Kitabı oxu: «Британская военная экспедиция в Сибирь. Воспоминания командира батальона «Несгибаемых», отправленного в поддержку Колчака. 1918—1919»

Name: Британская военная экспедиция в Сибирь. Воспоминания командира батальона «Несгибаемых», отправленного в поддержку Колчака. 1918—1919
Author: Джон Уорд
ISBN: 978-5-9524-5434-7

Джон Уорд

Şrift:

Моим товарищам и солдатам 18-го, 19-го и 25-го батальонов Миддлсекского полка. Тем, кто на суше, на море, под солнцем и под снегом достойно поддерживал традиции доблести и чести своей страны

John Ward

WITH THE «DIE-HARDS»

IN SIBERIA

Предисловие

Первоначально этот рассказ о событиях, связанных с экспедицией в Сибирь, был написан для моих сыновей на случай, если я не вернусь. Я описал все, как было, называя причины и мотивы, двигавшие участниками тех событий. С тех пор произошло много такого, что показало наши просчеты относительно сил, действовавших вокруг нас. Было бы сравнительно просто изменить текст, приведя его в соответствие с результатом, но это лишило бы рассказ его основной ценности.

Государственные деятели и солдаты редко пишут историю, их несчастье состоит в том, что они ее создают. Очень легко быть провидцем, когда знаешь результат. Как правило, ты можешь лишь предполагать, каким образом определенная группа людей поведет себя при определенных обстоятельствах. Но когда имеешь дело с политикой государства, на которую могут влиять события и обстоятельства, прямо не относящиеся к основному вопросу, невозможно дать какой-либо прогноз даже в самом элементарном аспекте.

Трагические события, разыгравшиеся на огромных просторах Сибири, являются тому подтверждением. Очевидно, что адмирал Колчак никогда не отправился бы в Сибирь и не стал бы главой конституционного движения и правительства России, если бы не советы и даже настоятельные призывы союзников. Прежде чем он согласился взять на себя рискованные обязанности главы Омского правительства, ему были даны самые категорические обещания искренней поддержки и скорого признания. Если бы эти обещания были исполнены, в Москве вскоре заседала бы Конституционная ассамблея, утверждая детали федеральной конституции могучей Русской республики, или парламентской системы, схожей с нашей собственной.

После объявления о создании правительства Колчака генерал Деникин, генерал Дутов, генерал Хорват и правительства Северной России передали свои полномочия Омску. Все сразу стало ясно: в Москве террористы, в Омске конституционалисты. Если бы на этом этапе союзники претворили свои обещания в действие, от каких неописуемых страданий могла бы спастись и Россия, и Европа!

Даже простой акт признания мог бы произвести впечатляющее действие на русское сознание, помимо того, что дал бы союзникам рычаг, с помощью которого они могли бы направлять ход событий и стабилизировать Балтику. Это обеспечило бы безопасность русских финансов и позволило наладить торговые связи с богатейшей частью русских владений.

Восстановление России, о котором так много говорили союзники, могло бы пойти естественным путем, даже невзирая на неумелые действия самих союзников. Омское правительство могло бы получить деньги на более выгодных условиях, чем любой из союзников, потому что, будучи признанным сообществом наций, оно могло обеспечить большую безопасность, чем любой из них, включая Америку. Европа была бы накормлена, Россия была бы одета, и мир был бы спасен от величайших трагедий. Все это стало бы естественным следствием элементарного выполнения данных обещаний.

Мы не просто не сделали этого, все гораздо хуже. Нарушение обещаний всего лишь отвратительное преступление. Союзники пошли на другую крайность: их помощь обернулась очевидным умышленным противодействием. Японцы поддержали Семенова и Калмыкова, а американцы стали защищать и организовывать врагов, делая совершенно невозможным сохранение власти и само существование Омского правительства. Самое большее, чего можно было бы ожидать, что и те и другие вовремя увидят опасность своей политики и предотвратят катастрофу. Одни это сделали, другие довели до того, что порожденное ими зло вышло из-под контроля. Колчак был разгромлен не столько из-за действий своих врагов, сколько по причине глупости и пренебрежения со стороны своих друзей союзников.

Когда большевизм мутным потоком пронесся по Сибири, мы снова услышали вопрос: «Как им удалось сделать это, если только за ними не стояло большинство населения?» На это я отвечу вопросом: «А как единоличное правление могло просуществовать в России от Ивана Грозного до Николая II?» Обе системы – это автократия, обе осуществляются одним и тем же способом – террором. Однако есть разница. Автократия царей была естественным продуктом ранних форм существования человеческого общества. Автократия большевиков – продукт неестественный и потому несет в себе семена саморазрушения.

Глава 1
Из Гонконга в Сибирь

К чести 25-го батальона Миддлсекского полка замечу, что к тому времени он уже совершил рекордное число путешествий и накопил незаурядный опыт. Поэтому для меня не было ничего удивительного в том, что однажды утром 1917 года я был вызван в штаб-квартиру в Гонконге и получил предписание подготовить свой батальон к отплытию в каком-то неизвестном направлении. Позже на совещании глав департаментов под председательством командующего генерал-майора Ф. Вентриса выяснилось, что батальону предстоит действовать в очень холодном климате, и в тот же день, во время второго завтрака в Гонконгском клубе, один из завсегдатаев просто спросил меня: «Когда вы отплываете во Владивосток?»

Когда сборы были практически закончены, из военного ведомства в Лондоне пришел приказ, за которым последовала телеграмма (приблизительно в январе 1918 года), отменить все приказы, связанные с предполагаемой экспедицией. Итак, мы снова спокойно обосновались в своем дальневосточном доме, ожидая окончания войны, когда надеялись вернуться в свою старую добрую страну и зажить обычной жизнью ее граждан.

Так продолжалось до июня 1918 года, когда нас внезапно взбудоражил приказ поднять половину батальона, базировавшуюся в Сингапуре, с тем чтобы они сели на первый подходящий корабль и присоединились к нам в Гонконге. Это позволяло предположить, что в рамках того поистине удивительного явления, которое называлось «союзной дипломатией», наконец решили что-то предпринять. После большого переполоха и никому не нужной суеты в одну из суббот июля 1918 года батальон в полном составе погрузился на борт «Пинг Сюи».

Стоит напомнить, что мои люди были гарнизонными солдатами – что называется «категория Б» – и их экипировка соответствовала предполагаемым обязанностям. Кроме того, после нашего прибытия в Гонконг штаб-квартира затребовала себе большую часть нашего военного имущества, чтобы пополнить свои истощающиеся запасы в этой самой удаленной точке Британской империи. Нам удалось собрать совсем мало информации о том, какого рода обязанности мы будем призваны исполнять, а невежество штабных по поводу природных особенностей страны, где нам придется действовать, оказалось просто запредельным. Вдобавок к этому снаряжение, которым нас снабдили, по большей части оказалось для нас совершенно бесполезным. Те вещи, которые мы собрали после получения первого приказа в 1917 году, были рассредоточены по другим частям, а попытка в короткий срок собрать новые столкнулась с непреодолимыми трудностями.

Плавание не отличалось ничем примечательным, если не считать одного тайфуна, прошедшего мимо нас на расстоянии не более десяти миль за кормой, и другого, вдоль которого мы шли восемнадцать миль, а также сильного шторма, прошедшего нам наперерез и заставившего корабль пугающим образом вращаться. Солдатам пришлось несладко, и они были рады, когда увидели берега Кореи и спокойные воды Японского моря.

В Гонконге многие, включая меня, сильно страдали от потницы, во многих случаях перераставшей в огромные горячие нарывы. Удивительно, как быстро эти вздутия стали проходить сами собой, как только мы оказались в прохладной чистой атмосфере побережья Японии.

Поскольку мы были первым контингентом союзных войск, прибывшим во Владивосток, к нашему прибытию тщательно подготовились. От маяка нас должны были сопровождать два японских эсминца, однако они так увлеклись изучением особенностей побережья, которые можно было бы использовать в будущем, что даже не вспомнили про нас, пока мы не вошли во внутреннюю гавань, где они как ни в чем не бывало спросили, кто мы и зачем прибыли. На следующий день, 3 августа, рано утром они вспомнили о том, что им было приказано, и сопроводили нас до причала мимо красиво украшенных по такому случаю военных кораблей стран-союзниц.

В 10 утра, чтобы встретить меня, на набережной собрались батальон чешских войск с оркестром, почетный караул с английского военного корабля «Саффолк» и его капитан контр-адмирал Р.Н. Пейн, британский консул мистер Ходжсон, председатель Земской управы, а также русские и союзные представители. Когда я спускался по трапу, чешский оркестр заиграл наш государственный гимн, и младший офицер на «Саффолке» поднял Юнион Джек, в то время как на набережной появились другие военные части, салютуя нам в знак приветствия. Вся сцена получилась красивой, интересной и весьма впечатляющей. Батальон сразу же сошел на берег и вслед за чешским оркестром в сопровождении наших доблестных моряков с «Саффолка» и огромной толпы людей прошел через весь город к месту парада напротив чешской штаб-квартиры, где были выстроены чешские, казачьи и русские войска, японские, американские и русские моряки, которые все (за исключением японских) подошли туда одновременно с нами. Контр-адмирал Пейн отдал честь командующим союзников, присутствовавшим здесь в полном составе.

Наши казармы находились за городом, в Гнилом углу. Они были очень грязными, с туалетными приспособлениями самого примитивного типа, хотя мне кажется, что местные британские власти потратили и время, и деньги, чтобы привести их в состояние, пригодное для жилья. Помещения для офицеров были не лучше: мне с моим штабом пришлось спать на очень грязном вонючем полу. Однако вскоре для старого усталого солдата и это показалось наслаждением.

Я принял участие в совещании Совета союзных командующих 5 августа. На этой встрече обсуждались многие вопросы высокой политики, но одна тема вызывала особенно пристальный интерес. Генерал Ди-терихс, командовавший чешскими войсками, представил доклад о военном положении на маньчжурском и уссурийском фронтах. Если ситуацию на маньчжурском фронте трудно было назвать хорошей, то положение дел на уссурийском фронте нельзя было описать иначе, чем критическое. И если помощь не будет оказана немедленно, командующий будет вынужден отступить, поскольку с такими малыми силами удержание любой позиции стоило ему огромного труда. Силы, сосредоточенные на уссурийском фронте, составляли 3 тысячи плохо вооруженных чехов и казаков. Бой, имевший место в тот день, когда я сошел с корабля, показал масштаб катастрофы и закончился поспешным отступлением на 12 миль в сторону разъезда Краевского. Силы союзников, теперь сократившиеся до 2 тысяч человек, не могли надеяться надолго сдержать объединенные войска большевиков, немцев и венгров, численностью от 18 до 20 тысяч человек. Большевицкий способ военной организации под названием «военные комитеты», определявший, какие приказы высшего командования выполнять, а какие отвергнуть, был упразднен и заменен дисциплиной немецких и австрийских офицеров, которые теперь взяли командование на себя. Дальнейшее отступление уссурийских отрядов повлекло бы за собой большие потери, как человеческие, так и материальные. Очередную позицию можно было бы расположить за Спасским, под защитой озера Ханка слева и леса справа. Если бы и ее не удалось удержать, то под угрозой оказался бы железнодорожный узел в Никольске, и возникала вероятность разрыва железнодорожного сообщения с силами, действовавшими вдоль Забайкальской железной дороги и в Иркутске. При таких обстоятельствах Совет решил, что ему не остается ничего иного, как просить представителей нашего военного ведомства незамедлительно отправить мой батальон на уссурийский фронт для оказания ему возможной помощи. Я, естественно, заметил, что мой батальон принадлежит к гарнизонным войскам и большая часть моих людей уже выполнила свой долг на других фронтах. К тому же несколькими неделями раньше, когда у меня было 250 солдат общей службы, волею верховного командования в Сингапуре их у меня забрали и распределили по другим частям для несения гарнизонной службы в Индии. Сначала я протестовал, но из Лондона меня осадили, так что теперь моя команда состояла из людей самой низкой категории. Тем не менее, сделав такое заявление, я сообщил Совету, что ввиду отчаянного положения, сложившегося на уссурийском фронте, я сделаю все, что в моих силах.

Около двух часов пополудни ко мне на квартиру пришел контр-адмирал Пейн, он показал расшифровку телеграммы, которую получил из военного ведомства. Телеграмма предоставляла старшему офицеру право принять решение о немедленной отправке половины моего батальона на фронт. По моему мнению, они могли бы набраться смелости и решить вопрос самостоятельно, не перекладывая это на плечи местного командующего. Однако, раз уж это легло на меня, я тут же отдал необходимые распоряжения. Той же ночью, 5 августа, мой отряд походным маршем прошел по Владивостоку на железнодорожный вокзал. Он состоял из 500 полностью экипированных пехотинцев и пулеметной команды из сорока трех человек с четырьмя тяжелыми пулеметами типа «Максим». Оставив своего заместителя майора Ф.Дж. Брауни ответственным за базу, я с полной выкладкой шагал со своими людьми. Четыре мили по разбитым грязным дорогам мы преодолели довольно быстро, однако многие очень устали, и под конец марша я обнаружил, что несу четыре винтовки, а другие офицеры помимо своих вещмешков несут чьи-то еще.

Поезд состоял из обычных безнадежного вида русских вагонов для скота, предназначавшихся для солдат и снабженных дощатыми полками для отдыха и сна. Командующему и его штабу был предоставлен грязный вагон второго класса, а хорошо освещенный вагон первого класса с восемью купе занял британский военный представитель, который ехал просто посмотреть достопримечательности. Добравшись на фронт, я обнаружил, что в распоряжении каждого младшего офицера, командующего дюжиной казаков, имеется вагон первого класса. Тем не менее я гордо поднял Юнион Джек над самым грязным и ветхим вагоном второго класса на линии, чтобы обозначить британскую штаб-квартиру. Впрочем, мы приехали по делу, а не ради удовольствия.

Еще до отъезда из Владивостока мне объяснили, что Никольск – узел, где встречались Маньчжурская и Центрально-Сибирская железные дороги, – был самой важной стратегической точкой южно-сибирского участка дороги. Поэтому, хотя позиция в районе Уссурийска выглядела почти безнадежной, и отступление могло произойти в любой момент, мы ни при каких обстоятельствах не должны были отойти дальше Никольска. Место, куда мы предполагали отойти, чтобы закрепиться на новой позиции, уже определили. Это была линия железной дороги сразу же за Спасским между озером Ханка слева и грядой лесистых холмов справа.

В Никольск мы прибыли ранним утром, но на платформе уже толпились два почетных караула: чешский и казачий с оркестром, который по ошибке вместо нашего гимна сыграл «Правь, Британия!». Меня представили всем офицерам, британскому вице-консулу мистеру Лидвардсу и его энергичной жене. Местные части устроили завтрак для солдат, а я со своими офицерами воспользовался гостеприимством консула и миссис Лидвардс. Затем последовал марш через город, чтобы показать жителям, что долгожданная помощь союзников наконец-то прибыла.

Судя по всему, несколько месяцев назад в этих местах побывал какой-то чрезвычайно бодрый французский офицер, раздававший щедрые обещания союзнической помощи, что по времени, возможно, совпадало с первыми приказами, полученными мной в Гонконге в конце 1917 года. Гораздо раньше союзники приняли решение восстановить русский фронт против своих врагов немцев, однако, как и все усилия союзников, их реальные действия были сорваны несогласованностью и глупым межгосударственным соперничеством.

И только угроза со стороны Фалькенгейна с его огромной армией в полмиллиона человек, которая, воодушевившись легкой победой над Румынией, оказалась свободна для переброски на французский фронт, заставила их спешно осуществить нашу запоздалую экспедицию в Сибирь. Если бы это было сделано своевременно, русские люди и войска не оказались бы так деморализованы и разочарованы, какими я застал их, когда приехал, и миллионы жизни были бы спасены от неисчислимых страданий. Один известный политик, который однажды сурово укорял своих коллег за их фатальную политику бездействия до тех пор, пока не стало слишком поздно, в этом случае сам оказался объектом подобной критики.

Незадолго до этого в Никольске состоялся тяжелый бой между чехами и террористами, и нам показали серию фотографий страшно изуродованных чешских солдат, попавших к большевикам в качестве военнопленных.

На многих других станциях по пути к Свиягино – последнему по-настоящему большому городу перед разъездом Краевским, нас ждал такой же радушный прием. В Краевском, где, кроме станции, до которой почти добивала артиллерия, практически ничего не было, нас встретили по полной программе: с чешским оркестром, коротким парадом чешских и казачьих частей и речами русского и британского командующих. Моя речь соответствовала полученным мною предписаниям и в основном сводилась к следующему. Мы, британцы, пришли на территорию святой Руси не как завоеватели, а как друзья. Большевицкая власть заключила безнравственный и бесчестный союз со своими германскими хозяевами, согласно которому территория их родины, России, растерзана, а ее народ несет тяжелые потери. Под давлением немцев большевицкие Советы выпустили и вооружили немецких и австрийских военнопленных и с помощью этой иностранной силы терроризируют русских людей и разрушают страну. Союзники видят в больше-вицкой власти не более чем наймита автократической германской военщины и, как таковую, считают ее врагом британской и русской демократии. Мы пришли, чтобы помочь, воскресить и восстановить нормальные элементы русской жизни, и пообещали, что, если русские присоединятся к нам в этом крестовом походе, мы не остановимся, пока оба наших врага не будут повержены. Здесь и сейчас солдаты двух наций заключают свой пакт, и, хотя это не официальное соглашение, оно санкционировано официально. Потом мои части ушли на свои квартиры в Спасском, которое я сделал своей передовой базой.

На следующее утро, 7 августа, я со своим переводчиком, лейтенантом Болсааром, посетил Краевский и имел продолжительную беседу с командующим фронтом капитаном Померанцевым. Я лично осмотрел линию фронта до самых аванпостов, и в конце концов было решено послать 243 человека с четырьмя «максимами» занять позицию в том месте, которое я считал самой угрожаемой частью нашего правого фланга. Поскольку я был старшим по званию, капитан Померанцев передал командование мне, пообещав всяческую поддержку.

Сев в седло, я сразу же запросил данные разведки по всем направлениям и обнаружил, что враг не может предпринять лобовую атаку в узком пространстве железной дороги, окруженном с обеих сторон непроходимыми болотами. Своим центром противник сделал Шмаковку, из которой были вынуждены отступить чехи, однако в тот день разведка наблюдала передвижение отряда численностью около 180 человек с тремя пулеметами по дороге в сторону Успенки – маленького поселка, расположенного в крайне правой части фронта. После консультации с чешским командующим, капитаном Стефаном, и атаманом Калмыковым, командовавшим казаками, я решил предпринять необходимые шаги для уничтожения этого новоявленного аванпоста. Тем утром атаман Калмыков объявил мне о своем намерении покинуть мой фронт и, сделав большой крюк справа за холмами, присоединиться к своим друзьям казакам в Имане. Я выяснил, что он был не удовлетворен недостаточной активностью на этом фронте, поэтому решил совершить самостоятельный рейд по вражеским тылам. Но в тот момент, когда я заявил о своем намерении зачистить Успенку, он немедленно забыл о своем дурном настроении и захотел в этом участвовать. Калмыков занял позицию у Ольховки и на следующий день, проведя рекогносцировку позиций в Успенке, раскрыл боевые порядки большевиков ценой потери двух лошадей и одного казака, который был тяжело ранен. На основе его наблюдений я наметил план.

План состоял в том, чтобы одна рота чешских войск начала наступление из Комаровки в сторону Ольховки, позиция атамана будет моим аванпостом справа, где он должен подготовить небольшой укрепленный лагерь. А я в первую же ночь выступлю с 200 пехотинцами и двумя пулеметами из Краевского в сторону Ко-маровки.

На следующий день я приказал двумстам солдатам прибыть поездом из Спасского в Краевский, чтобы быть в резерве. Ночью они должны были прийти в Комаровку и занять место моих передовых частей, которые за ночь дойдут до Ольховки, где соединятся с отрядами казаков и чехов. Я пойду с передовым отрядом и при свете дня осмотрю позиции, которые предстоит атаковать, а ночью соединюсь со своим вторым отрядом из Комаровки. В результате у меня будет 400 британских стрелков, пулеметная команда из 43 человек с четырьмя «максимами», отряд чешских пехотинцев численностью около 200 человек и последнее – но далеко не маловажное – отряд атамана Калмыкова с 400 конными казаками. Итого около 1000 человек. Я приказал организовать ночное патрулирование и дневное наблюдение за двумя дорогами, по которым к позициям противника могло подойти подкрепление.

Я написал план атаки, и первая стадия операции уже была фактически осуществлена, когда меня остановило поспешное вмешательство сверху.

В моем батальоне не было лингвиста, достаточно хорошо говорившего по-русски, так что мне пришлось прибегнуть к услугам агента британского военного представителя во «Влади». Этот агент отправился прямо во «Влади», чтобы сообщить, что вся необходимая для атаки подготовка завершена. Мне следовало заставить его остаться со мной, но он казался мне сторонником предлагаемого наступления, и я не чувствовал никакой опасности для своей чисто оборонительной политики. Он не стал ждать, пока о нем сообщат военному представителю, и, не проехав даже полпути, телеграфировал мне из Никольска, предупреждая, что, по его мнению, это наступление не должно иметь места, поскольку он получил важную информацию, которая меняет всю ситуацию. Я проигнорировал вмешательство этого мелкого чиновника, но спустя несколько часов получил от нашего политического представителя вполне определенные предписания, состоявшие в том, что я должен придерживаться чисто оборонительных действий и не двигаться ни на дюйм вперед со своей позиции. Я был вынужден выполнять предписание, хотя это решение вызывало у меня отвращение. Оно открыло мне то, чего я не понимал прежде: до какой степени невозможно, чтобы человек, находящийся далеко от театра военных действий, каким бы умным он ни был, мог принимать решение относительно локальных военных действий, не имеющих никакого отношения, как в данном случае, к вопросам публичной политики. Когда цель военного отряда состоит в защите и поддержании фронта небольшой протяженности, только человек, находящийся на месте, может судить, что необходимо предпринять для достижения этой цели.

На самом деле мой план был очень прост. Сосредоточив свои силы в Ольховке, я бы в сумерках послал кавалерию занять дороги, ведущие из Шмаковки в Успенку и из Успенки в монастырь, таким образом лишив подкрепления врага возможности дойти до позиции, которую нам предстояло атаковать под покровом ночи. Мои собственные войска совместно с чешским отрядом подошли бы к этой позиции с юга и в темноте захватили железнодорожную линию в пределах ружейного и пулеметного выстрела. В то время как пехота, быстро наступавшая с юга, и казаки обошли бы ее с тыла. Результат был бы обеспечен с той долей уверенности, которая только возможна на войне, и поскольку я встретился бы с большевиками в открытом бою, уверен, что это небольшое усилие оказало бы решающее военное и политическое влияние на ситуацию в Восточной Сибири. Но «политики» в военной форме не всегда отмечены смелостью, а в данном случае определенно оказались очень робкими, из-за чего наше положение ухудшалось день ото дня.

В рамках полученных мною осторожных предписаний я выбрал наилучшую диспозицию, и вскоре каждый солдат, будь то британец, чех или казак, исполнился решимости любой ценой сдержать продвижение врага на восток. Но все слова и цифры, которые я приводил, чтобы их поддержать, ничего не значили по сравнению с потрепанным, грязным Юнион Джеком, развевавшимся над моим штабом, и песнями наших солдат, звучавшими вечерами вокруг костров. Вместе два эти фактора меняли всю атмосферу, окружавшую недоедавших и плохо одетых доблестных чешских бойцов.

На следующий день после той ночи, которую я назначил для уничтожения вражеского аванпоста, два отряда вражеской пехоты с тремя пулеметами выступили из Шмаковки для укрепления его ненадежной позиции. Я наблюдал в бинокль их медленное движение по пыльной дороге. Я понял намерения врага, но знал, что бессилен помешать им. Он быстро установил на позиции пулеметы и уже на следующий день произвел пробные выстрелы по позиции Калмыкова в Ольховке, а пристрелявшись, прекратил огонь. Около 11 вечера вспышки выстрелов наблюдались на нашем правом фланге. В 12:30 полевой телефон сообщил мне, что чешский отряд, который я послал вперед вместе с казаками Калмыкова, был обстрелян на своих позициях в Ольховке и теперь отступал по дорогам на Комаровку и Руновку. Пренебрегая полученным из «Влади» предписанием не двигаться, я выступил со своим отрядом вперед, чтобы занять позицию там, где я смог бы защитить мосты и прикрыть отступление наших друзей. Если бы я не выполнил этот простой солдатский долг, мы поставили бы себя в глупое положение в глазах наших русских и чешских товарищей. И хотя я действовал вразрез с приказами, думаю, что обстоятельства меня полностью оправдывают.

Чешский отряд благополучно отступил за реку Ко-маровка, а казаки Калмыкова заняли новую позицию у Руновки, где они могли по-прежнему держать врага на мушке и установить постоянное наблюдение за его передвижениями. Я отступил и встал лагерем за «смотровым холмом» среди кустов и болотной травы и в течение двух недель вел постоянную войну с зараженной водой и миллионами москитов, не имея ни транспорта, ни палаток, ни сеток, – ничего из обычного снаряжения, необходимого для подобной экспедиции. Признаюсь, что мое незнание условий, с которыми мне предстояло встретиться в Сибири, было колоссальным, но то же самое можно сказать и о тех, в чьи обязанности входило знакомство с ситуацией.

В Гонконге я предположил, что нам могут понадобиться палатки, но мою просьбу отклонили, то ли потому, что не было палаток, то ли потому, что их сочли ненужными. Я робко спросил, нельзя ли получить москитные сетки, и очень хорошо помню презрительное выражение, с которым встретил мой вопрос начальник штаба. «Разве кто-нибудь слышал о москитах в Сибири?» Что ж, то, что они встречаются в тропиках, – факт, но по всей Сибири эти насекомые летают тучами. В тропиках они, благодаря своему размеру, не могут причинить большого вреда, если только не являются переносчиками малярии. В Сибири они имеют вид больших отвратительных крылатых пауков, которые будут сосать у вас кровь через толстую ткань с такой легкостью, словно на вас вообще нет одежды. Они обладают способностью заползать к вам в волосы под шляпой и оставлять по всей голове вспухшие полосы, пока боль не станет такой, что невозможно носить какой бы то ни было головной убор. В моем случае от укусов так распухли запястья, что по размеру они сравнялись с ладонями, а после сна невозможно было открыть глаза. Отсутствие какой-либо защиты лишало людей покоя и выматывало нервы, поэтому поиск большевицких укрытий был воспринят как желанная возможность отвлечься.

Я ни в чем не виню свое начальство. Мой батальон был полностью экипирован, как полагается для несения гарнизонной службы, и как таковой отправлен во Владивосток. Меня посылали выполнять определенные обязанности, но по прибытии сразу же отправили выполнять обязанности совсем другого рода. Мне пришлось нести службу на передовой с личным составом и экипировкой второсортных гарнизонных войск. Не знаю, понимали ли те, кто отдавал приказы в Лондоне, природу и характер службы, которую мне предстояло нести, но очевидно, что опасно посылать любые британские войска на линию реальных военных действий и ждать, что они будут равнодушно наблюдать за тем, как сражаются их друзья. Их надо либо держать в стороне, либо посылать готовыми к любой неожиданности.

Глава 2
Успехи большевиков

Теперь попытка противника обойти нас с фланга, которую я предвидел с первого дня, когда принял командование, и которой планировал противостоять, осуществлялась полным ходом. Но до сих пор нашей основной позиции не было причинено никакого вреда.

Приехавший на фронт генерал Дитерихс сообщил, что Союзный совет решил передать командование этим фронтом майору Пишону из французского отряда. Тот должен был приехать на следующий день. Лично проинспектировав мою диспозицию, генерал выразил свое удовлетворение и предположил, что мне следует остаться командующим и что он проследит, чтобы назначение майора Пишона было пересмотрено ввиду обнаруженных им изменившихся обстоятельств. Но я понимал, что пересмотр решения Союзного совета мог задеть французское самолюбие и поставить и совет, и командующего в неловкое положение. Поэтому я попросил генерала Дитерихса не предпринимать никаких шагов к пересмотру решения Союзного совета и заявил, что буду рад служить под командованием майора Пишона или любого другого командующего, которого назначит совет. Я добавил, что британский престиж слишком высок и недосягаем для таких мелочей, тем более что цель нашего присутствия – это оказание помощи нашим чешским и русским друзьям. Однако он заметил, что невозможно, чтобы британский полковник служил под началом французского майора, и что мое командование британскими частями должно рассматриваться как совершенно независимое.

Майор Пишон прибыл 18 августа 1918 года, и я формально передал командование ему. Он попросил меня считать, что мы будем совместно нести ответственность за операции на этом фронте, и сказал, что время от времени мы будем проводить консультации в отношении любых операций, которые могут понадобиться. Я нашел, что он вежлив, рассудителен и очень обеспокоен тем, чтобы удовлетворить пожелания всех частей под его командованием. Иными словами, он был джентльменом, с которым было приятно познакомиться и работать совместно. Его батальонный командир, майор Молли, был так же хорошо воспитан, и я думаю, вместе мы составляли очень удачную комбинацию.

Выдающейся личностью на этом фронте был капитан Стефан, командовавший 8-м чешским батальоном. Бывший пражский пивовар, с началом войны он был вынужден вступить в австрийскую армию. Выполняя долг солдата этой одряхлевшей монархии, он попал в плен к русским и в качестве военнопленного был освобожден революцией. Стефан стал одним из тех, кто объединил своих товарищей-пленных и предложил их услуги Франции и ее союзникам, веря, что успех английского оружия приведет к освобождению его любимой Богемии. Я спросил его, почему он предложил свои услуги Франции, и его ответ, как и ответ его соплеменников, был таким: «Мы смотрим на великую Англию как на своего спасителя, но немецкая армия воюет во Франции, и целью любого чешского солдата есть и всегда будет встреча с врагом на поле брани. Потому что, если Англия говорит, что мы – нация, мы знаем, что станем ею».

Должен сказать, что я чувствовал себя польщенным той почти детской верой, с которой поляки, чехи и русские относились к имени и чести Англии. Мы, несомненно, были на этом фронте, да и вообще в Сибири единственной нацией, в отношении которой не было сказано ни единого слова подозрения. Я, естественно, ожидал, что престиж Франции, учитывая ее довоенный союз с Россией, будет очень высок. Но при ближайшем знакомстве со всеми слоями русского общества, полагаю, практически невозможно сказать, кто вызывал в русском сознании наибольшие подозрения, Франция, Америка или Япония. Правда, поведение французских солдат и галантность французских офицеров могли многое сделать для создания у русских более теплого отношения к Франции. В то же время присутствие солдат Страны восходящего солнца, а также манеры и поведение ее офицеров в отношении населения Сибири, если бы остались без изменения, определенно привели бы к превращению страха перед ними во всеобщую ненависть.

В вечер прибытия майора Пишона существенные перемещения вражеских сил на нашем правом фланге заставили его проехать по моим позициям, где он был официально представлен офицерам и солдатам, служившим под моим началом. Позже он сообщил мне, что не считает эти перемещения достаточно серьезными, чтобы вносить изменения в нашу диспозицию. Ближе к сумеркам прискакал капитан Стефан в сопровождении своего адъютанта и сообщил о значительных перемещениях сил противника в сторону Руновки, где оставалась единственная из наших позиций на другом берегу реки – естественной защиты и границы нашего левого фланга. Меня снова попросили выдвинуться вперед, чтобы оказать помощь, которая может понадобиться в случае, если наш правый фланг будет вынужден отступить на другую сторону реки. В темноте мы двинулись вперед по дороге, освещаемой вспышками большевицких выстрелов. Но их внимание было полностью поглощено нашим аванпостом в Руновке, поэтому мы были в безопасности, как если бы гуляли в Гайд-парке. Чехи при ведении оборонительных действий имели фатальное пристрастие к лесам, поэтому предложили мне занять позицию в лесу слева от дороги. Я отверг их план и выбрал позицию в 200 ярдах впереди леса, в месте пересечения дорог, где в земле была впадина, а высокая болотная трава почти полностью скрывала нас от вражеского наблюдательного пункта. Как только мы начали окапываться, нас снова атаковали миллионы комаров, от которых у нас не было никакой защиты, но все солдаты и офицеры работали с полной отдачей, и к рассвету мы почти завершили, пожалуй, лучшую фортификационную систему на этом фронте. Как же нам хотелось посмотреть, как враг пойдет вперед через реку и попытается развернуться в пределах досягаемости наших винтовок! Однако он мощным артиллерийским огнем отбросил оставшийся чешский отряд за реку и, таким образом, стал полным хозяином положения на другом берегу.

Тут нам представился второй шанс предотвратить попытку противника обойти все наши позиции с фланга. Внезапный бросок вдоль изгиба реки у северо-восточного края Комаровки и нападение на незащищенную железнодорожную линию, по которой передвигался враг, могло бы полностью расстроить его планы и привести к его решительному отступлению. Я даже предлагал это сделать, но должен признаться, что уже дважды шел вперед вразрез с приказами, и если не хотел рисковать, что попаду под трибунал или буду уволен, то не мог участвовать в этой атаке, хотя при необходимости мог бы прийти на помощь. Другим командирам ситуация показалась слишком неоднозначной, так что возможность была упущена.

Вскоре после этого я встретил старого бродягу с мешком и передал его своему офицеру связи. Мы не могли задержать его, поскольку у него уже были чешский и французский паспорта, но позже я пожалел, что не пробил его бумаги пулей, когда они лежали в его нагрудном кармане. Он шел вдоль дороги, и мои караульные не дали ему подойти к окопам, но он видел, как мои солдаты рассредоточивались по лесу, и с приходом дня вражеская артиллерия начала обильно поливать лес шрапнелью и снарядами. Во время завтрака один снаряд упал в 20 ярдах от меня и моих офицеров и, разорвавшись прямо под деревом, поднял его в воздух самым удивительным образом. Количество снарядов – некоторые были немецкого производства, – которое противник потратил на лес, указывало на большие запасы боеприпасов. Нам нечем было ответить на этот настойчивый обстрел, но в конце концов огонь прекратился, видимо просто от усталости. С наступлением темноты огонь начался снова, и слабый ответ трех небольших горных пушек, которые, как мы знали, были в распоряжении казачьего аванпоста в Руновке, указывал на то, что атака развивалась в том направлении.

Этот неравный поединок продолжался с перерывами до двух часов ночи, когда по полевому телефону мне сообщили, что Руновку пришлось оставить, что чешский отряд отступает через наш фронт и что казаки Калмыкова отступают вниз по реке, чтобы занять позицию в Антоновке – крайне правой точке нашего тыла. Это означало, что все наши оборонительные позиции полностью свернуты, и после очередного перехода противник окажется рядом с железнодорожной линией, по которой осуществлялись наши коммуникации.

Однако это была не единственная наша проблема. До позавчерашнего дня мы имели возможность время от времени отвечать выстрелами на ту пальбу, что была направлена на нас, но потом большевицкие артиллеристы поразили две пушки, чьей обязанностью было не допустить наступления противника вдоль железной дороги, и, чтобы закрыть эту брешь, у нас забрали единственные два полевых орудия, оставив пехоту совсем без защиты артиллерии. Я отправил каблограмму во Владивосток контр-адмиралу Пейну, командовавшему военным кораблем «Саффолк», сообщив ему о нашем критическом положении, и попросил прислать все возможное артиллерийское подкрепление. Контр-адмирал действовал быстро, как принято на флоте. В невероятно короткий срок он снарядил бронепоезд с двумя 12-футовыми корабельными пушками и двумя пулеметами и отправил его с курьерской скоростью на помощь мне. За ним следовал другой такой же поезд. Обоими командовал капитан Бат. Трудно описать чувство облегчения, с которым наши усталые и ослабевшие солдаты встретили такую своевременную помощь нашего флота. Это позволило нам поставить на позицию два чешских орудия, чтобы подавить огонь противника, и дало ощущение защищенности с тыла на случай, если мы будем вынуждены отступить. Это воодушевило людей, хотя они и без того не выказывали ни малейшего признака подавленности, несмотря на многочисленные неудобства. Британский солдат определенно способен проявлять непоколебимую твердость в самых неблагоприятных ситуациях.

Не заставив себя долго ждать, большевицкие главари раскрыли карты. В течение следующего дня они хранили молчание, но ночью начали обстреливать нас со своей новой позиции в Руновке, выбрав в качестве места для двух своих батарей холм, где стояла православная церковь, и используя ее колокольню в качестве наблюдательного пункта.

Около 9:30 утра из Шмаковки медленно двинулся вперед бронепоезд противника, за которым следовали четыре других, из которых велся боковой огонь по моей позиции. Все их снаряды шлепались в болото, недолетая ярдов 400, что доставляло солдатам массу удовольствия и вызывало много ехидных комментариев на кокни. Затем появился поезд с солдатами, вселяя большие надежды, что настоящая атака состоится на нашем участке фронта, но наши 12-футовые орудия с бронепоезда начали активную работу, и после попадания в передовой локомотив противника из него во все стороны повалил пар, вызвавший страшный переполох среди паровозной бригады. Флотские канониры, похоже, были не склонны упускать цель, так что наступление захлебнулось, и поезда двинулись назад в укрытие.

Два старых чешских полевых орудия, восстановленные во Владивостоке умельцами с «Саффолка», выкатились на позицию позади углубления в земле и справа сзади нас и начали поединок с двумя вражескими батареями в Руновке. Дуэль получилась исключительно увлекательной. Вражеская артиллерия в попытке нащупать наш лес и укрепления обильно засыпала шрапнелью полосу деревьев, занятую французами, но врагу не удавалось ни засечь наши орудия, ни приблизиться к ним, ни даже случайно попасть в человека или в лошадь. Ночью какой-то мужик выдал расположение орудий, и рано утром одно из них вывели из строя. Оставшееся орудие сменило позицию, и дуэль стала еще более интересной. Благодаря искусному маневру орудие удалось переместить гораздо ближе, так что диапазон обстрела оказался таким, как надо. Снаряды падали так близко к цели, что воодушевление пехоты переросло в лихорадочный жар, и наконец очередной снаряд попал точно в наблюдательную башню врага, от чего она загорелась и выгорела дотла. Поместив четыре снаряда под рукой и действуя как троянцы, чешские артиллеристы дали четыре залпа так быстро, что у врага создалось впечатление, будто теперь против него работают четыре орудия. После двух часов непрерывного обстрела их батареи оказались так измотаны в неравной схватке, что отступили с двумя орудиями, выведенными из строя. Это была просто великолепная демонстрация по-настоящему эффективной стрельбы. Нет сомнений, что враг намеревался предпринять попытку перейти реку у Руновки, и артиллерия была установлена так, чтобы прикрывать эту переправу. Благодаря выбранной стратегии молодой чешский лейтенант-артиллерист, имевший всего одно полевое орудие, сорвал планы вражеского командования. Никогда еще хитрость не срабатывала так успешно.

Прощупав наш правый фланг и выяснив, что он слишком силен, противник продолжил движение в сторону правой оконечности нашего тыла. Сделать это безопасно он мог, только правильно предвидя нашу стратегию. Прибегнув к уловке, он увидел, что, несмотря на самую соблазнительную приманку, мы не пытаемся идти вперед, чтобы захватить ее, и, несомненно, пришел к заключению, что мы сменили позиции по причине малой численности или нехватки снарядов. На последнем этапе наступления его части растянулись на 23 мили вдоль нашего фланга, с установкой трех укрепленных пунктов из ста человек для защиты поездов с боеприпасами. Если командующий этими силами был еще жив, то он имел, видимо, слабое представление о возможностях своего противника. Мы были в любой момент готовы сразиться с ним в смертельной схватке с того самого дня, когда он оккупировал Успенку, и до тех пор, когда он перешел реку перед Антоновкой. И его, и его колонну спасли только приказы из Владивостока.

Два дня на линии расположения противника не наблюдалось никакого движения, и начинало казаться, что он не хочет или не может воспользоваться преимуществами своей чрезвычайно выгодной позиции.

Я вел неравный бой с миллионами москитов, пытаясь заснуть в шалаше из веток и болотной травы, сооруженном для установки полевого телефона. Чешский солдат, исполнявший роль оператора, помогал мне, как мог, но, в конце концов, я в отчаянии встал и пошел гулять, пока чудесные переливы цветов неба на востоке не возвестили о наступлении очередного прекрасного летнего сибирского дня. Голубовато-лиловая пелена уступила место невероятно красивой оранжево-желтой, какой я никогда прежде не видел. Караульный пихал спящего английского солдата, у которого на самой верхней точке живота сидела огромная черная лягушка, а рядом лежало влажное одеяло и горн. Спящий проснулся и, смочив губы водой из бака, протрубил сигнал побудки. В одно мгновение весь бивак ожил, но звуки горна замерли, когда телефон стал издавать серию коротких, отрывистых звонков. Чех-оператор отвечал каким-то резким возгласом, похожим на «Дар! Дар! Дар!», и с каждым звуком, доносящимся из телефона, становился все серьезней. Потом он спокойно повесил трубку на дерево, которое поддерживало наш «дом», и начал пересказывать моему переводчику, лейтенанту Болсаару, сообщение, которое только что получил. Оно сводилось к тому, что майор Пишон хочет немедленно видеть меня у себя в штабе в связи с серьезным положением, сложившимся в Антоновке. Я сел на свою лошадь Неро, которая была прекрасным подарком, сделанным мне капитаном Померанцевым при передаче командования, и вскоре прибыл в Краевский, где услышал всю историю сюрприза в Антоновке.

От майора Пишона я узнал, что атаман Калмыков со своими казаками занял господствующую высоту в деревне Антоновка, держа связь с французами на своем левом фланге и отрядом 5-го чешского батальона, охранявшим дорогу на Свиягино, на правом. И хотя он, как полагается, выставил ночью караулы, между ними сумело просочиться большое число вражеских солдат. Когда прозвучал сигнал тревоги, Калмыков вскочил на коня и обнаружил, что около тридцати его казаков уже ранены или убиты, а его пулеметы в руках противника. Большая часть его войск оказалась в тупике и была вынуждена броситься на высокую изгородь, чтобы весом своих лошадей пробить себе путь наружу. Калмыков с несколькими казаками попытался мощной атакой вернуть пулеметы, но хотя он превзошел сам себя, он только потерял еще людей, среди которых был славный малый, его заместитель и всеобщий любимец по фамилии Берков. Солдат-венгр, увидев рядом с Калмыковым атаманское знамя, выстрелил ему в голову почти в упор, но он забыл про высокую траекторию старой русской винтовки, и пуля, едва скользнув по верху головы казачьего командира, отправила на землю его папаху. Знаменосец не мог оставить шапку своего командира валявшейся на земле и спрыгнул с лошади, чтобы ее спасти. Подняв шапку, он обнаружил, что ему угрожает штык того самого мадьяра, однако мощный удар сабли в ножнах повалил мадьяра на землю. Не имея времени прикончить мадьяра, казак едва успел убежать.

Чешский отряд медленно отступал в сторону Сви-ягино, а казаки, продолжая биться с врагом, отходили к железной дороге, пролегавшей позади нас. Ситуация была очень опасная, и если мы не хотели оказаться в ловушке, то должны были действовать немедленно.

Мы единодушно решили, что единственная альтернатива полному окружению – это отступление, и тут же отдали приказы, необходимые, чтобы отступление было методичным и упорядоченным. Первыми за мои позиции должны были отступить чехи и в Кра-евском погрузиться в поезд. За ними следовали англичане и французы, которым полагалось замыкать отступление под прикрытием английского бронепоезда, с пулеметной командой Миддлсекского полка под командованием лейтенанта Кинга. Итак, к нашему великому сожалению, нам пришлось оставить наши превосходные позиции.

Глава 3
Японская интервенция

Следует помнить, что заседание Совета в Париже признало отвлекающий маневр в России самым надежным способом снять напряжение с французского фронта, и англичане, видимо, решили быть в нем первыми. Несмотря на то что Япония, без сомнения, находилась в самой выгодной позиции, чтобы быстро отправить помощь, она, как известно, имела с Германией договоренности определенного характера, которые удерживали ее от того, чтобы стать лидером этой экспедиции, бывшей в то время скорее антитевтонской, нежели пророссийской. Ее пресса в течение всей войны оставалась яростно прогерманской, и, как бы ни хотелось японскому кабинету оставаться верным договору с Англией, ему приходилось демонстрировать видимое послушание общественному мнению Японии. Если бы в Сибирь отправилась только английская экспедиция, японцев не удалось бы заставить принять в этом участие. Но американские каблограммы начали сообщать о поспешной организации мощной экспедиции США в Сибирь, что давало японскому правительству оправдание – даже в глазах ее прогерманских пропагандистов – для подготовки достаточно больших сил, как для того, чтобы затмить американцев, так и для того, чтобы позволить себе вести кое-какие дела самостоятельно. Несколькими месяцами ранее подозрения у японцев возбудила отправка в Сибирь якобы гражданских железнодорожных инженеров, чтобы помочь русским реорганизовать ее железные дороги. Та огромная польза, которую это могло принести населению, признавалась всеми сторонами. Но сам по себе успех этого американского предприятия породил в умах японцев сомнение в том, насколько разумно допускать такое свободное американское проникновение.

Как следствие, Япония ускорила свои приготовления, и через несколько дней после того, как я принял командование уссурийским фронтом, ее 12-я дивизия под командованием генерала Ои сошла на берег во Владивостоке. Он сразу же разместил свою штаб-квартиру в Никольске, а его начальник штаба, генерал Канака, занял позицию позади наших оборонительных линий в Свиягино, использовав нас в качестве прикрытия для уже начавшегося развертывания своих частей.

Майор Пишон сообщил мне, что звонил японскому генералу в Никольск и, описав вновь сложившуюся ситуацию на нашем фронте, просил его выдвинуть из Свиягино достаточное количество войск, чтобы защитить нас справа. Я пошел в свой вагон, чтобы позавтракать. Чуть позже майор Пишон сообщил, что японский командующий просит нас повременить с отступлением, поскольку он выдвигает из Свиягино артиллерийскую батарею и батальон пехоты, которая восстановит позицию у Антоновки на нашем правом фланге, так что в дальнейшем мы можем не бояться никакой опасности. Вслед за этим сообщением я приказал своим людям снова занять старые позиции, и к 9:30 мы выполнили указания японского командующего.

Вернувшись на старые позиции, мы провели разведку в направлении японского наступления, с которым нам при необходимости пришлось бы взаимодействовать, но, к нашему глубокому удивлению, были проинформированы, что японцы еще не выдвигались и не намерены этого делать и что мы должны предпринять все необходимые шаги для обеспечения собственной безопасности. Но если мы решим отступить, нам надо будет отойти за их линию, и мы не сможем принимать участие в дальнейших операциях.

Первоначальное обещание помощи и его отмена поставили нас в исключительно опасное положение. Мы один раз уже оставили свои позиции, и только недостаточная бдительность противника позволила нам снова занять их без боя. Наши передвижения наверняка были видны, и, хотя он не понимал их до тех пор, пока не стало слишком поздно для того, чтобы воспользоваться своим преимуществом, маловероятно, что он позволил бы нам так же легко уйти. Собственно говоря, все выглядело так, словно нами пожертвовали ради того, чтобы совершить какой-то маневр, цели которого мы не могли понять.

Мы с майором Пишоном провели срочную консультацию, и какое-то время он думал, что нам лучше всего оставаться на своих позициях и надеяться, что кто-нибудь попытается облегчить наше положение. Если бы британские и американские войска были сосредоточенны в нашем тылу, мы бы без колебаний остались, потому что были бы уверены в том, что помощь придет незамедлительно.

Мы знали, что батальон чешской пехоты выдвинулся из Свиягино в сторону Антоновки, угрожая вражеским фланговым колоннам, и что этот батальон создавал опасность для врага, приближаясь вплотную к нашему тылу. Поэтому мы решили отвести некоторые подразделения в Свиягино, а оставшуюся часть расположить на позиции у Духовского и выстроить новую линию обороны от железной дороги через деревню, чтобы таким образом соединиться с чешскими войсками, которые шли нам на помощь и стали бы самым правым краем нашей оборонительной линии.

Это передвижение позволяло 12-й японской дивизии в Свиягино продолжить развертывание под нашим прикрытием, но, если бы противник продолжил свою тактику обхода нас с флангов, японцам пришлось бы вступить в бой, хотели они этого или нет.

Отступление было проведено в идеальном порядке при очень небольшом расходовании боеприпасов и потере всего двенадцати человек, которые попали в плен. Последними в поезд сели французы. Все перемещения прикрывали бронепоезда под командованием капитана Бата. Прежде чем отойти, моряки взорвали мост напротив нашего фронта и очень профессионально повредили железнодорожные пути. Если бы у нас была поддержка, необходимость в отступлении вообще бы отпала. Она стала результатом недоверия, возникшего после первого разочарования в наших союзниках.

Новая линия обороны проходила следующим образом: слева от железной дороги стоял один отряд чешской пехоты; железнодорожные пути занимали два британских бронепоезда; батарея Миддлсекского полка из четырех пулеметов стояла справа; лесистый склон в сторону Духовского держали французы, а батальон японской пехоты растянулся дальше за деревней. Правую сторону деревни держал сильно поредевший батальон 5-го чешского полка и казаки Калмыкова. Всеми войсками командовал лично майор Пишон.

Противник быстро восстановил мосты и железнодорожные пути, и через сорок восемь часов мы увидели, как его бронепоезда осторожно въезжают в Краевский – мою бывшую штаб-квартиру. Одновременно с этим его патрули вышли из Антоновки и вступили справа в соприкосновение с разведчиками Калмыкова. В течение трех дней после нашего отступления его передовые отряды прощупывали наши оборонительные линии из конца в конец.

Наутро 22 августа 12-я японская дивизия начала движение из Свиягино на Духовское и тотчас же развернулась позади новой оборонительной линии. Согласно постоянно используемой японцами тактике, они сначала продвинули свой правый фланг далеко за вражеские позиции и ранним вечером начали широкое дугообразное движение, чтобы обогнуть его левый фланг. Их правый фланг поддерживали две тяжелые батареи. Другие части, игравшие роль резерва, выступили из центра в районе церкви в Духовском и до захода солнца уже были на позиции. Крупные соединения японских войск немедленно встали лагерем рядом со своим штабом, позади центра деревни, готовые развернуться в любом направлении.

Вечером 22 августа был получен приказ выдвинуть наблюдательный пункт на бронепоезде вперед в указанное место, находившееся в 600 ярдах впереди нашей позиции и достаточно близко, чтобы до них легко мог дойти рейд с позиции противника. Одновременно с этим лейтенанту Кингу, командовавшему моими пулеметами, было приказано выдвинуть два «максима» вперед при поддержке поредевшей чешской пехоты, которая должна была прикрывать аванпост. Постоянные стычки между патрулями британцев и террористов нарушали ночную тишину до 8:30 утра, когда обнаружилось, что японские патрули на правом фланге тихо отступили, никому не сообщив о своих намерениях, и что враг занял позицию для атаки и уже прошел вперед по хребту, углубившись на сотню ярдов от аванпоста. Передвижения врага были видны только с главного наблюдательного пункта, откуда уже отдали приказ отвести отряд на позицию вблизи оборонительных линий. Но прежде чем приказ успел дойти по назначению, противник атаковал. Лейтенант Кинг продолжал поочередно отводить орудия и сам стрелял из самого дальнего, но его усилия свели на нет негодные снаряды. Он мужественно пытался перезарядить орудие, но враг уже подошел к нему, и Кингу ничего не оставалось, как отступить, бросив пулемет. Небольшой отряд моряков на передовом наблюдательном пункте оказался практически окружен, однако удачные действия командира, младшего офицера Моффата, позволили им вырваться от врага, преследовавшего их по пятам. Отряду удалось спастись благодаря моряку по имени Митчел, который, увидев, что младший офицер Моффат в тяжелом положении, повернулся лицом к преследователям. Их огонь был беспорядочным, а его – спокойным и точным, и после трехчетырех очередей венгры уже не поднимали головы над болотной травой, что позволило отряду ускользнуть. Однако в результате этой стычки бронепоезда противника смогли подойти на опасно близкое расстояние к нашим оборонительным сооружениям, которые он, проявив немного больше инициативы и решимости, мог с легкостью накрыть продольным огнем. Но хотя вражеский поезд был снаряжен 6-дюймовыми орудиями, наши 12-футовые корабельные пушки слишком умело направлялись, чтобы позволить ему какие-либо вольности. Такой была ситуация на утро, когда 12-я японская дивизия начала развертывание позади новой линии союзников в Ду-ховском.

Около трех часов дня 23 августа я попросил своего переводчика полковника Романа (Рихарда) Владимировича Франка из русской армии сопровождать меня на линию фронта, поскольку до меня дошли слухи о большой концентрации сил противника, который, воодушевившись небольшим первоначальным успехом, похоже, решился оспорить наше присутствие в деревне Духовское. Я прибыл вовремя, чтобы наблюдать поединок между одним из наших бронепоездов и его весьма энергичным собратом с другой стороны. Боль-шевицкие снаряды упорно падали справа от нашего поезда на дорогу, где стояли на лошадях мы с полковником Франком, поэтому мы решили спешиться и отправить животных назад, а сами поднялись в поезд и наблюдали за этой дуэлью. Одна из наших 12-фунтовых пушек зашаталась, что заставило нас слегка отступить назад, но не слишком далеко. Поезд террористов, по всей видимости, намеревался следовать за нами и вскоре начал бы работать по нашей пехоте, сидевшей в плохоньких окопах вблизи железной дороги. Капитан Бат заметил опасность и двинул поезд вперед, открыв быструю стрельбу по своему противнику, и рвущиеся повсюду снаряды так ошеломили врага, что он вскоре поджал хвост и удалился на безопасное расстояние. Я через майора Пишона обратился к японскому командующему, генералу Ои, с тем, что, пока темно, нашим поездам нужно дать возможность вернуться в Свиягино, чтобы откатить поврежденную пушку на задний поезд. Около семи вечера, во время подготовки к выполнению этой задачи, вблизи центра нашей линии раздались несколько резких ружейных выстрелов. Звуки быстро стали громче, и теперь к ним примешивались басистые пулеметные очереди. Раскатистый звук боя распространился от центра на всю правую сторону фронта. До сих пор это был лишь поединок стрелкового оружия, но с этого момента в него вмешалась большевицкая артиллерия, за которой последовали японские и чешские батареи. Чудесная сибирская ночь превратилась в огромный грохочущий, пронзаемый вспышками ад, ужасный, но невероятно впечатляющий. Молчаливые поросшие лесом холмы справа и слева содрогались в такт музыке боя, а снаряды и шрапнель, как перепуганные вампиры, визжали над лежащей внизу долиной, где белые и желтые люди доказывали, что храбрость не зависит от цвета кожи. Этот грохот продолжался около двух часов, в потом замер почти так же быстро, как начался.

Наши поезда, которые остановились, чтобы при необходимости принять участие в деле, медленно откатывались в сторону Свиягино, и я вернулся на ночь в свой вагон. После обычной схватки с москитами я уснул, но похоже, что проспал всего несколько минут, когда стук в дверь возвестил о визитере, которым оказался штабс-капитан из японской штаб-квартиры со срочным сообщением от командующего резервом в Свиягино, в котором с большими церемониями мне было приказано следующее:

«Полковнику Уорду,

от командующего резервом боевой приказ

генерал-лейтенанта С. Ои, командующего 12-й дивизией, Свиягино.

23 августа 1918 г.

1. Все атаки противника за сегодняшний день отражены. Мы захватили два пулемета и пятерых пленных.

2. Завтра, 24 августа, войска союзников будут атаковать противника, обрушивая на него всю свою разрушительную мощь.

3. Японские войска начнут атаку с имеющейся позиции 24-го в 3 часа утра.

4. Резервные силы в составе британских и французских частей, сил Калмыкова и нескольких японских отрядов переходят под японское командование. Полковник Инагаки прибудет в северо-западную часть Духовского завтра в 2 часа утра.

С. Ои,

Генерал-лейтенант, Командующий 12-й дивизией».

Глава 4
Бой под Духовским и Краевским

Я посмотрел на часы и обратил внимание японского офицера на то, что уже 1:45 утра и что до Духовского 4 мили. Он прекрасно мог говорить на английском, однако поднял руку, отвесил мне глубокий поклон и сделал вид, что не понимает, о чем я говорю. Было совершенно невозможно поднять британские, чешские, казачьи и японские отряды и заставить их среди ночи дойти до цели походным маршем всего за пятнадцать минут. Но я достаточно долго пожил, чтобы понимать, что восточный человек никогда не стал бы ставить перед европейцем невыполнимых задач, если не имел для этого серьезной, с его точки зрения, причины. Я разослал во все отряды ординарцев с четким предписанием подготовиться, чтобы выступить немедленно. Японцы отказались двигаться и даже выходить из своих палаток. Чехи наслаждались таким необходимым для них отдыхом и отказались шевелиться, а казаки Калмыкова продолжили спать рядом со своими лошадьми. Атаман Калмыков был во Владивостоке и по возвращении снял своего заместителя за отказ подчиняться моим приказам, поскольку атаман был очень озабочен тем, чтобы его люди всегда участвовали в бою, где бы он ни происходил. Капитан Кларк из 25-го батальона Миддлсекского полка, получив приказ, через двадцать пять минут рапортовал, что они готовы выступить, включая транспорт и все остальное.

Чтобы удостовериться, что нет никакой ошибки, я позвонил лично японскому офицеру, который наотрез отказался поднимать и вести своих людей согласно приказам из его собственной штаб-квартиры. Должен признаться, что в тот момент у меня зародилось сомнение, не был ли приказ генерала Ои в значительной степени японской хитростью, рассчитанной на то, чтобы мы не принимали участия в какой-то срочной операции. Более того, я решил расстроить эту попытку исключить союзников из такого участия и отдал своим людям приказ выступать.

Около двух миль наш путь пролегал вдоль железной дороги, после чего сырая земля и боязнь сбиться с пути в темноте заставили меня вести отряд по шпалам. Пройдя примерно 1,5 мили, мы дошли до наших бронепоездов, где забрали с собой пулеметную команду, которая при необходимости должна была действовать вместе с нами, оставаться в резерве или играть роль мобилизующего фактора. Все экипажи поездов, за исключением караульных, находились на расстоянии ружейного выстрела от точки сбора и спали. Остановив своих людей, я разбудил капитана Бата, чтобы спросить, получил ли он предписания относительно участия в предстоящем бою. Он сообщил, что получил телефонное сообщение от генерала Ои (через майора Пишона), которое так и не смог разобрать, и попросил повторить его. Вслед за этим ему передали сообщение, смысл которого сводился к тому, что бой начнется в три часа утра, но ни британские бронепоезда, ни британские войска не будут допущены к участию в предстоящей схватке. Увидев это сообщение, я начал понимать, почему приказ о предстоящей операции был передан мне слишком поздно, и я не смог встретиться с полковником Инагаки, и почему части под моим командованием отказались выполнять приказ выступить вместе со мной. Предписания, полученные капитаном Батом, стали ответом на эту загадку. Я отдал ему приказ наблюдать за происходящим и при необходимости двигаться вперед, чтобы поддержать любые из частей союзников, которые могут оказаться в трудной ситуации. В противном случае он должен подчиняться приказам генерала Ои. Эти обязанности он и выполнил, к полному удовлетворению командующих французскими и чешскими отрядами.

Обеспечив свой тыл, я приказал людям из 25-го полка идти вперед друг за другом по обеим сторонам железной дороги в направлении назначенного пункта сбора. На часах было уже 3:25, и слабый свет нарождающегося дня позволял различать движущиеся объекты на расстоянии 400 ярдов. Вернувшийся разведчик сообщил о присутствии кавалерии слева от нас, но утренняя мгла не позволяла различить, чья это кавалерия, дружественная или вражеская. Я отвел своих людей в противоположную сторону от железнодорожной насыпи и подготовился встретить атаку. Потом я отправил своего офицера связи, полковника Франка, вперед, чтобы выяснить численность и принадлежность кавалерии. Он быстро вернулся с информацией, что кавалерия японская и движется она на позицию слева от нас. Перестроив своих людей, я двинулся в направлении предписанной мне позиции с опозданием в девяносто минут. Остановив солдат, я осмотрел местность, но не увидел на месте нашего сбора никаких признаков войск полковника Инагаки или каких-либо других отрядов. Стоя на линии, я заметил первый бронепоезд противника примерно в 400 ярдах впереди нас. Его аванпост подал сигнал тревоги. До сих пор не было сделано ни одного выстрела, но я отдал приказ заряжать. В этот момент случился инцидент, положивший конец молчаливому наступлению атакующей армии. Во время зарядки одно ружье случайно выстрелило. Солдат, с которым это приключилось, стоял как раз позади меня, и я приказал капитану Брауни разобраться и доложить. В это время ружье выстрелило снова, что спасло солдата от наказания, но послужило сигналом к началу боя. Вдали появилось облако белого дыма, и в следующее мгновение над нашими головами просвистел 5-дюймовый снаряд. Из кустов и зарослей кукурузы показались люди, и я спешился. Взяв у своего ординарца винтовку, я пошел вперед.

Противник, должно быть, заранее знал о месте нашего сбора, потому что снаряды утюжили его из конца в конец. Первый разорвался прямо у крестьянской избы, и в одно мгновение ни избы, ни крестьянина не стало. Над землей повисла тяжелая пурпурная пелена, и, если бы мы стояли на месте, назначенном для сбора, моя рука сейчас не писала бы эти строки. Свет наступившего дня и очки позволили мне понять весь план наступления, представлявший собой сплошную линию, начинавшуюся в миле слева от железной дороги и протянувшуюся на 10 миль вправо от нас. Пространство примерно в 100 ярдов с каждой стороны от железной дороги оставалось свободным по причине того, что, как я позже узнал, считалось слишком открытым для наступления. Не найдя никого, кто направлял бы мои действия, я решил занять это свободное пространство, чтобы сделать линию непрерывной, и вместе с японцами пошел в атаку. Я расположил своих людей по обеим сторонам железной дороги под прикрытием кустарника и направлял их движение, стоя посередине полотна. В какой-то малоприятный момент «максим», стоявший в кукурузном поле, начал прямой наводкой простреливать все в диапазоне 100 ярдов, но чешский аванпост, окопавшийся неподалеку, стал с такой яростью палить в пулеметчика, что после нескольких очередей он дал деру, бросив пулемет с лентой в 5000 патронов. Теперь мы шли вперед через окопы французов и чехов, поскольку этим силам, как и нашим бронепоездам, было приказано не участвовать в наступлении. Когда мы проходили рядом с этими окопами, какой-то венгр в серой шинели, стоявший на расстоянии 400 ярдов, прицелился в меня. Попасть было бы очень трудно, так что я чувствовал себя в безопасности, но хотя венгр промахнулся, он убил чешского солдата, оказавшегося в 5 ярдах левее. Пуля попала ему прямо в середину лба над переносицей. На его выстрел ответили шестьдесят выстрелов, и он осел между рельсами. Когда мы подошли ближе, он лежал мертвый рядом с множеством других. Капитан Кларк поднял его винтовку и патронташ и с большим успехом использовал их против отступавшего противника.

Нет сомнений, что, если бы мы не успели выйти на позицию под покровом темноты, у нас возникли бы огромные трудности с переходом вдоль железной дороги или мы понесли бы большие потери. Как я уже говорил ранее, в последнем вагоне бронепоезда противника была установлена 6-дюймовая пушка, но она стояла так высоко, что вся платформа простреливалась ружейным огнем. Причина такой установки заключалась в том, чтобы позволить двум пулеметам, размещенным на полу вагона под тяжелой пушкой, работать по железнодорожному полотну. Если бы враг видел наше наступление, он мог бы с легкостью остановить его, но мы подобрались на расстояние 400 ярдов, прежде чем он узнал о том, что мы здесь. Сосредоточив огонь на последнем вагоне, мы смели врага с платформы, градом пуль пробили ее снизу, так что никто не смог выжить, и пустили в ход все орудия, которые удалось подтянуть к железнодорожному полотну. Благодаря этим мерам, самый опасный участок нашего наступления сделался самым безопасным, и мы достигли своей цели без единой потери. Пять бронепоездов противника, стоявшие на путях, отстаивали каждый дюйм железной дороги, но их шрапнель либо пролетала слишком высоко, либо взрывалась сильно позади линии нашего наступления, что хотя и вызывало переполох среди отстающих, однако не оказывало никакого эффекта на тех, кто твердо держался впереди. Бой теперь шел по всей линии наступления и подходил к своему решающему моменту.

В центре японская 5-дюймовая батарея благодаря умелому маневрированию заняла позицию прямо по ходу общего наступления пехоты. Такая отвага была достойна того, чтобы привести к успеху, который в данном случае превзошел все ожидания. Выбранной позицией была узкая полоска деревьев, позволявшая видеть слева железную дорогу на всем протяжении до Краевского и обстреливать бронепоезда противника сбоку. Пехота, продолжавшая методично двигаться вперед, была слишком заметна, чтобы чувствовать себя спокойно, и японские солдаты прикрепляли спереди на шапки пучки травы и листьев, чтобы скрыть красные повязки, делавшие их превосходными мишенями для стрелков и пулеметчиков. Время от времени кто-нибудь из них зачерпывал пригоршню грязи и обмазывал ею пресловутую повязку – опыт, который они быстро перенимали в условиях опасности. Это была открытая и удивительно зрелищная схватка. Потом снаряд разорвался прямо на путях позади двух первых бронепоездов противника, что лишило их возможности отступать дальше. Он предпринял отчаянную попытку восстановить пути, но точная ружейная стрельба и пулеметные очереди сделали это нереальным. Еще одно удачное попадание – и снаряд упал прямо у вагона первого поезда, где сидели пулеметчики, и в следующий момент вагон уже был объят пламенем. Затем огонь распространился на лафет, к которому не давала подобраться ружейная стрельба. Это стало полной катастрофой для противника, который в своих обреченных поездах оказался абсолютно беззащитен для убийственного огня с нашего левого фланга и из центра. Его нервы окончательно сдали, стрельба стала эпизодической и беспорядочной, а потом слева на холме среди деревьев появился белый флаг.

Но было уже поздно. Японская кавалерия стремительно неслась влево от нас. Двигаясь параллельно с последней группой сопротивлявшихся, они повернули направо и внезапно ринулись по склону, развернувшись в красивую линию. Они пронеслись вперед, сметая любое сопротивление, белый флаг и все остальное. Пленных они не брали.

Мои люди были всего лишь гарнизонными солдатами, и усталость начинала сказываться, однако они шли впереди, пользуясь тем, что наше наступление шло вдоль железнодорожной линии, тогда как японцам приходилось сражаться с лесом и болотами. Тем не менее я объявил сбор и пошел вперед только с теми, от кого мог ожидать, что они смогут держать строй. Таких набралось около шестидесяти, включая капитана Кларка, Падре (капитана Робертса), лейтенанта Бакли, моего чешского переводчика (Владимира), полкового старшего сержанта Гордона, сержанта Вебба (который, к моему сожалению, погиб спустя несколько дней у Спасского), полковника Франка (офицера связи) и рядовых. С этим отрядом мы шли вперед, пока не остановились в 50 ярдах от горящего поезда, осыпаемые грязью от взрывов снарядов, остававшихся у него на складе. Второй поезд казался совершенно безлюдным, поэтому, осмотрев тележку для боеприпасов его 5-дюймового орудия, брошенную без присмотра на дороге, и насчитав десять неиспользованных зарядов, мы беспрепятственно пошли по железнодорожной насыпи дальше в сторону Краевского.

Мы прошли мимо поездов и оставили их в 200 ярдах у себя за спиной, когда, к своему удивлению, услышали сзади звуки быстрой ружейной стрельбы. Оглянувшись, мы были поражены, увидев яростные вспышки ружейного огня, исходящие из оставшегося невредимым поезда и направленные в сторону японских солдат, шедших вдоль путей, по которым мы только что прошли. Даже у присущей восточному темпераменту невозмутимости есть свои границы. На мгновение японцы были совершенно сбиты с толку, но они быстро пришли в себя и, упав в траву, открыли беглый огонь. Венгров защищали обитые железом стенки вагонов, что вызвало уныние и хаос среди солдат Страны восходящего солнца. Оценив ситуацию, японский офицер приказал заряжать. Все люди тут же ринулись вперед и, словно муравьи из потревоженного муравейника, облепили поезд. Они били прикладами и кололи штыками каждого большевика, до которого им удавалось добраться, выбрасывая их мертвые тела из вагонов, стряхивая их со своих штыков, как если бы разгребали кучу угля. Потом они поставили караульных на самом высоком месте каждого поезда, а пушки выставили на дорогу, называя их своими «военными трофеями». Мне было очень жаль, что в живых не осталось ни одного большевика, который мог бы рассказать, почему они позволили шестидесяти английским военным беспрепятственно пройти около 40 ярдов и открыли огонь, только когда появились японские солдаты. В свое время мне было дано несколько объяснений, ни одно из которых не могло меня удовлетворить полностью, так что загадка осталась неразгаданной.

В это время нам вежливо сообщили, что британский отряд не должен держаться так далеко впереди остальных войск, но для того, чтобы держаться впереди всех, у меня была веская причина. Жажда крови у большевиков была столь велика, что, когда у них не имелось под рукой русского мужика, которого можно мучить, они набрасывались на чешских солдат, попавших к ним в руки в качестве военнопленных. Многие случаи такого рода настолько отвратительны, что лучше похоронить их во мраке, чем демонстрировать, каким дьявольски жестоким может быть один человек по отношению к другому. Я знал, что чехи угрожали отомстить. Упоминавшийся выше инцидент с белым флагом, возможно, был как-то связан с этим чувством, хотя я думаю, что едва ли. Так или иначе, но я решил, что там, где я принимаю участие, должны применяться более гуманные правила ведения войны. И вскоре мне представился случай продемонстрировать свои взгляды перед всей армией. Один большевицкий солдат, которому удалось ускользнуть от японской кавалерии, стал пробираться по левому краю фронта в попытке догнать отходящие большевицкие поезда. Уставший от тяжелого перехода, он лег на землю, чтобы спрятаться и отдохнуть. Строй японцев быстро приближался к тому месту, где он укрывался, поэтому он поднялся из травы и побежал. Я прицелился и выстрелил из винтовки своего ординарца, но просчитался с расстоянием, и солдат не обратил внимания на выстрел. Я выстрелил, целясь поверх его головы, и он так быстро упал в траву, что полковник Франк решил, что я его убил. Когда мы подошли ближе, его черноволосая голова снова показалась над травой, и я снова прицелился, но не стал стрелять. Я сказал полковнику Франку, что хочу заставить его сдаться, чтобы показать, как следует обращаться с военнопленным. Полковник Франк крикнул солдату, чтобы он сдавался. В ответ тот крикнул, что японцы убили всех пленных. Потом ему было сказано, что я английский офицер и гарантирую ему жизнь, если он не совершил никакого более тяжкого преступления, чем участие в боях на стороне большевиков. Без дальнейших разговоров он буквально бросился ко мне за защитой. Я стоял на железнодорожной насыпи, и весь инцидент можно было с легкостью видеть с большого расстояния. Я взял у него винтовку с примкнутым штыком и патронташ с пятьюдесятью патронами. В его бумагах значилось, что он демобилизованный русский солдат. Я поместил его под стражу из двух человек, которым приказал внимательно следить за ним сзади. Время от времени от караульных требовали разрешения убить пленного. Но эти два британских штыка гарантировали ему безопасность, как если бы он гулял по Трафальгарской площади. Могу сказать, что атмосфера, порожденная этим инцидентом, свидетельствовала о том, что наши союзники сочли это вполне обычное поведение совершенно неуместным на поле боя, но оно достигло своей цели, и в дальнейших операциях противнику позволяли сдаваться.

Теперь мы шли вперед очень быстро, и, если не считать нескольких разорвавшихся шрапнелей, которые продолжали, не причиняя вреда, перелетать через линию фронта и падать далеко за ней, мы без труда подошли к старой станции в Краевском. Если коснуться оценки способа достижения этой цели с военной точки зрения, то чем меньше о нем говорить, тем лучше. Один отряд британских войск сыграл бы весь спектакль, и нападавшие понесли бы меньше потерь, которые оказались совершенно непропорциональны захваченному объекту. Тем не менее боевой дух был полностью выбит из большевиц-кой армии, и наступление приняло характер действий загонщиков на большой охоте. Проведя предварительную рекогносцировку всей территории, я снова вывел свой отряд на железную дорогу. Справа от нас по лесистому косогору карабкались японцы. Я выбрал железнодорожные пути, поскольку знал, что впереди имеется небольшой поворот, дающий возможность безопасно подойти к станции, расположенной примерно в 300 ярдах за невысоким холмом. Японцы наступали через лес плотной массой. Большие группы солдат шли, не придерживаясь никакого определенного порядка. На повороте я заметил в 400 ярдах от нас вражеский бронепоезд. Большевиц-кий офицер лениво вышел из нашей бывшей штаб-квартиры и, поставив ногу на ступеньку паровоза, посмотрел прямо на меня, стоявшего на путях. Я навел на него винтовку младшего капрала Мурмана. Не думаю, что я попал бы в него, но я стоял достаточно близко, и это заставило его быстро скрыться в локомотиве. Последовал выстрел из головного орудия, и 2-дюймовый снаряд пролетел так близко от моей головы, что я упал между рельсами и ощупал голову, проверяя, все ли там на месте. Снаряд разорвался в 100 ярдах позади меня и убил двух японцев, ранив еще нескольких. Пулеметы, установленные на поезде, принялись утюжить лес, по которому шли японцы, с таким упорством, что за несколько мгновений за хребтом холма образовалась настоящая давка. Мой отряд укрылся слева в кустах, и я на четвереньках пополз в их сторону. Обнаружив у подножия насыпи глубокую канаву, поросшую высокими сорняками, я закатился в нее. Постепенно поднимая голову над чертополохом, я быстро выстрелил в пулеметчика, мои люди сделали то же самое.

К тому времени японцы оправились от первоначального шока и открыли огонь по поезду, который медленно отходил к дальнему концу станции, где он остановился и метнул шрапнель вдоль нашей передовой линии. Мы намного обогнали нашу артиллерию, поэтому бронепоезду ответили винтовки. Слева от станции стояла крепкая бревенчатая лавка, укрываясь за которой мы пробрались на станцию и начали с близкого расстояния обстреливать артиллеристов врага, чьи головы выглядывали поверх бронированных стен поезда. Японцы с той же целью воспользовались небольшим домиком из красного кирпича, стоявшим с противоположной стороны, в то время как другие попытались обойти поезд, чтобы отрезать ему возможность отступления. Офицер противника заметил этот маневр и, пустив в ход все орудия, отвел поезд за холм. Позже нам сообщили, что он направился в сторону Шмаковки. Мы заняли станцию и рядом с нашей бывшей штаб-квартирой обнаружили избу, где остался завтрак большевицких офицеров – изысканно приготовленная на огне картошка. Полковник Франк и старший сержант Гордон прихватили эту добычу с собой. Солнце уже сильно припекало – было около 8:30 утра, – мы с боем прошли 12 миль по очень сложной местности, и, когда мы сели на железнодорожном переезде, картошка показалась очень вкусной. По какому-то безнадежному недомыслию японской кавалерии было приказано замкнуть дугу с фланга на этой станции, а не на следующей, и мы потеряли возможность взять огромное число пленных. Командир японской кавалерии сел с нами и попробовал мою картошку, но он упустил решающий момент всего наступления. Эта незначительная мелкая операция, как оказалось, была одной из решающих в войне, поскольку уничтожила армию большевиков восточнее Урала.

Генерал Отани приказал мне оставаться в резерве и возвращаться на базу в Свиягино, где обнаружилась пресловутая удача, сопутствовавшая моему батальону. Японцы понесли потери в количестве 600 человек, некоторые из них погибли, находясь рядом с моими людьми, но ни один человек из 25-го не пострадал. У нас было много людей, совершенно выбившихся из сил, но, учитывая категорию моей части, не больше, чем можно было ожидать, имея в виду месяц напряженной работы, который они пережили. Все до одного вели себя как англичане – высшая похвала, которой можно наградить поведение людей.

Генерал Ои прислал письмо с особой благодарностью в адрес командующего британской частью за ее большие заслуги в этой операции. В 4:25 пополудни 28 августа я получил из генеральной штаб-квартиры следующее сообщение:

1. 26 августа дивизия заняла высоты, расположенные к северу от Шмаковки. Жители сообщили, что противник отбыл оттуда 24 августа между девятью и двенадцатью часами ночи на одиннадцати поездах, на которых было около 5 тысяч человек. Еще 2 тысячи человек отступили пешком по дороге из Успенки. Дивизия расположилась в Шмаковке.

2. 27-го противник продолжил отходить к северу от реки Уссури, и к югу от нее не было замечено никого, однако девять железнодорожных мостов между станциями Шмаковка и Уссури были разрушены. Поврежденные участки на каждом составляют около десяти метров, и для их восстановления потребуется всего несколько дней. Железнодорожный мост в Уссури не поврежден, и ночью 26-го, после того как небольшой отряд занял его, там закрепилась рота пехоты. Против сил противника на озере Ханка, которые, как стало известно, ушли вниз по реке на канонерских лодках, на правый берег Уссури к востоку от Шмаковки была направлена рота пехоты.

3. Дивизия остается на прежней позиции и готовится двигаться вперед 28-го числа.

Это завершило уссурийскую операцию, в которой решающую роль сыграл описанный мною бой. Враг был полностью деморализован и больше не пытался занять позицию восточней озера Байкал.

Pulsuz fraqment bitdi.