «испанской» Англии. Уолсингем подозревал Стаффорда. В течение нескольких месяцев он перехватывал его письма к матери, Дороти Стаффорд, ведающей гардеробом королевы. Но Стаффорд был ловок: он хитроумно заметал следы, порой специально дезинформируя Мендосу. И без железобетонных доказательств Уолсингем не мог арестовать королевского посла и сына одной из ее наперсниц.

В марте 1587 года сэр Фрэнсис Дрейк, английский чудо-мореплаватель и гроза испанских судов, уговорил колеблющуюся Елизавету выделить ему четыре королевских военных судна и два пинаса для набранной им команды из примерно двадцати вооруженных морских торговцев. Он просил у королевы полный карт-бланш, обещая сделать все возможное, чтобы ослабить военно-морскую мощь Испании, и в конце концов Елизавета дала свое согласие. В частности, Дрейк собирался патрулировать иберийское побережье, грабя суда, приходящие из Ост- и Вест-Индии.

Уолсингем не хотел, чтобы эта секретная информация попала к «Джулио», и поэтому целых три недели не сообщал Стаффорду о миссии Дрейка³¹⁴. И вдруг все резко поменялось. Едва флотилия Фрэнсиса Дрейка отплыла из Плимута, Елизавета издала указы, которые отменяли предыдущие. Взвесив все «за» и «против» открытой войны с Испанией, королева решила пойти на попятную и просить герцога Пармского о мире. Поэтому она приказала запретить Дрейку грабить испанские порты и суда и вообще проявлять какую-либо враждебность вблизи испанских земель. Единственное, что ему дозволялось, – нападать на идущие из Азии и Нового Света суда Филиппа в открытом море³¹⁵.

Однако до Дрейка новый указ не дошел. Вестники должны были прибыть в Плимут 9 апреля, но оказались там на неделю позже. К тому времени герцог Пармский уже принял – хотя и с благоразумной осторожностью – предложение королевы³¹⁶. Поэтому дерзкое нападение Дрейка на Кадис 19 апреля королеву не обрадовало, а разозлило. Во время головокружительной атаки, позднее названной «опалением бороды испанского короля», корабли Дрейка вошли во внутреннюю акваторию порта под французскими (или голландскими) флагами. В итоге отважный мореплаватель сжег и потопил около тридцати испанских судов, а затем нагло пополнил запасы на складах короля Филиппа. Отплыв к Азорским островам – месту сбора испанских судов, идущих из Нового Света и Ост-Индии, – Дрейк получил от судьбы ценный подарок, а именно португальский галеон «Сан-Фелипе», под завязку груженный фарфором, шелком, бархатом и пряностями, а также везущий немного драгоценных камней и нескольких рабов.

Подвиги Дрейка королеву, мягко говоря, не обрадовали. На тот момент она хотела мира – не войны. Недавно открытые в Брюсселе архивы, в которых хранятся записи переговоров с герцогом Пармским, подтверждают, что Елизавета никогда не была и не хотела быть королевой-воительницей, несмотря на то что викторианская историография поддалась искушению таковой ее представить³¹⁷. В общем и целом Елизавета одобряла боевые действия против Филиппа II в Нидерландах и даже разграбление судов в открытом море, особенно если подобные меры были ответом на испанскую агрессию. Однако она вовсе не хотела масштабной войны всех стран Северной Европы против Испании, которая теперь казалась, как никогда, неизбежной, а уж тем более высадки испанских войск на английской земле. Подбодренная оптимистичными предсказаниями Джона Ди, чьими услугами также пользовались Бёрли и Лестер, она верила в то, что мир все-таки достижим³¹⁸. Цена могла оказаться высокой, но другого способа погасить разгорающийся пожар, который грозил охватить целые страны и народы, Елизавета не видела. Не желая верить в то, что Филипп II действительно решился на полномасштабное завоевание Англии, она убедила себя в том, что в глубине души король Испании тоже хочет мира³¹⁹.

Иначе рассуждали Бёрли и Уолсингем. Оба убеждали королеву в том, что пришла пора готовиться к войне, а не тратить время и силы на уже бесполезные дипломатические ухищрения. Но она не желала никого слушать. Еще не простив ни тому ни другому казнь в Фотерингее, она только ворчливо отпиралась. Елизавета отказалась устраивать военные сборы и морские учения, ибо не хотела, чтобы кто-то усомнился в ее стремлении к миру. Возвратившемуся из экспедиции Дрейку было приказано вывести все суда в резерв.

На две недели прикованный к постели подагрой (от которой с годами он страдал все чаще), Бёрли постоянно думал о том, что любое промедление и бездействие будет на руку герцогу Пармскому. Он увещевал королеву, пытаясь убедить ее в том, что мирные переговоры герцог использует для усыпления ее бдительности. В качестве же лорд-казначея Бёрли беспокоился о том, что казна пуста, однако Елизавета отказывалась принимать меры по ее наполнению. В ответ на посланный им письменный протест королева во всеуслышание назвала своего министра «старым маразматиком»³²⁰.

Агент «Джулио» пересказывал Мендосе, как Елизавета резко осадила Бёрли, заявив, что некоторые вопросы она вполне способна решать самостоятельно, например «решение обезглавить королеву Шотландскую». Спустя тридцать лет с момента прихода к власти она наконец показала своему первому министру, что женщина-правитель может сама принимать решения, верные или нет, и никто не смеет их оспаривать. Уолсингем был не столь уступчив. Он горько жаловался, что «буде королева полагалась только на свою волю, ее и всех остальных ждали бы крах и крушение»³²¹.

Елизавета настаивала на проведении мирной конференции в Эмдене в Нижней Саксонии³²². Она хотела, чтобы посредником между ней и Филиппом выступил король Дании и Норвегии Фредерик II. Предварительными переговорами в Брюсселе занимался верный ей Андреас де Лу. Одним из наставников юной Елизаветы в древнегреческом и латыни был датчанин, и она питала привязанность к этой северной стране³²³. Впрочем, герцог Пармский предложение отверг, во многом потому, что король Фредерик был лютеранином. Последние месяцы 1587 года прошли в бесплодных спорах, по большей части о том, где должна состояться пресловутая встреча³²⁴.

Не надеясь ни на что хорошее с самого начала, Бёрли жаловался Андреасу де Лу, что «единственная причина, по которой Ее Величество продолжает вести эти переговоры», – репутация герцога Пармского, известного как человек чести³²⁵. В свою очередь, граф Лестер, еще не залечивший раны после стычек с войсками Фарнезе, был в ужасе от легковерия королевы. «Замечательный мирный договор, когда мы безоружны и бессильны, а испанская армия сильна как никогда!»³²⁶ – яростно возмущался граф.

Опасаясь надвигающейся катастрофы, Лестер собрал всю свою отвагу в кулак. Приблизительно 7 ноября во время личной встречи с королевой он попытался убедить ее в насущной необходимости готовиться к войне с Испанией. Он умолял королеву предоставить карт-бланш Дрейку на строительство и подготовку необходимого числа военных судов. Они ругались так долго, что угольки от тех огненных споров тлели еще в Рождество. В одиннадцать часов вечера в День подарков Елизавета потеряла контроль над собой. Она обрушилась на своего фаворита с бранью – даже руки пошли в ход: «Мне надлежит сберечь мир с Испанией любой ценой!» Лестер напомнил ей, что Дрейку удалось нанести серьезный ущерб испанскому флоту, имея в распоряжении всего пять кораблей, на что Елизавета (вполне разумно) ответила, что при всей отваге и ловкости Дрейка он никогда не участвовал в открытых морских сражениях. Она едко заметила: «Он не нанес ущерб врагу, но лишь опозорил его, поставив под угрозу отношения между двумя странами»³²⁷.

Вечером 2 февраля 1588 года – на Сретенье Господне – перед тем как отправиться в Гринвичский дворец на премьеру комедии Джона Лили о человеке на Луне – Елизавета послала гонца со срочным письмом к ее союзникам в Голландии³²⁸. Ему было приказано передать надиктованные лично королевой заверения в том, что какие-либо переговоры между ней и герцогом Пармским всего лишь слухи. Она сожалела (получилось ли у нее изобразить искренность?) о том, что «подобная злокозненная молва» дошла до их ушей³²⁹.

Но все это были суетливые метания. Не прошло и месяца, как Елизавета – к вящему разочарованию голландцев – официально вступила в мирные переговоры с герцогом Пармским. Ее сторону представляли пять эмиссаров во главе с герцогом Дерби. Сначала в Остенде, а потом в соседнем Бурбуре герцог Дерби сел за стол переговоров с представителями герцога Пармского.

В этом деле Елизавета не хотела ни с кем советоваться, и Бёрли было разрешено внести лишь незначительные поправки в королевские указания. Дерби должен был настаивать на установлении перемирия с Испанией, относящегося к любым территориям Британских островов. И ради достижения этого перемирия предписывалось терпеть и унижение, и бесчестие. Позже, после оказанного Генеральными штатами давления, Елизавета также прибавила к своим требованиям установление религиозной терпимости в Нидерландах на десять (впоследствии сокращено до двух) лет. Впрочем, Филипп II никогда официально не поручал герцогу Пармскому вести переговоры от его лица, и поэтому все, что тот мог обещать, – на время прекратить нападения на английские войска в Нидерландах. Один из представителей герцога зловеще отметил: «Меж тем никакой закон не может запретить королеве Англии завоевать Испанию, а королю Испании – завоевать Англию»³³⁰.

Мирные переговоры провалились. Они были обречены с самого начала. Ведь Елизавета не знала, что «Джулио» раскрывал Мендосе, а Мендоса – герцогу Пармскому все продуманные ею дипломатические ходы, а также передавал им опасения Уолсингема, касающиеся неготовности Англии к войне³³¹. Королева же не отступала. Даже когда герцог Пармский сказал, что Филипп никогда не согласится на общее перемирие, она приказала Дерби продолжать переговоры. Недавно обнаруженные в Брюсселе документы подтверждают, что она надеялась на мирное урегулирование еще 20 июня, спустя месяц после того, как испанский флот, насчитывающий 140 кораблей, вышел из Лиссабона в открытое море. Великая армада направлялась в сторону Ла-Манша³³².

Командование Армадой Филипп доверил тому же человеку, который занимался ее созданием, маркизу де Санта-Крусу, но в январе 1588 года обрушившаяся на Лиссабон эпидемия тифа унесла жизнь маркиза и сотни его людей. На смену ему был назначен герцог Медина-Сидония. Несмотря на то что новоизбранный предводитель Армады жаловался на слабое здоровье и отсутствие подобного опыта, для этой операции он подходил. Практичный, волевой военачальник, с самого начала участвовавший в разработке всей операции, он также обладал теоретическими знаниями навигации, полученными им от отца. Ему действительно не хватало боевого опыта, однако, по сообщению венецианского посла, он единственный из людей Филиппа сохранял спокойствие во время налета Дрейка на Кадис. Главным его недостатком была сильная подверженность морской болезни³³³.

Елизавета считала, что Филипп поступил двулично, выслав флот еще во время мирных переговоров. Однако и без того было вполне очевидно, что войны не избежать. Герцог Пармский, как и опасался Бёрли, вел дипломатическую игру лишь для того, чтобы выиграть время.

Дело в том, что Испания планировала сухопутное вторжение, а не войну на море. Герцогу Пармскому было поручено переправить через пролив отборную сухопутную 26-тысячную Фландрскую армию. Для этого готовилось триста плоскодонных барж. Армада же не предназначалась для высадки: перед флотом стояла задача патрулировать берега Фламандии до острова Танет у побережья Кента, прикрывая транспортные суда герцога. На борту Армады находилось около 18 500 солдат и моряков, в основном новобранцев из Испании. Филипп замыслил использовать их в качестве резерва, им разрешалось высадиться на английский берег лишь после войска герцога Пармского. Объединенная армия должна была стремительно двинуться через Кент прямо к Лондону. Успех всей операции зависел от точной координации всех описанных действий.

Начиная с Рождества 1587 года герцог Пармский пытался объяснить Филиппу, что его план трудноосуществимый. Хотя баржи вовсю строились, а сам герцог готовил войска в Дюнкерке и Ньюпорте, утвержденный королем график был слишком негибким. Фландрская армия, настаивал Фарнезе, не готова возглавить вторжение. Помимо этого, его войско чувствовало бы себя в большей безопасности при погрузке на баржи, если бы испанские войска предварительно захватили один из крупных нидерландских портов. Песчаные отмели ненадежны, течения – пагубны, а голландские легкие плоскодонные суда – флейты – идеально подходят для стремительных налетов на вражеские суда в мелких прибрежных водах.

Елизавета в целом была менее догматичной. Хотя она и не отдавала приказа о мобилизации сухопутной армии вплоть до момента, когда Армада была замечена в море, военно-морские приготовления начались заблаговременно. 20 декабря (заметим, что препирательства с Лестером были еще в самом разгаре) она приказала собрать флот для возможной обороны южного побережья. Не зная точно, нанесет ли Филипп удар по Англии, Шотландии или Ирландии, и не имея достаточного оснащения для обороны их всех, она поручила лорд-адмиралу Чарльзу Говарду Эффингемскому разработать планы на все возможные варианты развития событий³³⁴. Камергер и сын первого лорд-камергера Елизаветы, Говард стал влиятельной фигурой в 1563 году, женившись на Кэтрин (Кейт) Кэри, старшей дочери лорда Хансдона³³⁵. Во время правления Марии Тюдор Кейт была одной из служанок Елизаветы, а в 1560 году стала фрейлиной, едва достигнув 15-летнего возраста. Спустя год шутки ради Елизавета переоделась служанкой Кейт, чтобы подсматривать за Робертом Дадли во время его охоты в Виндзоре. Утрата бумаг Говарда Эффингемского не позволяет нам полностью восстановить биографию его жены, однако, как и все фрейлины, она хранила у себя некоторые королевские украшения, а по свидетельству посла Бернардино де Мендосы, в 1579 году была главной среди фрейлин внутренних покоев³³⁶.

Елизавета поручила Говарду бороздить воды Северного моря «то на юг, то на север», охраняя восточный берег Англии и Шотландию от возможного вторжения герцога Пармского: «Остальной же флот Наш слуга Дрейк поведет к западу и будет бороздить воды между Ирландией и Нашим западным побережьем». Попытайся герцог Пармский переправиться через Ла-Манш, Говард должен был любой ценой ему помешать. Если же первой в наступление пойдет Армада, Говарду надлежало выслать свои силы на помощь Дрейку³³⁷. «Джулио» сообщил Мендосе – с неизбежными неточностями, поскольку сам владел информацией не из первых рук, – что 30 мая (в действительности 23-го) Говард и Дрейк собрали в Плимуте 160 кораблей (на самом деле их было 105). Из них лишь двадцать были королевскими военными судами, остальные же – наскоро реквизированными торговыми судами³³⁸.

В отличие от педанта Филиппа, одержимого манией контроля и требующего выполнения своих приказов «слово в слово», Елизавета действовала гибче, дозволяя своим командирам проявлять инициативу. Другое различие: Елизавета выбрала лишь тех военачальников, которых хорошо знала, и с каждым провела инструктаж. Филипп же мало кого знал лично и передавал со срочными гонцами приказы, которые записывал целый штат из по меньшей мере двадцати письмоводцев.