Kitabı oxu: «Великий Спорщик»

John R. W. Stott

CHRIST THE CONTROVERSIALIST

The Basics of Belief

© John R. W. Stott, 1970, 1996

© Издательство «Мирт», 2000

Предисловие

Название этой книги «Великий Спорщик». Но оно дано не для того, чтобы показать, что Христос был неуживчивым и сложным человеком, а для того, чтобы дать читателю понять, что для провозглашения Своей истины Он часто вступал в споры. Многие из Его наставлений начинались с дискуссий с раввинистическими богословами тогдашнего иудаизма. Его оппоненты с Ним не соглашались, но не могли переубедить его.

Моя цель в исследовании тех споров, в которые вступал Христос, такова: пояснить, о чем именно шел разговор, показать, что эти вопросы до сих пор злободневны, и доказать, что ту позицию, которую в дискуссиях каждый раз занимал Христос, в дальнейшем всегда отстаивали евангельские христиане. Далее, в двух вступительных статьях, я поясняю, почему считаю это исследование полезным.

В первой из них я попытался защитить дело богословского определения. Сегодня оно кажется весьма неблагодарным. Нехристианский мир весь пропитан духом прагматизма и во всеуслышание заявляет, что до смерти устал от непрактичных богословских рассуждений церкви. И в некоторых современных церквах царит тот же самый дух. Многие уже оставили надежду на доктринальную стабильность, не говоря уж о доктринальном согласии. Поэтому-то я и попытался обнажить корни такого враждебного отношения к богословскому определению и доказать, что мы все-таки должны заниматься подобными вещами и не оставлять этого дела.

Во второй вступительной статье я выступаю в защиту евангельского христианства. Таким образом, сначала я отстаиваю необходимость продолжать заниматься богословским определением, а потом пытаюсь призвать всех нас определить христианство «по-евангельски». В статье дана краткая (но, как мне кажется, необходимая) справка об исторических корнях и употреблении самого термина «евангельский». Однако больше всего меня заботят не имена и термины, а истина и, в частности, та доктринальная позиция, которую занимают так называемые евангельские христиане. То, как мы сами себя называем или как называют нас другие, – совсем незначительная мелочь по сравнению с великими доктринами, согласно которым мы стремимся жить, а также по сравнению с вопросом, действительно ли они истинны. Совокупность доктрин, которых мы придерживаемся, обычно называется «евангельской верой». Не будем выяснять, правильное это название или нет. Здесь важно не название, а сама сущность. А мы заявляем, что сущностью этой является библейское, изначальное, фундаментальное христианство. Мы верим (как я знаю, довольно убежденно и, как я надеюсь, в смирении), что наша вера есть истинная вера Христова, как Он преподал ее апостолам и особенно как Он защищал ее перед Своими противниками и оппонентами.

Поэтому главы, идущие за вступительными статьями, посвящены исследованию тех споров, в которые вступал Христос. Я не стремился дать исчерпывающее толкование. Я лишь попытался уделить внимание тем основным разногласиям, которые (как мне кажется) доминировали в Его время, да и сейчас остаются все еще злободневными, а именно: характеру христианского Бога и христианской религии; авторитету и предназначению Писания; пути к спасению; нравственности и поклонению, угодным Богу; сущности христианского долга перед миром и главному устремлению жизни каждого христианина. По каждому из этих вопросов Иисус Христос выразил свое несогласие с учением либо фарисеев, либо саддукеев, и по каждому из них евангельские христиане не могут согласиться с другими общинами сегодняшней церкви. Вообще, как я и пытаюсь доказать в своей книге, если соединить вместе те истины, которые излагал и отстаивал Христос во время диспутов, то в результате получится достаточно полное изложение того, что обычно называют «евангельской религией».

Итак, я отсылаю эту книгу к читателям с усердной молитвой и надеюсь, что Бог простит мне ее несовершенства, удалит оттуда все допущенные ошибки, чтобы они не нанесли никому вреда, и признает все ее истины Своими, чтобы они могли кого-то благословить.

Джон Стотт

Вступительные статьи

В защиту богословского определения

Цель, поставленную в этой книге, определить очень просто. Она написана для того, чтобы попытаться доказать, что евангельское христианство и есть христианство подлинное, истинное, изначальное и неискаженное, и доказать это учением Самого Иисуса Христа.

Такая попытка разъяснить и выделить некий определенный вид христианства у кого-то вызовет неодобрение, у иных опасение, а у некоторых даже раздражение. Посему позвольте мне сразу же предугадать и, возможно, предотвратить некоторые из критических замечаний, которые, скорее всего, появятся у читателей.

Неприязнь к догматизму

Дух века сего весьма недружелюбно настроен по отношению к приверженцам любой догмы. У нас не в почете те, кто непреложно формулирует свои взгляды и неизменно их отстаивает. И каким бы образованным, смиренным и искренним ни был человек с твердыми принципами, ему сильно повезет, если удастся избежать обвинений в предубежденности и догматизме. Сегодня считается, что по-настоящему великий ум наряду с признанием непреложных истин должен быть одновременно свободным и открытым – достаточно свободным, чтобы усваивать всякую свежую мысль, появляющуюся на горизонте, и достаточно открытым, чтобы продолжать это делать до бесконечности.

Что же нам на это сказать? Мы должны ответить, что историческое христианство по сути своей догматично, потому что называет себя верой откровения. Если бы христианство было всего лишь собранием философских и этических идей человечества (подобно индуизму), догматизму в нем не было бы места. Но если Бог (как утверждают христиане) говорил «издревле… в пророках, а в последние дни… говорил нам в Сыне» (Евр. 1:1) Своем, то почему мы называем догматиками тех, кто сам верит в Его Слово и побуждает к тому же остальных? Если Божье Слово, которое можно прочесть и принять и сегодня, действительно существует, то разве не было бы величайшей глупостью и грехом не воспринимать его всерьез?

Конечно же, тот факт, что Бог говорил с людьми и что Его откровение записано в Книге, не означает, что христиане знают все. Боюсь, что иногда мы производим впечатление таких вот всезнаек, и тут нам необходимо Божье прощение за самоуверенную претензию на всеведение, ибо мы не знаем всего. Тот перевод 1 Ин. 2:20, где говорится: «Вы… знаете всё», почти наверняка неверен. Лучшие переводы звучат так: «Все вы знаете» или «У всех вас есть знание». Иоанн утверждает, что у всех христиан есть какие-то знания, а не то, что некоторые христиане обладают всем знанием. В том же послании апостол признается, что по отношению к будущей жизни «еще не открылось, что́ будем» (1 Ин. 3:2). Точно так же Моисей, которому были даны уникальнейшие откровения от Бога, восклицал: «Владыка Господи, Ты начал показывать рабу Твоему величие Твое и крепкую руку Твою…» (Втор. 3:24). В том же ключе апостол Павел, из посланий которого церковь и по сей день пытается черпать глубину и основательность его учения, сравнивал наше имеющееся частичное знание с бессмысленным лепетом ребенка и мутным отражением в тусклом стекле (1 Кор. 13:9–12). Если уж Моисей в Ветхом Завете и Павел с Иоанном в Новом так вот смиренно признаются в своем неведении относительно большей части истины, то кто мы такие, чтобы объявлять себя всезнайками? Нам еще раз нужно услышать отрезвляющие слова Иисуса: «…не ваше дело знать времена или сроки…» (Деян. 1:7). Он говорил тогда о тех временах и сроках, «которые Отец положил в Своей власти». Этот же принцип применим и к остальным сферам истины. Пределы нашего знания установлены не в соответствии с тем, что нам хотелось бы узнать, но в соответствии с тем, что Богу угодно было нам открыть.

Пожалуй, самое удачное выражение этого принципа можно найти во Второзаконии: «Сокрытое принадлежит Господу Богу нашему, а открытое – нам и сынам нашим до века…» (Втор. 29:29). Здесь вся истина поделена на две части: сокрытое и открытое. Нам сказано, что сокрытое принадлежит Богу. И поскольку оно принадлежит Богу и Он не счел нужным открывать его нам, то не следует пытаться вырвать у Него сокровенные знания; нужно удовлетвориться тем, что есть. С другой стороны, сказано, что «открытое принадлежит нам и сынам нашим до века». Значит, поскольку Бог отдал эти знания нам и они теперь наши, Он хочет, чтобы мы сами обладали ими и передавали их грядущим поколениям. Иными словами, Бог хочет, чтобы мы радовались тому, что теперь принадлежит нам (ибо Он открыл нам это), и не желали того, что принадлежит только Ему (ибо Он многое оставил сокрытым). Мы должны быть догматиками по отношению к тому, что было явственно открыто Богом, и оставаться агностиками по отношению к тому, что открыто не было; именно такое сочетание догматизма и агностицизма нам так трудно сохранить. Беды начинаются, когда наш догматизм вторгается в сферу сокрытого или когда агностицизм затемняет открытое. Нам по-настоящему необходимо, «познавая лучшее» (Флп. 1:10), научиться различать эти две сферы истины: сокрытое и открытое. Человек, говорящий о чем-то «Я не знаю», проявляет духовную зрелость в той же степени, что и другой человек, говорящий о чем-то ином «Я знаю» (но это только при условии, что первый имеет в виду часть сокрытого, а второй – часть открытого знания).

Итак, христианский догматизм ограничен (или должен быть ограничен) определенными рамками. Он не является претензией на всеведение. Однако, если речь идет об истинах, ясно открытых в Писании, христиане не должны сомневаться или извиняться. Новый Завет полон догматических утверждений, начинающихся со слов «Мы знаем», или «Мы уверены», или «Мы убеждены». Если вы в этом сомневаетесь, прочитайте 1 Ин., где глаголы со значением «знать» встречаются около сорока раз. Они звучат радостной уверенностью, которая, к сожалению, утрачена сегодня во многих церковных общинах и которую нам так нужно обрести вновь. Профессор Джеймс Стюарт писал: «Ошибочно будет утверждать, что смирение исключает убеждения. Честертон Г. К. однажды мудро высказался о том, что сам же назвал „смещением смирения“: „Сегодня мы страдаем оттого, что смирение не на своем месте. Скромность умеряет теперь не уверенность в себе, а веру в свои убеждения, и это вовсе не нужно. Человек задуман сомневающимся в себе, но не в истине, ибо это извращение. Мы, того и гляди, породим людей столь скромного ума, что они не поверят в арифметику“¹». – «Мы всегда должны оставаться скромными и смиренными, – продолжает профессор Стюарт, – но неуверенными и сомневающимися в Евангелии – никогда!»². Вряд ли можно назвать верным такое определение догмы, как «высокомерное высказывание собственного мнения». Если человек придерживается догмы, это совсем не значит, что он преисполнен гордыни или самодовольства.

Мы вполне можем утверждать, что свободный и открытый ум, так горячо одобряемый в наши дни, является не только благословением. Несомненно, нужно оставаться открытыми и восприимчивыми по отношению к тем вопросам, которые не определены точно в Писании, чтобы наше понимание Божьего откровения углублялось и дальше. Кроме того, нужно уметь отличать доктрину от того, как мы ее толкуем или формулируем (кстати, не всегда верно). Но когда Библия учит о чем-либо с предельной простотой и ясностью, культ открытого разума становится признаком не духовной зрелости, а духовной незрелости. Тех же, кто никак не может решить, во что же им верить, кто «колеблется и увлекается всяким ветром учения», Павел называет «младенцами» (Еф. 4:14, греч. nepioi). И характерной чертой «времен тяжких», в которые мы живем, как раз является преобладание людей, «всегда учащихся и никогда не могущих дойти до познания истины» (2 Тим. 3:1,7).

Интересную иллюстрацию этому дал Г. К. Честертон в своей «Автобиографии». Он описывает Х. Г. Уэллса как человека, «реагировавшего на все слишком стремительно», постоянно находившегося в состоянии противодействия и, по-видимому, неспособного самостоятельно прийти к твердым, прочным убеждениям. Дальше Честертон пишет: «Мне кажется, он считал, что разум нужно держать открытым именно для того, чтобы он все время оставался открытым. Я же абсолютно убежден, что открывать разум – как и рот – нужно лишь для того, чтобы сразу же закрыть его, положив туда что-то полезное»³. Самьюэл Батлер придерживался того же мнения, хотя представлял себе разум не в виде открытого или закрытого рта, а в виде комнаты: «Открытый разум сам по себе неплох, но нельзя открывать его настолько, чтобы стало невозможно там хоть что-нибудь удержать или выставить оттуда нежеланных гостей. Он должен иметь возможность иногда запирать свои двери, а то не будет житья от сквозняков».

Ненависть к конфликтам

В ненависти к конфликтам сказывается дух века сего. Иными словами, для плохого отношения к нам уже достаточно того, что мы придерживаемся догмы. «Но если уж вы решили быть догматиками, – продолжают наши критики, – то, по крайней мере, держите свой догматизм при себе. Стойте себе на своих четких принципах (если вам угодно), но не трогайте всех остальных людей с их убеждениями. Будьте терпимы. Заботьтесь о своих делах и предоставьте людям возможность заниматься тем, что им по душе».

Можно выразить эту точку зрения по-другому. Нас призывают всегда оставаться позитивными – если нам это необходимо, то догматически позитивными, – но изо всех сил избегать негативной реакции на что-либо. «Защищайте свои убеждения, – говорят нам, – но зачем же нападать на убеждения других?» Приверженцы такой политики забыли о двойной обязанности пресвитера-епископа, который должен был «и наставлять в здравом учении и противящихся обличать» (Тит. 1:9; ср.: 2 Тим. 3:16,17). Они не прислушались также и к словам Кл. Льюиса из его письма к Д. Б. Гриффитсу: «Ваши индусы – просто прелесть. Но послушайте: есть ли хоть что-нибудь, что они отрицают? Для меня загвоздка всегда была именно в этом: найти хоть какое-нибудь утверждение, которое они признали бы ложным. Но ведь истина непременно предполагает такое отрицание!»⁴. Эта вторая точка зрения (противоположная нетерпимости) естественно возникает из первой. Кстати, обычно они появляются вместе. Очень легко быть терпимым по отношению к убеждениям других, если у самого нет твердых убеждений. Но нам не стоит уступать такой позиции. Нам необходимо отличать терпимость разума от терпимости духа. Христианин всегда должен оставаться терпимым в духе, оставаться любящим, прощать и терпеть, стремиться найти другим оправдание, видеть их не в худшем, а в лучшем свете, ибо истинная любовь «все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит» (1 Кор. 13:7). Но как можно быть терпимым по отношению к тому, что Бог ясно назвал либо благом, либо злом?

Конечно, любой нормальный человек не любит конфликтов, и нам нужно всячески избегать таких споров, которые завязываются исключительно ради того, чтобы спорить. «От глупых и невежественных состязаний уклоняйся, зная, что они рождают ссоры» (2 Тим. 2:23), – писал апостол Павел. Стремиться к конфликтам – значит быть «зараженным страстью к состязаниям и словопрениям», мрачной страстью, подобной духовной болезни (1 Тим. 6:4; греч. noson означает «нездоровый», «больной»). Таких вещей, скорее всего, нужно избегать. Кроме того, нужно уклоняться от всякой обиды и ожесточения, от того, что называется odium theologicum (богословской одиозностью. – Примеч. пер.) и пятнает страницы истории церкви: от дебатов, пропитанных желчью, когда участники не гнушаются личными оскорблениями и злобными выпадами. Но от самих конфликтов нам никуда не деться, ибо мы призваны к «защищению и утверждению благовествования» (Флп. 1:7).

Пожалуй, наилучшим доказательством того, что конфликт является иногда пусть несколько болезненной, но необходимостью, будет пример нашего Господа Иисуса Христа. Он Сам был великим спорщиком. Он не был «человеком широких взглядов» в популярном смысле этого слова и вовсе не собирался одобрять любые мнения по любому вопросу. Напротив, как мы увидим в дальнейших главах этой книги, Он постоянно вступал в дискуссии с религиозными деятелями Своего времени: книжниками и фарисеями, иродианами и саддукеями. Он назвал Себя Истиной и сказал, что пришел свидетельствовать об истине и что эта истина сделает Его учеников свободными (Ин. 14:6; 18:37; 8:31,32). И, будучи преданным истине, Он не боялся публично выступать против общепринятых доктрин (если знал, что они неверны), обнажать неправду и предостерегать Своих последователей от лжеучителей (Напр.: Мф. 7:15–20; Мк. 13:5,6,21–23; Лк. 12:1). Кроме того, Он выражался довольно резко, называя лжеучителей «вождями слепыми», «волками в овечьей шкуре», «окрашенными гробами» и даже «порождениями ехидниными» (Мф. 15:14 и 23:16,19,24,26; 7:15; 23:27 и Лк. 11:44; Мф. 12:34 и 23:33).

Апостолы также не избегали споров и конфликтов, как это видно из новозаветных посланий, и призывали своих читателей «подвизаться за веру, однажды преданную святым» (Иуд. 3). Подобно своему Господу и Учителю, они считали нужным предупреждать церкви о лжеучителях и увещевали их твердо стоять в истине.

Кстати, они вовсе не думали, что все эти действия несовместимы с любовью. Например, Иоанн, апостол любви, перу которого мы обязаны высшим подтверждением того, что «Бог есть любовь» (1 Ин. 4:16), и чьи послания изобилуют призывами к взаимной любви, безоговорочно заявляет, что всякий человек, отвергающий Иисуса как Мессию, есть лжец, обманщик и антихрист (1 Ин. 2:22; 2 Ин. 7). Точно так же Павел, воспевающий великую хвалу любви в 13-ой главе 1 Кор. и называющий любовь плодом Святого Духа (Гал. 5:22), в то же самое время произносит суровую анафему на всякого (человека или ангела), кто осмелится извратить Евангелие Божьей благодати (Гал. 1:6–9).

Складывается впечатление, что наше поколение далеко отошло от этой страстной ревностности по истине, которая была присуща Христу и Его апостолам. Но если бы мы сильнее любили Божью славу, если бы больше пеклись о вечном благе для душ человеческих, то не уклонялись бы от споров и конфликтов, необходимых, если на карту поставлена истина Евангелия. Заповедь апостолов предельно ясна. Мы должны действовать «истинною любовью» (Еф. 4:15; греч. aletheuontes en agape): не идти в любви без истины, не пребывать в истине без любви, но держать и ту и другую в равновесии.

Призыв сомкнуть ряды

Третий довод против попыток очертить христианскую веру слишком четко или слишком узко основан на современном положении в мире. Нам напоминают, что христианство все больше сдает свои позиции¹. Бурный рост населения перекрыл число людей, ежегодно обращающихся к вере, да и, кроме того, набирают силу антихристианские сообщества. Все еще существует воинствующий коммунизм. В некоторых странах ислам заявляет о том, что на его сторону переходит больше людей, нежели на сторону христианства. Древние религии Востока пробудились ото сна, и их возрождение, кое-где сопровождающееся безудержным национализмом, отбрасывает христианство как религию никому не нужных иностранцев. К тому же на Западе усиливается течение обмирщения, засасывающее в свою мощную воронку как отдельных людей, так и целые общества. И вот тут-то нам говорят, что ввиду этой многоликой угрозы христианской вере нам, конечно же, просто необходимо сомкнуть свои ряды. Мы больше не можем позволять себе роскошь разногласий. Мы боремся за само свое существование. Мы должны стоять вместе – или погибнуть.

К примеру, вот что явило нам (как это, может быть, ни странно) перо профессора Арнольда Тойнби. Будучи восьмидесятилетним стариком и все еще называя себя агностиком, он тем не менее выразил в своей последней книге надежду на то, что возрождение исторических религий остановит шествие современной технологии, обесчеловечивающей все вокруг. Однако, помимо надежды, он выражает еще и страх: «Злым гением религий более высокого порядка… всегда была их застарелая страсть к фракциям и безудержная злоба, с какой они цеплялись за свои склоки». Именно этой приверженности к разделениям он приписывает отчуждение западного человека от «религии его предков». Но сейчас, пишет он, произошла «нежданная и исключительно важная перемена сердца», и в качестве свидетельства он приводит экуменическое движение и aggiornamento Римско-католической церкви. Он полагает, что «эта перемена сердца убрала с дороги извечный камень преткновения», и далее продолжает: «Интересно, какой будет эта перемена – постоянной или временной? Все зависит от ответа на этот вопрос, но на нынешнем раннем этапе новой эры мы не можем быть уверены в том, что перемена будет долговечной»⁵.

Этот призыв сомкнуть ряды звучит очень трогательно, и мы не можем оставаться к нему равнодушными. Кроме того, в нем содержится много того, с чем мы согласны от всего сердца. Некоторые из наших разногласий вовсе не являются необходимыми, их бесспорно можно называть грехом, из-за которого мы теряем силы, оскорблением Богу и помехой для распространения Евангелия. По моему собственному убеждению, зримое единство церкви (в каждом регионе или стране) является правильным, согласно Библии, и желаемым в практическом отношении – и мы должны активно к нему стремиться. В то же самое время мы должны задать себе простой, но принципиальный вопрос. Если мы хотим объединенным христианским фронтом встретить врагов Христа, каким именно христианством мы будем противостоять этим врагам? Единственным оружием, с помощью которого можно победить противников Евангелия, является само Евангелие. И будет по-настоящему трагично, если в пылу своего желания победить мы выроним из рук то единственное эффективное оружие, которое у нас только есть. Объединенное христианство, которое нельзя будет назвать истинным христианством, никогда не одержит победы над нехристианскими силами, оно само падет перед ними.

Дух экуменизма

Я совсем не хочу одним махом осудить все экуменическое движение или все действия Всемирного совета церквей, к которым оно привело. Напротив, многое из того, что было достигнуто с помощью взаимопонимания и таких проектов, как Христианская помощь, является благим и полезным. Скорее я пытаюсь описать то, что, пожалуй, можно назвать «экуменическим мировоззрением». Согласно такой философии, ни один отдельный человек или церковь не обладают монополией на истину. Однако у каждого христианина, какой бы точки зрения он ни придерживался, есть свое понимание истины, а значит, и свой вклад в общую жизнь церкви. Следовательно, приверженцы такого взгляда надеются, что однажды все христианские церкви соберутся вместе и соединят свои разные понимания. И хотя сейчас нам весьма сложно представить то попурри, которое получится в результате, многие считают, что в конце концов именно к этому и нужно стремиться. Поэтому вполне естественно, что желание евангельских христиан определить некоторые истины таким образом, чтобы другие мнения исключались, часто представляется экуменистам как неверное и вредное.

Я приветствую решение, принятое третьей Ассамблеей Всемирного совета церквей, состоявшейся в Нью-Дели в 1961 году. В состав необходимых условий членства во Всемирном совете было решено включить упоминание (правда, неопределенное) как о Троице, так и о Писании². Это, безусловно, был шаг в верном направлении. Но условия членства остались минимальными. В самом деле, по сравнению с так называемыми католическими исповеданиями (с Апостольским, Никейским и Афанасьевским символами веры), не говоря уже о великих исповеданиях Реформации XVI столетия, они оказываются весьма скудными. Такое стремление отыскать «минимальный общий знаменатель» заставляет думать (хотя подобные предположения часто отрицались), что, к сожалению, экуменисты весьма безразлично относятся к открытой Богом истине. Кроме того, в результате у них появилась любовь к двусмысленным утверждениям, скрывающим глубокие и искренние разногласия; и это в конечном итоге не принесло никому ничего хорошего. Неопределенность выражений просто закрывала собой изъяны. Какое-то время все выглядит красиво и аккуратно, ведь трещины, пусть и временно, не видны. Но и будучи прикрытыми, они остаются трещинами. Однажды они вдруг снова проявятся на поверхности и, скорее всего, будут еще шире и глубже, чем прежде. Нечестно и вредно представлять все так, как будто разные мнения – это на самом деле просто разные способы сказать одно и то же.

О такой необходимости откровенно признавать различия во мнениях очень своевременно говорил писатель-иезуит Френсис Кларк в своей книге «Жертва евхаристии и Реформация»⁶.И хотя, насколько мне известно, эта книга подверглась суровой критике, особенно в Европе, в ней с тщательностью ученого исследуются разногласия верующих времен Реформации по отношению к католической мессе. Ф. Кларк считает, что сторонники Реформации противостояли «не только практическим злоупотреблениям и популярным предрассудкам, связанным с жертвенником [как провозглашал Ньюмен в «Трактате XС» и как многие полагали вслед за ним], но и утвержденному богословию мессы в том виде, как она была принята тогда в Римско-католической церкви»⁷. Конфликт XVI века, продолжает Кларк, фактически представлял собой «несовместимость двух систем мышления, основанных на совершенно разных и непримиримых между собой изначальных принципах»⁸. В заключение автор пишет: «Существуют книги по экуменизму, которые, стараясь никого не обидеть, стремятся хоть как-то прикрыть разногласия в убеждениях среди христиан. Однако нужны книги, которые оказали бы нам великую услугу, разъяснив, почему возникли эти разногласия и что они означают. В перспективе дело экуменизма выиграет гораздо больше, если честно посмотрит на корни разногласий, нежели если предпочтет не обращать на них внимания. Трезвый и честный взгляд таких авторов, как епископ Нилл, способных распознать несовместимость двух доктринальных позиций и указать на ее причину, в конечном итоге окажется более полезным, нежели благожелательный, но неразмышляющий экуменизм писателей, которые, глядя на две противоположные друг другу доктрины, объявляют их взаимодополняющими, называя их различными аспектами одной и той же истины, или разными цветами широкого спектра христианского свидетельства»⁹.

Но подобная демонстрация единства на публике – это всего лишь игра, где надо притворяться, это не жизнь в реальном мире. Конечно же, все мы можем только благодарить Бога за ослабление жестких правил и за новое осознание Писания в Римско-католической церкви. В результате всего этого многие католики начали понимать библейские истины лучше и глубже, чем когда-либо раньше, и некоторые, повинуясь своим убеждениям, покинули свою церковь. II Ватиканский собор дал такую свободу истолкования Священного Писания в церкви, что никто не знает, что из этого выйдет. Мы молимся о том, чтобы под Божьей рукой все это привело к глубокой трансформации, согласно учению Библии. Однако в некоторых местах возникает тревожная обратная тенденция – богословский либерализм, который по решительности можно сравнить с самыми радикальными либералами протестантских традиций. Возможно также, что вообще победа отойдет к силам реакции.

Нам приходится с сожалением признать, что поскольку Рим горделиво заявляет о своей постоянной неизменности (semper eadem, всегда тот же. – Примеч. пер.), ни одна из его определенных когда-то доктрин официально еще не получила нового определения. Это логическое следствие притязаний Рима на непогрешимость. Всем понятно, что если какое-то высказывание непогрешимо, то изменить его невозможно. Мы должны по крайней мере отметить, что какие бы изменения и преобразования там ни произошли, в них не было ни малейшего открытого отрицания каких-либо утверждений или доктрин, принятых в прошлом. Не было никакого публичного и покаянного признания прошлых грехов и ошибок, хотя и для церкви, и для каждого отдельного человека покаяние является незаменимым условием примирения. Вместо этого современные богословы Рима колеблются между прогрессивными и консервативными веяниями, обнажая тем самым болезненное напряжение внутри церкви. Время от времени Рим обращается со словами ободрения к ученым-богословам, изучающим Библию, и это позволяет надеяться, что когда-нибудь Католическая церковь наконец позволит Писанию рассудить и изменить в ней все, что необходимо. Но тут же эта трепещущая надежда оказывается задушенной реакционными высказываниями «старой гвардии».

Поразительным примером стал так называемый символ веры «Божьего народа», составленный папой Павлом. Всем, кто считает, что сейчас между Римско-католическими и Реформатскими церквами нет явно видимой разницы, необходимо тщательно взвесить следующие обстоятельства.

Был последний день июня 1968 года. Около пятидесяти тысяч человек собралось на площади святого Петра в Риме на празднование мессы, которая должна была отметить конец «года веры», провозглашенного папой Павлом, а также начало шестого года его «царствования». Это происходило за несколько дней до того, как в Уппсале открылась четвертая Ассамблея Всемирного совета церквей, – некоторые наблюдатели считают этот факт значительным. Папа воспользовался этим событием, чтобы провозгласить исповедание веры, которое он сравнил с исповеданием, произнесенным апостолом Петром в Кесарии Филипповой. Он решил это сделать, как он сказал, из-за некоторого «беспокойства, появившегося в определенных кругах в связи с верой», а также потому, что «даже католики позволяют себе поддаться некоему стремлению к переменам и новшествам». Он начал с расширенного объяснения Никейского символа веры, излагая историческую веру всей церкви в «единого Бога, Отца, Сына и Святого Духа». Затем последовали слова о Марии, матери Иисуса, где в самых ясных выражениях говорилось о ее постоянной девственности, непорочном зачатии и телесном вознесении. Далее было сказано: «Мы верим, что блаженная Матерь Божия, новая Ева, Матерь церкви, и на небесах продолжает оставаться Матерью по отношению к членам Тела Христова, содействуя рождению и росту Божьей жизни в душах искупленных». Затем небесная Церковь была названа «множеством собранных вокруг Иисуса и Марии в раю»¹⁰.

В этом исповедании также содержалось бескомпромиссное утверждение непогрешимости папы и епископов: «Мы верим в непогрешимость Преемника Петра, когда он учит ex cathedra как Пастырь и Учитель всех верных, каковою непогрешимостью несомненно осенены и епископы, когда они вместе с папой исполняют высшее служение». Из этого ясно, что новое понятие «коллегиальности», объемлющее всех епископов, не отменило учения о непогрешимости, но расширило его. Далее провозглашалась единственность Римско-католической церкви: «Мы лелеем надежду на то, что те христиане, которые еще не вошли в общение с единственной единой Церковью, однажды объединятся в одно Стадо с единым Пастырем»¹⁰.

Ближе к концу исповедания речь зашла о мессе, и папа недвусмысленно подтвердил доктрину пресуществления и жертвы евхаристии: «Мы верим, что месса… это Голгофская Жертва, во время причастия присутствующая на нашем жертвеннике. Мы верим, что… хлеб и вино, освященные священником, преобразуются в тело и кровь Христа, во славе Царствующего на небесах. Мы верим, что таинственное присутствие Господа за всем тем, что продолжают воспринимать наши физические чувства, является истинным, реальным и существенным. Христос может таким образом присутствовать в этой Святыне только посредством преобразования в Его тело самой сущности хлеба и преобразования в Его кровь самой сущности вина, оставляя неизменными только те качества хлеба и вина, которые могут ощущаться нашими органами чувств. Это таинственное преобразование Церковь справедливо называет пресуществлением… В самой же реальности, независимо от нашего сознания, хлеб и вино перестали существовать после освящения, и перед нами оказываются драгоценные тело и кровь Господа Иисуса в обличии элементов причастия – хлеба и вина… Единственное и неразделенное существование Господа во славе на небесах… остается и присутствует после Жертвы в блаженном Причастии, которое, находясь в святилище, является живым сердцем каждой из наших церквей. И это наш счастливый долг – почитать и любить в блаженном воинстве, которое видят наши глаза, воплощенное Слово, Которого мы не видим, и Того, Кто, не покидая небес, являет Свое присутствие среди нас»¹⁰.

Провозглашение этих совершенно небиблейских традиционных взглядов, связанных с Девой Марией, папой римским и католической мессой, крайне прискорбно слышать, особенно когда они звучат непосредственно вслед за истинным учением Библии о Троице, как будто и то и другое было одинаково истинно, значительно и подтверждено Писанием.

В свете всего сказанного, сегодня между протестантами и католиками должна существовать не показная видимость единства, а откровенный и серьезный диалог. Некоторые протестанты считают, что вести разговор с католиками – значит идти на компромисс с совестью, но это не обязательно так. Греческое слово, от которого происходит слово «диалог», употребляется в книге Деяний, когда идет речь о рассуждении и доказательстве в разговоре с людьми. Такой диалог (для протестанта) преследует двойную цель: во-первых, можно внимательно послушать католика и постараться понять, что же он говорит, чтобы потом не вступать в бесплодный и бесконечный бой с собственной тенью. Во-вторых, протестант может ясно и твердо свидетельствовать о библейской истине, как он ее видит и понимает.

В таком диалоге богословское определение совершенно незаменимо. Два разных человека не смогут понять убеждения друг друга, если сначала не постараются как можно яснее выразить свои собственные взгляды. Многие дискуссии с самого начала обречены на провал как раз из-за недостатка понимания. «Есть много людей, предпочитающих вести свои интеллектуальные битвы в „условиях плохой видимости“, как сказал об этом доктор Фрэнсис Л. Пэттон»¹¹. Нам необходимо лучше определять свои термины, а не избегать такого определения. Это единственный способ разогнать туман.

Неприязнь к догматизму, ненависть к конфликтам, любовь к терпимости, призыв сомкнуть наши ряды, а также дух экуменизма – вот что мешает отнестись без предубеждения к теме данной книги. Но Христианская церковь, как поместная, так и Вселенская, задумана Богом как церковь, исповедующая свою веру. Церковь – это «столп и основание истины» (1 Тим. 3:15). Открытая Богом истина уподоблена здесь зданию, и церковь призвана быть ее основанием, «фундаментом» (то есть держать истину на себе, чтобы ее нельзя было сдвинуть с места), а также ее «столпом» (то есть подпирать и держать истину высоко, чтобы все могли ее видеть). И как бы недружелюбно ни был настроен дух века сего по отношению к открытому исповеданию истины, церковь не имеет права отказаться от задачи, возложенной на нее Богом.

В защиту евангельского христианства

В первой вступительной статье я попробовал доказать, что попытка дать определение тому, что мы называем христианством, – дело не только вполне законное, но, более того, мудрое и даже необходимое.

Допустим, что читатель со мной согласился. Тогда почему христианство нужно обязательно определять как евангельское? Это второй предварительный вопрос, который нам нужно рассмотреть. В ответ на него я собираюсь дать (и попытаюсь обосновать) четыре положения о термине «евангельский».

«Евангельский» означает «богословский»

Нередко можно слышать, как слово «евангельский» употребляется в качестве синонима к слову «евангелизационный». Один из моих коллег недавно получил письмо с приглашением выступить на одном из собраний. В этом письме говорилось, что, поскольку все члены собрания – христиане, им «не нужно ничего евангельского»! Конечно же, писавшие имели в виду, что от моего коллеги не требовалось евангелизационной проповеди и призыва к покаянию. Но не надо путать термины «евангельский» и «евангелизационный». Слово «евангелизационный» означает деятельность по распространению Евангелия, и мы вполне можем его использовать, говоря о евангелизационных службах и евангелизационных кампаниях. С другой стороны, слово «евангельский» означает то богословие, которое апостол Павел называл «истиной Благой Вести» или «истиной Евангельской» (Гал. 2:5,14). В идеальном варианте эти два слова, конечно же, неразрывно связаны, потому что и то и другое содержит в себе корень «евангел», то есть Евангелие. Поскольку, строго говоря, евангельский христианин – это человек, верующий в учение Евангелия, а евангелист – это человек, провозглашающий эти истины, то кажется просто немыслимым, что кто-то может быть первым, не являясь при это вторым, и наоборот. Однако в реальности евангелизм и евангельское христианство нередко оказываются разлученными. И многие из тех, кто заявляет о своей особой приверженности к евангелизму, не подписываются под доктринами, которые отличают евангельских христиан. С другой стороны, не все евангельские христиане проявляют ревностное желание заниматься евангелизмом, то есть благовестием. Но как бы то ни было, книга эта посвящена не практическим вопросам евангелизма (разве только в какой-то степени об этом пойдет речь в седьмой главе), а евангельскому христианству, богословским убеждениям евангельских христиан.

Важно добавить, что евангельские доктрины и люди, их придерживающиеся, найдутся практически во всех Протестантских церквах. Например, есть англиканские евангельские христиане, евангельские христиане-пресвитериане, евангельские христиане-методисты. Вообще, евангельские верующие нередко ощущают гораздо большую духовную близость с евангельскими христианами других деноминаций, нежели с прихожанами своей собственной церкви, не придерживающимися евангельских доктрин. Ибо такая близость есть настоящее общение «в благовествовании» (ср.: Флп. 1:5), союз тех, кто верит в его истину, радуется его благодеяниям и рассказывает о нем другим. В результате появились такие межденоминационные образования, как Всемирное сообщество евангельских христиан и Международное сообщество студентов-христиан. Это также означает, что, по мнению многих, реальное и глубокое разделение в современном христианстве (по крайней мере, среди протестантов) существует сегодня не между епископальными и неепископальными общинами (неважно, пресвитериане это или прихожане независимой церкви), не между так называемыми государственными и свободными церквами, не между баптистами и педобаптистами (баптисты, которые поддерживают доктрину о крещении младенцев. – Примеч. ред.), не между арминианами и кальвинистами, а между евангельскими христианами и всеми остальными.

Но я забегаю вперед, потому что приписываю богословское значение слову «евангельский», не попытавшись подкрепить его исторически. Латинское прилагательное еvangelicus употреблялось еще в начале истории церкви, когда речь шла о Евангелии. Например, Августин провозглашал, что «кровь христиан есть семя плода Евангелия» (semen fructuum evangelicorum)¹².

Однако только с приходом Реформации на континент это слово (на латинском или на немецком) вошло во всеобщее употребление; с его помощью описывали приверженцев Реформации. Сначала для их обозначения употреблялись такие выражения, как ecclesia reformata, еmendatа, repurgata (церковь реформированная, измененная, очищенная. – Примеч. пер.). Хотя их излюбленным термином для описания самих себя стало слово evangelici (сокращенное от evangelici viri – мужи евангельские), по-немецки: die Evangelischen. Сам Лютер способствовал распространению этого слова. Папская булла 1521 года, отлучившая его от церкви, назвала его последователей лютеранами. Это привело Лютера в ужас. «Пожалуйста, не прибегайте к моему имени, – писал он. – Называйте себя не лютеранами, но христианами… Учение это не мое; меня ни за кого не распинали… Почему я, жалкий мешок с червями, должен давать свое бессмысленное имя детям Христовым?»¹³ Помимо слова «христиане» (а реформаты начали называть католиков – нереформатов «псевдохристианами»), Лютер взял на вооружение и слова «евангельские христиане». В 1524 году он писал: «Воистину евангельский верующий не будет бегать туда-сюда, но будет крепко держаться истины до конца»¹⁴. Еще через год он написал: «Люди остаются хорошими евангельскими христианами, пока верят в то, что слово Евангелия будет пасти и утучнять их»¹⁵.

В своих лекциях по Посланию к Галатам, прочитанных в 1531 году, он уже мог оглянуться на «начало евангельской реформации» (cause evangelicae)¹⁶. Он провозглашает своими соратниками-верующими тех, «кто может похвалиться», что принадлежит к «мужам евангельским» или к «исповедующим Евангелие» (evangelicos)¹⁷. В своем Комментарии¹⁸ Лютер приравнивает их к тем, кто «освободился от тирании папства» и вошел в свободу Христа.³

Еще одно немецкое слово получило широкое употребление – reformiert (реформированный. – Примеч. пер.). Оба слова, и evangelische иreformiert, не только были взаимозаменяемыми синонимами в течение практически всего XVI столетия, но нередко появлялись и в сочетании. Даже намного позднее, в 1690 году, герцоги Брунсвикские называли всю немецкую протестантскую церковь «evangelishe-reformiertе» – «евангельско-реформатской». Однако к концу XVI века, когда лютеране и кальвинисты все заметнее начали расходиться, первых, уже более конкретно, стали называть «евангельскими верующими», а вторых – «реформатами». В 1602 году Поликарп Лейзер Дрезденский различал, по его собственному выражению, три религии: евангельских христиан, которых называют «лютеранами»; кальвинистов, которые называют себя «реформатами», и папистов, которые называют себя «католиками». Но через два столетия термин «евангельские христиане» стал общим и для лютеран, и для реформатов. Таким образом, Evangelische Kirche (Евангельская церковь. – Примеч. пер.) в Пруссии (1817) была объединенной церковью лютеран и реформатов, в то время как Evangelische Kirche Deutschlands (Евангельская церковь Германии. – Примеч. пер.), основанная в 1948 году, включает в себя все протестантские церкви Германии – объединенную, лютеранскую и реформатскую.

В Англии употребление латинского слова evangelicus можно проследить, по крайней мере, до времен Джона Уиклифа. Его называли doctor evangelicus, а к моменту своей смерти, в 1384 году, он оставил незаконченный труд «Opus Evangelicum». Там подчеркивался авторитет Писания, и работа эта оказала серьезное влияние на Я. Гуса в Богемии. Оксфордский словарь английского языка указывает 1532 год как дату первого употребления соответствующего английского слова: тогда сэр Томас Мор упоминал об «euaungelicalles» в своей книге «Опровержение ответа Тиндала» («The Confutation of Tindale’s Answere»).

Мы встречаем это слово (правда, снова по-латыни) в письме Томаса Кранмера, написанном в 1537 году швейцарскому ученому и реформатору Йоахиму Вадиану. Контекст тут оказывается особенно интересным, потому что в то время сам Кранмер все еще находился в преддверии Реформации, не будучи еще евангельским христианином в полном смысле слова. Вадиан еще раньше послал ему шесть книг, в которых была предпринята попытка развенчать мысль о телесном присутствии Христа в элементах причастия. Отвечая ему, Кранмер твердо отстаивал «католическую веру… что касается реального присутствия»⁴. Он взывал к Вадиану, прося его «согласиться и объединиться в христианском союзе, все усилия положить на установление оного… чтобы мы могли общими силами распространять как можно шире единое, здравое, чистое евангельское учение [Evangelicam doctrinam unam, sanam, puram], согласное с дисциплиной первой церкви»¹⁹.

В XVIII веке этот термин стал употребляться по отношению к методистам и их последователям как внутри Англиканской церкви, так и вне ее. В то же самое время удивительные Божьи дела, связанные с именами Уэсли и Уайтфилда, стали известны повсюду как «евангельское пробуждение».

В свете всех исторических событий, бегло упомянутых выше, нас не должно удивлять, что теперь термины «евангельское христианство» и «евангельские верующие» обладают самыми различными оттенками значения. В тех странах Европы и Латинской Америки, где крепко утвердилась Римско-католическая церковь, они практически являются эквивалентами слов «протестантство» и «протестанты». В континентальной Европе термин «евангельские церкви» (например, в Скандинавии и Германии) будет означать «лютеранские» в противовес «реформатским церквам» (например, во Франции, Голландии и Швейцарии), которые корнями уходят в учение Кальвина⁵. Однако подобные примеры современного употребления термина «евангельские верующие» нам следует считать отклонениями от нормы. Классическое значение этого названия связано с богословием Евангелия, о котором заговорили еще во времена Реформации; да о нем говорит и сама Библия. Именно в своем классическом смысле слово «евангельский» и употребляется в этой книге.

«Евангельский» означает «библейский»

Если слово «евангельский» описывает конкретное богословие, то это богословие является библейским. Евангельские христиане доказывают, что они – просто христиане, верящие в Библию, и, чтобы быть таким вот библейским христианином, необходимо быть именно евангельским христианином. Подобные выражения могут показаться высокомерной претензией на исключительность, но это их искреннее убеждение. Несомненно, евангельские христиане воистину желают быть именно библейскими христианами, ни больше ни меньше. Они не стремятся сформировать отдельную христианскую партию. Они не хотят цепляться за какие-либо правила или установки ради того, чтобы сохранить «чистую партийную линию». Напротив, они всегда выражали готовность изменить и даже оставить любые или все свои драгоценные убеждения, если им докажут, что убеждения эти не соответствуют Библии.

Посему единственным путем к объединению церквей евангельские христиане считают путь библейской реформации. С их точки зрения, реальной надеждой для тех церквей, которые желают объединиться, может быть лишь всеобщая готовность вместе обратиться к авторитету Писания и с помощью Библии рассудить и изменить все, что необходимо.

Поскольку это так, евангельские христиане не могут подписаться под модной экуменической мыслью о том, что в каждой церкви есть кусочек истины и что всю истину целиком не собрать, пока все церкви не сложат воедино эти свои кусочки. Д-р Дж. И. Пакер со свойственной ему ясностью подытожил это так: «Добавляя что-то к евангельскому богословию, мы тем самым непременно что-то у него отнимем. Дополняя его, мы не обогатим, а, напротив, только обедним его. Так, например, если добавить к нему доктрину о посредничестве священников, то придется упразднить учение об абсолютной достаточности посредничества нашего Господа и Первосвященника. Если дополнить его доктриной о том, что для спасения необходимы человеческие достижения, то какую бы форму эта доктрина ни приняла, сама собой исчезнет истина о том, что для спасения совершенно достаточно жертвы, принесенной за нас Христом… Данный принцип применим от начала до конца. Все, что несколько шире евангельского христианства, на самом деле оказывается меньше и уже его. Евангельское богословие, в его сущности, невозможно дополнить. Его можно только отрицать»⁶.

Это утверждение о том, что евангельское богословие – это библейское богословие, означает, что имеется в виду богословие всей Библии. Случалось, евангельских христиан обвиняли в том, что они пользуются Писанием избирательно, в своих целях. Но если это действительно происходило, то в те моменты евангельские христиане изменяли своей истинной сущности и своему свидетельству, ибо евангельские христиане свидетельствуют обо всем Писании, во всей его полноте, – по словам Павла, «обо всей воле Божьей» (Деян. 20:27).

«Евангельский» означает «изначальный»

Если евангельское богословие – это библейское богословие, то это значит, что оно не является неким новоиспеченным «-измом», т. е. современным христианским течением, но представляет собой древнее, изначальное богословие. Это новозаветное христианство. Более того, все те отличительные доктрины, на которых так настаивают евангельские христиане, можно найти в записанном апостолами учении Самого Христа. Кстати, именно Его учению я и собираюсь посвятить дальнейшие главы этой книги. Я надеюсь показать читателю, что все те вопросы, по поводу которых Христос вступал в споры и дебаты со Своими современниками, особенно с фарисеями и саддукеями, остаются предметом горячих дискуссий и по сей день. Евангельские же христиане просто пытаются сохранить верность тем принципам, которые особо подчеркивал Христос.

То же самое можно сказать и об апостолах, которые впоследствии развили эти принципы. Мы утверждаем, что евангельская вера – это апостольская вера. По крайней мере, мы признаем единственный в своем роде авторитет апостолов Иисуса Христа и готовы подчиниться их учению. Мы видим, что апостолы считали свои наставления мерилом для всех людских мнений. Павел ожидал от своих читателей послушания. Он наставляет фессалоникийцев, чтобы они были осторожны и «удалялись» от тех, кто не живет «по преданию, которое приняли от нас», и «кто не послушает слова нашего в сем послании» (2 Фес. 3:6,14). Точно так же Иоанн, обращаясь к церкви или даже церквам, которым не было покоя от лжеучителей, предупреждал их, что «всякий, преступающий учение Христово и не пребывающий в нем, не имеет Бога; пребывающий в учении Христовом имеет и Отца и Сына» (2 Ин. 9). Вполне возможно, что тогдашние лжеучителя были гностиками и заявляли о своем особом, эзотерическом знании. В своих собственных глазах они были прогрессивными мыслителями, ушедшими далеко вперед. Они-то не застряли в скучной канаве вместе с серой толпой обычных христиан. Однако Иоанн не обманывается их громкими фразами. Долг христианина, настаивает он, не в том, чтобы «продвигаться», а в том, чтобы «пребывать»; не в том, чтобы «преступать» апостольскую веру, но в том, чтобы крепко укорениться и оставаться в ней.

Новозаветные авторы часто и настойчиво призывают своих читателей сохранять верность изначальному апостольскому учению. Чтобы почувствовать общую силу их увещеваний, необходимо – даже если кому-то это покажется скучным – вспомнить хотя бы самые главные примеры:

Павел: «Итак, братия, стойте и держите предания, которым вы научены или словом, или посланием нашим» (2 Фес. 2:15; ср.: 3:6; Рим. 16:7).

«Напоминаю вам, братия, Евангелие, которое я благовествовал вам, которое вы и приняли, в котором и утвердились, которым и спасаетесь, если преподанное удерживаете так, как я благовествовал вам, если только не тщетно уверовали» (1 Кор. 15:1, 2; ср.:16:13; Флп. 4:9; Кол. 2:6).

«Но если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что́ мы благовествовали вам, да будет анафема. Как прежде мы сказали, так и теперь еще говорю: кто благовествует вам не то, что́ вы приняли, да будет анафема» (Гал. 1:8, 9).

«О, Тимофей! Храни преданное тебе…» (1 Тим. 6:20; ср.: 4:6).

«Держись образца здравого учения, которое ты слышал от меня… Храни добрый залог Духом Святым, живущим в нас» (2 Тим. 1:13, 14; ср.: 2:2).

«А ты пребывай в том, чему научен и что тебе вверено, зная, кем ты научен» (2 Тим. 3:14; ср.: Тит. 1:9).

Петр: Вы есть «возрожденные… от нетленного, от слова Божия, живого и пребывающего во век… Слово Господне пребывает во век. А это есть то слово, которое вам проповедано» (1 Пет. 1:23–25).

«Для того я никогда не перестану напоминать вам о сем, хотя вы-то и знаете и утверждены в настоящей истине. Справедливым же почитаю, доколе нахожусь в этой телесной храмине, возбуждать вас напоминанием… Буду же стараться, чтобы вы и после моего отшествия всегда приводили это на память» (2 Пет. 1:12–15).

Послание к евреям: «Посему мы должны быть особенно внимательны к слышанному, чтобы не отпасть» (2:1).

«Поминайте наставников ваших, которые проповедывали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их… Учениями различными и чуждыми не увлекайтесь…» (13:7, 9).

Иоанн: «Возлюбленные! Пишу вам не новую заповедь, но заповедь древнюю, которую вы имели от начала. Заповедь древняя есть слово, которые вы слышали от начала» (1 Ин. 2:7).

«Итак, что вы слышали от начала, то и да пребывает в вас; если пребудет в вас то, что вы слышали от начала, то и вы пребудете в Сыне и в Отце… Это я написал вам об обольщающих вас» (1 Ин. 2:24, 26; ср.: 3:11; 4:6; 2 Ин. 5, 6).

Иуда: «Возлюбленные!.. я почел за нужное написать вам увещание – подвизаться за веру, однажды преданную святым» (3).

Откровение Иоанна: «Вам же и прочим, находящимся в Фиатире, которые не держат сего учения [то есть учения Иезавели, „называющей себя пророчицей“] и которые не знают так называемых глубин сатанинских, сказываю, что не наложу на вас иного бремени; только то, что имеете, держите, пока приду» (2:24,25).

Все эти отрывки проникнуты поразительным единодушием. Авторы говорят об определенной сумме открытых Богом знаний, которые называются по-разному: «Благой Вестью», «верой» или (более полно) «верой, однажды преданной святым», «истиной», «образцом здравого учения», «преданиями», тем, «что вы слышали от начала» и «добрым залогом». Именно всё это апостолы «проповедывали», «передавали», «учили» и «вверяли» церкви, чтобы о молодых христианах можно было сказать, что они «слышали», «приняли», «познали» и «уверовали» с тем, чтобы «знать» истину, «иметь» ее, «стоять» в ней, «утверждаться» в ней и в результате быть «спасенными» ею. Новозаветные авторы пишут церкви затем, чтобы «напомнить» ей о своей изначальной проповеди. Они призывают верующих «приводить ее на память», не «отпадать», но «быть особенно внимательными» к ней, «следовать» ей, «пребывать» в ней, крепко «держаться» ее и «хранить» ее как драгоценное сокровище, ревностно «подвизаясь» за нее против всех лжеучителей.

Такой взгляд в прошлое вызовет у многих наших современников чувство страха. Им кажется, что подобная позиция обрекает христианскую церковь на застой, а христианскую веру – на бесплодие. Они говорят, что хотят идти в ногу со временем, придерживаться современных, а не древних взглядов, оставаться гибкими, не втискиваться раз и навсегда в старые, застывшие формы. Они с одобрением вспоминают французскую поговорку: «Не меняются только глупцы и мертвецы».

Понятно, что полное сопротивление всяческим переменам тоже ошибочно. Время не стоит на месте. История – это и есть изменение. Например, в области научных открытий и социальной справедливости христиане вовсе не должны препятствовать прогрессу, напротив, им нужно быть в самом авангарде, идти впереди всех. В прошлом христианская церковь часто оказывалась реакционной, цеплялась за интеллектуальные предрассудки, уже не выдерживавшие никакой критики, защищала бастионы своих привилегий и поощряла неравенство в социальной системе. С ее стороны все это было одним из самых страшных предательств Христа. За подобные вещи мы заслуживаем суровой критики, и нам необходимо смиренное покаяние.

Однако христиане вовсе не должны приветствовать все изменения подряд, без разбора. Апостольское учение Нового Завета в переменах не нуждается. Мы обязаны не отодвигать это учение в сторону, а крепко его держаться, не видоизменять его, а хранить его в первозданной чистоте.

Хотя древность христианской веры и является для многих камнем преткновения, но это как раз такой камень, который нельзя убирать с дороги. Христианство – это Сам Христос вместе с пророческими и апостольскими свидетельствами о Христе. Все оно стоит на исторических событиях (рождение, жизнь, смерть, воскресение, вознесение и сошествие Святого Духа) и на исторических свидетельствах очевидцев. В данном случае ни эти события, ни свидетельства о них невозможно изменить или заменить чем-то другим. Мы живем в XX столетии, но привязаны к I веку. Все, что сказал и сделал Иисус Христос, остается уникальным и неизменным. То же самое можно сказать и об авторитетном учении апостолов, Его избранных свидетелей и посланцев. В Нем, Воплощенном Слове, и в апостольском свидетельстве о Нем Божье самооткровение людям достигло своей полноты (ср.: Евр. 1:1–4; 2:1–4). И в каждом поколении церковь призвана твердо держаться этого завершенного Откровения, которое, благодаря Божьему провидению, запечатлено для нас в Писании. Именно в этом смысле каждый христианин остается (или должен оставаться) консерватором, потому что он обязан неизменно (консервативно) хранить истину, переданную ему Христом и апостолами. Однако во всем остальном – что касается церковных и социальных структур, формы служения и литургии, христианской жизни и миссионерской деятельности, да и многого другого – христианин обязан быть настолько радикальным, насколько его призывает к этому Писание, и волен быть настолько радикальным, насколько Писание это позволяет.

Итак, христианство – вещь старая и с каждым годом становится еще старее. Но оно еще и молодо, ибо обновляется каждое утро. Как сказал об этом Иоанн: «Возлюбленные! Пишу вам не новую заповедь, но заповедь древнюю, которую вы имели от начала… Но притом и новую заповедь пишу вам, что́ есть истинно и в Нем и в вас: потому что тьма проходит и истинный свет уже светит» (1 Ин. 2:7,8). Слова Иоанна о заповеди применимы и ко всему остальному христианству. Оно и старо и ново одновременно. Мы заметили его древность. В каком же смысле оно оказывается и новым тоже? Иоанн без обиняков отвечает нам, что оно ново, потому что истинно. Ибо все, что истинно, всегда ново. В нем есть некая непричастность ко времени, которая сохраняет его вечно новым. Кроме того, христианство ново потому, что принадлежит новому времени. «Тьма [века сего] проходит», говорит Иоанн, а «истинный свет [нового времени] уже светит». Так что все, принадлежащее отжившему миру, оказывается старым и отойдет вместе с этим ветхим миром. Однако все, что принадлежит миру новому, тоже является новым и пребудет вместе с молодым миром вовек. Мы должны пристальнее вглядеться в эту новизну.

Во-первых, все древнее необходимо заново понять. Сказав, что Божье откровение достигло своей кульминации и полноты во Христе и в апостольском учении о Христе, мы совсем не имели в виду, что теперь нам все известно и учиться больше нечему. Святой Дух продолжал и все еще продолжает учить Божий народ. Но мы должны правильно понять Его роль, ибо Он не дает нам новые откровения, но освещает и приближает к нам то, что уже открыто. Откровение произошло в истории, когда Бог раскрыл нам Себя в Иисусе Христе. Дух же Святой как бы отдергивает покрывало с людских умов, чтобы они могли увидеть, что́ открыл им Бог во Христе. Бог не приготовил церкви никаких новых откровений; скорее, Он хочет, чтобы церковь постепенно проникала в то, что открыто издревле. Кстати, именно это и происходило на протяжении всех столетий. Шаг за шагом, иногда с помощью болезненных конфликтов и разногласий, Святой Дух, Дух истины, помогал церкви все глубже осознавать сущность библейской веры, и по мере этого и убеждения церкви, и само слово, которое она несла в мир, становились все яснее и чище. История церкви – это история споров, в которых еще и еще раз определялись истины Писания с тем, чтобы исключить мнения тех, кто ставил эти истины под сомнение, искажал их содержание или отрицал их.

Во-вторых, все издавна открытое необходимо по-новому применить. От христианства часто отмахиваются, считая его уже не имеющим реального значения для современности. Однако в этом виновато не христианство, ибо его истины и принципы верны вовеки. Виновата церковь, которой часто не удается по-новому применить их к сегодняшней ситуации. Те люди, что вдумчиво изучают Библию, всегда изумляются, насколько она применима к нынешнему положению дел. И задачей христиан-проповедников и учителей является показать эту значимость Писания для современности. Проповедь включает в себя не только разъяснение, но и применение библейских истин. Проповедовать – значит соединять вовеки неизменное Божье Слово с вечно меняющимся миром людей. И тот факт, что древность христианства многим представляется камнем преткновения, должен еще больше заставить церковь трудиться над тем, чтобы выявлять подлинную новизну нашей веры, проповедуя всегда новое слово из древней книги.

В-третьих, все старое необходимо по-новому пережить. Иисус, появившийся в истории, – это Христос веры, Которого мы знаем и любим, Которому мы доверяем и подчиняемся. Всякий раз, ощутив еще одно переживание спасительной силы Христа, христианин может сказать: «Он „вложил в уста мои новую песнь – хвалу Богу нашему“ (Пс. 39:4)». Пожалуй, одним из излюбленных сравнений, к которому прибегают изобретатели невероятной теории о том, что Бог мертв, является пример с телефонной линией, когда обрывается связь. Ну допустим, телефонный разговор прерывается из-за обрыва линии. Но разве мы при этом должны немедленно заключить, что человек на другом конце провода вдруг умер? Все дело в том, что старое необходимо освежать, если нам хочется, чтобы оно всегда оставалось новым: старое серебро нужно чистить, старую дружбу хорошо укреплять, старые воспоминания оживлять, давно принятые решения принимать заново, а старые истины (как и все остальное) восстанавливать.

Каждому христианину известна тенденция к духовному застою. Только если мы заново ощутим и примем наше наследие во Христе, старая вера сможет стать новой для нас и другие увидят ее именно такой. Как сказал об этом П. Т. Форсит, проповедник «должен быть оригинальным в том смысле, что истина должна быть его собственной истиной, – но не в том, чтобы она была только его и ничьей больше. Нужно различать новаторство и свежесть. Проповедник должен быть оригинальным не в том смысле, что все его идеи абсолютно новы, но в том, что они свежи. Проповедник рассматривает неувядаемое наследие Церкви и ее вечную веру в Христа и определяет смысл и значение всего этого для своего собственного характера и для времени, в которое он живет»²⁰.

История церкви запятнана то и дело проявляющимся неумением удерживать одновременно и старину и новизну христианской веры. Иногда церкви успешно удавалось хранить древнюю веру, но никак не получалось соединить ее с обновляющимся миром. В другие времена она решительно настраивалась на общение с новым миром, но в процессе этого забывала о необходимости сохранять старую веру во всей ее чистоте. Мы уже сказали о том, что все древнее надо заново принимать и применять. Теперь же нам нужно подчеркнуть, что наряду с тем, что церковь пытается говорить с современным человеком о действительно насущных для него вещах, она непременно должна сохранять древнюю, изначальную, апостольскую веру.

Всякое подлинное реформаторское движение в какой-то момент обязательно возвращало христиан к новозаветным нормам. Самым замечательным примером этого является Реформация XVI века – радикальная попытка с Божьей помощью очистить церковь от всего, что наросло на ней и осквернило ее за Средние века. Реформаторы вполне ясно осознавали свою задачу. Они не были ни иконоборцами, ни новаторами. Перед ними стояла цель: изменить церковь таким образом, чтобы она отвечала требованиям Божьего Слова. Как сказал впоследствии, в начале XVII века, Ланселот Эндрюс, renovatores modo sumus, non novatores – «мы не новаторы, но восстановители»²¹.

Особенно интересно будет заметить, что попытки реформаторов восстановить изначальные истины Нового Завета, тем не менее были как опасные нововведения подвергнуты жесточайшему осуждению со стороны их противников. Это обвинение было с негодованием отвергнуто. Реформаторы заявили, что, напротив, их учение подлинно, ибо взято из самой Библии, а новаторами как раз являются приверженцы папы римского. Поэтому-то Лютер и написал следующее: «Мы не учим ничему новому. Мы лишь повторяем и утверждаем древние истины, которым учили и апостолы, и все благочестивые учителя, жившие до нас»²². Английские реформаторы тоже высказывались без обиняков. Хью Латимер восклицал: «Вы же говорите, сие есть новое учение. А я говорю вам, что это учение древнее»²³. Епископ Джон Джоуэл усиленно подчеркивает эту мысль в своей знаменитой «Апологии» (1562). Например: «То, что мы несем вам сегодня, – не наше учение. Не мы писали его, не мы открыли его, не мы измыслили его. Мы несем вам лишь то, что еще до нас принесли древние отцы церкви, апостолы, Сам Спаситель Христос»²⁴.

Евангельские верующие, хотя и признают необходимость новых формулировок и толкований, с другой стороны, решительно настроены на то, чтобы оставаться преданными исторической вере, которую они хотят по-новому сформулировать и истолковать. На сегодняшний день необходимо перевести Евангелие на язык и наречие современного мира, перевести его в те формы мышления, которые существуют сейчас. Но настоящий перевод никогда не является новым произведением. Переводчик лишь тщательно переносит на другой язык то, что уже написано или сказано.

Поэтому глупо и нехорошо обвинять евангельских христиан в том, что они ввели в мир некую новоиспеченную религию, в то время как единственной их целью является восстановление изначального христианства – не просто религии времен Реформации или отцов первой церкви, но веры самого Нового Завета. Когда д-р Билли Грэм однажды проводил Христианский евангелизационный фестиваль в Лос-Анджелесе в августе-сентябре 1963 года, журнал «Таймс» процитировал слова одного служителя епископальной церкви, сказавшего: «Мне кажется, он отбрасывает всю церковь на пятьдесят лет назад». Вспоминая об этом в своем обращении к пасторам Лос-Анджелеса, Билли Грэм заметил: «Надо сказать, я несколько разочарован. Вообще-то, я хотел отбросить церковь на тысячу лет назад». Он вполне мог сказать и «на тысячу девятьсот»!

«Евангельский» означает «фундаментальный»

Если слово «евангельский» описывает определенное богословие, которое, как мы выяснили, является библейским, а значит, оригинальным в том смысле, что оно изначальное, то такое богословие особенно выделяет все то, что является фундаментальным. Мне не очень-то хочется употреблять это слово, поскольку оно тесно связано с термином «фундаменталист», который сейчас в церковных кругах часто оказывается весьма неприглядным ярлыком. Сам этот термин мне не нравится, ибо для многих он ассоциируется с обскурантизмом, эмоционализмом и другими ужасающими формами религиозной эксцентричности и фанатизма. Однако его первоначальное значение не только не содержало этих негативных оттенков, но служило определением для людей, особенно настаивавших на всем том, что является фундаментальным, и верных всему фундаментальному в библейском христианстве.

Слово «фундаменталист», по всей вероятности, впервые появилось в 1923 году в связи с серией брошюрок и листовок на злобу дня, выпущенных в Америке в 1909 году. Их выпускали на средства двух состоятельных братьев, которых звали Лайман и Мильтон Стюарт. Целиком серия состояла из шестидесяти пяти брошюр и разошлась миллионными тиражами. Называлась она «Основы» («The Fundamentals») и освещала такие фундаментальные, т. е. основные вопросы, как богодухновенность Библии и ее авторитет (первые двадцать брошюр), божественность Христа, Его непорочное рождение и телесное воскресение, Дух Святой, грех, суд и искупление, оправдание и перерождение, проповедь, благовестие, церковь и возвращение Христа. Авторами брошюр были хорошо известные евангельские писатели Северной Америки и Британии, такие, как Б. Б. Уорфилд, Р. А. Торрей, А. Т. Пирсон, Дайсон Хейг, Роберт И. Спир, Джеймс Орр, У. Х. Гриффит Томас, Кемпбелл Морган, епископы Дж. С. Райл и Хендли Моул⁷.

В Оксфордском словаре английского языка сохранилось раннее значение слова «фундаментализм», означавшего «строгую приверженность традиционным ортодоксальным убеждениям… которые считаются фундаментальными в христианской вере». В качестве примера такого фундаментального убеждения там приводится вера в непогрешимость Библии. Это важно. Сегодня слово «фундаменталист» является определением, обычно употребляющимся по отношению к тем, кто, по мнению окружающих, рассматривает Библию как-то уж очень странно. Он «верит, что каждое отдельное слово Библии истинно в буквальном смысле», – говорят нам. Или еще: «Бог вдохновил авторов книг Библии, как будто они были просто Его магнитофонами» – и тому подобное. Надо сказать, что евангельские христиане верят в богодухновенность и небесное происхождение Писания (хотя и понимают, что некоторые его части следует понимать в переносном смысле, и не поддерживают механических теорий по поводу того, как именно были вдохновлены авторы библейских книг). Однако доктрина об авторитете Библии – это лишь одна из нескольких фундаментальных доктрин, в которые верят евангельские христиане: о Боге, Христе и Святом Духе, о грехе и спасении, о церкви и таинствах, о поклонении, нравственности и благовестии, о смерти и грядущей жизни.

Именно потому, что на карту поставлены фундаментальные основы веры, евангельский христианин не может последовать своему естественному желанию отойти подальше от споров и конфликтов и провести остаток дней на каком-нибудь далеком острове в тишине и покое. Он также не может принять мнение, существующее в более молодых церквах и гласящее, что все это – чисто западные конфликты и разделения и нечего приносить их в Африку, Азию и Латинскую Америку. Напротив, никакая церковь, никакой отдельный христианин не могут избежать боли, связанной с этими дебатами и принятием решений по данным вопросам, если, конечно, они не хотят полностью сойти с пути ответственного, серьезного христианского ученичества.

Нам необходимо объяснить, уточнить и рассмотреть это упорство евангельских христиан по отношению к фундаментальным основам христианства с двух сторон.

Во-первых, данное упорство не означает, что все христиане должны во всех мельчайших деталях скрупулезно следовать только нашей конкретной системе. Наше понимание фундаментального относится к тому, что четко определено Библией. Однако мы признаем, что не по всем вопросам Библия высказывается одинаково ясно и однозначно. Такие вещи, как способ крещения, характер служения и формы поклонения нельзя считать фундаментальными. Вообще, если в одинаковой степени преданные, в одинаковой степени смиренные христиане и церкви, которые в равной степени верят Библии и ее изучают, вдруг приходят к разным выводам по каким-то вопросам, то эти вопросы необходимо считать второстепенными, а не основными, периферийными, а не центральными. Вместо того, чтобы настаивать на них как на первостепенных, их следует рассматривать как нейтральные. Необходимо уважать честность друг друга и признавать основательность толкований каждого. Было бы неплохо, если бы мы придерживались принципа, высказанного неким Рупертом Мельдениусом в начале XVII столетия, которого впоследствии с одобрением цитировал Ричард Бакстер: «In necessariis unitas, in nonnecessariis [или dubiis] libertas, in omnibus caritas», то есть «в главном – единство, в неглавном [то есть в тех вопросах, где возможны сомнения] – свобода, во всем – милость».

Второе пояснение заключается в следующем: упорно отстаивая фундаментальные основы веры, евангельские христиане не пытаются отстаивать какие-то конкретные их формулировки. Например, было бы ошибкой предполагать, что единственным боевым кличем евангельских верующих является призыв «Назад к Реформации!» Как бы высоко мы ни ценили благочестие, ученость и смелость бойцов Реформации, как бы мы ни благодарили Бога за Его благодать, действовавшую и в них и через них, наше уважение к ним не является слепым, беспрекословным почитанием. Мы не верим в их непогрешимость. Мы готовы в отдельных моментах отойти от их взглядов, исповеданий и формулировок. Идти «назад к Реформации» мы желаем лишь потому, что полагаем, что Реформация, в общем и целом, представляла собой ту богословскую позицию, к которой мы пришли бы, отправившись «назад к Библии». То же самое можно сказать и о других попытках обобщить евангельское богословие. Систематическая теология обладает большой ценностью. Но мы знаем, что библейская истина больше и выше любых попыток ее систематизировать.

Итак, вот на чем всегда стояли и стоят евангельские верующие. Они утверждают, что евангельское христианство является богословским по характеру, библейским в своей сущности, исторически изначальным и фундаментальным. Некоторые из его существенных принципов, которые защищал и утверждал Сам Иисус Христос, изложены в дальнейших главах этой книги.

1. Религия: явление естественное или сверхъестественное?

Популярный образ Христа как «милого, нежного и кроткого Иисуса» не отвечает действительности. Он просто неверен. Конечно же, Христос был исполнен любви, сострадания и нежности. Но, кроме того, разоблачая ложь и обличая грех, особенно лицемерие, Он вступал в споры. Христос был великим спорщиком. Евангелисты то и дело рассказывают о Его постоянных разногласиях с лидерами тогдашнего иудаизма. И мы будем рассматривать эти разногласия, чтобы увидеть, какие принципы Он так ревностно отстаивал, и чтобы убедиться в том, что мы сами стремимся придерживаться именно этих принципов.

Первый спор, который мы будем анализировать, начался с вопроса саддукеев насчет воскресения из мертвых. Этот вопрос удивительно актуален и сегодня, потому что за ним кроется еще более глобальная проблема: является ли религия сверхъестественным или естественным явлением. Но и это еще не все: данный вопрос затрагивает не только характер христианской религии, но и характер христианского Бога. Так что он по-настоящему фундаментален.

Саддукеи и их современные преемники

Однако перед тем как анализировать вопрос саддукеев, давайте сначала побеседуем о них самих. Они представляли собой небольшую, но влиятельную партию иудеев, возникшую во времена династии Маккавеев (II–I вв. до Р. Х. – Примеч. ред.). По большей части, саддукеи были образованными, богатыми жрецами-аристократами, проживавшими в Иерусалиме. Семьи первосвященников состояли из саддукеев, так что Лука справедливо отождествляет «ересь саддукейскую» с первосвященником и его коллегами (Деян. 5:17). В политическом отношении они были непопулярны (хотя и пользовались влиянием), ибо сотрудничали с римскими оккупационными властями. С точки зрения богословия, они были консерваторами, так как признавали только закон Моисея (хотя в очень формальном и буквальном смысле) и отрицали предания старцев, так почитаемые фарисеями. Таким образом, «у фарисеев имелось подробное учение, описывающее бессмертие, воскресение, ангелов, бесов, небесную жизнь, ад, промежуточное состояние между смертью и воскресением и царство Мессии; саддукеи же по отношению ко всему этому были агностиками»²⁵. Иосиф Флавий, иудейский историк первого столетия, кратко подытожил эту разницу между двумя основными религиозными партиями. Фарисеи, писал он, «верят, что человеческие души бессмертны», в то время как саддукеи «отнимают у нас веру в бессмертие души» и вместо этого учат, что «душа умирает вместе с телом»²⁶.

Эти богословские разногласия фарисеев и саддукеев точно запечатлены евангелистами. Марк упоминает о том, что саддукеи «говорят, что нет воскресения» (Мк. 12:18). Точно также Лука записывает в Книге Деяний: «Саддукеи говорят, что нет воскресения, ни Ангела, ни духа, а фарисеи признают и то, и другое» (Деян. 23:8; ср. 4:1,2).

Посему мы вполне могли бы назвать саддукеев «модернистами» древнего иудейства, хотя с богословской стороны саддукеи были консерваторами, так как признавали только закон Моисея, но они все же читали его au pied de la lettre (буквально. – Примеч. пер.). Они упорно не замечали силы живого Бога, открывавшейся им в Писании. Они в буквальном смысле слова отвергали все сверхъестественное.

Их современными преемниками являются люди, движимые идеями научного материализма. Вот какие вопросы задают «саддукеи XX столетия»: «Разве наука не доказала, что Вселенная является закрытой, механической системой, и тем самым разве она не отбросила всякую необходимость в Боге?»; «Разве мы не должны объяснять всю информацию, накопленную человеческим опытом, в свете естественных процессов – с тем, чтобы отвергнуть саму возможность сверхъестественного?»; «Разве сама религия не является естественным явлением, вызванным отчасти физиологическими, отчасти психологическими причинами, и именно поэтому разве неправда, что религия доказывает вовсе не существование Бога, в которого можно верить, но расстройство желез или эмоциональную неустойчивость верующего?»; «Даже если мы все еще можем, в каком-то смысле, верить в Бога как Творца и Управителя естественного порядка, не пора ли нам избавиться от старомодных представлений о том, что этот Бог когда-либо сверхъестественным образом вмешивался в человеческую историю, не говоря уже о том, что Он до сих пор способен в нее вмешаться?»

Это типичные вопросы «современных саддукеев». С ответами на них нам придется подождать. Давайте сначала посмотрим, как Иисус отвечал своим оппонентам (см.: Мк. 12:18–27; Мф. 22:23–33; Лк. 20:27–38). Однажды саддукеи подошли к Христу и начали: «Учитель! Моисей написал нам…». Обратите внимание: они цитировали Пятикнижие, находившееся у них в особом почете, и, кроме того, считали, что слова Писания должны иметь применение в их жизни («Моисей написал на́м…»⁸). Саддукеи имели в виду конкретный закон о женитьбе и семьях братьев, живущих вместе (Втор. 25:5 и дал.). Согласно этому закону, овдовевшая и бездетная женщина не должна была выходить замуж «на сторону за человека чужого», но ее деверь, брат умершего мужа, должен был взять ее в жены, чтобы «созидать дом брата своего». Заданный саддукеями вопрос был, таким образом, основан на моисеевом законе. В Новом английском переводе Евангелия от Марка так передаются их слова:

Было семь братьев: первый взял жену и, умирая, не оставил детей. Взял ее второй и умер, и он не оставил детей. Также и третий. Брали ее за себя семеро и не оставили детей. После всех умерла и жена. Итак, в воскресении, когда они вновь вернутся к жизни [саддукеи имели в виду то воскресение, в которое верили фарисеи, но которое они сами отвергали], чьей женою она будет? Ведь все семеро имели ее женой⁹.

Несомненно, саддукеи считали себя ужасно умными. Им казалось, что с помощью этой гипотетической ситуации они одним махом разоблачат всю нелепость учения о воскресении. Они собирались вдоволь посмеяться. Доводы их заключались в том, что жизнь создает столько аномалий, что продолжать ее после могилы было бы немыслимо. Жизнь после смерти просто увеличит и умножит проблемы предыдущей жизни. Возьмите несчастную женщину, которую они обрисовали Иисусу. Вокруг нее столпилось бы семеро мужчин, и каждый из них ожесточенно оспаривал бы свое право владеть ею. Что же ей делать? Отвергнуть всех семерых (что было бы несправедливо по отношению к ней самой) или всех, кроме одного (что было бы нечестно по отношению к остальным шестерым)? Или на небе будет разрешено многомужество и она сможет быть женой всем семерым одновременно? Саддукеям казалось, что этой проблеме нет разрешения. Они полагали, что загнали Иисуса в угол и заперли Его там дилеммой, от которой невозможно убежать.

Иисус начал и закончил Свой ответ недвусмысленным разоблачением их ошибки. «Вы заблуждаетесь! – сказал Он (Мк. 12:24). – Вы весьма заблуждаетесь» (ст. 27). Должен признаться, что Его прямота действует на меня прямо-таки освежающе. Иисус не начал с комплиментов в адрес собеседников (как, наверное, поступили бы мы сами). Он не стал выискивать в их словах важное зерно истины или вносить свое ценное замечание в текущие богословские прения. Нет. Саддукеи «заблуждались», вернее, «весьма заблуждались» – то есть совершали серьезную и печальную ошибку.

Далее Иисус объяснил причину их заблуждения. По Его словам, они ошибались, потому что были невежественны. «Привoдитесь в заблуждение, потому что не знаете…» (ст. 24). Эти образованные аристократы, священники и вожди Израиля, веровавшие в закон Моисея и считавшие себя исключительно умными, на самом деле не знали двух истин: они не знали «ни Писаний, ни силы Божьей» (ст. 24). Незнание Писания было непосредственной причиной ошибочных выводов о воскресении. Однако самой значительной, основной причиной этого невежества было то, что они не знали Божьей силы. В этом порядке мы и рассмотрим обе причины (хотя Сам Иисус сделал это иначе). Это значит, что стих 25 нам пока придется пропустить.

Незнание Писания

Мы не будем уделять этому вопросу слишком много внимания, потому что высший авторитет Писания – это тема следующей главы. Однако кое-какие комментарии необходимо сделать уже сейчас.

В общем, Иисус усмотрел, что корнем саддукейской ереси является незнание Писания. (Большинство ошибочных доктрин в сегодняшних церквах, особенно таких, которые вызывают ненужные споры, точно также возникает из-за невежества или неуважения по отношению к Библии.) Исключительно важно отметить, что в Своих столкновениях как с фарисеями, так и с саддукеями Иисус всегда прибегал к Писанию как к арбитру для любых дебатов, как к окончательному, Верховному суду. Всякий раз, когда они подходили к Нему с вопросом, Он обычно отвечал встречным вопросом, ссылаясь на Писание. Например, когда один из учителей закона спросил Его о вечной жизни, Иисус ответил ему так: «В законе что́ написано? Кaк читаешь?» (Лк. 10:26). Когда фарисеи заинтересовались Его взглядами на развод, Он тут же сказал им в ответ: «Не читали ли вы..?» и «Что заповедал вам Моисей?» (Мф. 19:4; Мк. 10:3). То же самое происходило и с саддукеями. «Разве не читали вы в книге Моисея?» – спросил Он их (Мк. 12:26). У Иисуса, на первый взгляд, было много общего с Его оппонентами: они процитировали Писание – Он процитировал Писание; они упомянули Моисея – Он тоже упомянул Моисея. Однако в то же самое время Он не мог не огорчиться их неверному пониманию Библии: они настолько искажали смысл Писания, что их понимание можно было приравнять к невежеству.

В частности, Иисус процитировал из Исх. 3:6 отрывок о горящем кусте, где Бог называет Себя Моисею «Богом Авраама, Богом Исаака и Богом Иакова». По словам Иисуса, в этом имени Бога, которое Он Сам дал Себе, уже заключена мысль о воскресении, ибо «Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых» (Мк. 12:26, 27), здесь, с одной стороны, необходимо заметить, что речь идет не просто о выживании древних патриархов, но и об их воскресении. Христос начал Свой ответ словами: «А о мертвых, что они воскреснут…» (ст. 26). Это основано на том, что, согласно Писанию, человек, созданный Богом, – это цельное существо, в коем тело нераздельно с душой, чье предназначение не может исполниться только в бессмертии души, ибо для него также необходимо и телесное воскресение.

Рассмотрим и вторую сторону вопроса. Справедливы ли доводы Христа? Даже если Бог назвал Себя «Богом Авраама, Исаака и Иакова», почему нужно обязательно делать вывод о воскресении? Может, здесь просто имеется в виду, что Он является Богом истории, Богом, открывшим Себя сменявшим друг друга патриархам? «Бог наших отцов есть Бог их наследников рода».

Однако нет. Божье имя подразумевает большее, гораздо большее. Доводы Иисуса основаны не только на предложении: «Я Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова» и уж, конечно, не на временно́й форме глагола в этом предложении (потому что, в любом случае, в еврейском оригинале здесь вообще нет глагола), но вытекают из контекста. Бог, обращающийся здесь к человеку, является одновременно вечным Богом, Который существует Сам по Себе и открывает Себя людям как «Сущего», и Богом завета, заключенного с Авраамом, Исааком и Иаковом. С Авраамом Он заключил «завет вечный в том, что Я буду Богом твоим и потомков твоих после тебя» (Быт. 17:7), а потом подтвердил этот завет Исааку и Иакову (ср.: Исх. 2:24). Кроме того, обетования заключенного завета были слишком велики, чтобы исполниться еще при жизни патриархов, – и они это знали. Согласно Посланию к евреям, они были «странниками и пришельцами на земле», которые «стремились к лучшему [отечеству], то есть к небесному» (Евр. 11:13–16). Итак, называя Себя Моисею «Богом Авраама, Исаака и Иакова», Господь имел в виду не только то, что Он был их Богом уже в течение многих столетий, но и то, что Он и по сей день остается их Богом и будет Им до конца, сохраняя заключенный с ними завет и оберегая их Своей непоколебимой любовью. Бог древнего обетования был Богом вечного исполнения этого обетования. «Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо [как добавляет Лука] у Него все живы» (Лк. 20:38). Все люди были сотворены и избраны именно для того, чтобы жить для Него и у Него. Немыслимо было бы заключить, что такое предназначение не исполнится, что его оборвет смерть. Бог Авраама, Исаака и Иакова Сам является живым Богом, а живой Бог – это Бог живых.

Итак, таков был первый ответ Иисуса на вопрос саддукеев. Они не знали Писания. Как говорит об этом Лука, «а что мертвые воскреснут, и Моисей показал…» (Лк. 20:37). Несмотря на свое хваленое почтение к Моисею, саддукеи отвергли свидетельство самого Моисея. Их разум помутился либо из-за предубеждения, либо из-за стремления объяснить все рациональным способом, либо из-за влияния греческой культуры. Они перестали подчиняться Божьему откровению.

Незнание Божьей силы

Однако самой главной причиной ошибки саддукеев было невежество другого рода: они не знали не только Слова Божьего, но недооценивали и Божью силу.

По всей видимости, они на самом деле были уверены в том, что одного их вопроса о законе женитьбы для братьев будет достаточно для развенчания понятия «воскресения». Они полагали, что жизнь после смерти принесет с собой такие проблемы, которые невозможно будет разрешить. Они надеялись, что этот рассказ о женщине с семью мужьями позволит им посмеяться над учением о воскресении и навсегда исключить его из обсуждения. Иногда мне кажется, что я почти слышу, как они подавляют довольные смешки.

Но одновременно у меня возникает искушение посмеяться над их невероятной наивностью. Ибо их доводы основаны на ложном предположении о том, что если жизнь после смерти существует, то она точно такая же, как и жизнь предыдущая. По всей видимости, саддукеи и подумать не могли, что Бог способен сотворить иной порядок существования, новую другую жизнь, где неразрешимые земные проблемы нашли бы свое разрешение. Они недооценивали Божью силу.

Фарисеи, наверное, смутились бы от заданного саддукеями вопроса, ибо их представления о грядущей жизни были сугубо материалистическими. Например, «земля непременно вернет всех мертвых, которых принимает сейчас, чтобы сохранить; она никак не меняет их вида, но как приняла, так и вернет»²⁷. Поэтому «всевозможные загадки о воскресении были любимым развлечением саддукеев – и часто порядком смущали фарисеев»²⁸. Но подобные вопросы не смущали Иисуса, потому что Он знал, что, благодаря Божьей силе, жизнь после воскресения будет совершенно иной. «Когда из мертвых воскреснут, – сказал Он, – тогда не будут ни жениться, ни замуж выходить, но будут, как ангелы на небесах» (Мк. 12:25).

Согласно повествованию Луки, Иисус объяснял это следующим образом: «Чада века сего женятся и выходят замуж; а сподобившиеся достигнуть того века и воскресения из мертвых ни женятся, ни замуж не выходят, и умереть уже не могут, ибо они равны ангелам и суть сыны Божии, будучи сынами воскресения» (Лк. 20:34–36). Здесь Иисус следует иудейской традиции и разделяет историю на два века, век настоящий и будущий, «сей век» и «тот век». Он подчеркивает, что жизнь в «веке том» будет значительно отличаться от жизни в нынешнем веке: «Чада века сего женятся и выходят замуж». С другой стороны, «сподобившиеся достигнуть того века и воскресения из мертвых [никто из людей не достигает этого сам, но некоторые, по Божьей благодати, «сподобятся»] ни женятся, ни замуж не выходят». А почему? Потому что «умереть уже не могут». А почему? Потому, что «они равны ангелам и суть сыны Божии, будучи сынами воскресения».

Другими словами, новый век будет населен новыми существами, которые будут жить новой жизнью при совершенно новых обстоятельствах. Люди будут подобны ангелам. Смертные станут бессмертными. Говоря словами апостола Павла, они «воскреснут нетленными» (1 Кор. 15:52). Посему необходимости в продолжении рода больше не будет. Заповедь «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю» (Быт. 1:28), данная людям при сотворении мира, будет отменена. А поскольку продолжение рода является одним из основных предназначений брака, люди уже не будут жениться. Это не значит, что исчезнет любовь, ибо «любовь никогда не перестает» (1 Кор. 13:8). Однако любовь выйдет за рамки сексуальности, и личные взаимоотношения людей не будут ни исключительными по характеру, ни физическими по своему выражению.

И все это – новая жизнь в новом окружении, в новом веке – совершится благодаря Божьей силе, которую саддукеи недооценивали.

Современные дебаты

У саддукеев много последователей – таких же умных, таких же глупых. Некоторые из них почти слово в слово повторяют доводы своих предшественников. Они изображают «воскресение» в карикатурном виде с целью полностью развенчать даже само это понятие. Они говорят о нем в грубо материалистических тонах, как будто «воскресение» это то же, что и возвращение к жизни с помощью искусственного дыхания. Им представляется, что под «воскресением» христиане понимают чудесное материальное восстановление земного тела, которое затем возобновит свою прежнюю жизнь и функции. Они скептически спрашивают о том, что же будет с теми, чьи тела были разорваны в клочья при взрыве (в нашем столетии это был самый распространенный вопрос во время мировых войн), или с теми, чьи тела были кремированы и в виде пепла развеяны по ветру. И они на самом деле полагают, что подобные вопросы должны повергнуть христиан в смущение и тем самым развенчать учение о воскресении как абсурдное и нелепое! Они никак не поймут, что, согласно Новому Завету, воскресшее тело (хоть оно и сохранит какую-то связь с прежним, земным телом) будет совершенно иным, что сила Божья даст людям новые и славные тела. Слыша их незрелые суждения, вспоминаешь, как апостол Павел бранил коринфян, когда те спрашивали его: «Каким же образом воскреснут мертвые? В каком теле они явятся?» «Безрассудный!» – отвечает одному из них апостол. – То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет. И когда ты сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно, какое случится, пшеничное или другое какое; но Бог дает ему тело, как хочет, и каждому семени свое тело… Так и при воскресении мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении; сеется в уничижении, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душевное, восстает тело духовное» (1 Кор. 15:35–38,42–44).

Другими «современными саддукеями» являются научные материалисты, о которых я упоминал уже раньше. Их взгляд на реальность ограничен лишь тем, что могут воспринять пять человеческих чувств. Они отрицают все, что невозможно доказать на опыте. Они полагают, что Вселенная – это закрытая, саморазвивающаяся система, которую можно объяснить, лишь исходя из нее самой, и которая управляется так называемыми естественными законами. Из этого следуют, по их мнению, два логических вывода.

Во-первых, у них не остается места для Бога. В прежние столетия в мире науки было принято разделять естественный закон и вмешательство Бога. Естественный закон должен был объяснять наиболее явные процессы, в то же самое время оставляя место для Бога в тех сферах, где такого закона (пока) не было заметно. Согласно этой точке зрения, великий Бог творения «съежился» и превратился только в простого «Бога белых пятен». Один из самых явственных тому примеров мы найдем в письме Исаака Ньютона, в котором он писал магистру своего колледжа в Кембридже так: «Суточное вращение планет невозможно объяснить силою тяготения. Для того, чтобы они так вращались, необходимо вмешательство руки Божьей»²⁹. Иными словами, естественный закон (в данном случае, закон о силе тяготения) объясняет вращение Земли вокруг Солнца, но вокруг своей оси ее вращает Бог. Как замечает профессор Коулсон, «подобные заявления могут привести к катастрофе». Если Бог всего лишь «затыкает» собой белые пятна, то по мере продвижения науки и заполнения этих белых пятен, Бога постепенно вытеснят из Его собственной Вселенной.

Но христианский Бог никогда и не был «Богом белых пятен», даже если некоторые христиане и представляли Его именно таким. Когда маркиз де Лаплас «услышал упрек Наполеона за то, что не упомянул Бога в своем великом труде, посвященном небесной механике», он справедливо ответил ему: «Государь, у меня нет необходимости в этой гипотезе»³⁰. Своими словами он вовсе не отрицал существование Бога, ибо сам был христианином. Он отвергал именно попытки использовать Бога в качестве затычки для научных «щелей». Таким же образом во время дебатов с Т. Г. Хаксли в 1860 году, на знаменитом заседании Британской ассоциации в Оксфорде, епископ Самьюэл Уилберфорс ошибочно утверждал, что дарвиновская теория эволюции является попыткой «низвести Бога с Его престола»³¹. Совсем не обязательно заключать, что дарвиновская теория пыталась достичь чего-либо подобного и, тем более, что ей это удалось. В своем заблуждении христиане нередко стремились сохранить ту или иную «территорию» от вторжения науки и тем самым «отстоять» эту территорию для «Бога». Отчасти именно поэтому такие люди, как Джулиан Хаксли, с презрением отбрасывают само понятие «Бога»: «Понятие Бога как сверхъестественной личности является всего лишь способом объяснить неизвестное, используемым для того, чтобы заткнуть прорехи там, куда еще не дошла научная мысль»³². Несомненно, нам придется согласиться с профессором Дональдом Маккеем, сказавшим, что этот «спор заслуживает забвения, ибо на самом деле прения шли не между наукой и христианством, а между неверными взглядами обеих сторон»³³.

Существует и второе логическое заключение, выводимое научными материалистами из мнения о том, что Вселенная управляется естественными законами. Они отрицают a priori уже саму возможность сверхъестественного. «Чудес быть не может, – утверждают они. – Следовательно, чудес не бывает». Такую позицию обычно называют «натурализмом». Для приверженцев натурализма сказать о ком-то, что он «верит в сверхъестественное», является почти оскорблением. Если кто-то из них и исповедует христианскую веру, то его христианство оказывается начисто лишенным всего чудесного.

Как же нам ответить таким критикам, которые сначала удаляют Бога из всех естественных процессов, а затем начисто отбрасывают все сверхъестественное? Лучше всего повторить слова Самого Христа: «Заблуждаетесь, не зная… силы Божьей» (Мф. 22:29).

Прежде всего, Бог Библии – это Бог природы, Сам давший (и дающий) ей последовательность и порядок. Теория о «Боге белых пятен» была удобной для объяснения всего непонятного. Она провела произвольную границу между тем, что поддавалось и не поддавалось (в данное конкретное время) рациональному научному объяснению. Бог сохранялся для разъяснения всего непонятного и изгонялся отовсюду, где достаточно было науки. Если наше представление о Боге так убого, мы воистину заслужили презрительное замечание Джулиана Хаксли: «Гипотеза Бога больше не имеет никакой прагматической ценности для объяснения и понимания природы. Более того, часто она стоит на пути лучшего и более истинного объяснения. В практическом смысле, Бог становится похожим не на правителя мира, а на последнюю, бледнеющую улыбку вселенского Чеширского Кота»³⁴.

На самом деле, ни один христианин, верящий словам Библии, не может принять разделение между естественным законом и божественным вмешательством, которое лежит в корне всех этих заблуждений. Ибо естественный закон – это не альтернатива Божьему вмешательству, но отличный способ указать на присутствие Бога во Вселенной. Так называемые естественные законы просто описывают упорядоченность природных процессов, которую подметили ученые. Христиане же объясняют эту упорядоченность Божьим постоянством. Далее, если какой-то процесс можно истолковать с научной точки зрения, это вовсе не значит, что Бог здесь ни при чем или Его просто нет. Умение дать чему-нибудь научное толкование, скорее, означает умение «вслед за Богом думать Его мыслями», по словам астронома Кеплера, и постепенно осознавать Его пути и способы действия.

Сама Библия должна была удержать нас от мысли о том, что Бог просто «затыкает щели» неизвестного людям или оперирует подобно машине. Ведь Бог Библии живет не только в «белых пятнах», а наполняет Собою любое место, каким бы оно нам ни казалось – пустым или полным. «„Не наполняю ли Я небо и землю?“ – говорит Господь» (Иер. 23:24). И природные процессы оказываются не автоматическими механизмами, а результатом Его собственных действий. Так, например, в Библии сказано, что Бог во Христе «держит все словом силы Своей» и «все Им стоит» (Евр. 1:3; Кол. 1:17). Если это так во всей Вселенной, то это так и на планете, где мы живем. «Господня земля и что наполняет ее», ведь Бог обещал, что «впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся» (Пс. 23:1; Быт. 8:22; ср.: Деян. 14:17). Сам Иисус в Нагорной проповеди подтверждает, что это Бог Отец «повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф. 5:45). Он есть Бог как природы, так и истории; Он руководит всеми передвижениями племен и устанавливает пределы обитания народов (Ам. 9:7; Деян. 17:26). Он Сам дает «всему жизнь и дыхание и все», так что «мы Им живем и движемся и существуем» (Деян. 17:25,28). Он дает жизнь и низшим творениям, кормит животных и птиц, одевает полевые лилии (Пс. 103:27–30; Мф. 6:26–30).

Конечно, все это ненаучные и даже наивные слова. Во внимание не принимается второстепенная причинность, и существование и связь всех вещей, от величайших до самых малых, объясняется непосредственно постоянной Божьей деятельностью. Но это, тем не менее, остается правдой. Научный и библейский взгляды на мир не противоречат, а дополняют друг друга. Каждый из них объясняет что-то такое, что не объясняет другой. Придется нам согласиться с профессором Коулсоном: «Либо Бог присутствует во всей Вселенной, а не в каких-то там прорехах, либо Его вообще там нет… Если мы не можем увидеть Бога, анализируя то, к чему пришла наука, нам надо привести Его туда с самого начала и никогда не выпускать Его из виду. Мы поступили неверно, резко противопоставив науку и религию… Из создавшегося положения есть только один выход: провозгласить, что наука является одним из аспектов Божьего присутствия…»³⁵.

Как только мы это уясним, то поймем, как же отвечать материалистам. «Именно по этому вопросу христианин сможет возразить научным гуманистам, – замечает профессор Коулсон. – Это не значит, что христианин отвергает их науку. Но он справедливо порицает узость их мышления… Отрицание Бога практически всегда является результатом того, что человек закрыл один глаз. Может быть, как раз для этого Бог и дал нам не один, а два глаза»³⁶.

Итак, Бог, открытый в Писании, – это не волшебник или маг, каждое движение которого является чудом. Обычно Он действует согласно естественным законам, установленным Им Самим. В то же самое время Он не скован природой или ее законами. Было бы неразумно предположить, что творение теперь управляет собственным Творцом. Он способен отойти от установленного Им Самим порядка, и, как говорит Библия, иногда Он так и поступает. Но Его чудеса не рассеяны по Библии равномерно, а расположены там как бы гроздьями. Их очевидное предназначение – объявить о наступлении нового этапа Божьего Самооткровения Его избранному народу¹⁰. Своими конкретными, сверхъестественными делами спасения, откровения и суда Он как бы «творчески вмешался»³⁷ в Свой собственный мир.

Христианство – религия воскресения

Давайте возьмем, к примеру, воскресение – ведь именно к нему придрались саддукеи. Естественный процесс, установленный Богом отчасти в результате сотворения и отчасти суда, включает в себя рождение, рост, старение, смерть и разложение. Это природный цикл. Он касается и человека: «Прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3:19). Поэтому само понятие «воскресения» уже является сверхъестественным. При воскресении Христа естественный процесс физического тления был не только остановлен, не только повернут вспять, но фактически заменен, вытеснен полностью. Вместо того, чтобы рассыпаться в прах, Его тело было преображено в новый, исполненный славы сосуд для Его души. Вообще Новый Завет называет воскресение Иисуса высшим проявлением Божьей силы. В своей молитве за ефесских христиан Павел просил о том, чтобы очи их сердца просветились и они познали неизмеримое величие Божьего могущества в нас, «верующих по действию державной силы Его, которою Он воздействовал во Христе, воскресив Его из мертвых…» (Еф. 1:18–20).

В сущности, христианство – это религия воскресения. Понятие «воскресения» находится в самом его центре. Если его изъять, христианства не будет. Позвольте мне показать, почему это так.

В Новом Завете говорится о трех различных видах воскресения.

Во-первых, воскресение Христа. Через тридцать шесть часов после смерти Его душа (побывавшая в преисподней, в обиталище мертвых) и его тело (лежащее на каменном возвышении в гробнице) вновь соединились. В то же самое время Его тело было «воскрешено». Это значит, что оно было преображено в то, что Павел называет телом Его славы (Флп. 3:21), и наделено новыми и доселе неизвестными силами. В этом воскресшем теле Христос вырвался из гробницы, проходил через закрытые двери, являлся Своим ученикам, исчезал и, в конце концов, несмотря на законы тяготения, вознесся на небеса, скрывшись из людского поля зрения.

Во-вторых, телесное воскресение. Новый Завет учит, что воскресение Христа является одновременно и доказательством нашего телесного воскресения в последний день и образцом того, как это произойдет. Как Он воскрес, так воскреснем и мы; это будет обязательно и произойдет именно так, как уже было однажды. Апостол Павел совершенно ясно говорит об этом: «Как мы носили образ перстного [т. е. Адама], будем носить и образ небесного [т. е. Христа]» (1 Кор. 15:49). А когда Христос вернется, то «уничиженное тело наше преобразит так, что оно будет сообразно славному телу Его» (Флп. 3:21). В великий день Христова возвращения и нашего воскресения нам будут даны тела, подобные Его телу.

В-третьих, воскресение грешников. Подчеркивая тот факт, что христианство является религией воскресения, я имею в виду не только то, что христиане всего лишь вспоминают воскресение Христа, произошедшее девятнадцать с половиной столетий назад, и с нетерпением ждут всеобщего воскресения мертвых. Между свершившимся воскресением Христа и грядущим телесным воскресением происходит еще одно воскресение – нынешнее духовное (хотя и не менее сверхъестественное) воскресение грешников. Сам Иисус говорил, что принять вечную жизнь – значит перейти от смерти к жизни, воскреснуть из мертвых: «Истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь. Истинно, истинно говорю вам: наступает время, и настало уже, когда мертвые услышат глас Сына Божия и, услышав, оживут» (Ин. 5:24,25). Апостол Павел объясняет это подробнее: «И вас, мертвых по преступлениям и грехам вашим, в которых вы некогда жили… Бог, богатый милостью, по Своей великой любви, которою возлюбил нас, и нас, мертвых по преступлениям, оживотворил со Христом, – благодатию вы спасены, – и воскресил с Ним, и посадил на небесах во Христе Иисусе» (Еф. 2:1–6).

Что именно представляет собой это третье воскресение? Что это – приукрашенное и преувеличенное описание того, что происходит, когда люди решают начать жизнь заново? Нет. Нельзя приравнивать воскресение, совершаемое Божьей силой, к изменениям, происходящим по решению человека! Это совершенно разные вещи. В Евангелии говорится, что процесс под названием «обращение в христианство» есть не что иное, как воскресение из мертвых, избавление от духовной могилы, куда завели нас грехи и провинности. Это наделение человека новой жизнью, которая называется «жизнью вечной» и которую человек проводит в общении с Богом, так что христиане – это воистину люди, «ожившие из мертвых» (Рим. 6:13; ср.: 2 Кор. 5:15). Это значит, что человек «восстает из гроба», воскресает к жизни, возвышается к небесам. Это чудо, такое же сверхъестественное чудо свыше, как и воскресение тела. Оно происходит не против природы. Оно вообще находится вне природы, выше ее, поскольку ни один человек не способен поднять себя из могилы и дать себе новую жизнь. «После грехопадения Адама состояние человека таково, что он не может обратиться и своей собственной естественной силой подготовить себя к тому, чтобы уверовать и призывать Божье имя»³⁸. Будучи воскрешенным Богом из духовной смерти, христианин живет обновленной жизнью. Будучи «воскрешенным со Христом», он стремится «искать горнего, где Христос сидит одесную Бога» (Кол. 3:1).

Эти три воскресения являются неотделимой частью Евангелия, проповеданного Павлом. К тому же они появляются уже в учении Иисуса. «Сыну Человеческому… должно… быть убиту, – говорил Он, – и в третий день воскреснуть» (Мк. 8:31). Точно так же и все люди воскреснут в последний день. Да и вообще, «что мертвые воскреснут, и Моисей показал» (Лк. 20:37). А пока «Сын оживляет, кого хочет», пробуждая в вечную жизнь тех, кто был духовно мертв по своим грехам (Ин. 5:21 и дал.).

Кроме того, каждое из трех воскресений является чудом, сверхъестественным событием и совершается силой Божьей. Так, например, Христос воскрес из мертвых именно «по действию державной силы Его» (Еф. 1:19). Павел хотел все больше познавать именно «силу воскресения Его», и именно эта сила могущественно действует во всех верующих (Флп. 3:10; Еф. 1:19,20). И когда Христос вернется, именно эта Божья сила «уничиженное тело наше преобразит так, что оно будет сообразно славному телу Его, силою, которою Он действует и покоряет Себе все» (Флп. 3:21).

Сегодня церковь Иисуса Христа столкнулась с глубоким кризисом веры. На карту поставлено не что иное, как сама сущность и характер христианства: является ли христианская религия естественной или сверхъестественной? Совершаются многочисленные попытки избавить христианство от всякой веры в сверхъестественное, переписать его заново, вычеркнув оттуда все эти несовременные чудеса. Но подобные попытки останутся бесплодными, ибо руководит ими заблуждение. Нельзя создать что-либо заново, если для этого сначала придется полностью его разрушить.

Подлинное христианство – христианство Христа и Его апостолов – это сверхъестественное христианство. Это не прирученная, безвредная этика, состоящая из пары-тройки нравственных постулатов и слегка приправленная религией. Напротив, это религия воскресения, жизнь, существующая силой Бога. Та сила, что воскресила Христа из мертвых и однажды поднимет из могилы и нас, сейчас способна дать нам новую жизнь, преобразить наш характер и поведение или (говоря словами, взятыми из англиканской погребальной службы) «воскресить нас из смерти греха в жизнь праведности».

Кл. Льюис однажды удивительно емко подытожил суть того выбора, который лежит перед церковью. Сразу после начала Второй мировой войны в письме к сестре Пенелопе он писал: «Для меня подлинный выбор лежит… между религией с настоящими сверхъестественными чудесами и спасением, с одной стороны, и всеми разбавленными, модернистскими ее вариантами, с другой»³⁹.

Таков старый спор между Иисусом Христом и саддукеями. И сегодня циничные, «современные саддукеи» все также продолжают упорствовать: «Воскресения нет!» И сегодня Иисус Христос все также отвечает им: «Вы весьма заблуждаетесь, не зная ни Писаний, ни силы Божьей».